Жанр: Драма
Монахи
...ять, потому что фамилия эта не редкая.
- Сам выясню, - буркнул Кустов. - Я до Пардубице за два часа доберусь,
оттуда и позвоню, а ты сиди в отеле, глуши пиво, оно здесь без обмана,
только оно...
- Не надо... Прошу тебя: не надо.
- Я уже такси заказал!
- Не надо! - заорал Бузгалин.
Покормили голубей на Вацлавской площади, попили пива. Какая-то тяжесть
повисала на языке Бузгалина в те минуты, когда надо было поговорить с
Кустовым о Марии Гавриловне.
- У тебя там, в СССР, кто-нибудь есть из родных?.. - и глянул на
Кустова.
- Никого нет, - сказал он равнодушно. - Была мать. Плохая мать. Нет ее
уже... Очень плохая мать, но - мать.
В номере - путеводители по Праге, альбомы с видами, так и звавшими на
улицу. Бузгалин предложил сходить на Карлов мост: чудо архитектуры, в
Нью-Йорке такого не увидишь. В ответ Кустов отчеканил наставительно:
- Да будет тебе известно: этот мост - сплошная контрольная явка. Там
шпик на шпике. Не советую.
Но через час толкнул отяжелевшего от пива Бузгалина.
- Пойдем! Быстро!
- Куда?
- На Карлов мост! Там - только что вычитал! - статуя святой Анны!
Пришибленный Бузгалин долго сидел молча, долго собирался.
Пошатались по мосту, постояли у св. Анны, Кустов не вытерпел, рукой
дотянулся до младенца.
- Настоящий. Не то что у Жозефины. Пора бы тебе, дядюшка, знать:
Жозефина лгунья!
Впервые, кажется, за два месяца он купил газету ("Вашингтон пост"),
полистал, отшвырнул.
- Ничего, - сказал, - в этом мире не меняется.
А под вечер затащил Бузгалина в Старо Място и едва не свихнулся вновь,
глянув на скрытую темнотой и тенью фигурку в нише старинного здания, - то ли
чертик спрятался там, глумясь над прохожими и высовывая язык, то ли еще
кто... Задрожал, задергался, замычал, и Бузгалин затолкал его в такси, донес
до номера, всю ночь сидел у кровати, прислушиваясь к неровному дыханию
загнанного человека.
Утром тот встрепенулся, встал, ничего о вчерашнем не помнил. Бодро
просвистел залихватскую мелодию, прибежавшему администратору пообещал набить
морду, если тот не дозвонится до Пардубице. Позвонила сама полиция: пять
Эйнгорновых в Чехословакии и все примерно одинакового возраста!
Администратор предложил театр или цирк - подумали и отказались. Однако
вечером решили глянуть на Прагу, долго стояли на углу возле отеля,
отказавшись от услуг швейцара; Кустов учил Бузгалина: это тебе не Нью-Йорк,
на первую попавшуюся машину не садись, чистая подстава! Сам выбрал наконец
такси и уже в машине спохватился, вспомнил очень интересный телефон, что
дала ему полиция, выгреб из кармана мелочь. Таксист остановился у автомата,
Бузгалин вышел, крутил диск, поглядывая на машину, на редких прохожих. Улица
узкая, трех-четырехэтажные дома старинной, чуть ли не времен Яна Гуса,
постройки, а уж то, что вдоль них сам Швейк ходил, - это точно. В заднем
стекле виднелся затылок Кустова, заслонявшего шофера. Девять вечера,
зажглись фонари.
Первым появился Малецкий, вышел из подъезда противоположного дома и
направился к машине. И тут же к ней приблизился откуда-то взявшийся
Коркошка. Они одновременно рванули на себя дверцы такси, сели - и голова
Кустова пропала. Такси тронулось с места и поехало. А Бузгалин побренчал еще
монетами, вышел из будки автомата и пошел в обратную сторону. Под фонарем
открыл он путеводитель по Праге и захлопнул его. Неторопливым шагом ночного
гуляки добрался до парка, где в толпе подавленно молчали, глядя на киношные
съемки под прожекторами...
Даже не глянув на часы, он знал, что машина с Кустовым уже на военном
аэродроме и самолет фырчит, проверяя моторы перед ответственным полетом в
Москву. Шагом искателя благопристойных приключений пересек площадь, свернул
за угол и не ошибся: пивной зал, прокопченными сводами напомнивший ему
гамбургские и нюрнбергские заведения для неоднократного и многокружечного
употребления святого для Германии и Чехословакии напитка. Кельнеры в белых
фартуках носились по залу с подносами и без, Бузгалин втиснулся в ряд
непоколебимых чешских спин, раздвинул их и занял место за длинным столом;
пили стоя, сдвинув кепки и шляпы на затылок, сдувая пену, грызя сухарики,
вилкой цепляя шпикачки.
- Жареного гуся! - возгласил по-немецки Бузгалин, достаточно громко,
чтоб его услышали те, кто язык этот знает, затем столь же громко повторил
заказ на ломаном чешском и, убедившись, что по крайней мере человек
пятнадцать - двадцать повернули к нему головы, тот же вопрос о гусе
интерпретировал иначе: - Гуси ведь в моде, не так ли, господа? Тем более - в
вашей демократической и даже, не боюсь это произнести громко,
социалистической стране! Ведь верно?
Почти сотня любителей народного напитка и народного досуга набилась в
заведение с каким-то непереводимым чешским названием. Половина из них уже
прислушивалась к явно провокационной речи иностранца. Нашлись и добровольные
переводчики. Кельнер принес два пива на кружочках и хорошо распаренную ляжку
гуся с зеленым горошком и неизменной горчицей. Бузгалин отпил и восхищенно
помотал головой:
- Пиво - отменное! Вот что значит преемственность! Ян Жижка, Ян Гус и
Гусак, первые хмельные напитки тринадцатого века и нынешнее
высококачественное пойло, источник валютных поступлений могучей
индустриальной державы, каковой является, без сомнения, Чехословакия,
страна, которая выстрадала социализм всем ходом общественной мысли... Ваше
здоровье, господа социалисты! - оторвал кружку от мокрого стола Бузгалин и
залпом выпил ее.
В пивной поубавилось шуму, на занятного иностранца посматривали с
надеждой и опаской. А Бузгалин достал из кармана плоскую бутылочку виски и
отхлебнул.
- Слышал я, среди вас есть недовольные, вы тут какую-то пражскую весну
выдумали... Напрасно! Все, что было до нее и после, - плоды трудов многих
веков, старания ваших предков, еще в четырнадцатом веке изобрели они, наряду
с пивом, и рецепты исконного чешского социализма, улучшенные более поздними
веками. Помнится, в Табор, а это не так далеко от этого благословенного
места, не так ли?.. - обратился Бузгалин к соседу, и тот кивнул,
подтверждая. - Так в Табор, как в Прагу весной известного вам года,
слетались оппозиционеры и гуманисты истинно западного толка, я имею в виду
проповедников еретических сект всей Европы, среди них иохамиты, беггарды,
вальденсы, то есть те, кого принято называть таборитами. От них и пошел тот
социализм, который вами так отвергаем ныне, но который вы унаследовали, как
язык и обычаи. Это ведь ваши прадеды основали вместе с этим пивным залом
вашу мораль и ваше право. Это они предрекли вашу весну, это они орали, что
настанет день и год мщения, что всех зажравшихся коммунистических лидеров
надо срубить и сжечь в печи, как солому! Измолотить их, как снопы!.. Не
правда ли, так выражаться могли только истинно трудолюбивые крестьяне,
занятые мирным земледельческим трудом?.. И с некоторой тягой к научной
деятельности, поскольку предлагалось также выцеживать кровь из
угнетателей... Для чего, интересно? Еще одну порцию гусятины! - крикнул
Бузгалин, но кельнер не шевельнулся.
В зале давно притихли и с некоторым страхом посматривали на иностранца,
который увлеченно расписывал достоинства чешского прасоциализма.
- Задолго до русской модели переустройства мира не вы ли отменили еще
пятьсот пятьдесят лет назад все Христовы законы милосердия? Вы! Каждому чеху
рекомендовалось умывать руки кровью врагов Божьих, а к последним отнесены
были и те крестьяне, которые не жаловали своих избавителей от гнета. Да,
содруги, да - это вы снабдили русских смутьянов своими идеями, вы первыми
расписали порядки Царства Божьего, где женщины будут рожать без мук, но и
зачинать без мужчин, где все общее, и жены тоже... Я дождусь гуся или все
ваше руководство народным питанием состоит в истинно национальной секте
таборитов? Или я ошибаюсь - адамитов? Которые меня, филолога, восхищают
образностью выражений и терминов. Убивая всех подряд, они глаголили: "Зальем
кровью весь мир, крови будет по уздечку коня". Ну, естественно, только тогда
сбылось бы их пророчество: никто, уверяли они, не будет ни сеять, ни жать,
вообще ничего не делать. Все будут, так полагаю, убивать друг друга. И
убивали. По ночам вспыхивали деревни, люди в чем мать родила выскакивали из
домов, приобщаясь к великой секте адамитов, которые ходили нагишом, потому
что - так считали они - только в голом виде они становятся чистыми перед
Богом и могут беспрепятственно выбирать женщин, что не могло понравиться Яну
Жижке, - я правильно произношу имя это? Он и приказал истреблять голеньких
адамитов. А кому какие женщины достались - это истории неведомо... Ваше
здоровье, господа! И - вперед, чешский лев!
При полном безмолвии чехов Бузгалин покинул пивную - в момент, когда,
по его расчетам, самолет с Кустовым пересек госграницу на пути к Москве. Но
едва прошел несколько метров, как некий прохожий остановил его, вежливо
приподняв шляпу и не менее вежливо предложив: не соблаговолит ли гражданин
последовать за ним в участок на предмет составления протокола о поведении
гражданина... Прохожий был в восторге от собственной ладной фигуры, от
своего немецкого языка, от шляпы, которой он пытался разогнать алкогольные
миазмы, коими был пропитан остановленный им подозрительный субъект. Еще
большее удовлетворение испытывал полицейский в штатском от английского
языка, к которому вынужден был прибегнуть после того, как в участке Бузгалин
воспрепятствовал попыткам обыскать себя, ссылаясь на то, что позволить эту
процедуру он может только с письменного согласия и в присутствии адвоката.
Отнюдь не потеряв любезности, образованный полицейский предложил Бузгалину
ответить на несколько чисто протокольных вопросов: имя, местожительство,
гражданство, вероисповедание.
- Мартин, - назвал себя Бузгалин. - Странствующий монах ордена
францисканцев. Аббатство Ретурель.
Чрезвычайно обрадованный красавчик предложил стул.
- Приятно слышать... С консулом не желаете поговорить?.. Кстати, весной
этого года в нашем университете стажировался некто Мартин, профессор из
Дартмутского колледжа. Его очень интересовали адамиты... Вы, кажется,
распространялись о них не так давно.
- Да?.. Не помню, - опроверг очевидный факт Бузгалин. - Не понимаю, о
чем вы говорите, - удивился он, когда его спросили, в каком загранучреждении
получил он визу и когда. - Я не настолько обмирщился, чтобы знать ваши
порядки... Пересекаю границы по повелению Его Святейшества.
Полицейский с пронзительным вниманием полистал какую-то книгу: видимо,
в графе "Должностные лица" искался Папа Римский. Так и не найдя его, он
встал и по кругу обошел Бузгалина, чтобы резко и сильно ударить того
железным кулачком в бок и осторожненько, без размаха садануть туда же тупым
ботинком. Позвал веселых ребят, которые поставили Бузгалина на ноги, вежливо
осведомились о здоровье и сочли его достаточным для камеры. По расчетам
Бузгалина, произошло это в миг, когда в Москве к переднему трапу лайнера
подкатила "Волга", принявшая в себя еще ничего не понявшего Кустова.
Он не спал до утра, радуясь тому, что ночь провел в участке, что еще
жив, потому что судьба могла распорядиться иначе: с человеком, державшим в
уме всю разведсеть Южной и Северной Америки и брошенным в джунгли далекого
от Москвы города, все могло случиться; такой человек, нагруженный свинцовыми
адресами, камнем идет ко дну, как только обрезается над ним поплавок,
случайность смерти становится такой же очевидностью, как луна, звезды, и
полиция отвратила его от неминуемого. Он благодарно пожал руку подленькому
ладному молодчику, теплым взглядом простился со стенами и полом, вскользь
поинтересовавшись, составлен ли протокол и есть ли вообще какие-либо следы
пребывания брата Мартина в узилище этом...
В отеле с недоумением воззрились на него; кто-то еще вчера вечером - от
его и его друга имени - отправил вещи в аэропорт. "Да, да, расплатились..."
Бузгалин сел в парикмахерское кресло; почти спеленутый в белую простыню, он
не мог заголить кисть и глянуть на часы, глазами искал настенные, они
оказались отраженными зеркалом, и, мысленно перекрутив стрелки, он наконец
определил точное время - как раз тот момент, когда в комнате, которую
условно можно назвать приемной, два сержанта плоскими кончиками пальцев
ощупывали снятое с уже голого Кустова белье... Еще десять, пятнадцать минут
- и провернется одинаковый для всех камер универсальный ключ, майор Кустов
окажется заточенным в следственную тюрьму КГБ...
И в тюрьме той, отвечая на вопросы дознавателя, вышагивая длинными
ногами короткие километры камеры, собственноручно исписывая листы отчета о
командировке, питаясь баландой, знакомой ему по столовкам рабочего поселка
на Урале, он продолжал, в озарении снов, вразумлять народы Европы, которая
никак не могла, взбаламученная, утрястись, потому что раздиралась гордынями
отцов мира и церкви. Континент, что ни говори, был все-таки переполнен
страждущими и алчущими людьми, которые тайно вожделели бедствий на свои
головы и с показным смирением встречали повальные болезни.
Зима настала для Ивана Дмитриевича Кустова, теплокровные животные
попрятались в норах, кое-кто пребывал в спячке, журавли улетели в теплые
края, синичек не видать, а утки пронеслись с шумом и скрылись; рептилии
свились в застывший комок, лишь покрытые густой шерстью клыкастые звери
защищали свое право на жизнь да неизвестно где и кем пригретая африканская
кобра, водящаяся в окрестностях Кейптауна и от всех подобных ей кобр
отличавшаяся тем, что не вонзала зубки в мясную мякоть врага, а оплескивала
его ядовитой слюной, - эта змеюка вымазывала десятки листов отчета,
уничтожая полковника Бузгалина, то есть не его самого, а дядюшку Жозефины,
который, племянницей привлеченный к работе во благо СССР, на деле является
пособником американского империализма, руководящую и направляющую роль
партии отрицает, издевательски относится к народным массам, не признавая за
ними разумного и созидательного начала. Люди, то есть народы, должны
обманываться, они не достойны вдохновляющих примеров служения, поскольку все
погрязли в мелочной суете, - так проповедовал этот дядюшка, по недоразумению
оказавшийся в одном стане с истинными борцами за мир во всем мире...
Когда Бузгалину показали эти строчки, наполненные ненавистью к нему, он
пожал плечами; гадал, вспоминал, сопоставлял приводимые Кустовым фразы с
теми беседами, что вели они в Лиме и Мельбурне, Джакарте и Праге, - и
приходил к изнуряющей мысли: это же накануне Страшного суда винится брат
Родольфо! На него разрешили глянуть - через глазок тюремной камеры. Кустов
сильно исхудал, но не казался подавленным; майор читал газету очень
заинтересованно, его вроде бы не страшило наказание, а оно близилось: на
одну чашу весов положили старые заслуги нелегала, на другую взгромоздили
провалы агентуры, причем каким-то непостижимым образом, - Бузгалин только
сокрушенно покачал головой, - катастрофа в Австралии, вызванная изменой
посольского работника, теперь объяснялась забросом туда Кустова. Что
перетянет - было ясно, уже и подсказано было: двадцать пять лет, а может - и
высшая мера. И скорее всего - да, высшая мера, потому что не о майоре
Кустове пеклось начальство, а о том, как обезвредить предателя в руководстве
разведкой, как обмануть его, - вот и решили изобличать Кустова до конца,
сделать его виновником не только высылки двух дипломатов, но и тех арестов,
о которых шла речь на подмосковной даче под квас, водочку, балычок и
грибочки. Как все-таки допытался Бузгалин, молодой и неопытный офицер, вслед
за ним выстреленный на Запад, по его намеченному маршруту через резидентуры
и явки добравшийся до Штатов, еще на полпути обнаружил слежку, загодя
организованную, и чтоб уж наверняка удостовериться, за кем это нога в ногу
следуют штатники, бросил ложную приманку и едва не проглотил ее сам в Лиме,
откуда еле унес ноги. Выходило, что московский предатель о разработанном
маршруте Бузгалина - знал, а о Кустове - нет, и затеялась никому не понятная
игра, майору Кустову И. Д. было предъявлено обвинение в измене Родине
(статья 64 УК РСФСР, пункт "а"). Вину свою майор полностью признал и
единственным смягчающим обстоятельством посчитал усталость от многолетней
службы и неконтролируемое им поведение, что и стало причиной ущерба,
нанесенного им обороноспособности Родины; майор полагал к тому же, что
длительный разрыв с родной страной отрицательно повлиял на его образ мыслей,
отчего и капитулировал он перед агрессивным идеологическим напором чуждой
ему среды.
И уж полной для Бузгалина неожиданностью стало еще одно признание.
Майор Кустов уверял руководство, что стремился попасть на Родину, для чего
использовал враждебно настроенного дядю Жозефины: подтолкнул его к прилету в
Прагу, чтобы там связаться с посольством.
Откровения Ивана Дмитриевича опровергались отчетом Бузгалина, где
писалось о мистере Одуловиче, вмятине у темечка и энцефалопатическом кризе.
Начальство сокрушенно вздыхало и сетовало: вот если бы к отчету приложить те
бумаги, что в шкафу у ассистентки... Раздражавшие Бузгалина игры
продолжались, доведя его до вопроса: "А кто у Кустова адвокат?", после чего
он понял, на какие сценические подмостки попал.
Газ к домику подвели, дядя Федя мялся, как юноша перед решающим
признанием в любви, и наконец выпалил: пришлось червончик подбросить этим
гадам газовщикам. Зажженная спичка поднеслась к кругляшку конфорки - и
возник голубой венчик, еще большую радость доставила тумба, называемая
"АГВ": теперь и зимой будет тепло, поворот ручки - и тепленькие батареи
станут горячими. Через пару недель на ВДНХ начнут продавать саженцы яблонь,
кусты смородины, которые на возделанной почве дадут мало кому нужный урожай.
Малецкий и Коркошка обходили участок, присматривались к каждой кочке и,
подтверждая репутацию опытных следопытов, нашли логово ежа, установили
численность семейства, приступили к разработке его и в сумерках пронаблюдали
шествие всего выводка.
А на землю навалились полчища грибов, белые водились и на лесной
полосочке от магазина к дачам, но уже не тянуло глянуть на березу с
застрявшей в ней пулей, и все казалось решенным: месячный отпуск
продолжается, приказ о новом назначении подпишут перед ноябрьскими
праздниками, впереди - упоительная работа. Ныне же - опята, хождение по лесу
и доносящийся из четвертьвековой давности голос инструктора, который на
вопрос "а что после?" ответил завистливо: "Маслят собирать будете!.." В
беглом обзоре поляны с последующими крохоборческими поисками грибов было
умиротворяющее повторение всего того, что делалось в командировках, но
всегда со счастливым исходом. Теперь этот исход здесь, среди своих, путник
вышел из чужого леса и добрался до своего, где все знакомо, где по запаху
узнается, кто свой, а кто нет. С опятами пришел он к дяде Феде, внимал
жалобам гундосого инвалида на дурость власти, что-то опять запретившей,
произвел обмен - корзина только что срезанных грибов на трехлитровую банку
их же, засоленных. Почему-то пошел, не заходя к себе и о банке забыв, на
электричку, проехал три станции, вылез, долго сидел на платформе, а
электрички катили и катили мимо него в Москву и обратно, - зеленые вагоны,
наполненные тихой болью, самым постоянным свойством русских душ. В уже
родной пятиэтажке - то же ровное чувство несчастья, которого еще нет, но
которое будет и которое надо пережить...
Утром поехал в госпиталь имени Бурденко, при себе имея не только
паспорт, но и удостоверение личности, которое не понадобилось: ни одна
охрана не смела попридержать человека, через все посты проходившего так,
будто он на своем дачном участке. 15-е отделение - анклав, территория в
территории, как Сан-Марино в Италии, часовой у калитки; кроме обычного
госпитального запаха еще и что-то заградительное, ни к собакам, ни к
животным не относящееся, и оно, будто разбрызганное, пропитало все отделение
духом чего-то неземного. Двадцать дней назад следователь вынес
постановление, майор Кустов И. Д. подлежал освидетельствованию, не раз
привозился в это отделение, имевшее права судебно-психиатрической
экспертизы.
Капитан медицинской службы Терентьев И. Т., лечащий врач майора
Кустова, человек, собиравший все заключения врачей - от инфекциониста до
невропатолога, - даже взгляда не бросил на вошедшего в его кабинет
Бузгалина, бровью не повел, орудуя дыроколом и пересчитывая какие-то
бумажки; что-то, однако, дрогнуло в нем, когда посетитель сел, не испрашивая
разрешения, и так же свободно закурил, себя так и не назвав. Дырокол убрался
наконец со стола, все бумажки свелись в некое единство, сверху прихлопнутые
какой-то железякой, а сам капитан м/с Терентьев унял рукоблудие и ждал, что
скажет ему тот, кто, конечно, имел право сказать, внести уточнение в
диагноз, который ставился, конечно, ими, врачами, но с оглядкой на некую
инстанцию, не имевшую названия, неизвестно где расположенную и, возможно,
вообще не существовавшую.
- Что с ним?
С кем - уточнять не надо, капитан м/с Терентьев все понимал. В
медицинской книжке майора Кустова - полное благополучие, врачи призывной
комиссии, другие врачи многих военно-медицинских комиссий, специалисты,
ответственные за те или иные участки или органы тела вплоть до жидкости в
суставных сумках, - все в один голос уверяют в полном здоровье, нигде
никаких отклонений от нормы.
- Когда комиссия?
Продолжая сидеть - руки в карманах, ноги вытянуты, - Терентьев ответил:
- Послезавтра.
Бузгалин поднялся.
- Так и я буду там, - произнес он.
В полдень назначенного дня он взял в ординаторской халат и рядом с
Терентьевым вошел в чей-то большой кабинет. Пятеро - в белых халатах - сели
за длинный стол, Терентьев и Бузгалин устроились на стульях вдоль стены.
Председательствовал моложавый хозяин кабинета, дважды звонил куда-то и
удовлетворенно соглашался со сказанным ему. Вопросительно глянул на
Бузгалина, потом на Терентьева, и тот что-то сделал со своим лицом - то ли
ужал какие-то мышцы, то ли скривился... Но и того было достаточно, никто
более на Бузгалина не смотрел, всех взволновало то, что сгоряча - в сердцах,
что называется, - произнеслось кем-то: Гайдуков-то - в отпуске! Наконец
огласили очередность: Кустов и Митрофанов, поскольку на Менташина и
Кузовлева документы не подготовлены, а, наоборот, как Кустов, так и
Митрофанов уже всем знакомы, Кустов трижды содержался в стационаре, двое,
трое и пятеро суток, Митрофанов вообще здесь, но лечащий врач его на
консультации и будет через полчаса. Итак - Иван Дмитриевич Кустов, 1937 года
рождения, майор, Терентьев сейчас доложит, что и как...
Чуть привстав и тут же сев, нудно и вяло капитан м/с Терентьев стал
докладывать, и Бузгалину не надо было вспоминать значения терминов, потому
что по смыслу и тону речи было ясно: майор Кустов здоров, возникавшие ранее
психосоматические эффекты патологического характера не носят и...
Ввели Кустова. Привезли его из Лефортова, был он в пражском костюме, но
без галстука; лет на десять помолодел он за эти недели, сухая кожа обтянула
скулы, шел к стулу посреди кабинета легко, с учтивым полупоклоном
приветствовал комиссию за длинным столом. Но без улыбки, понимал, куда его
привезли и зачем. Сел на стул перед комиссией. Ни леса в нем, ни зверей, ни
вообще какой-либо живности - пустыня, бескрайние пески или, точнее, макет
местности с искусственными холмиками, руслами рек и фигурками людей из
папье-маше. На вопросы отвечал не сразу, с небольшим раздумьем, и все ответы
его свидетельствовали: человек правильно понимает и правильно отвечает, во
времени и пространстве ориентирован. О присяге помнил, о работе, то есть
службе, много не говорил, ограничился коротким "справляюсь, хотя не всегда
получается". В Бузгалине он не увидел того, с кем больше месяца вояжировал
по Америке, Австралии и Европе, и не мог увидеть, потому что с дядей
Жозефины очную ставку ему не сделали, и тот, следовательно, благополучно
выскользнул из Праги и сейчас - это уж точно - не на Кубе. Накануне
военно-врачебной комиссии все средневеково-европейские, пражские и
мельбурнские страсти в нем увяли, и реальностью стала присяга, нарушить
которую он не мог, как не могли того сделать и все в этом кабинете.
Председательствующий наклонился к соседу, что-то сказал, тот поднялся,
глянул на дымчатый рентгенснимок, подошел к Кустову, пальцами помассировал
кожу головы. Тот спокойно отнесся к этой процедуре, ничто не дрогнуло на
лице его и не могло дрогнуть, потому что Иван Дмитриевич Кустов был вне
себя, вне тела своего, он как-то безучастно посматривал на человека, который
сидел на стуле посередине большой комнаты. На вопрос о происхождении вмятины
на черепе ответил очень просто:
- Она у меня от рождения.
П
...Закладка в соц.сетях
