Жанр: Драма
Монахи
Анатолий Азольский.
Монахи
---------------------------------------------------------------
Изд: "Новый Мир", No 6, 2000
OCR: Давид Варшавский
---------------------------------------------------------------
Роман
Немолодой мужчина, с недавних пор обитавший в этой пятиэтажке и собою
дополнявший скромную, но не убогую мебель, не мог в одно июньское утро не
прислушаться к всполошенным голосам за дверью, не мог не догадаться, кто
сейчас пожалует к нему, и приготовил незваным гостям достойную встречу. В
квартиру же вломилась общественная комиссия: два бандитской внешности лица
мужского пола (соседи по подъезду) и вертлявая накрашенная девица
(техник-смотритель жэка), - ворвалась, нарушив установленную Конституцией
СССР неприкосновенность жилища. Гражданин, прописанный в оскверненной
пришельцами однокомнатной квартире, обладал, однако, философским складом
ума, то есть понимал, что наглым вторжением этим скрепляется и цементируется
великая историческая общность - советский народ, единая многомиллионная
семья, и домочадцы вольны без спросу переходить из одной комнаты в другую, а
все возникающие при этом скандалы - мелкая свара любящих родственников.
Поэтому-то и было гражданином проявлено гостеприимство; он виновато, с
чуткой улыбкой слушал долгие и гневные речи сожителей по дому, обеспокоенных
тем, что не далее как вчера в соседнем подъезде уехавшая на дачу пенсионерка
забыла по рассеянности закрыть кран и залила квартиру этажом ниже. Событие
сие было ему уже известно, весь вчерашний вечер просидел мужчина у окна,
наслаждаясь перебранкой на скамеечках у подъезда, да и вообще занудливый
человек этот всегда изучал все угрожавшие жильцам объявления на досках и
стенах. Водопад скоропалительных обвинений обрушился теперь на него, ему
припомнили многодневные отлучки: трубы ведь - постоянно протекают, а
электропроводка имеет обычай загораться; правда, по части оплаты
коммунальных услуг никаких претензий комиссия не высказала (да и выдвинуть
не могла, поскольку человек всего три месяца назад въехал сюда).
Удрученный хозяин квартиры прервал наконец понурое молчание и смиренно
поправил председателя комиссии, сделав крохотное уточнение: Бузгалин его
фамилия, Бузгалин, а не Булгарин, как изволили сейчас выразиться... Затем
Бузгалин (ни в коем случае не Булгарин!) скорбно признал все свои ошибки,
промолвив, что учтет высказанные замечания и впредь будет зорко следить за
санитарно-техническим состоянием квартиры, времени у него для этого
достаточно: здоровье стало пошаливать, сказались условия нелегкого труда в
геологических партиях, никаких уже полевых экспедиций, а если и будет
отлучаться, то только на дачу, куда и собирается сейчас ехать, а перед
дальней дорогой положено, по русскому обычаю, посошок, - так не
присоединитесь ли вы ко мне, дорогие друзья... И холодильник теоретически
подкованного геолога покинула бутылка водки, вслед ей шмякнулась на клеенку
жирнобокая селедка, у жэковской девицы зачесались руки, рыбину она лихо
разделала, показала женскую прыть, заодно крутанув ладным задочком, тем
самым как бы одарив хозяина реабилитированной квартиры беглой улыбкой... А
тот несколько разомлел от выпитого и грустно признался: рад, рад он светлому
будущему своему, не будет отныне безлюдных песков с шипящими гюрзами под
ногами, уйдут в прошлое дожди в предгорьях Сихотэ-Алиня и стужи под
Якутском, теперь - Москва, только она, ведь (была показана начитанность в
пределах неполной средней школы) - "как много в этом звуке для сердца
русского слилось, как много в нем отозвалось!"... Комиссия - блаженствовала,
сосед сверху вспомнил что-то газетно-победное и не без труда произнес
заветное слово "алмазная трубка"; но бывший геолог свое участие в открытии
сего месторождения не подтвердил, но как бы в свое оправдание заметил, что
даже при скромной должности коллектора заслуги его перед Родиной немалые...
Обведя комиссию дурашливо-пьяноватеньким взором, гражданин Бузгалин пустился
в самовосхваления, начав рассказывать о шурфах и кернах...
Комиссия, однако, бдительности не теряла: недамская ладошка
техника-смотрителя ковшиком подержалась под закрытым краном; та же ручка -
уже в дверях, при уходе - сунула Бузгалину брошюрку с интригующим названием
"В помощь новоселу", намекая на то, что из крана в мойке вода хоть чуточку,
но - просачивается, брошюрка же разъясняла, как гражданам самостоятельно -
без сантехника - менять в кран-буксах уплотнительные прокладки...
Прочитанное доставило Бузгалину живейшее удовольствие: исторический
документ, бесценное свидетельство эпохи, клятва - ценою в шестьдесят две
копейки - на верность идеалам социализма, еще одна подпись под извечным
общественным договором, коим власть и народ укрепляли друг друга взаимным
неисполнением обязанностей; десятки тысяч людей, оказывается, въезжают по
ордерам в новехонькие квартиры с протекающими трубами, вот откуда проклятья
по адресу бракоделов и восхитительное чувство превосходства над
государством, которое так и не научилось делать простенькие водозапорные
устройства! Вот где простор для инициативы, истинное торжество разума на
грубоватой газетной бумаге! Схема кран-буксы бестолкова, невнятна, наводит
на мысль о том, что ЦРУ обмишурится, по шпионским каналам получив схему эту,
- да и вообще непостижимо, почему вода все-таки сочится из крана в мойке,
каким-то образом прорываясь между прокладкой и стенками трубы: загадка,
сплошная тайна, рождавшая умопомрачительные объяснения, среди которых была и
недавняя высылка из страны атташе новозеландского посольства за
"деятельность, несовместимую с дипломатическим статусом"; напрашивалось
заодно и °рническое, а может быть, и еретическое сравнение хитроумных ракет
с примитивными фиговинами типа той загогулины, из которой вода льется в
мойку.
Василий Петрович Бузгалин допил водку, отметив ею особое событие:
сегодня минуло ровно четыре месяца с того страшного дня, как гаишники
крючьями растащили кузов "Москвича", извлекая из него изувеченное,
бездыханное тело гражданки Анны Федоровны Бузгалиной, прямиком из морга
отправленной в крематорий, а оттуда - урною - в выемку плоской стены близ
тех же печей и труб Даниловского кладбища, минуя, конечно, этот дом,
поскольку супругам Бузгалиным ордер на эту квартиру еще не выдали; не везти
же по морозцу гроб на дачу для прощания с домиком и землицей... Или была
ростепель?
Жара еще, к счастью, не пробралась в подземелья метро, где ехавший на
дачу Бузгалин вдруг сел на скамейку посреди роскошного зала, растревоженный
мыслями о кладбище. Могильным хладом дохнуло, о сути и происхождении вещей
возмечталось, потому что они, тленные и нетленные, соединяют смертного
человека с бессмертием. Жизнь ведь началась родничком, мерцающим напором
таинственной водицы, пробившейся невесть откуда, оросившей мох, наполнившей
ямку, потекшей по наклонной почве, вобравшей в себя такие же робкие ручейки
и ставшей полноводной рекой, которой (домовая книга не соврет!) сорок шесть
лет... и что дальше? В океан ли, куда слились уже миллионы рек, бесшумно
втечет жизнь ярославца Бузгалина? Или она вдруг очертя полетит вниз, как на
Ниагаре, бурлящим потоком, о камни разбиваясь? А то и совсем проще:
исчезнет, испаренная, сама собой, впитается пересушенной землей?
В духоту улиц поднимает эскалатор гражданина Бузгалина, другой поток -
людской - вносит его, придавленного итогами еще не оконченной жизни, в вагон
электрички, где он поглощается простым советским людом, то есть еще одной
общественной комиссией, но в расширенном составе. Студентка, завалившая
экзамены, с ненавистным учебником перед глазами; в девушке этой
высматривается натура дерзкая, горячая, умеющая и заказную слезу вовремя
пролить, и разрыдаться непонарошку, - жизнь женская в зачатии, в мутный
период взросления, когда еще не окрепшее деревцо требует привязи к вбитому в
землю прямостоящему колышку, к местечку - хотя бы - на скамье в
переполняющемся вагоне, и местечко было, конечно, предложено, однако у
студентки оказались замедленные рефлексы, и более сообразительная баба с
тремя сумками выдавила чересчур галантного Бузгалина в проход, водрузив себя
на скамью, собой пополняя образ СССР, - более ста человек разных возрастов,
разно одетых, готовых к социологической процедуре опроса, втиснулись в
послеполуденную пятничную электричку, и в центре вагона - нешумное
семейство: дед, бабка, жена, муж, двое грызущих мороженое детей, то есть
внучки, и дети уже загорелые, дети уже порезвились на солнышке и теперь едут
на дачу, не очень охотно, на даче той деду и бабке сидеть бы безвылазно,
возраст пенсионный, но оба еще, конечно, работают, попробуй прокорми эту
ораву, потому что зятек, кажется, не мастер зашибать деньгу, домашнее
хозяйство на плечах женушки, и по рукам видно, что пальцы ее ударять
прицельно по клавишам пишущей машинки не научены, рабочие они, уже раздутые
в суставах. Века полтора назад такая вот патриархальная русская семья на
подводе перебиралась из Первопрестольной на север, гонимая московским
пожаром или просто вытесненная из столицы какими-то невзгодами, - земли-то
много, и если ты не помещичий, а вольный, то осваивай пустоши... Две парочки
справа, прихватив корзинку со снедью и спальные мешки, ехали уединяться,
любиться, и если парнишкам любовь эта будет в новинку, то личики девушек уже
пообтрепались годами, с некоторым недоумением посматривали они на мальчишек,
которым не терпелось, которые будто случайно касались при рывках поезда
бедер и плеч подружек.
Дворянство некогда облюбовало подмосковные угодья для любовных утех,
понастроило усадеб, молодежь сословием пониже уминала траву в измайловских
рощах, ныне же только на пленэре можно разгуляться, отдельные квартиры-то не
у всех, что на себе познали в Москве супруги Бузгалины, а любви хочется
всем, той любви, которую надо изучать только на собственных ошибках, только
они истинно обогащают человека. В возрасте этих мальчишек Бузгалин
втрескался до потери сознания в учительницу физкультуры, и через какие
великие страдания прошел!.. А что скажет о своих страданиях эта вот мамаша -
истинная героиня, четверо детишек, самому старшему лет восемь, этот уже
обучен присматривать за младшими, и приглядывает за ними, но уж годовалого
карапуза мать ему не доверила, сама управляется, а тот теребит ее юбку,
норовит ухватиться ручонками за блузку, которую распирает могучая грудь,
готовая вскормить еще столько же. Детей не вагонная сутолока и теснота лепят
к матери, а притяжение крови, той, что питала их в утробе; в ушах малышей до
сих пор звучит там же усвоенная ими мелодия бытовой речи, что загодя дала
образы люлек, таза, в котором обмывались розоватые и пухлые тела, ложки, ко
рту подносимой, кухоньки, букваря, - все, все было услышано, переварено,
принято к использованию в недалеком будущем; в ладе родной речи впитались
жесты матери, привычки ее, и только русский ребенок может так вот тянуться к
матери, дергать ее юбку, прикладывать пятерню к носу, плакать навзрыд,
почесываться да лупить глаза на постройки, обычные вдоль железнодорожных
путей, - странная, однако, архитектура этих зданий, где живут под стук и
свистящий грохот люди, приставленные к стрелкам, шпалам и грузам, день и
ночь пропускающие мимо себя кусочки России, неторопливо двигавшейся не по
рельсам, а прокладывая никому не ведомую колею в истории, и это движение в
слепящую неизвестность, это ощущение рывков, слившихся в невесть кем
заданный путь, - это извечно поселено в каждого человека русских равнин,
страны, куда угодно летящей, но не к сытости и благополучию. Плохо живет
народ, плохо, но никогда уже не восстанет, не сбросит с себя властей. Потому
что печенками чует: это их удел, всей России удел жить так вот, от получки
до получки...
Государственный гимн услышался в перестуках колес, электричка
помножилась на сотни и тысячи зеленых вагонов, сновавших по рельсам,
многониточные колеи прорезали леса и пашни, захватив и сельцо, что в
трехстах километрах, на Ярославщине, и тропку, по какой когда-то бегал в
школу некий настырный мальчонка, и пропахший соснами класс, куда после
звонка входил, припадая на покалеченную ногу, учитель, предрекавший
взрослеющему юнцу великую будущность, с чем не согласна была "немка", так и
не сумевшая вколотить в шустрого школяра слабые и сильные спряжения
глаголов; тем не менее все учителя верили: их ученики (и гомонливый непоседа
Вася тоже) станут сеятелями злаков, что произрастут когда-нибудь радующими
отчизну всходами, - и сколько ж таких мальчишек и девчонок взращено
неугомонными пастырями сельских школ, а еще ранее - сельских приходов!
Миллионы злаков, весною новой жизни втянутых в севооборот нации, и как
далеко еще время, когда коса смерти срежет эти миллионы! Великая, нелепая
страна, одаряющая планету суматошными поисками справедливости, льющая кровь
свою в раздорах, на себя всегда берущая право быть первой и судьбой своей
задающая вопрос: да можно ли по тысяче вагонов, даже если в них все двести
пятьдесят миллионов населения, судить об истории нации? Разве две едущие на
разврат парочки связаны как-то с размещением в Европе ракет средней
дальности или с запретами испытаний атомного оружия? А три поколения
семейства - на президентские выборы в США повлияют?
Гимн оборвался внезапно гнусавым и кощунственным саксофоном,
представился негр, прильнутый к заморскому инструменту, потянулась мелодия,
отчего устыдившийся (и чуть напуганный) Бузгалин прошел в тамбур, где дымили
вовсю и просто заядлые курильщики, и те безбилетники, для которых он,
тамбур, - наблюдательный пункт, место, откуда просматриваются оба вагона, и
опытные зайцы стремительно перемещались по всему составу, издали завидев
железнодорожные фуражки контролеров. Наверное, в подражание им Бузгалин на
остановке перебрался в четвертый от головы вагон, сделав рывок, быстрым
шагом пройдя платформою вдоль электрички по одуряющему, почти каракумскому
солнцепеку; уже на ходу хорошо рассмотрелся величавый райцентр, набитый
конторами, в кои надо отправлять прошения, если что надумаешь делать с
домом, расширяя так называемую жилплощадь... Потом деревенька скорбно
проковыляла - такая убогая, что сердце тоскою поджалось, чтоб воспрять духом
и бодро заколотиться через три минуты, когда поезд влетел в лесной массив с
поселком, которому скоро будет полвека, который когда-то назывался дачным
кооперативом работников Высшей школы, а ныне, после ухода на вечный отдых
первых красных профессоров, превратился в место летнего обитания детей,
внуков, откуда-то объявившихся родственников, о научной деятельности и не
помышлявших, зато поразительно хватких и цепких. Лет пять тому назад или
раньше поселок газифицировали, не весь, без голубого пламени остались те,
кто не очень-то верил в прогресс или не хотел признаваться в нехватке денег.
Сейчас лишенцы спохватились, поднасобирали рубликов и начали тяжкие
переговоры с газовой конторой, неуловимой и грабительской. Присоединился к
этим обездоленным (обезгаженным - незлобно пошутилось как-то) и Бузгалин,
всего полгода назад ставший хозяином дачи, так и не газифицированной
покойным братом. На завтрашнюю субботу и назначена встреча с газовщиками,
собрание обещает быть бурным, присутствие на нем обязательно.
Вагоны будто осели, электричка притормаживала, замерла наконец, двери
разъехались, и Бузгалин вышел, замыкая собой дачников, идущих к середине
платформы, где была лестница из бетонных плит. Пахнуло лесом, свежим сеном и
лежалыми травами. В ста метрах от плит - поворот вправо на просеку,
разрезавшую поселок, куда и свернули шедшие впереди Бузгалина люди, куда и
ему надо бы двинуться, чтоб поскорее попасть на дачу, но он продолжил путь к
шоссе, параллельному железной дороге, чтоб зайти в магазинчик, славный
свежайшим хлебом, очень дорогой колбасой, овощами и принадлежностью к
Минфину; учреждение сие отгрохало невдалеке дачи, где, по слухам, копаться в
земле не любили, пучка петрушки не вырастили, простой же советской водки
гнушались, издевательски покупая коньяк по, страшно подумать, четырнадцать
рублей; иногда, правда, выбрасывалась вареная колбаса по два тридцать, ее
тут же расхватывали, и магазинчик пустел, за водкой же совхозный и дачный
(не минфиновский!) люд ездил в райцентр. Бузгалину здесь отсыпали три
килограмма картошки, дали буханку мягкого черного хлеба и банку с огурцами,
отвесили палку сырокопченой колбасы, завернули в бумагу сыр и масло,
протянули коньяк, который пойдет в ход завтра: водка, еще в Москве купленная
для разговора с газовщиками, выпита, а столичный магазин оказался на
перерыве, когда Бузгалин из дома устремлялся к электричке.
Рюкзак потяжелел, но был подъемен, продавщица - само загляденье, танк
остановит на марше, всю колонну уведет за собой в чащи непролазные: халатик
того и гляди лопнет, распираемый мощным телом сельской дивы, зубы редкие,
крупные, чистые; плотской любви не телевизором обучена, а вековым инстинктом
бабы; короткие полные руки стиснут мужика в благодарности и отпадут в истоме
- того мужика, чьи ноги выглядывают из подсобки; в СССР все лучшее, как не
так давно отметил Бузгалин, либо под прилавком, либо в загашнике.
Умиление плескалось в душе Бузгалина, когда он вскидывал рюкзак на
левое плечо. Пристроив поклажу, он скосил глаза вправо, на совхозный ларек с
дешевыми молочными продуктами, у которого толпился народ, озаренный истинно
великими целями прокормления себя, увидел он и автобусную остановку
неподалеку. И автобус как раз подъехал, развернулся для обратной дороги в
райцентр, откуда прибыл с местными людьми, не имевшими денег на дьявольски
дорогой минфиновский напиток. Человек семь или восемь сошли у ларька,
Бузгалин краем глаза отметил прибытие автобуса (тот чуть запоздал) и,
продолжая разнеженно-мечтательно улыбаться, подвскидывая рюкзак, чтоб
утрясти в нем так нужные сегодня, завтра и послезавтра продукты, он, - среди
сошедших с автобуса русских, одной крови с ним людей, - опознал того, кто
уже нацелен на него, кого обязали в ближайшие минуты сего текущего дня убить
его, русского же человека Василия Петровича Бузгалина.
Не пытаясь каким-либо наивным приемчиком усложнять человеку этому
задачу и без того неимоверной трудности, кляня себя за то, что сегодняшними
бреднями о жизни и смерти он накликал на себя старуху с косой, Василий
Петрович Бузгалин решил не спасаться трусливым возвратом к центральной
просеке, всегда людной, не стал отрываться от идущего следом убийцы и
перебегать шоссе перед носом ревущего трейлера, а смирнехонько стоял, ожидая
длинного безопасного для пешехода просвета в плотном потоке рычащих
автомобилей...
На шоссе этом ночью - одинокие "жигуленки" да "Москвичи", к рассвету
ближе - молоковозы и бензозаправщики, днем - с утра до вечера - стайки
снующих легковушек, подгоняемые неуклюжими автопоездами и теснимые
совхозными грузовиками; колесный транспорт тем не менее пешеходов уважает,
сбавляет ход, давая им просачиваться сквозь себя. Но не в пятницу после
полудня, когда столица освобождает себя от бессовестно чадящих частников,
когда жара гонит обезумевших граждан подальше от бензиновой гари и поближе к
травке, вдогонку им посылая все тот же оскверняющий легкие нефтяной смрад,
через который пробился все-таки Бузгалин и, оставив далеко за спиной
магазинчик и неотвязного убийцу, пошел по тропе, петлявшей среди берез и
елей, что заслоняли зады дач от пыли и шума шоссе, что спрячут в себе звук
выстрела... За это минутное стояние на обочине перебрались в памяти, день за
днем, все четыре месяца после гибели жены: отпуск под Тебердой и
четырехнедельное московское бытие, десятки и сотни людей, которые все до
единого не без грешка, но, однако же, нет среди них того, кому стало
невтерпеж убить его именно сегодня, в пятницу 28 июня 1974 года. Машины,
легковые и грузовые, автобусы и трейлеры, пролетали мимо него ветром и
пылью, давая время на принятие наиболее верного решения и позволяя почти
осязаемо ощущать человека, который шел следом за ним, который изучил,
оказывается, его за истекший дачно-московский месяц, чем и надо
воспользоваться - как и возблагодарить себя за то, что он, Бузгалин, где-то
в рое и сумбуре городской жизни предусмотрел все-таки, того не осознавая,
появление убийцы очень высокой квалификации, но старомодной выучки. Каждый
день (скорее по привычке, правда) он отмечал отсутствие наружного наблюдения
за собой, однако же сегодня в полдень, нарасточав общественной комиссии
улыбочек, он бутылку и стаканы с отпечатками пальцев возможных самозванцев
не стал промывать и посчитал не случайным совпадением то, что комиссия не
очень-то засиделась у него, будто рассчитала, какой электричкой поедет он;
люди в комиссии получили заодно возможность увидеть содержимое холодильника
и убедиться лишний раз: в магазинчик-то на станции Бузгалин пойдет
обязательно!
И сам он словно предвидел задуманное кем-то покушение, специально
прогулялся по вагонам, чтоб ступить на платформу в том месте, где сошедшие с
электрички пассажиры разделяются на два потока: кто идет влево, к северной
окраине дачного поселка, а кто вправо, к середине платформы, откуда прямая
дорога к просеке, шоссе и магазинчику, и этот незамысловатый маневр
обнаружил бы следом идущего. И расписание рейсов автобуса давно уже засек в
памяти, и в магазинчике подзадержался, чтоб заприметить замыслившего
убийство человека, который месяц его выслеживал, так и не обнаружившись, и
уже одно это - свидетельство квалификации, сертификат качества, так сказать.
Нашел человек и наиболее правильный способ устранения, выбрав для акции эту
лесную полосочку, наименее людную в предвечерние часы и очень шумную;
пистолет, разумеется, с глушителем, а чтоб пресечь все случайности,
прихвачен с собою и короткоствольный автомат, скорее всего - "узи", он-то и
был в сумке человека, сумка эта сразу бросилась в глаза, была она тяжеловата
- судя по тому, как сходил с автобуса человек, а покинул он его последним,
чтоб тут же скрыться за спинами людей; ни лица, ни фигуры в целом Бузгалин
не увидел, лишь фрагмент тела - выпрямляемую для земной опоры ногу, сумку у
колена, но и того было достаточно: лет эдак сорок восемь - пятьдесят, рост
не более ста восьмидесяти сантиметров, то есть примерно пять футов и десять
дюймов, а руке, державшей сумку, привычны тяжелые физические нагрузки.
Далеко не молод - выдернули, значит, из глубокой консервации испытанного
специалиста, исполнителя верного и не засвеченного, который проехал вместе с
ним от дома до вокзала, сел в дальний от Бузгалина вагон, вышел в райцентре,
превосходно зная расписание автобусов и высчитав путь Бузгалина от станции к
даче с заходом в магазин. Кто его нанял - покажет манера исполнения этой
странной операции, ведь вроде бы существует никем - ни чужими, ни своими -
не отмененное джентльменское соглашение: ребята, все можно, а вот этого -
нельзя! Ну а если пуля найдет цель, то нелишне напомнить самому себе: жизнь
все-таки удалась, дело, не им начатое, на нем не кончится, продолжится
многими славными свершениями, и хоть нет жены, нет детей, не бесследно, нет,
не бесследно пройден короткий путь, и есть некоторая закономерность в том,
что оборвался этот путь на родной все-таки земле, не на чужбине!..
С разрывом в тридцать секунд они пересекли шоссе, и Бузгалин стал
осваивать крадущегося сзади человека, вживлять его в себя, чтоб работать с
ним. Для начала в памяти растянул как резину ту долю секунды у магазинчика,
что показала ему - среди покидавших автобус людей - согнутую в коленном
суставе ногу и руку с сумкой. Он утвердил человека на земле, он вместе с ним
пошел к шоссе, он обогнал его - и теперь чуял его лопатками, затылком,
свободным от рюкзака плечом. Кто-то из приехавших задержался у ларька с
творогом и сметаной, остальные, кроме человека с сумкой, пошли к просеке. Не
исключено, что некоторые избрали маршрут Бузгалина, однако между ними и
человеком образовалась дистанция метров в пятьдесят, человек врезался в
поток машин, оказался в лесной полосе, и поток отрезал его от идущих сзади,
- рискованно поступил человек, весьма опрометчиво, потому что очутился один
на один с жертвою, мысленно вцепился в нее, каждый шаг свой вымеряет и
выверяет применительно к тому, кого намеревается убить, и, следовательно,
подпадает под не ощущаемую им волю противника. Бузгалин на мгновение
приостановился, перекладывая рюкзак на правое плечо, и уже этим сбил
преследователя с ритма ходьбы, с рассчитанной последовательности действий.
Десять, пятнадцать секунд миновало, а спина шедшего вразвалочку Бузгалина
защищалась то осиною, то
...Закладка в соц.сетях
