Жанр: Драма
Последний поклон (повесть в рассказах)
...ому, качая хвостиками,
бегали и играли серенькие плишки. Бережок с соснячком, с травкой, с выводками
подснежников, медуницы и хохлаток, судя по всему, глянулся Алешке больше, чем остров,
утюжком темнеющий за бурной, горбом выгнувшейся рекой. Алешке уже не хотелось на
остров.
Санька решительно взял весло:
- Ну, осподи баслови, как говорит бабушка Катерина! - И оттолкнул лодку от берега.
Мы с Алешкой сели на лопашни. Работали враз, проворно, чтобы угодить в пролет между
сплавных бон.
Вот в таком же пролете не удержалась лодка, споткнулась о головку боны, опрокинулась
и... у меня не стало матери.
Скорей, скорей в пролет, за ним в реке не так будет страшно, надеялись мы. Стукают
уключины лопашней, хлопает Санькино кормовое весло. Головка боны близко, рядом. Храпит
на ней вода. Одавило головку, захлестывает. Хоть бы ничего не случилось. Не лопнуло бы
весло, не вывалилась бы уключина, не подвернуло бы лодку льдинами или бревнами. "Господи
помилуй! Господи помилуй!" - повторял я про себя и молотил веслом, памятуя заповедь:
"Богу молись, а к берегу гребись".
Прежде бабушка силком не могла меня заставить молиться, но тут приперло - сам, без
понуждения молился.
- Не мажь! Не мажь по воде! - закричал Санька. Он яростно бил своим веслом, чтобы
удержать лодку носом наповерх. - Уснули, что ли-и-и?..
Мы, где силенки взялись, налегли на весла, "черпая" всей лопаткой, лицо заливало потом
- утереться некогда, одышкой раздирало грудь - передохнуть недосуг.
- Пор-р-рядок на корабле! - возликовал Санька, когда бона осталась сзади, нас
подхватило и вынесло на речной простор. Кружилась, вскипала под лодкой густая от мути вода,
гнала редкие льдины, швыряла их на боны. Лодку качало, подбрасывало, норовило развернуть
и хрястнуть обо что-нибудь.
Первый раз пересекали мы Енисей в ту пору, когда переплывать его и взрослый-то не
всякий решался.
Остров с реки казался совсем близким. Затопленные кусты по берегам его качались, били
по воде, и напоминал остров птицу хлопунца: бежит, бежит вверх по воде лохматая птица и
никак не может подняться на крыло.
Силенок наших не хватило. Выдохлись мы и за остров не поймались. От ухвостья острова
так отбойно шла вода, что развернуло нашу лодку и поволокло к Караульному быку. Санька
судорожно пытался развернуть лодку носом встречь течению, остепенить ее, направить куда
нужно, но лодка мчалась, задравши нос, будто норовистая лошадь, и слушаться вовсе не хотела.
Много натекло в лодку воды, отяжелела она.
- Алешка, таба-ань! - заорал Санька.
Но Алешка не слышал его, он молотил и молотил веслом по воде. Рот его был открыт,
лицо побелело. Я перехватил Алешкино весло и мотнул головой на старое ведро, плававшее
среди лодки. Алешка бросился отчерпывать воду, лодка шатнулась, черпнула бортом.
- Тиш-ша! - Алешка ровно бы услышал Саньку, оцепенел, но тут же спохватился, начал
выхлестывать воду ведром.
Внизу мощно ревел Караульный бык. Разъяренная вода кипела под ним, катила в унырыш
- пещеру, закручивалась воронками. В воронках веретеньями кружились бревна и исчезали
куда-то. Серые льдины, желтую пену, щепье, корье, вырванные с корнем сосенки гоняло под
быком. Сверху отваливались камни и бултыхались в воду. Лодка закачалась как-то безвольно и
обреченно. Бык приближался, словно он был живой, и мчался на нас, чтобы подмять лодку,
расхряпать ее о каменную грудь и выбросить в реку щепье, а нас заглотить в каменную пасть
унырыша.
- Чего раз-зявил? Р-реби! - завизжал Санька, и я уже не силой, а страхом поднимал и
бросал весла. Алешка все выхлестывал и выхлестывал воду. Лодка сделалась легче,
поворотливей, и мы выбили ее из стрежня, выгреблись в затишек, сделанный ухвостьем
острова. Лодку подхватило и понесло обратным течением к острову.
Я сложил весла и обернулся. Еще сажен сто-двести, и нам бы несдобровать, нас унесло
бы, прижало к быку, и половили бы мы рыбки, поналимничали.
- Пор-рядок на корабле! - Санька в изнеможении опустил весло. Руки его дрожали. Он
посмотрел на них, пошевелил пальцами и веселей прибавил: - Закуривай, курачи!
Санька и в самом деле закурил. Махру закурил, украденную у отца, и выпустил большой
клуб дыма ртом и ноздрями. Мы с уважением глядели на него.
Ухвостье острова было затоплено. Тальники и черемухи стояли в воде. Мы протолкнули
лодку в кусты, спугнули с них крысу и чуть было не поймали щуренка, прикемарившего на
мели, в траве. Покос, что был за кустами, залило по краям, и он казался бережком.
- Вот и все! А ты, дура, боялась! - подмигнул нам Санька, ступив на землю, и
вальнулся вверх ногами. Мы на него. Возню подняли. Шум. Смех. Свобода!
- Хватит! - прервал веселую возню Санька. - Солнце на закат скоро. Самый клев.
Алешка, ты костер спроворь, обсушиться надо к ночи. - И он передал Алешке спички. - Ты
багаж перетаскай, - приказал он мне, - и разбрось на остожье. Я животники разматывать
возьмуся.
В лодке Санька завопил;
- Кто червей опрокинул?
Черви плавали по всей лодке, позалезли в щели досок и под поперечины. Долго мы
выбирали червей, ругались, кляли Алешку, но он ничего не слышал, мучился с костром,
пытался из наносного сырья развести огонь. Червей уцелела горсть, остальных Алешка
выхлестал за борт с водою. Санька дал мимоходом подзатыльника Алешке, и тот полез в драку,
но ему показали банку с мокрыми червями, и он отступился.
Костер исходил удушливым белым дымом, огня не было. Санька раздувал его и ругался:
- Помощники! Толку от вас!..
В кустах я нашел скрученную бересту, и огонь мы все же развели. Хлеб и соль в мешке
размокли. Телогрейка Санькина и наши с Алешкой тужурчонки - хоть отжимай.
- Луком питаться будем! - буркнул Санька и набросился на Алешку. - Чё стоишь?
Червей-то сплавил! Так ищи давай теперича! - Алешка смотрел на Саньку внимательно, но
понять, отчего тот ругается, не мог. Я показал Алешке: копать, мол, надо червяков, искать их на
острове, и он послушно отправился куда велели. Санька уже примирительно пробурчал: -
Стоит, чешется, а наживлять чё? Сопли? На их налим не клюет!..
Долго мы с Санькой распутывали животники, так долго, что завечерело совсем, когда мы
управились с этим делом.
Алешка принес горсть белых рахитных червяков, на которых и нам-то смотреть не
хотелось, не то что налиму - рыбе, любящей червяка ядрёного, наземного, и чем толще да
змеистей, тем лучше.
Ставили животники в потемках. Казалось нам, чем больше груз на конце, тем дальше мы
забросим животник. Санька раскачал груз, как било, и запустил поверх кустов. Я ждал, когда
бухнется камень за кустами. Но вместо этого дурноматом заблажил Алешка. Он тихонько
подошел к Саньке и стоял сзади, чтобы посмотреть и поучиться ставить животники. Крючок
вошел выше Алешкиного колена. Кровища валила ручьем. Когда вынимали крючок при свете
костра, Алешка сначала орал, но Санька ткнул ему кулак в нос, и он замолк, только кусал губы
и вспотел.
- Надрезать кожу придется, - решил Санька и стал калить над огнем кончик складного
ножа. Где-то он слышал, что перед операцией инструмент обезвреживают, изничтожают
микробов на нем. Голова Санька! Все знает!
Алешка не мигая, с ужасом смотрел на Санькины приготовления, но не протестовал,
потому что сам виноват кругом. Я сел верхом на братана, придавил его, Санька полоснул
ножом по Алешкиной ноге. Алешка брыкнулся, двинул меня коленом в спину, взвыл коротко и
дико.
- Порядок на корабле! - деловито произнес Санька. Крючок с кусочком Алешкиного
мяса был у него в руке. - На мясо, говорят, поселенец - стервоза, пуще всего берет.
Попробуем!
Я вымыл Алешкину ногу, перевязал ее тряпицей из-под соли, и хотя он все еще дрожал,
но уже не хныкал, смирно сидел возле костра. Смотреть, как ставят животники, он больше
никогда не подходил.
С берега мы ни один животник так и не забросили - кусты мешали. Запутали только
животники, порезали их, собрали кое-как один, крючков на двадцать, и закинули его с лодки, в
улове за ухвостьем.
- Ништя-ак! И тут клюнет. Налима здесь пропасть, у острова-то, отец говорил, -
заверил Санька.
Мокрые, обессиленные, явились мы к костру, возле которого неподвижно сидел Алешка и
неотрывно глядел на другую сторону реки, на огни села.
- Ничего, Алеха! - хлопнул его по плечу Санька. - Заживет до свадьбы. Я вон один раз
на ржавый гвоздь наступил, всю пятку промзил. Засохло.
Алешка не понимал, чего говорит Санька. Он глянул на меня глазами, полными слез, и
сказал жалким голосом единственное слово, которое умел говорить:
- Ба-ба...
Я аж вздрогнул. Что сейчас дома делается? Потеряли нас с Алешкой. Ищут по всей
деревне. Думают - утонули. Бабушка небось плачет и кричит на всю улицу, зажав голову.
Да-а, спроситься, пожалуй, надо было. Но тогда шиш отпустили бы налимничать. А мне так
хотелось наворочать корзину или две поселенцев.
Я поглядел на другую сторону реки. В деревне светились огни. Между деревней и нами
мчалась, шумела уверенно и злобно река. Дальним, высоким светом подравнивало вершины
гор, размывая их, отблески высокого, невидного еще из-за гор и лесов месяца падали на
середину реки. Застрявшая в кустах, шипела вода, набатным колоколом били бревна в грудь
Караульного быка. Живой мир бушевал, ярился вокруг. Он отделен был от нас, недружелюбен к
нам. Остров подрагивал. С подмытых яров его осыпалась и шлепалась глина. Непрочно все
было вокруг.
Чем напряженней я вслушивался и всматривался, тем явственней ощущал, что остров уже
стронулся с места, и до меня доносились голоса: бабушкин плач, мамин предсмертный крик,
еще чьи-то, вроде бы звериные ревы, может, и водяного? Я поежился и ближе придвинулся к
огню. Но страх не проходил. Остров вот-вот...
- Ба-а-аба! - заорал я на Алешку. - Тебе бы все баба! Изнежился, зараза! Попой еще,
так я тебе!..
- Не тронь ты его, - остепенил меня Санька, - он ранетый - осознавать надо.
Крючки-то вон какие? Налимьи! Вопьется, дак! Давай-ка поедим, а?
Поели мокрого хлеба с печеными картошками и луком. Без соли. Соль размокла. Алешка
тоскливо вздохнул. Не наелся, живая душа, чает калача, и бабы рядом нет - калачика-то дать.
Хлебало есть, а хлебова тю-тю! Набил зобок, чисти носок, Алеха!
Санька закурил, свалился на телогрейку, глядел в небо.
Там, в глубокой темноте, будто искры в саже, вспыхивали и угасали мелкие звезды. И
была там беспредельная, как сон, тишина. А вокруг нас, совсем близко, бесновалась река,
остров все подрагивал, подрагивал, будто от озноба или страха.
- Лаф-фа! - подбодрил себя и нас Санька и стал шевелить в костре, напевать негромко
про малютку обезьяну.
А я думал про бабушку и про налимов. Про налимов больше. Меня так и подмывало
скорее смотреть животник. Я уверен был, что если не на каждом крючке, то через крючок
непременно сидит по налиму.
- Санька, Са-ань! Давай животник смотреть, - начал искушать я друга.
- Ну, смотреть. Не успели поставить. - В голосе Саньки особой настойчивости не было,
сопротивление его слабело, и я скоро его сломил. - Набулькам токо, рыбу распугам... - Но я
чувствовал, понимал - Саньке тоже не терпится посмотреть животник.
Мы оттолкнули лодку. Санька взял в руки тетиву животника, начал перебираться по ней.
- Не дергат? - пересохшим голосом спросил я. Санька ответил не сразу, прислушался:
- Да вроде бы нет. Хотя постой! Вот! Дернуло! Де-о-орнуло! - голос задребезжал,
сорвался, и Санька начал быстро перебираться по тетиве, я захлопал, забурлил веслом.
- Тиха! Крючки всадишь.
Но я не в силах совладать с собой.
- Здорово дергат?
- Из рук рвет! Таймень, должно, попался. Налим так не может...
- Тайме-ё-нь!
Батюшки светы! Ну, не зря говорят на селе, что я фартовый, что колдун! Только вот
закинули животник, и готово дело - таймень попался!
- Большой, Санька?
- Кто?
- Да таймень-то?
- Не знаю. Перестал дергать.
- Ты выше тетиву-то задирай! Выше! Отпустишь тайменя к едрене фене! Давай лучше я!
Я - везучий!
- Сиди, не дрыгайся! Везучий... Мотырнет дак...
- Дергат?
- Ага, рвет! - опять задребезжал голосом Санька. - Из лодки прямо вытаскиват!..
- О-ой, Санечка!.. - Больше я ничего сказать не мог и закричал в темноту во всю
глотку: - Алешка! Алешка! Таймень попался! Здорову-у-ущий!.. - Как будто Алешка мог
меня слышать.
- На последнем крючке, видать, у самого груза. Справимся ли?..
- Ос... осторожней, Са... Санька! - начал я заикаться, чего qo мной сроду не бывало.
- Во! Близко! Иди сюда!
Я бросил весла и ринулся к Саньке, схватился за тетиву. Веревку дергало, тукало по ней
так, будто она к моему сердцу прикреплена. Не помня себя, начал отталкивать Саньку, тащить,
и он кричал теперь уже мне:
- Тиха, миленький!.. Осторожней! Осторожней!
Рыба вывалилась наверх, грохнула хвостом. Таймень! И в самом деле таймень! Ну не
везучий ли я! Не колдун ли?
- Ой! - вскрикнул Санька.
- Чё?
- Уду в руку всадил! Во, зверина! Пуда на полтора, не меньше! Хрен с ней, с удой!
Вырежем! Я хоть че стерплю! - Санька визжал, взрыдывал, а я боролся с рыбиной и никак не
мог подвести ее к лодке.
- Это он в затишек со струи забрался. Пищуженец попался, он его и цапнул! - объяснил
мне Санька рыдающим голосом, но я не слушал его. Мне сейчас не до Саньки было!
- Греби к берегу! Здесь не управиться! - прохрипел я. Санька рванулся к веслам,
запутался в животнике, забыл, что он ведь тоже на крюк попался, и тут в мои бродни вцепился
крючок. Я тоже попался в животник.
- Уйде-от! - завопил я, когда почувствовал, что рыбина пошла под лодку. -
Уйде-о-от!..
Санька упал на борт, сшиб меня, лодка черпанула бортом, медленно завалилась на бок, и
меня обожгло холодной водой. Я забултыхался. Рядом бился Санька. Его запутало животником.
- А-а-а! - взревел Санька и пошел ко дну. Я успел схватить его за рубаху.
- Санечка, не тони! Санечка!.. - Я хлебнул воды. Скребнуло в носу, в горле, но я не
выпускал Саньку. Меня дергала за бродень рыбина, тянула вглубь, на струю. Рука моя
стукнулась обо что-то твердое. Льдина! Я вцепился пальцами в ее источенную, ребристую
твердь.
- Са... Льдина!..
- Ба-а-ба! - разнесся вопль на берегу. Алешка или углядел, или почувствовал, что с
нами стряслась оеда.
- Палку, Алеш!..
И Алешка понял меня, но хорошо, что не услышал моих слов, не побежал за палкой - не
успел бы. Он ухнул в воду, наклонил черемуху. Я отпустился от льдины и схватился за куст
одной рукой, затем подтянул к себе Саньку.
Мы перебирались по гибкому кусту руками. Корень у него оказался крепким, выдюжил.
Алешка подхватил и выволок Саньку на берег, я вылез сам. Без бродня. Рыбина сняла с меня
обуток. Дедушкин бродень. И ушла с ним. Никто уже не дергал животник. Я весь был им
опутан и услышал бы рыбину. Санька оторвал крючок вместе с коленцем и выпутался из
животника.
Санька клацал зубами. Алешка все звал бабу. Я упал на берег, стукнул кулаком по мокрой
земле.
- От... отпустили!.. Такого тайменя отпустили-и-и!
- Ба-ба! Ба-ба! - кричал Алешка, глядя на редкие теперь уже огни в селе.
Я вскочил с земли и дал Алешке по уху. Он не ожидал этого, кувыркнулся на траву и
сразу смолк.
- Обормот большеголовый! - орал я на Алешку. - Такой тайменище ушел! А он -
баба! Ты чё сидишь? - взъелся я на Саньку. - Завяжи руку, и станем животник распутывать...
Расселись тут... Рыбаки! Другой раз свяжусь я с вами!
Первый раз в жизни возвысился я над Санькой, командовал им, и он - куда что
делось? - подчинялся мне, как миленький, и даже несмело попытался утешить, когда помогал
распутывать животник.
- Может, это и не таймень вовсе. Может, налим... большой...
- Я не отличу вилку от бутылки! Опорок от сапога не отличу? Сам ты налим!
Распутывали животник. Руки порезало льдом, сводило пальцы стужей и мокром. Я дул на
руки, пытаясь согреть пальцы.
- Ты бы отжал лопоть, погрелся, - снова заговорил Санька, и снова робким,
простеньким голосом. - Ноги у тебя рематизненные... Захвораешь.
- Не сдохну, не беспокойся! Ночь-то скоро пройдет! А рыба где? Плават по дну, хрен
достанешь хоть одну!..
Санька потом не раз мне говорил, будто в ту темную-темную ночь он понял: характером я
весь в бабушку свою Катерину Петровну, а не в деда, как утверждает она.
Но тогда он ничего не говорил. Помалкивал и дело делал. Алешка, получив оплеуху,
дрова таскал, несмотря на боль и рану. Огонь поднял до небес. Живо навел я тут порядок.
Разбаловались, понимаешь! Все бы им игруньки, бабы да мамы!..
Животник мало-мало наладили, наживили снова, я забрел в воду, привязал его к кусту и
закинул недалеко. Санька ждал меня на берегу, к огню не уходил.
- Чего тут дрожишь? - прикрикнул я на него и пошел к стану. Санька тащился за мной,
придумывал и не мог придумать, чего бы сказать дружеское, умягчающее отношения в беглой
артели, оставшейся без транспорта, почти без харчей и обуток, - вор слезлив, плут болтлив.
Разделись, отжали рубахи, штаны. Нагишом прыгали у костра, пока сушилась одежда. Я
помаячил Алешке, чтобы принес из старого остожья сена. Прелое было сено, одонье. Кто же
доброе оставит? Доброе зимой вывезли. И все же не на голой земле плясать.
Сделалось совсем холодно. Мокрую траву на покосе подернуло изморозью, будто
серебряные хвосты волшебных, сказочных птиц, да нам-то не до сказок! Не до красот!
Напялили сырую одежонку. Алешка почернел от боли, от знобкой стужи. Я оторвал от подола
рубахи лоскут, перевязал еще раз ему ногу. Рана была мокрая, сочилась кровью. Санька грел у
костра завязанную с крючком руку, то и дело принимался на нее дуть, но не выл. И Алешка не
выл, бабу тоже больше не звал - артель сдавала, надо было что-то придумывать, так нам не
выдюжить до утра.
- А ну, убирай костер! - скомандовал я, когда мочи уж никакой не стало от холода, зуб
на зуб не попадал. Мигом перенесли костер на другое место, замели смородинным веником
угли в сторону, на прогретую землю набросали веток, сена и тесно улеглись.
- Тепло?
- Маленько снизу пригреват, - отозвался Санька.
- Ксенофонт-рыбак всегда так делат, когда на берегу ночует.
- Надо было с ним попроситься. Может, бы взял?
- Ага, возьмет! И возьмет, дак поселенца дохлого уделит.
- Мы и такого не добыли.
- Постони!.. Тайменища вон какого прокрякали! Фартит таким недоумкам! В роте
рыбина была!..
Санька засыпал. Уже на отходе ко сну вяло и безразлично выдохнул:
- Попадет нам и за лодку, и за все...
- Тайменя бы выволокли, тогда хоть сколько попадай...
Ребята заснули. А я ворочался и никак не мог забыться - недавно со двора, а уже тоска
изняла! Явственно видел я, до боли ощущал каждой жилочкой краснохвостого тайменя - на
полтора пуда! В серебряных пятнах по скатам толстой спины, с пепельно-серыми боками, с
белым нежным брюхом. Огромного, открывающего огненные жабры, хлестко бьющего хвостом
по доскам лодки. И еще толпу деревенского люда видел на берегу. Мужики, женщины,
ребятишки смотрели, как я иду, согнувшись под тяжестью рыбины, хвост ее волочится и бьет
по камням. Я бы уж обязательно его живого домой притартал - неживую если рыбу домой
приплавишь, ловиться впредь не будет - Ксенофонт говорил, И вот я иду, пру домой тайменя,
а про меня говорят, а про меня говорят... И только хорошее: что везучий я, что колдун и что
такому удачливому человеку ничего не страшно будет в дальнейшей жизни...
Нет тайменя. Нет лодки. Ничего нет. Темная-темная ночь кругом. Ворчит река, плещется,
буйствует, пьяная от половодья. И где-то в ней ходит таймень с оторванным крючком и с
броднем. Ну что ему стоило? Ведь все равно, если запутается животником за корягу или за
камень - сдохнет. Так уж лучше бы...
А может, он зацепился крючком за куст! Ворочается там, бьется, а я лежу здесь колодой...
Быстро насунул я Санькины драные сапоги, поспешил к воде. Что-то шевелилось в кустах,
поталкивало их. Льдины. Из подмытых яров острова все отваливалась, отваливалась земля,
выпугивая из норок береговушек, и они молча, слепо выметывались в ночь, мчались от яра и
пропадали во тьме, поодиночке, всегда птичьей толпой живущие, стайные, веселые птички,
куда они одни-то? Будут летать, пока не упадут в воду либо ударятся в скалу. Никогда об этом
не думал, не гадал, а вот увидел, и жалко сделалось пташек, спасу нет.
Заблудшие льдины привидениями кружились в темной воде, сталкивались, хрустели,
шуршали, старчески рассыпались, даже шептались, охали едва слышно и куда-то исчезали. Но
тут же белесое пятно возникало во тьме, надвигалось, резало, подминало кусты, утыкалось в
глину, чавкало, жевало и, словно обожравшись, разламывалось или, огрузнув, тонуло в гуще
воды и ночи. Нет тайменя! Ушел! Скрылся! Вон какая она, река-то. Иди куда хочешь. Везде
дом.
На всякий случай я все же обошел ухвостье острова - не тайменя, так лодку, может,
притащило. Вода шла на убыль. Мокрые кусты поднимались по заплескам, распрямлялись,
стряхивали с себя ил. В кустах плюхалось что-то живое - может, крысы, может, комья глины,
может, и сами водяные? Из-под ног моих снялся куличишка-перевозчик, как ни в чем не бывало
запиликал звонким голосом. Тут же ответно запел другой и пошел этому навстречу. И
соединили кулики песню, и умчались за протоку, бегают по берегу, заигрывают.
Беззаботные, вольные птички. Куда захотят, туда и подадутся. А тут вот лодку унесло.
Таймень ушел. И хоть вой, хоть молись - никто не услышит. Тут вроде бы и до Бога-то дальше
- не докричаться, тут, как на чужбине - кости и те по родному берегу плачут.
Нет счастья на земле. И вовсе я невезучий. Никакой я не колдун. Если б колдун был, разве
бы не приколдовал тайменя?
У моих ног взревела вода, и я очнулся. Не заметил, как оказался у приверхи острова.
Кусты здесь измочалило, зачесало водою на обмысок, торчмя наставило под берегом бревна,
вывороченные коряги, набило хлама и льда меж них. Все это шевелилось под напором воды,
хрустело, ломалось. Приверху острова сдавливало, словно головку боны, и казалось, вот-вот
сорвет остров с якорей, закружит, изломает на куски, развеет по реке этот земной каравай,
рыбам его скормит и нас забьет, как мышат, захлещет.
Повернувшись, быстро побежал я от приверхи. Шум и гул воды отдалился. Я сел на
подмытый яр, под которым в белых полосах пены ходила неспокойная вода, и стал глядеть на
село. Возле дяди Ваниного пикета попрыгивал и метался костерок. Знал бы, ведал дядя Ваня,
как таймень обошелся с нами и что кукуем мы без лодки, от мира и от людей отрезанные...
В селе огней нет. Спит село. Если и горит в нашем доме лампа, отсюда не увидать, дом
наш во втором посаде, и почти на задах. Бабушка молится сейчас, плачет, и дед горюет, молча.
Мужики сети готовят, багры, неводы и кошки - ловить нас. Утром весть об утопленниках
облетит село и взбудоражит его. Явится к нам Митроха, председатель сельсовета, о котором
бабушка говорит, что если б ему песий хвост, так он бы сам себя до крови исхлестал, и крупный
опять будет у Митрохи с бабушкой разговор - давно они уж только "по-крупному" говорят.
Пока бабушка забивает Митроху, хоть он и шишка, но тот только и ждет случая, чтоб бабушку
уязвить или выслать на север, как "злостный для общества элемент".
Что мы наделали! Как я додумался башкой своей до всего этого? Заест Митроха бабушку.
Он и без того на нее зуб имеет. Митроха сватался в молодости к тетке Марии, но отчего-то дед
и бабушка не согласились отдать за него дочь. Отдали бы, чего им стоило? Не самим ведь
замуж-то. И не все ли равно, Зырянов - скупердяй и злыдень, да еще с грыжей, или горлопан
Митроха? Однажды я заблудился на увале. Ходил по грибы и заблудился. Митроха нарезал там
делянки дроворубам и услышал мой крик. Он взял меня за руку и привел домой. Конечно, я бы
поорал, поорал и сам бы нашел дорогу домой. Не раз такое случалось. И вот надо же было
Митрохе оказаться в лесу.
Митроха сказал бабушке властно и строго:
- Безнадзорный парнишка. А безнадзорные дети должны жить в детском доме,
догляженные и обихоженные.
- А он не догляжон? Он не обихожен? Да у него имушшества, может, больше, чем у
других ребят, хоть они с матерями-отцами! Я вон ему сумку из свово фартука сшила. В школу
еще осенесь, а я уж сшила, с ручками и с кармашком для чернильницы, как городскому...
- Мне не переговорить и не перекричать тебя, несуразная старуха! - не дослушав
бабушку, замахал руками Митроха. - Но вот что запомни: если парнишка будет болтаться где
попало, я меры приму!
С этими словами Митроха надел фуражку и вышел, бабушка так и осталась посреди кути,
расшибленная словами: "Меры приму!"
Во дворе Митроха нарвался на дедушку, который, видать, весь разговор слышал. Дед
воткнул топор в чурбак и, как всегда, тихо, по увесисто сказал Митрохе:
- Вот что, Митрофан Фадеич! Ты мою старуху не пужай. Ребенок был при нас, при нас и
останется. - Помедлил и добавил: - Не ровен час, сосед наш, Левонтий, услышит, да пьяный
ежели... Кто тебя отбирать будет?
Митроха знал - дяде Левонтию хоть Бог, хоть царь, хоть какая власть - нипочем, если
он напьется. К тому же дядя Левонтий меня любит так же, как и я его, и он село в щепки
разнесет, в случае чего, из Митрохи душу вытрясет. И все же боюсь я Митрохи. И бабушку мне
жалко. А ну как "примут меры" из-за нас с Алешкой?
- Бабушка! Ба-абонька-а! - задрожал я губами, но тут же вспомнил про Алешку и не
позволил себе расклеиться. Мне было холодно, одиноко и жалко самого себя.
Вода засеребрилась от просвета, занявшегося в межгорье. В безостановочном,
стремительном беге река. Но мне все казалось - не вода это, а остров, и я вместе с ним, все мы
мчимся вдаль, среди ночи, средь реки, не имеющей берегов, остров теряет кусты, сыплет комья
земли, будто подбитая птица перья. И не убывает вода вокруг острова, а прибывает, прибывает.
Скоро она подберется к покосу, смоет костерок, нас унесет к Караульному быку, закружит,
торкнет о камень...
Я тряхнул головой. Огонек на той стороне, у дяди Ваниного пикета, почти погас. Ночь,
поздняя уже, глухая и студеная ночь.
Снова пришел на ум Митроха.
Рыбачил я как-то выше деревни, у этого самого пикета и засиделся допоздна.
Теплое тогда лето было, погожее. На реке межень, и Енисей не ревел, не свирепствова
...Закладка в соц.сетях
