Жанр: Драма
Мифогенная любовь каст, том 1.
...е выпил всю бутылку В глазах у парторга
завертелось, и в следующий миг они были снова в квартире, где справлялся Новый год.
Поручик сидел на карусели, на спине верблюда, Дунаев был зажат у него в руке. Кругом
визжали от восторга Святые Девочки. Дунаев глянул вокруг и увидел, что форма комнаты
изменилась: стены стали извивающимися, кривыми. Присмотревшись, он осознал, что комната
превратилась из "единицы" в "двойку".
Таким образом наступил новый, тысяча девятьсот сорок второй год. решающий год этой
Великой Войны. В этом году парторгу предстояли тяжелейшие испытания, но он не знал этого
и сейчас веселился от души. В его голове резвились мысли вроде: как встретишь Новый год, так
его и проведешь! - и тому подобная чепуха и мишура, похожая на конфетти и пузырьки
шампанского.
И ту он увидел Снегурочку у себя в голове. Она спала и странно улыбалась во сне. В ее
комнатке пахло подмокшим хлебом. Хлебом, намоченным в вине. "Наверное, шампанское и на
нее действует", - подумал Дунаев и снова стал смотреть вовне, на разворачивающийся
праздник. Поручик сошел с карусели и вытянул вперед раскрытую ладонь с лежащим на ней
Дунаевым.
- А вот и наш Новый год! Позвольте представить!
- Ура! - закричали девочки.
- Советую немедленно прекратить! - вдруг резко сказала Синяя.
Девочки притихли, расступились, и Синяя торжественно прошествовала к Карусели. Она
взошла на Карусель и села на Трон, совершенно белый, без каких-либо украшений. Она сидела,
выпрямившись как струна, положив руки па подлокотники Трона. Потом она слегка повернула
голову и посмотрела на Дунаева. Дунаев был уверен, что она посмотрела именно на него
одного, найдя взглядом его крошечные глазки, затерянные среди хлебных неровностей. И в ее
синих глазах было нечто... Нечто вроде безмолвного ликующего ответа на то стихотворение,
которое прочел ей Дунаев при встрече. Он хотел было что-то сказать, даже крикнуть ей, но рука
Поручика зажала ему рот.
Синяя нажала на Рычаг, и карусель закружилась, мгновенно развив умопомрачительную
скорость. Карусель стала сверкающим, грохочущим вихрем, чем-то вроде торнадо.
Одновременно она стремительно уменьшалась. Вот она стала размером с юлу, затем
превратилась в точку и исчезла с пронзительным свистом.
Святые Девочки растерянно смотрели в пол. Дунаев впервые отчетливо увидел нимбы
вокруг их голов - простые, еле заметные тонкие окружности, словно кто-то баловался с
циркулем. Девочки стояли тесно, плечом к плечу, их нимбы пересекались... Внезапно от этой
группы отделилась одна девочка. Парторг взглянул на нее и вздрогнул - она была копией его
Машеньки. Потом он каким-то образом догадался, что это внутренняя Машенька "отбрасывает
отражение" во внешний мир. Это отражение появляется только па Новый гол и называется
"Снегурочка" или "Призрак".
Глаза Снегурочки были закрыты. На ней был черный полушубок, отороченный белым
искрящимся мехом, перепоясанный простым солдатским ремнем со звездой на оловянной
пряжке. На ногах - белые облые валеночки, на которых были вышиты следы лесных птиц,
словно бы отпечатавшиеся на снегу.
Взмахнув руками, Снегурочка закружилась по комнате. Поднялась метель, однако это
была лишь видимость. Снега и ветра никто не чувствовал, словно лишь изображение комнаты
подернулось изображением метели. Снегурочка металась в неистовой пляске. У парторга опять
все закружилось в голове, и он снова увидел свою "головную комнатку", где спала Машенька.
Ручки ее выпростались во сне из-под одеяльца и протянулись вверх, совершая сложные и
хитроумные движения кистями и пальцами, как будто она играла на арфе или плела гобелен. А
во внешней комнате уже колыхалось северное сияние, настолько удивительное, что у Дунаева
захватило дух.
Дунаев один раз видел северное сияние, когда был в партийной командировке в
Заполярье. Он был так поражен красотой его, что потом целый день молчал, не отвечая на
вопросы людей. Но сейчас это переливающееся сияние заполнило, сгустившись, комнату,
ослепляя всех своим светом и волшебством. И в лабиринте этих сверкающих коридоров
мелькала Снегурочка, становясь все прозрачнее и призрачнее...
Когда Снегурочка исчезла, Дунаев снова "заглянул в норку" своей головы. Пальцы
Машеньки, только что выписывавшие в воздухе замысловатые фигуры, сложились, руки ее
опустились на одеяло и застыли. Дунаев открыл глаза. В квартире стоял неимоверный мороз. В
остальном все было нормально, но мороз действительно был чудовищный. Девочки надели
шубы, шапки и шарфы. Они сидели за столом и ели заледеневшие кушанья. Сам Дунаев лежал
на столе, возле тарелки с винегретом. Одна из девочек стала кормить его хрустящим ледяным
винегретом с ложечки. Холеного в комнате не было.
Внезапно дверь распахнулась, и в комнату просунулся колоссальный ярко-красный
курносый нос, занявший весь дверной проем и часть комнаты. Нос задел стол, с которого
посыпалась посуда. Все перепугано отпрянули в угол, к елке. Из ноздрей носа шел не пар, а
жесточайший стоградусный обжигающий мороз, леденящий до костей. Нос стал втягивать
воздух, затем дернулся и пошел обратно, убираясь из комнаты. В соседней комнате страшно
чихнул кто-то гигантский. Все задрожало, как желе. Синее блюдо сорвалось со стены и
грохнулось об пол, рассыпавшись на мельчайшие осколки. Снова чихнул немыслимый великан
за стенами, будто сразу ударило двести пушек. Комната вздрогнула и озарилась светом
новогоднего салюта, полыхающего за окнами в ночном московском небе.
Не ветер бушует над бором,
Не с гор побежали ручьи -
Мороз-Воевода дозором
Обходит владенья свои.
Следит он, чтоб снежные вьюги
Следы замели до утра,
Чтоб сгинули в бездне подруги,
К которым он шлялся вчера.
В скрипучем и твердом тулупе,
Стоящем во тьме словно кол,
С хрустящим ледком на залупе
Восходит на свой ледокол.
Ни мраморных лиц капитанов,
Ни боцмана в снежном плаще,
Ни юнг, огорошенно-пьяных,
Застрявших в жемчужном борще.
Ни медно-горящих деталей,
Сверкающих в небытии...
На звук поцелуя помолится
Осевший весенний сугроб.
За это, товарищ, за это,
За то, чтобы в складчатых льдах
Бродило зеленое лето,
Как жирный комбат на сносях!
Взыграй, новогодний напиток,
Щемящий, шипучий, шальной,
Чтоб дерзко взъерошить избыток
Таинственной силы родной!
Я вижу, что ты раскраснелся.
Теперь оглянись, посмотри
На то, как Мороз-Воевода
Обходит владенья свои.
Да по хую, в общем, морозец!
Как дверца печурки - пизда!
Мы щас старика замусолим,
Нам дай только волю, братва!
Мы сами дыханьем и стоном,
Молитвой и бранью, слезой
И смехом, встающим над бором,
Разделаться можем с собой.
О-о-о, не нам ведь бояться кошмаров!
Этот холод - источник любви.
В глубине смертоносных ударов
Поцелуи клокочут Твои!
В снежном мареве грезит крестьянка,
На дровах то ли лед, то ли воск...
И так нежно баюкает, греет Изнанка
В летнем поле затерянный мозг.
Глава 34
ЛЕНИНГРАД
Подобно тому как повествование длится до тех пор, пока оно остается тайной для самого
себя, так же и человеческое существование держится на темных местах, на невыясненных
обстоятельствах.
Одним из невыясненных обстоятельств остается вопрос, является ли это существование и
в самом деле человеческим или же нечто разворачивается, едет, заполняя собой так называемый
"жизненный путь". И на разных этапах и станциях этого пути по-разному ложатся тени,
по-разному сырость оставляет пятна, и в этих местах гнездится наполненность. На тех же
участках "жизненного пути", где он ярко освещен и сух, видно, что он также и пуст, и никто не
проживает мириады заготовленных жизней. Поэтому, чтобы не светиться своей пустотой и, что
называется, не "щеголять", жизнь стремится быть темной и влажной, то поднимаясь в
холодные, мокрые горы, то спускаясь, чтобы припасть к болотам или к тому разбухшему, что
приносит море.
И если нам и суждено наблюдать свою собственную жизнь, то не столько проживая ее
изнутри, сколько подглядывая за ней со стороны (как, бывало, заглядываешь с балкона в окно
своей собственной комнаты). Подглядывать, и обязательно сквозь влажность, сквозь пелену
влажности, ибо влажность - наш главный оптический инструмент, уподобляющий
созерцаемое созерцающему, мир - глазу. Это может быть дождь, орошающий стекло, или
слезы, застрявшие в ресницах, пролившийся чай, пар на целлофане теплицы, фонтан, брызги
слюны от безудержного смеха, мокрая грязь из-под колес автоколонны, тающий снег, струйка
мочи, разбивающейся о кафель или о корни деревьев, смола, медленно стекающая по коре,
теплый пар из кастрюль, наполняющий большую кухню столовой, минеральная вода,
насыщенная смехотворными пузырьками, и пенный белый покров, увенчивающий пивную
кружку, только что наполненную, и морская пена - якобы прародительница любви, и темная
лужица, и омут в глубине леса, и творожная сыворотка, белесая и нежная, капающая в тарелку с
марлевого мешочка, и белая полупрозрачная сперма на гладком загорелом плече молодой
девушки, и туман, начинающийся сразу за дощатым забором, утренняя роса, томатный сок в
граненом стакане, с крупинками белой соли, плавающей на поверхности, загадочное лекарство
в пузырьке, способное столь много изменить, - кристально чистый спирт, снова бесконечные
лужи, которые у нас на Родине называют "зеркалами неба", полоски клея, твердеющие на
глазах, вязкие сопли простуды и тончайшие струйки яда, выбрасываемые в сторону врага, а
также реки, водяная пыль, капли, брызги, струйки, подтеки...
После Нового года, уже в пространстве "1942 объема", после раздачи подарков, после
хороводов вокруг елки, после песен Святых Девочек, от которых парторг совсем раскляк,
изойдясь слезами умиления, после незабываемого и потрясающего ликования Синей, после не
менее эффектного "номера" под названием "Мороз, Красный нос", исполненного неутомимым
Поручиком, после "танца Снегурочки на двух уровнях", после игр в фанты и "желания", после
всех этих новогодних увеселений парторг, раскисший и в полубессознательном состоянии, был
схвачен грубыми руками Холеного и брошен в мешок, откуда перед этим извлекались подарки
Деда Мороза. Это был обычный мешок для картошки, только обшитый снаружи корявыми
звездами, неумело вырезанными из разноцветной бумаги.
В этом мешке парторг - бесформенный кусок проспиртованного теста,
нафаршированный изнутри месивом из съеденных конфет, килек, маринованных помидоров,
обмотанный снаружи мишурой серебряного "дождя", облепленный конфетти - забылся, и в
обморочном его сне на этот раз не было сновидений.
Тем не менее он чувствовал, как меняется качество сна, как этот сон без сновидений
проходит разные стадии. Сначала что-то трепетало и вспыхивало на задворках тьмы, какие-то
удары и встряхивания сотрясали спящего, но не в силах были пробудить его. Затем
бессодержательная тьма за сомкнутыми веками стала мятой, складчато-ветхой. Казалось, она
вот-вот иссякнет, прервется - и проступят то ли образы сна, то ли образы реальности. Но она
не прервалась.
Градации тьмы! Их можно перебирать, словно письма, накопившиеся за несколько
жизней. Парторг то окунался в тьму, жидкую и клейкую, похожую на черничный кисель, то
проваливался в темноту огромного гулкого зала, в темноту колодца, в темноту пещеры. Из
душной тьмы платяного шкафа перебрасывало его в безграничную беспросветность ночного
неба без звезд.
И наконец он открыл глаза. И увидел внизу под собой белое снежное поле, по которому
двигались войска. Нескончаемые колонны грузовиков, мотопехота, пешие полки в тускло
блестящих касках, похожие сверху на ручейки черной осетровой икры, танки, зачехленные
артиллерийские орудия - все это шло одним валом, массой, темнеющей в тусклых сумерках на
фоне измочаленного грязного снега. Это были немцы.
Дунаев почувствовал, что надвигается что-то неотвратимое и суровое, нечто страшное. Он
попытался обернуться. Ощущений собственного тела он больше не понимал. Показалось вдруг,
что у него вырос огромный, тяжелый, разветвляющийся хвост. Но это был не хвост - это было
тело, и тело это, недоуменно подрагивающее, заполняло собой мешок, в то время как голова
высовывалась из отверстия мешка и смотрела вниз. Мешок держала рука Поручика, который
быстро и не очень высоко летел над перемещающимися немецкими войсками. Да, у Дунаева
снова было "человеческое" тело. И так странно было ощущать его, так неудобно было в нем. И
так странно было чувствовать, как ветер треплет волосы на голове, поскольку парторг успел
привыкнуть к безволосой хлебной телесности, и теперь ему казалось, что он "пророс"
какими-то побегами, вроде травы или тонких колосков.
- Где мы? - спросил Дунаев у Поручика по "каналу".
Поручик в ответ вытянул вперед свободную руку в красной рукавице, отороченной ватой
(он все еще был в наряде Деда Мороза), и указал на линию горизонта. Там, далеко, сквозь
зыбкий просвет в облаках, просочилось немного солнечного света, и казалось, что это мутное и
робкое сияние отражается внизу в куске седого зеркала.
- Это Ладога, - сказал Поручик. - А там. за ней, Ленинград. Видишь, Дунай, что
происходит - Ленинград окружен. Блокада. Ты еще не знаешь небось, что это слово означает.
Но ты узнаешь. Объяснят тебе. Не я, другие объяснят. Враги объяснят. В жизни, Дунай, только
враги объясняют - сначала по-хорошему, затем по-плохому. А друзья да свояки - гак, только
сказки рассказывают.
С этими словами Холеный вдруг одним толчком запихнул голову Дунаева обратно в
мешок. От духоты, страха и недоумения парторг снова отключился.
Он пришел в себя через какое-то время. Выяснилось, что он лежит на паркетном полу в
незнакомой комнате. Несмотря на то что комната освещена была только тускло-синим светом
иссякающей ночи, сразу было видно, что это городская квартира. Над Дунаевым был лепной
потолок, посередине висела большая люстра с хрустальными подвесками, загадочно
преломлявшими туманное свечение предрассветного часа, которое сочилось в комнату сквозь
большое окно, зашторенное полупрозрачными гардинами. В узкую щель между гардинами
видна была балконная решетка в стиле конца прошлого века, а также пустой цветочный
горшок, наполненный грязным снегом. Дальше синели туманные силуэты зданий -
заснеженные крыши, какой-то купол, над которым висел угрюмый продолговатый аэростат.
Никогда раньше парторг не бывал в Ленинграде. Но он сразу понял, что это и есть
Ленинград.
Он встал на ноги и начал осторожно перемешаться по квартире, стараясь ступать очень
тихо. Тело, от которого он отвык (как отвыкают от обычной гражданской одежды те, кто долго
пробыл в больнице, в армии или тюрьме), еще плохо слушалось его. Старинный паркет,
покрытый лаком, поскрипывал под ногами. Он ударился плечом о стеклянную дверь балкона,
которая была приоткрыта. Стекло негромко зазвенело, на этот звон откликнулась люстра под
потолком. Но туман, вползающий с балкона, гасил все звуки, и если кто-то и был в глубине
квартиры, вряд ли он был потревожен.
Дунаев посмотрел на балкон сквозь дверное стекло, на котором виднелись пескоструйные
изображения пчел, кружащихся над цветами. Балкончик был небольшой, пол его был выложен
цветной плиткой. Возле самой двери валялся мешок с покоробившимися от влаги бумажными
звездами. На косой полоске снега отчетливо отпечатались следы валенок Поручика. Все это
указывало на то, что они проникли в квартиру через балконную дверь.
Дунаев осмотрелся в поисках Холеного. В полумраке стоял рояль, на нем комнатное
растение, вроде фикуса. Увидев рояль, парторг вздрогнул. Неожиданно припомнилось ему
начало его мытарств - белый рояль в кузове грузовичка, расширенные от ужаса глаза того
комсомольца с завода... И его собственный изумленный и хриплый крик: блядь, да это же
фашистские танки! И затем удар, тьма... Забвение.
Но этот рояль был черный - типичный кабинетный "Беккер". За роялем таилось большое
зеркало: парторг увидел там себя на фоне гардин в виде темного силуэта. Приблизился, чтобы
рассмотреть себя подробнее. Давно он не смотрелся в зеркало. Когда был Колобком, слава богу,
не пришлось. А теперь вот он снова - Владимир Петрович Дунаев, как ни в чем не бывало, как
будто и не питался неделями крошками собственного тела. Все тот же одичавший взгляд,
привыкший настороженно прощупывать реальность. Все тот же пыльник, все тот же полевой
бинокль, висящий на груди на кожаном ремешке. Все та же повидавшая виды одежда. Все, как
было аккуратно спрятано в Заворот, все так и осталось. "Да, недаром знающие люди хвалят
Заворот. Нету лучшего места, чтобы Вещички припрятать", - подумал Дунаев, испытывая
легкое тщеславное удовольствие от того, что он, дескать, так освоился уже в колдовских делах,
что может буднично, по-деловому, даже несколько покровительственно думать о Завороте.
Он вошел в следующую комнату, раздвинув тяжелые бархатные портьеры. Там было
совсем темно, большие окна наглухо закрыты светомаскировкой. И только далеко впереди
коридор уводил куда-то еще, где синело маленькое, наверное, кухонное окошко, перечеркнутое
двумя пересекающимися бумажными полосками. Дунаеву припомнились слова:
Перечеркнуты окна,
На них крест поставлен,
Словно свет маскируется
Сам от себя.
Окна нам ни к чему,
С громким хлопаньем ставен
Мы раскроем глаза -
Здравствуй, наша судьба!
Он прошел вперед по коридору и оказался на кухне.
Здесь он увидел Поручика. Тот лежал, свернувшись калачиком на маленьком диванчике,
предназначенном, по-видимому, для прислуги.
Поручик спал. Он спал абсолютно бесшумно, без храпа, без посвистывания, без
кряхтенья, без посапываний. Старики редко спят так беззвучно. Дунаев подумал, что вот уже
несколько месяцев они с Поручиком живут бок о бок, а вот спящим он его видит впервые.
Свалявшаяся ватная борода Деда Мороза, надетая поверх настоящей бороды Холеного,
превратилась из белой в серую. Почему он не снимает этот макияж? Однажды парторг сорвал с
Поручика бороду, ту, про которую он думал, что она настоящая, а теперь он не смог бы
заставить себя прикоснуться к этой ватной бутафорской бороде даже кончиком пальца.
Мучительное чувство реальности овладело парторгом. Все казалось каким-то голым
вокруг, не прикрытым пузырящимся слоем бреда. Видимо, он уже привык жить в бреду,
переваливаясь из одной галлюцинации в другую, как люди во сне переваливаются с боку на
бок. И просветы в этих наслоениях бреда стали казаться ему теперь ненужными прорубями с
черной водой, встречающимися кое-где среди изумительного полупрозрачного льда,
переливающегося всеми цветами северного сияния.
Захотелось выпить чаю на этой темной кухне, покурить. Он пошарил в буфете, заглянул в
кухонный шкаф, но не обнаружил ни чаю, ни папирос. Ничего не было путного и в карманах
пыльника, кроме свернутого в трубку журнала "Новый мир". Пришлось просто сесть за стол и
бессмысленно водить пальцем по потертым узорам скатерти. Время от времени он поглядывал
на неподвижного Поручика. Затем приметил, что у того квадратно оттопыривается карман. "Уж
не папиросы ли?" - подумалось ему.
Осторожно, чтобы не разбудить своего спящего учителя, Дунаев запустил руку в карман
его новогоднего красного тулупа и действительно извлек оттуда пачку папирос.
Папиросы оказались необычные, таких парторг еще никогда не встречал. Назывались они
"Медовые". Название, написанное красными старославянскими буквами, вилось по золотому
фону коробки с изображением сот.
Парторг достал зажигалку-гильзу, закурил. У табака действительно был привкус меда. В
другое время такое излишество могло бы вызвать у него раздражение (вообще-то он курил
"Казбек"), но теперь было несказанно приятно сидеть и курить, поднося папиросу ко рту
собственной рукой, вертеть ее в пальцах, втягивать дым, ощущая его настоящей человеческой
гортанью, а не дырочками и пустотами хлеба. Ароматный дым волокнами повис в медленно
светлеющем пространстве кухни.
Тут ему вспомнилось, что, когда он вытаскивал из Поручикова кармана папиросы, там, в
мягкой карманной глубине, что-то металлически звякнуло.
"Одно из двух: либо пистолет, либо фляга со спиртом", - решил парторг и, надеясь на
второе, приступил к следующей вылазке в сторону красного тулупа. К его удивлению, это
оказалась консервная банка. Банка была железная, возможно с какого-то старого склада или
лабаза, сверху чуть-чуть тронутая ржавчиной. Наклейка, слегка сморщенная, возвещала:
"Сгущенное молоко с сахаром. Сорт высший".
"Да что же это такое? - изумился Дунаев. - Что это за сладость такая поперла!"
Он повертел банку в руках, затем, от нечего делать, нашел в одном из ящиков буфета
консервный нож и ложку. Открыл банку, попробовал. Вкус сгущенки показался не совсем
обычным, но вообще-то она была настолько насыщена сахаром, что особенно разобраться во
вкусовых ощущениях не было возможности.
"Да, много сразу не съешь", - подумал Дунаев и торопливо закурил следующую
папиросу, чтобы перебить приторный привкус во рту.
Через час Поручик проснулся и сел на своем диванчике, протирая глаза. Напротив него
сидел осоловевший парторг с липкой от сгущенки ложкой в руках.
- Сгущеночкой балуемся? - добродушно спросил Поручик. - Ну-ну. Ешь, Дунай, пока
есть еда. Знаешь поговорку: дают - бери, бьют - беги. Скоро здесь не будет больше никакой
еды. Здесь с продовольствием плохо, очень плохо. Подкури-ка мне папиросу, родной.
Затянувшись "медовой". Поручик продолжал и, на этот раз, вроде бы без тени
шутливости:
- Здесь вот-вот начнется настоящий голод. Припасы в городе на исходе, пайки сведены к
минимуму. А немцы перекрыли всякую связь с Большой землей. И вот что, Дунаев, я тебе
скажу: тебе придется через этот голод пройти. Испытать его по-настоящему, без всяких
поблажек, вместе с остальными ленинградцами. Придется тебе, что называется, подтянуть
ремешок. И может быть, даже пожалеть придется, что уже не Колобок ты и что нельзя
подзакусить собой, сдобным да круглым.
Дунаев вздрогнул, положил липкую ложку на скатерть и сказал тихим, слегка сдавленным
голосом: "Я готов. Я, атаман, ко всему готов".
- Жаль мне тебя, сынок, оставлять здесь одного без провианта, - сокрушенно покачал
Поручик ватной бородой. - Тем более что мне никакого труда бы не составило дать тебе с
собой Скатерть-Самобранку: она бы тут и тебя поддержала бы, как следует, и народу бы тут
спасла видимо-невидимо от голодной смерти. Но нельзя. Ибо ждет тебя здесь, в Ленинграде,
очень важное испытание, дунайский ты мой ветер дорогой! Очень важного врага должен ты
здесь встретить, страшного врага. И этого врага необходимо тебе будет "перещелкнуть". На
него, кроме перещелкивания, никакой другой управы нет, а если "перещелкнуть" его тебе не
удастся, то знай - конец Ленинграду. Живой души здесь не останется, никакая Самобранка не
поможет. Мог бы я дать тебе и другие подпитки - есть у меня в Избушке разная снедь: и
Вертлявая Кочерыжка, и Лизание Жирного Льда, и Суп в Сапоге, и так называемое Сочное
Крыло из-под Стекла, и Пельменный Оклад, и Ватрушка, и Молочный Ноготь, и Партизанское
Мороженое, и Барабан, и Огуречик, и так называемое "Мокренькое внутри", и Кресло, и
Десерт, и Бургомистр, и Макаронные Аксельбанты, и даже редкая вещь - Кисель из Нижней
Пещеры, да и другое есть, однако все это магическая снедь, к которой наш брат воин всегда
присосаться может, когда животик сводит, и это ведь не просто еда, а, в каком-то смысле,
оружие. Как говорится, для настоящего воина и каша - оружие. Но в том то и дело, что в
Правилах ясно сказано (да и на опыте это не раз подтверждалось): чтобы "перещелкнуть"
врага, чтобы "указать ему путь возвращения", для этого воин должен быть один, без оружия,
без помощников. Ничего при нем быть не должно, кроме его боевого искусства и того, что
изначально при нем находится.
А тот враг, которого тебе встретить предстоит, его сытый человек не увидит. Надо быть
голодным, очень голодным, изможденным от недоедания, чтобы увидеть его. А иначе он мимо
пройдет, губя все на своем пути, а ты только мило улыбаться будешь, не сможешь распознать,
что это и есть Враг.
- Кто же он, этот Враг? Что он такое? - спросил парторг.
- Что он такое? - повторил Холеный и усмехнулся. - В основе лежит просто
древесный мусор, как и у всех других живых существ в этом мире. Но кто сейчас смотрит на
основу? Смотрят на Последствие, на Швы, на Стежок. Смотрят на тело, а видят дело. Впрочем,
я его ни разу не видел, только слышал о нем.
- Не видел? Может быть, потому, что не голодал никогда. У тебя ведь в Избушке
хозяйство налаженное: и огородик, и ульи, и магической снеди, и обычной - всего хватает,
всего припасено с избытком.
- Да, припасы - дело святое, - кивнул Поручик. - На припасах не тело - душа
держится. Но не видел я его не потому, что ходил сытым. Мог я его повидать и без голодухи -
в мирное-то время. Просто не люблю я этого, - он указал узловатым пальцем на вскрытую
банку сгущенки. - Сладкого не люблю. Знаю, что и ты не сладкоежка. Однако прихватил эту
банку для тебя. Пригодится в решающий момент. Ты ее не доедай, держись, как бы тяжело тебе
ни приходилось. Хотя бы половина, ну в самом крайнем случае - четверть содержимого там
должна оставаться. Береги ее как зеницу ока, следи, чтоб другие не съели. А как увидишь его -
врага, - сразу хватай банку и ешь. И главное, даже если тебя выворачивать будет наизнанку от
тошноты (что вполне вероятно, учитывая, в каком ты будешь к тому времени состоянии), виду
подать не должен, изображай, что тебе охуительно вкусно, что ты наверху блаженства -
причмокивай, облизывай ложку, урчи - все, что в голову взбредет. Ешь и иди прямо на него,
ничего не бойся. Перестанешь есть, поперхнешься, выдашь свое отвращение - мгновенная
смерть для тебя, а потом медленная и неотвратимая - всему городу. Если сделаешь все, как
надо, то ты его уже поставишь на Возврат.
Поручик встал с дивана, прошелся по кухне, мельком заглянул в коридорчик, в глубине
которого темнела комната, спрятавшаяся за складками плюшевых портьер. Он был очень
серьезен.
- Этим ты его как бы вылечишь, во всяком случае на время. Ты вот уже повидал враго
...Закладка в соц.сетях
