Жанр: Драма
Монахи
...лина, который счастливо, освобожденно
потягивался, радуясь тому, что и с души его, и с тела сбросилась какая-то
всю жизнь досаждавшая тяжесть. Он сытно позавтракал и лениво покуривал, он
нащупал в кармане Кустова паспорт и убедился: майор, полтора месяца назад
отказываясь лететь в Москву, врал, уверяя, что паспорт надо менять на новый,
двухгодичный срок его, мол, истек. Он сидел до вечера у неподвижного собрата
по профессии и дождался: вдруг Кустов поднял голову; Кустов озирался, не
понимая, где он и кто он; "Голова - болит..." - произнесено было неожиданно
ясно и чисто, после чего вновь заснул. Возможно, он был ошеломлен вторжением
в средние века, потому что Одулович путешествовал с ним по пещерам
первобытных племен, намереваясь дотянуть пациента до года, когда он
заговорит о Марии Гавриловне.
Он и заговорил о ней - когда проснулся. Каким-то механическим голосом
воспроизвел он - точь-в-точь, слово в слово - то письмо, что прочитал
накануне, - о том, что она, беременная Жозефина, ждет его в Гаване, вместе с
Марией Гавриловной, которая вылетает вскоре в Москву, надо поэтому спешить,
сама же она с Кубы - ни шагу, это может повредить их мальчику, да, да, будет
мальчик, она это чувствует... "Врет... - провещал голосом робота Кустов и
добавил: - И ты врешь... Фальшивка, почерк - не Жозефины..." Окатил
Бузгалина серией вопрошающе-презрительных взглядов, но ответом вполне
удовлетворился: нельзя же, призвал к благоразумию тот, тащить через три
границы письмо служебного содержания!
Только такие, по-детски наивные рассуждения понимались им, и от него
по-прежнему пахло псиной. Взгляд был растерянным, ни на чем не фиксировался.
Часто поводил плечами, съеживался будто от холода. Заставил Бузгалина
произнести фразу, которая - так ему казалось - выдала бы акцентом славянское
происхождение. Спросил наконец:
- А чем, собственно, занимался ты, служа этой Высшей Справедливости?
И вновь провалился в сон, из которого вышел ровно в час дня. Наступил
решающий для него и Бузгалина момент: Кустову надо платить за номер в отеле,
куда должен прийти сбежавший Мартин, и если сейчас Кустов направится туда, в
отель, то никуда он из этого города не выедет, он будет продолжать поиски
того, кто сбежал именно в этом городе и потому здесь где-то, рядом.
Тикали минуты. Было 9 августа, телевизор в холле гремел на весь
пансионат, передавали отречение Никсона, и американское нутро Кустова не
осталось безучастным, с блаженной улыбкой идиота одобрял он решение
греховодного президента, приветствуя пришествие справедливости, хотя
занимался, как все американцы, делами похлеще тех, в чем обвиняли президента
США. О Мартине и отеле было забыто. С нагловатеньким прищуром опухших глаз,
пренебрежительно цедя слова, Кустов спросил, а как дядюшка намеревается
попасть в Гавану, и предложенные варианты отверг, да их, вариантов, почти и
не было. Остров блокирован, прямой аэрофлотовский рейс Москва - Гавана
отпадает, на промежуточной остановке в Канаде к самолету никого не
подпустят. Морская дорога заказана, частный самолет найти почти невозможно,
остается тот самый путь, какой - предположительно - привел Жозефину в лучшую
клинику на Кубе, и начало пути - в Лиме.
Это были последние трезвые и нормальные слова, услышанные Бузгалиным.
Пора было расставаться с пансионатом, и тут-то оказалось, что Кустов не
хочет жить в двадцатом веке: во рту его будто перекатывалась горячая
картофелина, речь стала невнятной, уши будто заложены комками ваты, - он
почти не слышал, говорил с трудом, пришлось прикрикнуть, побуждая его
двигаться, ходить, казаться нормальным человеком. Бузгалин со все большей
тревогой посматривал на него - все-таки случилось то, чего избежать,
наверное, было нельзя. Кустов стал почти ребенком, все бытовые приемы и
повторявшиеся изо дня в день жесты, слова - все разладилось в нем, и надо
было подсказывать ему, давать советы при одевании одежды: "Так, правильно,
теперь брюки держи обеими руками, а левую ногу... ну, ту, которая в синем
носке..." Бузгалин вымыл его в душе, постриг отросшие и уже загибавшиеся
вовнутрь ногти на руках и ногах, снес бритвой фатоватые баки, приладил
галстук. Расплатился с пансионатом. Владелица его, видевшая Кустова иным,
удивления не выразила; на всякий случай, репетируя дальнейшие объяснения,
Бузгалин брякнул: "Майор. В отставке. - И многозначительно: - Сайгон!" (О
Америка, великая, гуманная и необъятная, привечающая всех несвободных и
ненормальных, которые хозяевами ходят по ней, поскольку с каждым днем все
радостнее жить!..)
Уже по дороге к автостанции Кустов закричал вдруг, полез из машины вон,
несколько минут стоял в неподвижности, тер лоб, что-то вспоминая и явно не
желая покидать этот город. Бузгалин впихнул его все-таки в такси, покатили,
автобус почти пустой, на мексиканской границе у обоих не стали требовать
паспорта, и так ясно - чистопородные янки! Головные боли у Кустова исчезли,
но страдания от них помнились, как след ожога, как рубец; временами он
хныкал; но очень резво реагировал на проституток, которые после отставки
Никсона чувствовали себя, как верующие после распятия Христа, и с новой,
ударной силой предлагались, обступая автобус на остановках. Еще семь часов
тряски с пересадками - и Лима, гостиница на берегу океана. Сутки не выходили
из нее, о Кубе Кустов не заикался, все более мрачнел. Отмытый и приодетый,
благоухающий одеколонами и лосьонами, он тем не менее ощущал себя загаженным
и завшивленным, временами превращался в Родольфо, поглядывал на ногти так,
будто они отросли до совсем уж неприличных размеров, а сам он - в ветхом
рубище. Рассматривал себя в зеркале, приглаживая волосы и расчесывая их,
громко при этом называя себя: "Я! Я! Я!.." - и тыкая пальцем в грудь. Речь
его постепенно становилась внятной, он уже одевался без помощи и подсказок,
однажды разбушевался, приняв горничную за Жозефину, будто бы проституткой
заказанную в номер. В нем, еще не осознавшем, кто он есть, продолжал жить
Мартин, и не просто жить, а осаживать его, одергивать; Мартин прикидывался
им самим, Кустовым, а самого его тянуло к Бузгалину, в котором чудилось
что-то от Мартина, который был для него, только что вылупленного цыпленка,
курицей, маткою; признательно и робко смотрел на него, часами сидели друг
против друга, словом не перебросившись, но разговор шел - брат Мартин и брат
Родольфо все еще бродили по Европе, нещадно споря, и тогда майор Кустов
начинал - из семисотлетней временнбой впадины - подавать незашифрованный
голос, а полковник Бузгалин прислушивался, и однажды к нему пришло
отвратительное признание: оба они - мужчины, заразившиеся болезнью от одной
и той же женщины.
Анна Бузгалина уверяла как-то, что все виды сумасшествия - вынужденные
возвраты в детство, в сны, что, забываясь, оставляют о себе такую же память,
как запах чего-то так и не увиденного. Однажды Бузгалин застал Кустова в
холле, тот со смущенной улыбкой спрашивал о чем-то мальчугана, сына поодаль
стоявшей супружеской четы. Смутился, поднялся с Бузгалиным наверх, присел
рядом. Заговорил о Жозефине: очень, очень несправедливо обошелся он с нею,
очень! И прервал себя, заходил по номеру, делая какие-то нелепые движения,
походка - будто в правой руке грехи неподъемные. Бузгалин из номера - Кустов
за ним, ходил приклеенным, выслеживал, устраивал засады и смирнехонько
возвращался в номер, будто не выходил из него.
Пошли пятые сутки, Бузгалин носился по смрадному городу, в котором
бывал-то всего несколько раз; он заводил знакомства, всем обещая любовь и
дружбу, ловил нужных ему мужчин и женщин на улице, в ресторанах, на
стадионе, все шло по плану, который возник сам собой в пансионате, рядом со
спящим в беспамятстве Кустовым. Только из Лимы можно было увезти Кустова на
Кубу. Уже наметился и день: 19 августа, билеты на самолет заказаны по
телефону, но так, что фамилии слегка изменены и при получении билетов
измененность отнесут на глупые уши девчонки в агентстве. У паспортов был
один изъян: они были настоящими, не фальшивыми, и если за кем-либо из двух
пассажиров тянется какой-нибудь след, то по нему дойдут до Панамы, где
американская военная база и где любого могут вытряхнуть из самолета.
("Ил-18" шел круизным рейсом из Гаваны в Гавану через Панаму и Джорджтаун в
Гайане.)
В полдень побросали рубашки в чемоданы, Кустов, последние дни
пребывавший в томительном ожидании чего-то ему не понятного, взбодрился
вдруг, Бузгалин зорко присматривал за ним. Операция может сорваться по той
простой причине, что она спланирована чересчур тщательно, в механизме увоза
провалившегося агента все детальки так отшлифованы, смазаны и подогнаны, что
крохотная песчинка в состоянии сбить работу всей системы. Одну песчинку, а
точнее - камешек, удалось извлечь из застрявших шестеренок: два дня назад их
нашел некий Гонсалес, бывший компаньон Кустова по пылесосному бизнесу,
завалился в номер с жалобой на Жозефину, которой Кустов будто бы дал
доверенность на ведение дел. Давал или не давал - об этом Кустова лучше не
спрашивать, он больше разбирался в монастырских порядках, чем в неизвестных
ему переговорах фирмы с поставщиками. (Провалы в памяти у него - что дырки в
добротном сыре.) На мексиканца он глянул дико, Бузгалин вытолкал нежданного
совладельца в коридор, сказав, что Жозефина будет со дня на день, с нею и
ведите переговоры. Глянул в глаза засмущавшегося Кустова. Там - ровный ряд
баранов, рога нацелены на изрытую копытцами землю, неприступная крепость. А
за баранами - подозрительно спокойный лес, безмятежное голубое небо. Что-то
мерзкое задумал Иван Дмитриевич Кустов, нашедший какой-то изъян в брате
Мартине.
- У меня тут знакомые, - беспечно произнес Бузгалин. - Пойду проведаю
обстановку... Билеты возьмем в аэропорту, время есть, вылет в семнадцать
тридцать.
Он бросился названивать всем обретенным в городе знакомым обоего пола и
с каждым новым разговором все дальше и дальше отбрасывал мысль о самолете,
раздумывая над тем, как унести ноги отсюда - им обоим, ему и Кустову, потому
что, не побывав ни в советском, ни в кубинском, ни в американском
посольствах ни вчера, ни позавчера, ни в предыдущие дни и тем более этим
сегодняшним утром, он по тону тех, с кем разговаривал, по отказам
консульской челяди, вдруг загруженной какими-то делами, понял, что тревога
объявлена повсюду, и кто первым ее поднял - уже не понять и не высчитать, но
американцы догадались о каком-то чрезвычайно важном мероприятии, затеваемом
Советами, и подняли на ноги всю агентуру. И как не догадаться, если сам
посол Кубы уже около 14.00 был в аэропорту - на тот, без сомнения, случай,
если кого-либо попридержат на контроле. Узнав о столь раннем прибытии посла,
американцы, вероятно, и заподозрили что-то. Но кубинцы-то - какого черта
баламутят воду? Никто ведь не знает, что рейсом этим полетят два
американских гражданина, которым эта суета противопоказана.
Последний звонок прояснил все окончательно. "Джек, рада тебя слышать...
- промурлыкала секретарша консульского отдела американского посольства. - А
видеть не могу, дорогой. У нас тут аврал, и если так уж хочется повидаться,
то давай после шести, когда страсти улягутся..."
Не зря, значит, посол Кубы в роли то ли прикрытия, то ли обеспечения, и
когда никого при посадке в "Ил-18" не задержат, американцы станут
разыскивать в Перу двух спугнутых ими граждан, приметы, возможно, уже
разосланы. Аппарат ЦРУ здесь обширный, люди расставлены повсюду, искать
будут сперва по гостиницам, а затем прочешут всю страну. Бежать! Немедленно.
Но - куда?
Куда и когда - за него решил Кустов, сбежавший из гостиницы. Бузгалин
нашел его, дрожащего от страха, на вокзале, уже под вечер. Взял за руку,
увел к океану, положил на песок, сел рядом, надеясь на рокот волн, на берег
этот набегавших и пятьсот лет назад, и вчера. За те сутки, что прошли со
встречи брата Родольфо с братом Мартином на холме невдалеке от Бриндизи,
Кустов насыщался и напитывался словами и образами, как подрастающий ребенок,
с тем отличием, что скакал - день за днем - в развитии от года к году. Когда
начался прилив, Бузгалин оттащил Кустова от наползающей белой бахромы волн,
пристроил его тело к разъеденной солью лодчонке, гладил по головке,
приговаривал что-то колыбельное, помогая ему одолевать ужасы средневековья,
когда люди, уже пообщавшись достаточно, исходив вдоль и поперек свою страну
и чужую, уразумели собственную подлость, мерзость, увидели бездну, которая
разверзлась, которая манила; существование в мерзости становилось уже
нетерпимым, и брат Родольфо был одним из тех, кто спасал человечество от
укусов населявших его зверей, насекомых, гадов; грех и покаяние владели
умами; исповедь напоминала судебный процесс, в котором человек обвинял сам
себя; отделение овец от козлищ не сулило овцам ни спасения, ни прощения;
человечество же исторгало из себя чудовищ, грызших изнутри его черепную
коробку, художники и скульпторы рисовали и ваяли страшных
птицепресмыкающихся, с уродливой ухмылкой смотрят они до сих пор с гравюр,
мозаик и фресок, капителей церквей и храмов; под перьями монахов заглавные
буквы рукописей превращались в фигурки скалящих зубы драконов, а невиданные
никем растения обвивали кривые и стройные пьедесталы букв; первые картографы
в очертаниях некоторых стран видели рыкающих львов, а моря рисовались
обязательно со змеями, длиной от Британии до Африки; пасти левиафанов готовы
проглотить всю Европу, сцены Страшного суда с грешниками, имя которым
легион, украшали порталы соборов, в ходу были миниатюры, изображавшие
смерть, простертую над миром; ангелы трубили, возвещая конец света,
праведники отделялись судом от грешников в пропорции, не сулящей рая никому;
осужденные понуро плелись к котлам с кипящим маслом; души человеческие
терпели поражение за поражением, даже если за них заступалась сама Дева
Мария; демоны пожирали эти души на капителях церквей; все было грехом, даже
отпущение их; молнии карали хороводы и в церквях, и на лугах в крестьянские
праздники, красота и уродство соседствовали рядом; именно в эти лихие
времена образ мохнатого и хвостатого черта с копытцами навек остался в
мозгах, осязательно и зримо являясь в алкогольных страданиях, - в мозгах,
потому что места ему не нашлось на Земле. Таким чертом мог прикидываться
бес, и бесов этих надо было изгонять, корчеванию подлежали человеческие
души.
Вымачивая носовой платок в воде, он остужал пылающий лоб Кустова и
сочинял в уме угрожающую докладную начальству - о недопустимости в
дальнейшем столь нещадной эксплуатации людей: не пять человек висело на
Иване Кустове (что оправдано всей практикой разведслужбы), не семь
(критическое число), а восемнадцать, и любой свихнется от такой нагрузки.
Самую страшную докладную он не решался даже мысленно составлять, и,
положа руку на лоб впавшего в забытье Кустова, так и сяк обдумывал тот
застольный разговор на даче, где он спросил у начальства о провалах. Даже
Малецкий и Коркошка не знали, кто такой мистер Эдвардс, в ночь с 31 июля на
1 августа пересекший чешско-австрийскую границу. Ни в Риме, ни в Нью-Йорке
никого из американских и неамериканских знакомых он не встречал. И тем не
менее - в Лиме были наготове. Произошла, возможно, трагическая накладка:
выдан был человек, которого - вместо Бузгалина - протащили через все
резидентуры Европы, а человек этот на собственный страх и риск решил
спровоцировать ЦРУ и ФБР.
Бузгалин разорвал кредитную карточку "Дайнер клаба" и поднял Кустова.
На того временами нападало прозрение, мозги становились современными,
ясными, и в такие минуты Бузгалина посещала издевательская догадка: а не
притворяется ли тридцатисемилетний мужчина, не играет ли он мальчишкою
какую-то роль, нарепетированную им много лет назад в поселковом Доме
культуры?
- Так что с Кубой - полетим?
- Нет. Не нравится мне что-то...
- И мне тоже, - согласился Кустов и с детской признательностью глянул
на Бузгалина.
Подались на юг, в курортную зону, дешевизна необычайная, Кустов
язвительно кривил губы: отель ему не нравился, отель его бесил; со всеми его
страхами Бузгалин сжился, научась убаюкивать взрослого младенца недетскими
увещеваниями, но посреди ночи Кустова стала бить истерика, перебрались в
другое место, благо гостиниц - навалом, и стало понятно, от кого убегает
Кустов. И к этому отелю приперся уже знакомый слюнявый безумец, местная
достопримечательность, кургузый человечишка, осыпаемый добродушными
насмешками ребятни, что гомонила у отеля, обирая иностранцев. Высокий лоб,
несоразмерно большая голова, с подбородка свисали слюни, глаза горели
живейшим интересом, выдавая ум, короткие, кривые и проворные ноги умели
изгибаться и сплетаться. Этот идиот и уродец полюбил Кустова, как бы
родственную душу опознал в нем, часами высиживал под окнами номера задрав
голову; Кустов был единственным, кто, наверное, понял бы его. "Да прогони ты
его! Прогони!" - взмолился Кустов, уже близкий к припадку, к свисающим с
подбородка слюням.
Пришлось уезжать ночью, такси заказывали не через администратора, а по
телефону из номера, и тем не менее в тропической звездной ночи раздался
истошный голос рыдающего идиота, резво бежавшего за ними.
Нашли пристанище у озера с детским названием, сняли хижину за
смехотворную плату, невдалеке поселилась экспедиция, нанятая Колорадским
университетом, веселые парни дожидались киношников перед броском в Боливию.
По вечерам жгли костры. Проводники - из местных, усохшая от лет перуанка
соболезнующе поглядывала на Кустова, поила его какими-то травами. И допоила.
Тот что-то вынашивал, что-то таил. И внезапно - к ужасу Бузгалина -
разговорился. Археологи, разбившие лагерь поблизости, принесли добычу -
обломок меча, и по черепку найденной там же миски определили: шестнадцатый
век! Стали спорить, вспомнили о конкистадорах, о Нуньесе Бальбоа. Обломок
ходил из рук в руки и надолго задержался у Кустова. Тот разглядывал его так
и эдак, принюхался даже - и неожиданно сказал: двенадцатый век! Так сказал,
что все поверили, и тем не менее он сперва неохотно, а потом разгоревшись
прочитал лекцию о мечах, о сакральности их и даже сексуальности, ведь
умирающий Роланд меч свой назвал вдовицей; что же касается этого обломка, то
он - стальной, изготовлен по особой технологии: из железных прутьев
выжигался углерод, прутья затем ковались, скручивались винтом,
расплющивались и снова бросались на наковальню, из трех-четырех заготовок
получали сердцевину клинка; этот длинный меч пришел на смену короткому
римскому, способному наносить только колющий удар, этим же можно было
поражать врагов наотмашь и с коня. На обломке, если его потравить чуточку
кислотой, можно будет прочесть какое-либо святое для двенадцатого века
слово, возможно - имя меча. Попал же он сюда не как боевое оружие, а
святынею, которой дорожил испанец, павший здесь много веков назад, а точнее
- 17 мая 1515 года...
Раскрыв рты слушали... Умолк Кустов - и Бузгалин потянул его от костра,
от любопытствующих, в хижину, сзади плелась, укутанная в шаль цыганской
расцветки, перуанка, прикрикнули на нее - отстала. На осторожный вопрос: не
годом ли раньше погиб испанец или неделею спустя? - Кустов с лучезарной
улыбкой ответил: а что, может быть... А могло быть и то, что по-первобытному
хитрый Кустов намеренно брякнул про 17 мая 1515 года, а сумбурная память,
где сейчас цифры и слова валялись в обнимку, как гуляки после праздника,
подала ему фрагмент из какого-нибудь пособия по истории. Поневоле подумаешь:
уж не брат ли Родольфо надоумил Ивана Кустова, в бытность того капитаном,
нарушить вековую истину: разведка не должна мешать политикам. В 1969 году в
переданной через курьера пространной записке приводились убедительные
доводы: напрасны потуги Москвы покупкой пшеницы в США создать некий плацдарм
с абсолютно непредсказуемыми результатами, уж лучше развернуть вовсю
торговлю с Южной Америкой: страны этого континента неприхотливы к качеству
товаров, и советские пылесосы, к примеру, завоюют рынок; темпераментом
южноамериканцы схожи со славянами и более склонны, чем кто-либо,
воспринимать идеи марксизма; та же торговля вызовет промышленный бум в СССР,
русский язык отлично усваивается не только на Кубе, надо срочно послать на
континент правительственную делегацию, надо... В Москве не стали дочитывать
до конца этот бред, позднее при личном контакте внушили: не лезь не в свое
дело.
Этот обломок меча навеял на Кустова тревожные сны, ночью он трижды
вскрикивал, однажды забился в припадке - эпилептическом, наверное:
изгибался, хрипел. Вдруг вытянулся, затих, по лицу растеклась блаженная
улыбка. Кроватей в хижине не было, только матрацы, Бузгалин лег рядом с
беззвучным и, казалось, не дышащим телом майора, вспоминал Анну и уже
представлял, что будет после пробуждения. В полуметре от него покоилось
человечество накануне эпохи Возрождения, в тот неопределенный период, когда,
уже начав познавать культуру Древнего Рима, оно чувственно постигло глубину
времени, осознало себя преемником предыдущих эпох и родоначальником всех
последующих, история стала биографией скопища людей, и те утвердились на
Земле - единственно мыслящие. Ни пульса у Кустова, ни дыхания, обломком
дерева лежал на матраце, раскинув безмятежно руки, выдававшие присутствие
жизни в нем: пальцы что-то высчитывали, пальцы шевелились, ощупывая некую
ткань, сжимались кулаком, руки брали копье, аркебузу, бердыш, пистолет... И
вдруг истошно заорал, как тот заслюненный пигмей, и навалился на засыпающего
Бузгалина, стал душить, острое колено его вдавилось в горло, свободная рука
потянулась к матрацу, набросила его на Бузгалина, у того уже исчезало
сознание и черными сужающимися кругами обрывалась жизнь. Но сорвался сам
Кустов, пал ничком, захрипел, издавая сухие гортанные щелчки, как при
икании. Бузгалин отдышался, выйдя из хижины, собрался было искать перуанку,
но та уже колдовала у изголовья мертвеющего Кустова, будто всю ночь таилась
в углу хижины. Разожгли костер, подтащили к нему умирающего, перуанка села
на живот его, запела. С озера доносились всхлипы болотных птиц, над горами
возгоралась заря - дважды, трижды, Бузгалин тем самым осколком меча
раздвигал челюсти Кустова, вливал в рот отвратительное пойло из трав и
сушеных змей.
Вбыходил. На третьи сутки Кустов поднялся рывком, пошел к воде, один -
чего никогда себе здесь не позволял, для него Бузгалин был наседкой, из-под
которой он, цыпленок, только что выбрался, пробив мягким клювиком скорлупу:
он следовал за ним по пятам, повторяя шаги, длину их и ритм, и никогда не
выходил из номера, пока его не позовет вошедший Бузгалин, лишь однажды
изменил цыпленочьему инстинкту, когда сбежал перед рейсом в Гавану. Сейчас -
пошел один, сам надел рубашку, без подсказок умылся. Бритва была заводной,
механической, стрекотавшей. Кустов ладонью погладил щеки, подбородок, долго
рассматривал себя в зеркале, показал язык, подергал за уши, и Бузгалину в
какой уже раз подумалось, что где-то внутри Кустова сидящий человек корчит
из себя умалишенного, а на самом деле с мальчишеской издевкой наблюдает за
напрасными потугами взрослых разоблачить его; археологи с некоторым
недоверием посматривали на него, чуя притворство, и рассказом о мече Кустов
убедил их в том, что не придуривается.
Вдруг, огладив щеки ладонью, Кустов ясно произнес:
- И долго мы будем здесь колупаться?.. Надоело... А ты - кто?
Негодяй Одулович огнем и мечом прошелся по его мозгу, теперь звери
постепенно возвращались в родной лес по собственной прихоти, никак не в том
порядке, в каком бежали и в каком когда-то вторгались и обживались. Первыми
вернулись вонючие и злобные существа, которых можно назвать недозверями,
опровергая возвышенные домыслы о благородной цельности человека, Божьего
творения; пополняющие память звери натерпелись в изгнании лишений, кое у
кого перебиты лапы, бока опалены, кто-то отстал, многих уже недосчитаться;
от ребячьего возраста до старости человек открывает ворота в свой загон, на
просторах мозга пасутся сотни, тысячи людей; была надежда, что в
Буэнос-Айресе стадо пополнится, в городе этом бывал Кустов не раз, в
Бразилию все-таки не рвался, что успокаивало Бузгалина: некогда Кустов
стремился упасть к ногам президента и вымолить прощение - так какого
президента он имел в виду?
За археологами пришел самолет, они и полетели с ними; там, в салоне,
Кустова стал бить озноб, участилось дыхание, дважды терял он сознание,
что-то бормотал, судорожно стискивая руку сострадательной девушки... Он, как
и все люди далеких веков, искал частичку вселенной, к которой можно было
притулить душу свою исстрадавшуюся, - женщину искал, прощая ей греховность
за то, что более сладкий грех обладания ею звал к многократному и
спасительному по
...Закладка в соц.сетях
