Жанр: Драма
Монахи
... березою. Выстрел, понятно, не должен услышаться
никем, и самый благоприятный момент близился, уже подвывал на подъеме
двигатель многотонного грузовика, еще двадцать секунд - и рев его заглушит
даже очередь из автомата. Бузгалин подал себя отличной целью, выйдя на
открытый поворот тропы, чтоб тут же, когда грузовик появился, отринуть тело
в сторону, пригнуться, будто увидев что-то любопытное под ногами. И услышал
всхлип березы, в ствол которой смачным шлепком вошла пуля. Выпрямился,
сделал два длинных шага влево и вновь оказался за щитом русских березонек,
давших ему возможность злорадно усмехнуться: ведь наемный человек сейчас -
это уж точно - выругался сквозь зубы, ему начинала изменять выдержка, теперь
он вложит всю сноровку в следующий выстрел, если, конечно, совладает со
своим дыханием, которое сбил у себя Бузгалин, вызвав у преследователя
учащение пульса. Да еще и споткнулся, что, однако, на преследователя не
повлияло: поняв, с кем имеет дело, он согнал с себя некоторое пренебрежение
к жертве и готовился вложить в выстрел все нажитые и сохраненные годами
навыки.
Вложил и - поторопился. Отличный стрелок, прекрасная рука, превосходное
оружие, великолепный глаз - а пуля срезала ветку чуть ниже левого уха
Бузгалина, который, чтоб не терять контакта со стрелявшим, огорченно
присвистнул и огорошенно покачал головой - будто это из его пистолета
вылетела невезучая пуля. Продолжая безошибочную игру, он безвольно,
обреченно замешкался, недоуменно озираясь, явно напуганный чем-то, - и
человек сзади размяк на несколько секунд, не зная, что делать дальше, а
когда спохватился - Бузгалин резво пошел дальше, что было ошибкой: впереди -
оголенное пространство, двадцать метров без какого-либо прикрытия. Он, цель,
на долгие десять секунд окажется в досягаемости нескольких пуль, очередью
выпущенных из автоматического пистолета, и прыгай в сторону, падай, отползай
- ты на виду, как заяц в тире, и ничто уже не отдернет палец от спускового
крючка. Остается последнее и постыдное: одним прыжком одолеть расстояние до
забора и перелететь через него. Но и этот цирковой трюк не спасет, пожалуй.
Спасла собака немецких кровей, но русского происхождения, - овчарка
вдруг залаяла, унюхав пороховую гарь от выстрелов, сработал сигнал тревоги,
вложенный в породу чуткими и злобными предками; лай же позвал к забору
хозяина, удивленного редкостной свирепостью тихого стража дачного участка, и
не увидеть человека он не мог, а человек, несомненно, постарался оружие
опустить в карман или уронить в сумку. Очередная неудача озлобит, конечно,
профессионального убийцу не хуже овчарки, в уме он, наверное, сочиняет
нанимателю оправдательные объяснения, которые - тут уж не наверное, а точно
- будут опровергнуты: исполнителю жестко укажут на вялость и недостаточную
рекогносцировку местности, приведшую к тому, что "объект" воспользовался
оплошностью и быстрым шагом достиг переулка, свернул в него, чуть позже
молниеносным движением открыл калитку в заборе и спрятался, в двадцати пяти
метрах от дома, за штабелем приготовленных на зиму дровишек...
Здесь Бузгалин отдышался, коснулся мокрого лба и сбросил рюкзак на
землю. Кажется, пронесло. Еще одного выстрела сегодня не ожидается. Труп на
лесной полоске - случайное убийство случайного прохожего. Найденное же в
переулке да на дачном участке - точная и целенаправленная акция, адресный
выбор, что сразу заинтересует милицию. И не только ее. Но кому, кому выгодна
его смерть - вот что интригует! И этот выходящий из моды метод устранения:
есть ведь десятки испытанных приемов - от дорожной аварии до способа
лечения, выбранного группой специалистов; похоронят - и концы в воду. И
некому ходить по прокуратурам и жаловаться на медлительность органов, так и
не нашедших убийцу. Детьми судьба обделила, Аня - тоже от усохшего корня,
жива за рубежом тетка, в Чехословакии, но с ней уже лет тридцать никакой
связи. Ну а тот, кто назвался кузеном Ани, - фикция, да и нет его в живых.
Курить хотелось так, что ноздри учуяли сигарету где-то метрах в сорока,
и дымил, естественно, незадачливый наймит, уже свернувший в этот переулок,
потому что иной путь ему заказан. Вспугнутый собакой, попавший в память
хозяина овчарки, сдуру обнаруживший себя так и не убитому им "объекту", он
не пойдет по тропке в открытое поле, где его самого подстрелить - пара
пустяков. Он тоже понимает, что в переулке - его спасение, здесь
подозреваемых - по пальцам перечесть, и пуля не рискнет покидать длинный
ствол автоматического пистолета, который вполне может храниться у "объекта".
Он, закуривший, сейчас пройдет мимо, чтоб попасть на центральную просеку и
добраться до станции. Шаги его все ближе и ближе, походка такая, словно ноги
заплетаются, - очевидное плоскостопие, ступни вывернуты наружу, в руке
что-то тяжелое - сумка, конечно: израильский автомат "узи" весит немало.
Человек уже шел вдоль забора, приблизился к калитке, и тут Бузгалин его
окликнул:
- Дядь Федя, откуда?
Инвалид и пенсионер дядя Федя (участок • 8 по тому же переулку) от
неожиданности выпустил из руки сумку, она шлепнулась, издав перестук
металла, отчего дядя Федя упал в панике на колени, сдавленно выругавшись
матом, который сменился восторженным воплем: показалась четвертинка водки,
уцелевшая при падении, не разбившаяся о железяки в сумке, то есть о гаечные
ключи, отвертки, тройники, сгоны и прочие принадлежности слесаря,
промышлявшего проводкою труб от колодцев до кухонь и внутри домов. Встав
наконец на ноги, он пустился в объяснения, и без того понятные Бузгалину. В
райцентр ездил он, за водочкой, но, чтоб вырваться из дому, обманув "бабу",
пришлось нагородить ей о халтуре у Микитича, жившего аж на самом краю
поселка; Микитичем можно оправдать и запашок, и четвертинку, якобы
поднесенную... Говорил дядя Федя так, что только истинно русский человек мог
понять его русскую речь: из-за обилия спотыканий на сдвоенных согласных
(инвалид шепелявил и гундосил сразу) и сглатывания глагольных окончаний даже
увенчанный лаврами зарубежный славист не понял бы ни слова, зато истинное
наслаждение испытывал Бузгалин, втягивая в себя комки шершавых слов, подобие
тех, что некогда долетали до него, как сквозь вату, когда он еще нежился в
утробе, внимая речам родителей...
Спасенная чуть ли не божественным волеизъявлением четвертинка
продемонстрировалась Бузгалину, ему же и предложено было отпить "чуток", но
тот отказался и продолжал смотреть на сумку с разводными и гаечными ключами.
В ней, конечно, не было ни короткоствольного автомата "узи", ни
длинноствольного пистолета, ни винтовки, естественно, с оптическим прицелом,
- не было и не могло быть, потому что дядю Федю вчистую освободили от армии,
оружия он не держал в руках отродясь, сильно отличаясь от Бузгалина, который
не только видел на экранах разные кольты и парабеллумы, но и лично стрелял
несколько раз из пистолета - годиков эдак двадцать или восемнадцать назад.
Сейчас бы тот пистолет, сейчас бы засадить в небо всю обойму - и на
радостях, и в гневе, потому что дядя Федя преподнес еще один сюрприз:
собрание, которое намечалось на завтра, уже состоялось! Сегодня, в полдень!
И все на нем решено в наихудшем, как уверял дядя Федя, виде: за подключение
семнадцати участков к магистрали рвачи из газовой конторы требовали с
каждого двести пятнадцать рублей! Более того, они обязали хозяев самим
прорыть траншеи для труб, глубина - не менее пятнадцати сантиметров и строго
прямо, что наносило Бузгалину ущерб: под топор уходила осинка, свалить
которую труда не представляло, но изволь потом объясняться с другой
конторой, той, что печется о сохранности леса и запрещает вырубки.
Мелькнула над изгородью бравая кепчонка дяди Феди, человека, который
никого не собирался убивать; человека, который так и не понял, какое
благодеяние совершила издевавшаяся над ним газовая контора; прикати вдруг
сегодня утром к дяде Феде два приодетых под интеллигента молодчика, сообщи
они дяде Феде, что перечисленные им через сберкассу деньги поступили на счет
их учреждения и газ сейчас подадут в его дом ("Нет, нет, мы сами все
сделаем, не извольте беспокоиться, траншеекопатель уже приступил к
работе!"); откажись к полному недоумению дяди Феди молодчики эти от
выпивки-магарыча - и жизнь советского инвалида-пенсионера будет сломана,
потому что представителей конторы он примет за налетчиков, подводку газа
посчитает, совсем озверев, уловкой, каждый день будет ждать отключения
родного жилища от источника тепла и света, забросает милицию и все
райконторы жалобами, как это уже было однажды, когда под какой-то праздник
пьяненькие монтеры протянули от столба телефонные провода к нему и поставили
аппарат, содрав мизерную сумму, ошеломив тем самым дядю Федю и погрузив его
в тяжкие думы, которые неизвестно чем кончились бы, не обнаружься голенькая
правда: телефонировали дачу по ошибке.
Бузгалин опустошенно вытянулся на земле, лежал неподвижно - кучей
прошлогодних листьев, чуркой, на которой пытался в прошлый приезд расколоть
упорное самолюбивое полено, - лежал рядом с той осинкой, которую надо
свалить, спилить, срубить, уничтожить, что ли, ради трубы в траншее.
Несколько часов назад сравнивал жизнь с рекой, державно текущей, почти
неподвижной, допускал усыхание ее, и только сейчас прикинул: а какова
глубина ее, чем вообще измерять эту реку? Длиной - от истока до устья?
Шириной - от берега до берега, причем один из них пологий? Годами - от
момента, когда родничок пробился, до шума, с каким бурный поток низвергается
в океан бессмертия? Или все-таки - страхами? Которые пронизывают - от
макушки до пят - омерзительными желаниями бежать без оглядки, застывать на
месте, сливаться с красками и формами той веточки, на которую тебя, жалкое
насекомое, поместила судьба?..
Мельтешили ветки над головой, какие-то тучки плыли в небе, муравьи
забрались под штанину и покусывали ногу, но беззлобно, не жаля, муравьи тоже
наслаждались бытием, которое допускает мелкие обиды и укусы, но бытие,
однако, требует почти невозможного - уничтожения рядом растущей осинки; и
жалко, жалко деревца, потому что из многотомной истории этого земельного
участка вырвется лист, повествующий о давних событиях. Осинке лет
пятнадцать, она проросла из семени и растолкала никем здесь не убираемую
листву в годы, когда неженатый старший брат стал обустраивать купленную
дачку. При ней десять лет назад сносился гнилой забор и возводился нынешний.
Она слышала голоса сослуживцев брата, но уж самого его, умершего в
московской квартире, проводить в последний путь прощальным шелестом листвы
не смогла. Зато она - шесть месяцев назад - увидела брата покойного, Василия
Петровича Бузгалина, мгновенно полюбившего эту землицу с домиком, - и не
только его узрела. Они вернулись из командировки, начинался их отпуск, и
Анна захлопала в ладоши, так ей понравилось здесь, в этом уголке леса, и
Анну, наверное, осиночка тоже полюбила. И дядя Федя тоже полюбил, с первого
очумелого взгляда... И все-таки - рубить, пилить, снимать, она уже умерла,
она иссохла, она уже не в ладу с почвой, та ее не принимает, та отказывается
давать ей соки земли, потому что тело осиночки не переваривает эти соки, у
маленького деревца - непрохождение пищи по кишечнику. В сарае, кажется, есть
пила, но лучше уж не мучить воспетую народом страдалицу леса, невзрачную,
всегда чем-то опечаленную, чем-то напоминающую так и не вышедшую замуж ту,
сестры которой давно уже пестуют детей. Подрубить корни, которые, как жилы у
старика, проступают и взбугривают почву, предать осинку одному из древнейших
способов погребения, сожжению то есть, и Бузгалин - не вставая, лежа -
дотронулся до холодноватого ствола, будто коснулся лба мертвеца в гробу...
Огонь и дым вознесут к небу память о брате, о скрипе калитки, впускавшей их,
его и Анну, на покрытую снегом дорожку к дому. Но еще больше об истории
земли этой поведают остающиеся на участке березы, эта ель, вымахавшая метров
на пятнадцать и чудом спасшаяся от гибели, когда безмозглый и наглый сосед
вознамерился ее ночью спилить, потому что, видите ли, она загораживала тенью
его грядки, мешала плодоношению, и спасибо дяде Феде, инвалид учуял беду,
примчался, как только услышал взвизг бензопилы... Ели этой лет семьдесят, и
она знает то, что неведомо ни одной районной конторе, битком набитой разными
документами; ель видела тех, кто до брата хозяйствовал на этой земле, она,
конечно, помнит и давний спор мужиков с топорами, решалась ведь судьба
елочки... Все помнят всех и вс° вокруг - из разных эпох и частей планеты:
мягкой подстилке из листвы всего год, а самой Земле - несколько миллиардов
лет; лопата, которая через час начнет выдирать из земли комки почвы, сделана
совсем недавно, во всяком случае, куплена месяц назад; холодильнику, судя по
приложенным к нему бумагам, полгода всего, и не потому ли весь мир устойчив
и не распадается, что весь собран из деталей, которые точно не знают, как
появились они на свет, и не ведают, когда топор или коса подрежут их.
Обнаглевшие муравьи поползли по голеням вверх и впились в
чувствительные места, заставив Бузгалина приподняться и отряхнуться от
прилипших с утра мыслей о всеобщих категориях, бесконечности трансформаций
материи и бренности жизни. Вместе с муравьями спрятались они куда-то под
листву, зато с пугающей обнаженностью возник вопрос: что же там, в лесной
полосочке, которая вдоль шоссе, произошло? Пуля - вошла в ствол березы? Была
ли она вообще? И сколь долго еще будет струиться, разделяя берега, водная
артерия, называемая Бузгалиным?
В том вагоне электрички, где почудился ему образ СССР, сидели и те, кто
был в истоках этой нешумной реки. Родители и старший брат пахали в самом
буквальном смысле этого слова, неугомонный мальчонка оставался под
присмотром деда, который заприметил за непоседою странность: шестилетний
Вася частенько подходил к колодезному срубу и всматривался в рябь и гладь
крохотного квадратика воды далеко внизу, подавался вперед, ручонки впивались
в осклизлое дерево, отстраняя тело от желания полететь туда, в черную
гулкость. И дед, сберегая чересчур шустрого внучонка, сказал, что на дне
колодца - уйма змей, волков, тараканов, - сказал, не ведая, что такое же
скопище несовместимостей увидит взрослый внук, когда всмотрится в
собственный мозг, в нераспутанный клубок желаний, и еще до Анны, которая
научила его видеть копошение своих и чужих мыслей, познал он на себе власть
пригретых мозгом скользких существ, впивающих в тебя ядоносные зубы.
Так почему после магазинчика с картошкой и коньяком помутился разум,
подменивший простой и ясный мир ощущаемых вещей буйными фантомами? Кем
разбита склянка с ядом, чей палец открыл клетку с шипящими гюрзами и
кобрами, кто напустил на него химеры? Кто вспугнул мозги? Уж не вагонная ли
студентка, пумой распластанная на нескрипнувшей ветке, готовая полететь вниз
и острыми клыками впиться в шею? Или так никогда не исчезавший из памяти
негр великанского роста, верзила, чья пудовая длань придавила к заснеженному
асфальту? За давностью лет уже не помнилось, в каком месяце это было, но,
это уж точно, зимой и не позже 1961 года, потому что по Вашингтону еще
ходили троллейбусы; накануне грянул снегопад, общественный транспорт замер,
раннее утро, на небе ни просвета, горят редкие фонари, восток столицы,
кварталы бедноты, дело простенькое - заложить в тайник донесение не бог
весть какой важности и срочности, таких закладок он уже навыполнял уйму, дом
и лестничная площадка определены, проходные дворы еще позавчера изучены,
условия мало чем отличались от обычных: трижды пройти по улице (туда, сюда и
обратно) и лишь затем нырнуть в подъезд. Холодновато, на голове вязаная
детская шапочка, чтоб нехитрым приемом этим сбавить годы и сантиметров на
пять уменьшить рост, ботинки теплые и прочные, прохожие редки, полицейских
не видать, знак безопасности выставлен, последний отрезок контрольного
маршрута - и можно нырять в темноту вонючего подъезда, не только можно, но и
надо: капсула с текстом уже в куртке, переложена из карманчика трусов. И
вдруг - приспичило, ужас как захотелось справить малую нужду, и не было уже
возможности забежать за угол. А рядом - полузанесенный снегом "фордик",
дрожащие от нетерпения пальцы расстегивают ширинку, моча радостно
изливается, истома наслаждения прокатывается по телу - и чья-то рука
опускается на плечо: "Что делаешь?" Он медленно повернул голову: полисмен,
негр, по рту жвачка. Машинально ответил: "Писаю, офицер!" Негр притянул его
к себе, глянул на то, чем занимается юнец в детской шапочке, и увидел бурую
скважину, проделанную струей мочи в снегу, не лежащим, однако, на "фордике".
И пошел дальше. Бузгалин метнулся в подъезд, сунул капсулу в углубление;
спустя час, достаточно попетляв, покинул обиталище нищих, вернулся в
гостиницу, день прошел как обычно, но через какое-то время почувствовал рези
в самом низу живота, и вспомнилось, что уже какой час мочевой пузырь не
опустошался, а вечер-то на исходе. И еще несколько часов мучений оттого, что
по неведомой причине заклинились какие-то клапаны мочетока. Чуть ли не теряя
сознание, пришел утром к урологу, на свет божий появился прибор, называемый
катетером, моча излилась, шутливый диагноз эскулапа домыслился: испуг в тот
момент, когда рука негра-полисмена легла на плечо. Думать стал, думать,
кое-что почитывать, а потом Анна, с ее теорией флоры и фауны человеческого
мозга, обучила искусству проникновения не только в чужие, но и в свои мысли,
и уже не казалось странным, что с того вашингтонского утра он невзлюбил
столицу США, как, впрочем, по иным, но близким к негру-полисмену поводам
Шайенн (штат Вайоминг), Уичито (штат Канзас) и еще несколько местечек на
бескрайних просторах страны, где, однако, процветали и ждали его другие,
более к нему благосклонные города, Чикаго, к примеру, или даже Уичито-Фолс,
поначалу постращавший его созвучием со зловредным городишком, но затем
ублаготворивший прекрасной вербовкой.
Рука нащупала ключ под ступенькой крыльца, рюкзак развязан, маленький
холодильник "Саратов" (последнее приобретение) принял в себя колбасу, сыр и
масло, к счастью, не растаявшее; надо бы соорудить что-нибудь вкусненькое
под коньячок, но неразгаданная тайна влечет, манит; домик закрыт, ключ
опускается в карман, и Бузгалин быстрым шагом вышел на центральную просеку,
чтоб повторить путь свой от электрички до магазинчика, а там уж дойти до
березы, в которую впилась (или не впилась?) пуля.
Минут десять оставалось до магазина с танкоопасной продавщицей, когда
под самым носом тормознул "Москвич", откуда вылезли Коркошка и Малецкий,
обрадованные тем, что успели перехватить его. В глазах верных сподвижников -
зеленоокрашенные заборы воинских частей, неприступные часовые и уставная
неподкупность, что исключало вопросы о том, кому понадобился Бузгалин в тот
час, когда рука почти дотянулась до ствола березы. Мелькнувшие догадки были
равноценны: срочная консультация, церемония вручения какого-нибудь значка
или ордена, ознакомление с приказом о новом назначении. До темноты еще
далеко, пятый час длинного июньского дня, к речке тянутся дачники, набросив
на головы полотенца, полосочка леса вдоль заборов насквозь просвечена
солнцем, к шести вечера этот же "Москвич" доставит его сюда, и рука на
березе скажет: Василий Петрович Бузгалин не просто жив и здоров, а не
доступен никакой психической порче!
"Москвич" покатил не в столицу, а выбрался на кольцевую дорогу и
устремился в глубь Подмосковья, через полтора часа уткнувшись в полосатое
бревнышко, преградившее дорогу и названное бы шлагбаумом, будь рядом с ним
стражник. Коркошка преграду эту приподнял, "Москвич" беспрепятственно въехал
на щебеночную колею, вновь понадобилась могучая рука Коркошки, ворота отошли
в сторону, открывая взорам громоздкую двухэтажную дачу. Вдруг сидевший за
рулем Малецкий (Коркошка еще управлялся с воротами) повернулся, озабоченный,
к Бузгалину:
- Василий Петрович, решено произвести захоронение вашей супруги...
Индонезия, Джакарта.
В январе они прибыли в отпуск, предполагалось, что в марте вернутся в
Штаты. Но Анна погибла, тяжелейшая травма нанесена легенде, потому и
прервалась командировка, потому и торчит он здесь. Официальная же кончина
миссис Энн Эдвардс вызволит мистера Эдвардса из небытия, он обретет статус
надломленного горем вдовца.
- Какую смерть предпочитаете? От болезни? Или... Кораблекрушение?
Случайное убийство? Несчастный случай?
- Все, кроме автомобильной катастрофы...
- Это усложняет... Ваше присутствие при погребении или кремации?..
- Необязательно.
"Москвич" еще не въехал на участок, еще далеко до момента, когда
пересечение госграницы - что прыжок с неизвестно как и кем уложенным
парашютом, но уже громко - в ушах отдается - стучит сердце, наполняя грудь
ощущением высоты, заоблачности, глаза приобретают необычную, тобой только
понимаемую зоркость, все люди кажутся инопланетными, наивными и не для
земных корыстей рожденными, потому что все их хитрости будто напоказ, и в
глазах этих венеро-марсиан можно прочитать, кто они, о чем думают и что
намерены делать... И сладостный - до боли - страх, которого ждешь, который
пришел наконец-то, делая тебя истинно живущим, возвращая в детство, в побои
деда за то, что так любилось перебегать одноколейку под самым носом
паровоза!..
И - тянет в страну, которую он любит, в Соединенные Штаты Америки, и
нет нужды по-воровски красться к несчастной березоньке. Да никакой пули не
было! И не стрелял никто, не стрелял! И не мог стрелять, измышленный убийца
- фантом, плевок мозга, натруженного долгими страхами. Тем более что вокруг
- пахучая прелесть земли, леса, вещность, которая убеждает, которая
опознается зрением, обонянием и осязанием. На дачном участке - ели, наклон
солнечных лучей и тени выкрасили древесные стволы под всеобъемлющий и
всеохватывающий шлагбаум...
Кустов Иван Дмитриевич (действующий оперативный псевдоним - Кронин),
член КПСС, изменник Родины, - человек, которого надобно было вытащить из
США, - русский, майор, женатый, родился 18 июля 1937 года в селе Коросты
Мценского района Орловской области. Отец, Кустов Дмитрий Леонтьевич, погиб в
ополчении под Москвой (справка Министерства обороны). Война застала Ванюшу
на месте рождения, никаких сведений о поведении мальчика на оккупированной
территории нет и быть не могло: что взять с малолетки, оказавшегося под
немцем. Работай Ваня на заводе, с него бы ничего и не взяли, но отобрали его
служить в разведке, и кадровики хотели о нем много знать. И узнали,
расспросив уйму людей, разрыв архивы и покопавшись в биографии матери, Марии
Гавриловны Кустовой (до замужества - Столярчук), украинки, 1916 года
рождения. Разрешившись от бремени, не дозволенного студентке, мать
препоручила сына бабке, сама укатила в Харьков продолжать учебу в институте,
но всю оккупацию просидела с сыном в хате, о чем писала во всех анкетах и
что подтверждалось. Особо впечатлял момент, когда она, прятавшая от немцев
буйную красоту свою, предъявила ее своим, русским мужчинам утром 17 сентября
1943 года: лужайка перед госпиталем (ХППГ-45 - хирургический, полевой,
передвижной), скамейки, раненые полукругом и ширококостная рослая женщина
лет двадцати пяти, на которую взирали как на небесное тело, вдруг
оказавшееся на земле; за руку ее держался болезненный хлопчик, на головку
которого мать напялила дедовскую буденовку. Любой мужчина догадался бы, что
сегодняшние бабские страсти будут бурлить в этой женщине до смертного часа.
Мажь она губы не мажь, а они будут гореть пунцовым пламенем, румяна тоже
излишни, как и сажа, какой сельские девахи обозначали брови, подражая
городским красоткам. Грудь и бедра поражали воображение, глаза широко
расставлены, нижняя челюсть слегка выступала, нос не классический, несколько
придавлен; женщина была в длинной юбке и деревенской плюшевой кофте, косы
подняты на голову и уложены в три кольца. Сын Марии Гавриловны, то есть
Ванюша Кустов, был излечен от хворей, и какие именно хвори на него напали -
помог редчайший случай, везение, в военно-медицинском архиве, что в
Ленинграде, нашлась история болезни шестилетнего Вани: рожистое воспаление
кожи нижних конечностей, начальник госпиталя не допустил мальчика в палату,
рожа - заболевание инфекционное; мальчика избавили от заразы, диагноз -
много лет спустя - подтвердил главный хирург; он, правда, сослался на давно
протекшее время: "Ну, раз так написано, так надо верить...", а о матери
выразился еще проще: "Да была какая-то... Всех не упомнишь..." Так и
записались особистами эти слова, когда к Ивану Кустову начали в техникуме
присматриваться и определять годность его к закордонной службе.
После излечения сына от рожи мать оставаться в селе не пожелала (все
братья и сестры ее погибли
...Закладка в соц.сетях
