Жанр: Драма
Мифогенная любовь каст, том 1.
...другой.
Чувства вспыхивали и гасли в его душе с невероятной скоростью, как шутихи над пьяным
праздником. "Вот оно! - гудело в голове. - Вот она, Запиздень! Здесь ВСЕ кончается. Какие
там, ебать их в четыре жопы, фашисты! Да нет во Вселенной других фашистов, кроме вот этого,
белого, чистого... Вот ОНО - фашист! Ну, здравствуй, хуй без масла, что теперь скажешь?! Я
ведь дезертир. Там, сзади, далеко, где другое, там воюют... А я съебнул, укатился... Ну что ж,
дезертировать, так дезертировать до конца! Надо все предать, все!" - Безумная жажда
какого-то окончательного, головокружительного, немыслимого падения овладела Дунаевым.
Он почувствовал вдруг страстное, явно бредовое желание совершить какую-то космическую
подлость, чтобы от брезгливости перед этим поступком все самое главное передернулось бы до
своего основания. Он стал лихорадочно вертеть головой, воспаленно всматриваясь в пустоту.
Мысли рождались словно бы не мозгом, а какой-то воронкой. "Сейчас я стану не просто
дезертиром, я стану предателем Родины, - подумал он. - Я продам ее, продам за три копейки!
Но кому? Да и какую, собственно говоря, Родину? Нет. надо продать главное, САМОЕ
главное". Ему внезапно вспомнились Энизма и то неповторимое чувство, с которым он
подсматривал за этим поющим неиссякаемым и таинственным медом дна сквозь "окошко", и
даже показалось в воспоминании, что это "окошко" действительно было реальным круглым
окошком и даже как будто было завешено прозрачной, кружевной, истончившейся от ветхости
занавесочкой...
"Надо продать Энизму! - вспыхнуло в его сознании. - А уж найдется ли покупатель -
не важно! Авось отыщется!" - С этой шальной мыслью, несмотря на дикий страх, молниями
скачущий сквозь безумие, он шагнул вперед, в пустоту. Он ожидал падения - и в первый
момент зажмурился. Но сразу же открыл глаза. Может быть, он и падал - определить было
невозможно. Но он продолжал жить и не задыхался. Он сделал еще шаг вперед. Показалось, что
по пустоте можно идти как по перине, слегка проваливаясь при каждом шаге, но, в общем,
сохраняя ощущение движения.
- Эй, кому Энизму?! - заорал он изо всех сил. - Эй, налетай! Кому Энизму?! Энизму
кому?! Кому Энизму?!
Ничего уже совершенно не соображая, он "шел", вроде бы углубляясь с каждым шагом в
полное отсутствие всего, однообразно выкрикивая: "КОМУ ЭНИЗМУ?!" - резким, как звук
спортивного свистка, и вместе с тем залихватским голосом. Вскоре ему показалось, что сам он с
каждым "шагом" уменьшается. Он понял, что постепенно теряет себя и пустоте, удаляется от
самого себя, исчезает. И голос его становился все тоньше и тише. Чтобы не видеть этого
собственного исчезновения (к которому внутренне он был полностью готов), Дунаев закрыл
глаза. За закрытыми веками не было белой пустоты: там разливались какие-то подвижные
желто-зеленые лужи яда, все пульсировало. Но, всматриваясь в этот пестрый хаос, на задворках
его он обнаружил картинку: он идет по бутафорской деревенской улице, уставленной
декорациями домиков с яркими наличниками. Всюду искусственный снег, падающий сверху и
из-за кулис. Он актер, исполняющий роль коробейника. И якобы даже исполняется, совсем тихо
и фальшиво, песня:
Эх, полна, полна моя коробушка.
Есть и бархат, и парча...
Синеет крошечный ненастоящий вечер, горят керосиновые лампы, и пылают золотом
кусочки самоваров в окошках. Чувствуется, что кто-то где-то отдувается после долгого
чаепития.
Ты постой, постой, красавица моя!
Дай мне наглядеться, радость, на тебя! -
пел Дунаев внутри себя плоским беззвучным голосом, как бы обращаясь к самому себе, в
то время как его реальный, звучащий голос все еще повторял: "КОМУ ЭНИЗМУ, КОМУ
ЭНИЗМУ, КОМУ ЭНИЗМУ, КОМУ ЭНИЗМУ, КОМУ ЭНИЗМУ, КОМУ ЭНИЗМУ, КОМУ
ЭНИЗМУ.." Вдруг Дунаев осознал, что он на самом деле механически повторяет лозунг "К
КОММУНИЗМУ!"
К этому моменту "красавица" (то есть он сам) уже колебалась на грани окончательного
исчезновения. Но он успел еще подумать, что сделка, задуманная им, должно быть, давно уже
осуществилась и тот загадочный, затихший коммунизм, который ему привелось увидеть
глазами человека по фамилии Зимин, возник в результате этой продажи ЭНИЗМЫ в пустоту,
где ее некому было приобрести. Ему не пришлось уже усомниться в этой подозрительной,
скороспелой мыслишке.
Дунаев проснулся.
Он все так же лежал на прежнем месте, в ямке, полуприсыпанный землей. Вокруг
простиралась земля, изрытая воронками и гусеницами танков. На этом поле, еще недавно
бывшем рощей и ареной сражения, сейчас уже никого не было. В небе также было пусто.
Летали клочья дыма, двигались тяжелые тучи. Канонада доносилась приглушенно, издалека.
Дунаев пошевелился. Он по-прежнему был Колобком, но теперь почему-то снова стал
большим колобком, в человеческий рост, каким был до того, как Поручик уменьшил его и
положил в карман. Он был большим колобком и понял, что совершенно зачерствел. Теперь ему
стало ясно, почему он был во сне таким внутренне застывшим, как бы замороженным
человеком по фамилии Зимин - просто он был теперь совершенно черств и сны его были
снами засохшего хлеба. Кроме того, он был еще подернут тонкой ледяной коркой. Вокруг него
все - воронки, серые кучи земли, тела павших, обугленный остов танка - все было покрыто
хрустальным инейным налетом. С пушки танка свисали длинные сосульки, а сам танк словно
бы улыбался в белую инейную бороду. Возникало впечатление, что белая пустота, па краю
которой стоял Дунаев еще недавно во сне, теперь нарушила государственную границу и укрыла
отдохновенным одеялом всю измученную, перепаханную войной землю, легла сверху, не
опустошая внутренней сути предметов, а рассеявшись по поверхности тонкой пеленой,
окутывая формы льдом, инеем и снегом. Все вокруг, казалось, радовалось этой "маскировке",
кроме Дунаева, который был черствым.
Парторг катился куда-то. Его черствое тело ломало тонкий ледок, задевало обугленные
упавшие деревца, огибало погибшие танки, перекатывалось через заграждения, перепрыгивало
через окопы и колючую проволоку, продвигаясь все дальше в глубь территории, отвоеванной у
немцев, - первой освобожденной земли.
Так странствовал он до тех пор, пока не увидел вдали, в сумерках надвигающейся ночи,
разрушенную деревню, обугленную и пустую. Чем-то эта чернота напомнила Дунаеву Черные
деревни, но те были совершенно нормальными, живыми и действующими, а здесь дымились
сожженные стены, упавшие крыши, разбросанное по снегу содержимое чердаков, повсюду
высились почерневшие от пожара печи. На обочине валялся труп немецкого солдата.
Невдалеке, на одинокой печи, белела надпись по-немецки, сделанная штыком: "Нихт кам
цюрюк!" (Не вернусь назад!) На другой печи был виден свежий советский плакат, второпях
криво наклеенный кем-то на обугленную трубу. Это был плакат "Защити!", где женщина с
ребенком в отчаянии смотрела на немецкий штык, приближающийся к ней. Дунаев решил
отдохнуть и выбрал какую-то печку, сдув с лежанки обугленные лохмотья бывшей постели,
одеяла и занавески. Забравшись на лежанку, теплую от недавнего пожара, парторг поворочался,
чтобы устроиться поудобнее, и наконец заснул. Ему снилось, что он лежит на печке в Избушке,
под полосатым одеялом, за занавесочкой. Ее расцветка (синяя с голубыми васильками)
впечаталась в память Дунаеву из-за долгих лежаний на печи. Сквозь нее проникал свет огарка,
тускло мерцавшего на столе. Что-то зашуршало, и Дунаев проворно приоткрыл занавеску и
осмотрел комнату. Он увидел, что по лавке, стоявшей в углу, ходит маленькая круглая мышка
на длинных тонких ножках, шевелит хвостиком, будто приглашает Дунаева с собой, и смотрит
на него черными глазками-бусинками. Вот она перебежала в дальний угол лавки, обернулась на
Дунаева и опять махнула хвостиком. Парторг соскочил с печки на лавку и покатился за
мышкой, одновременно уменьшаясь на ходу (из Колобка превращаясь в горошину). А мышка
скользнула в крошечную дырочку в самом углу избы и побежала в норку. Дунаев проскочил за
ней, но, видимо, "промахнулся" и попал совершенно в другое место. Никакой мышки не было.
а вокруг высились стены деревянных хором, где все было деревянное и резное. Откуда-то
лилось приглушенное теплое освещение и тихая странная музыка, вроде бы сверху, но сверху
пролегали низкие широкие потолки и никаких источников света или звука на них заметно не
было. Дунаев переходил из залы в залу, и всюду было безлюдно. Неожиданно он вылетел
куда-то в боковое отверстие и поплыл в темноте, по грудь в теплой и ласковой, как мед,
жидкости. Кругом плыли, торжественно и в соответствии с древними и загадочными изгибами
музыки, яркие расписные платформы и подносы, несущие светильники с красным пламенем,
темным и мудрым. Светильники на подносах окружили Дунаева, и вскоре он понял, что сам
является таким же светильником на подносе, с пушистым, немного растрепанным языком
пламени, похожим па красную мочалку. На полутемных потолках проступили витиеватые
тексты, и парторг почему-то понимал язык, на котором они были написаны, но смысл оставался
ему непонятен. Тексты сменились арками, вскоре те склонились вплотную над Дунаевым, и
вдруг он очутился в очень ярком и сухом помещении с оранжевыми коврами, синими стенами и
желтым ворсистым потолком, и здесь будто чьи-то невидимые руки превратили Дунаева в
золотой шар. Затем какие-то плиссированные створки и рюшевые ворота распахнулись, Дунаев
закрутился на месте и волчком взлетел вверх, в некую небольшую залу, напоминающую арену
цирка из детского сна. Пол, стены и потолок были из зеленовато-серебристого бархата,
голубовато-серое освещение мягко покрывало закругленные углы комнаты, опять же не имея
видимого источника, будто здесь светился сам воздух. Довольно высоко виднелись ниши, из
которых загадочно смотрели фотографии неизвестных Дунаеву людей, под стеклами. Здесь у
Дунаева возникло странное, но отчетливое ощущение, что некое общество празднует его
Победу, награждает его здесь и нарекает богом, и все приносят ему великие почести, и он
покоится величественно, как герой праздника, но не видит общества. Будто бы Священство
восславляет его или молитвенно отпевает, как Сокрушительного Колобка, и эта печаль золотого
смеха, и хрустальные слезы радости и счастья - все это, казалось парторгу, поет невидимый
хор. Эти ощущения были, видимо, навеяны старинной церковной музыкой, заливающей эти
тайные палаты.
Парторг ощутил себя неловко, смутился чествованиями и как-то незаметно ускользнул из
зала. Блуждая в потемках, он неожиданно приник к окошку с тончайшей сеточкой вместо
стекла и застыл. Он увидел уютную комнату, залитую теплым медовым светом абажура с
бахромой, висящего над круглым столом с плюшевой скатертью. За столом сидело несколько
девочек в нарядных праздничных платьях. Они пили чай из самовара, ели печенье, конфеты,
яблоки и варенье, весело смеясь и переговариваясь. Вокруг них суетился Холеный, гладя их по
головам, подливая чаю, рассыпаясь шутками и прибаутками, напевая песенки, которым девчата
дружно вторили. Казалось, не было границ у той ласковой заботы, у той нежности, что изливал
Поручик на юных существ. Они же щебетали за круглым столом, звеня ложечками в
фарфоровых чашках, доставая кубики сахара из стеклянной сахарницы, болтая ногами под
скатертью. В углу стояла японская ширма, за которой виднелась кроватка, похожая на
постельку Машеньки и в голове у Дунаева. В другом углу стоял диванчик, рядом - софа, а
дальше угадывалась дверь в другую комнату, тоже, наверное, наполненную тюфячками,
кроватками... Вскоре Поручик стал разводить девочек по комнатам и укладывать спать,
рассказывая предсонные сказки, подтыкая одеяла. Никакая мать, наверное, не смогла бы
проявить столько заботы, как этот лесной старичок, заливающийся мелким хихиканьем.
Вдруг Дунаев ощутил, как в его голове происходит нечто из ряда вон выходящее. Он
мысленно направил зрение внутрь головы. Машенька его проснулась, приподнялась в
постельке и внимательно смотрела на девочек. Но Дунаев не успел увидеть ее глаз, так как
проснулся сам. Он подумал, что ему повезло, что он не увидел глаз Снегурочки. Что-то
заставляло его понять, что он был на волосок от гибели или еще более страшных событий. Но
этот страх тут же прошел. Наверно, быстрому исчезновению ужаса способствовало то, что на
парторга, как и на все вокруг, падал белый, щекочущий, пушистый снег.
Глава 32
САМОПОЕДАНИЕ И ДОНОС
Потом Дунаев еще и еще спал, но сновидений больше не было. Наконец он проснулся на
своей обгорелой печке, торчащей посреди разрушенной избы, как зуб. Он понял, что проснулся
окончательно, что нечто выталкивает его в жизнь, что из влажной ваты сновидений в
ближайшее время более ничего выжать не удастся. Он был теперь черств, как камень, почти
ничего не чувствовал, кроме равнодушной готовности к любым подвигам и испытаниям, какие
от него еще потребуются. Инстинктивно он пытался вернуться в Избушку по одному из трех
возвратов через Промежуточность. Но они почему-то "не работали". Не действовал и
телепатический контакт с Поручиком. Дунаев был черств и терпелив. Он ждал день, второй.
Однако на исходе второго дня вдруг почувствовал резкий голод. Повертелся - вокруг не было
ничего похожего на еду. Пришлось покатиться куда-то. На землю, однако, осела ночная
темнота, и он ничего не нашел. К утру голод стал мучительным. Целый день Дунаев катался по
местам, истерзанным войной. Кроме промерзших солдатских трупов, ничего не было. Живых
людей было мало, кое-где они жгли костры, но Дунаев, помня о своем облике, боялся
приближаться к ним, да и понимал, что это бессмысленно: кто поделится с ним едой, столь
бесценной в это суровое время?
Могли поделиться с человеком, даже с пленным голодным врагом, даже с измученным
животным, но не с колоссальным, в человеческий рост Колобком, который сам состоит из
драгоценного хлеба.
"Да они просто съедят меня", - понял Дунаев и с тех пор особенно тщательно следил,
чтобы его "невидимость" оставалась включенной.
А голод тем временем рос. Он пытался уходить в сон, но и сон изменял ему все чаще. Это
было время полной потерянности, заброшенности. К этому примешивалось горькое чувство
несправедливости - ведь Дунаев был "победителем", он способствовал добыче яйца у Кощея
Бессмертного, участвовал в магической процедуре разлома иглы... И вот теперь вместо
награды он забыт здесь, среди развалин. И ему даже забыли вернуть его собственное тело.
- Пусть я не человек, но человеческое тело - моя собственность, - прошептал он
твердыми губами.
На рассвете какого-то из этих мрачных дней он увидел большой пожар в подмосковном
городе. Вокруг огня суетились тени людей. Дунаев увидел, как где-то сбоку стекает грязная
вода-ручеек растаявшего от огня снега. Пить ему не хотелось, но он подумал, что вода может
слегка утолить голод, и чуть-чуть отпил этой тепловатой воды. Непривычное ощущение
внутренней подмоченности, отяжеленности заставило его задремать. Снов он не видел, но ему
показалось, что в рот ему вложили кусочек хлеба и он с наслаждением жует его, втягивает
нежный хлебный запах ноздрями, глотает слипшиеся кисловатые катышки, охотится за
отдельными крошками, забредающими в дальние уголки рта. Внезапно очнувшись, он понял,
что жует свою подмокшую нижнюю губу. Он был вкусен сам себе и утолял свой голод. С этого
дня он стал отъедать от себя, размачивая новые и новые участки своего тела в теплой воде,
всегда присутствующей возле пожаров. Это снимало голодные страдания, зато появились
трудности с перемещением. Он потерял свою идеальную шарообразную форму и больше не мог
так весело и быстро катиться, как раньше. Он стал испражняться съеденным измельченным
хлебом через дырочки в носу. Тело его теряло хлеб, уменьшалось, превращаясь постепенно в
неровное, неряшливое полушарие. Дунаев теперь ползал, буквально кусая землю и
отталкиваясь от нее языком. Пришлось приготовиться к смерти, и он приготовился к ней
равнодушно, поскольку потерял эмоции. Он был готов и не вспоминал ни о чем. Чтобы доесть
себя, он заполз в полуразрушенный дом. Здесь еще несколько часов назад шли бои - советские
солдаты с трудом отбивали этот кусок Подмосковья. Комнаты в доме были полны дымом.
Дунаев нашел одну комнату, сохранившуюся полностью, уютную: обои в мелкий цветочек
(кажется, желтоватые лилии), чья-то кроватка, судя по размерам - полудетская. На стенах
улыбающиеся фотографии прежней обитательницы этой комнаты - девочки, которая теперь
была далеко, где-нибудь в эвакуации, на Урале или в Ташкенте, и не знала, что ее спаленка
служит последним прибежищем полусъеденному самим собой Колобку. За бархатными
портьерами виднелась другая комната, видимо бывшая столовая: сохранился большой
овальный стол, заваленный известкой и штукатуркой, буфет с вылетевшими стеклами. Однако
стен было только две, две другие были снесены взрывом, и, таким образом, комната была как
бы "вскрытой" и из-за этого напоминала театральную сцену.
У самого выхода со "сцены" в воображаемый зал лежали два мертвых немца, видимо
державших здесь огневую точку до последнего патрона.
Дунаев только что съел небольшой кусочек своей хлебной плоти и, сытый, собирался
чуть-чуть вздремнуть в уютном уголке между кроваткой и трюмо. Шелковая ткань, расшитая
цаплями, нежно касалась заскорузлого виска парторга, свет прожектора иногда скользил по
комнате, высвечивая ту или иную трогательную деталь: то плюшевого медвежонка,
поблескивающего из угла своими стеклянными глазками, то фарфорового поросенка в смешных
клетчатых штанишках на полочке шкафа, то картинку, где задумчивый мальчик шептался о
чем-то с серьезным упитанным кроликом. Все навевало сладкий сон. Но сон не случился: в
соседней комнате послышались осторожные шаги. Дунаев неожиданно для себя ощутил
укольчик любопытства (чувства ненадолго оживали после еды). Он выполз из своего укрытия и
тихо подполз к портьерам. Сквозь щелку в бархате он разглядел в столовой солдата-смершевца
с автоматом, рассматривающего лица убитых немцев. "Столовая" из-за отсутствия двух стен
была хорошо освещена, и Дунаев ясно разглядел нашивки частей СМЕРШ на униформе
солдата. Внезапно ярость охватила парторга, ярость по отношению к шакалам-смершевцам,
трусливо прячущимся за спинами советских бойцов, всегда готовым выпустить пулю в затылок
простого солдата, пошатнувшегося или отступившего под тяготами войны.
Не раздвигая портьер, Дунаев сказал (говорить ему было мучительно трудно, но голос
выходил громкий, с необычной акустикой):
- Эй, слушай меня внимательно!
Смершевец молниеносно вскинул автомат, присел, прикрывшись столом, и заорал:
- Стоять! Бросай оружие! Выходи! Стрелять буду!
- Ты говоришь, "выходи"? - усмехнулся Дунаев.
- Выхоли, кому сказал! - снова заорал смершевец и взвел затвор автомата.
- Ну что ж, ты сам просишь об этом, - промолвил Дунаев, выключив "невидимость". И
затем, раздвинув лбом портьеру, медленно выполз из темноты.
Раздался крик, который затем захлебнулся. Смершевец уронил автомат и смотрел
вытаращенными глазами, побелен от ужаса, на то, что пред ним предстало.
Дунаев наслаждался его реакцией. От непроизвольной ухмылки даже треснула аппетитная
поджаристая корочка у него на левой щеке.
- Ну что, гнида, ты хотел видеть меня? - наконец произнес он. - Что же ты молчишь?
Может быть, арестуешь меня за дезертирство? - Он сделал паузу. - Я был в партизанском
отряде, где с такими, как ты, поступали хуже, чем с немцами. В немцев стреляли, как в солдат, а
вашего брата вешали на первом попавшемся дереве. Я был при этом. Я пытался дезертировать
дважды: один раз я рвался в Энизму и чуть было не выбросился в черную дыру центральной
матрешки. Второй раз. во сне, изменив имя, облик и судьбу, я дезертировал на Восток, дошел
до границы с Китаем, где все обрывалось и заканчивалось, перешел ее и там, в полной пустоте,
пытался продать Энизму первому желающему, которых там, конечно, не нашлось. Я предал
этот мир и иной, я предал даже сладостное дно всего - ради Победы. Я спас Москву, святую
столицу нашей страны, но за это меня бросили здесь, чтобы я сох и питался собственным
телом. Впрочем, оно не мое, это просто хлеб, а хлеб существует для утоления голода. Скоро я
доем себя и тогда окончательно дезертирую. Не хочешь ли арестовать меня как злостного
рецидивиста? Это ведь твой долг.
Смершевец молчал, окаменев, явно не понимая ни слова. Дунаев подумал, ито поступает
глупо, впустую издеваясь над этим несчастным шакалом, тогда как его необходимо
использовать.
Упомянув о "долге", он понял, что у него самого есть еще долг, который необходимо
выполнить, чтобы мучившие его вопросы прояснились - пускай даже после его смерти.
- Слушай меня! - сказал он властно. - Бери бумагу и пиши то, что я тебе продиктую.
Смершевец, словно загипнотизированный, достал из планшета, который висел у него на
боку, на ремне, лист бумаги и карандаш, положил лист на край овального обеденного стола,
механическим движением очистив кусок его поверхности от известки и щебня.
Дунаев начал диктовать. Диктовал он неторопливо, с большими паузами, продумывая
каждое слово.
Лубянка, НКВД
В специальный отдел по контролю за партизанскими группами, действующими
на территории, оккупированной неприятелем
Находясь на грани жизни и смерти, считаю своим долгом сообщить об
определенных вещах, остающихся для меня неясными и настоятельно требующими
разъяснения, поскольку от этого зависит, возможно, положение на фронтах войны и
вообще исход героической борьбы нашего народа против фашистских агрессоров.
Лицо. известное мне под кличками Поручик и Холеный, о котором мне известно
только то, что в годы Гражданской воины он воевал на стороне белых, затем еще
некоторое время продолжал борьбу против советской власти, командуя бандой под
именем атамана Холеного, это лицо самостоятельно осуществляет масштабные
операции по наблюдению за врагом, сбору информации в районах активных боевых
действий и сосредоточения боевой техники врага, а также диверсии (главным образом
психологические) против немецкой армии. Считая ею деятельность в настоящее время
в целом патриотической и направленной на подрыв вражеских сил. вынужден
констатировать, что при этом он находится в тесном контакте с группами вражеских
агентов, действующих на территории нашей страны. Об этих группах мне почти
ничего не известно, могу сообщить только неточные наименования:
"Группа Синей", состоящая в основном из детей женского пола. "Группа
Бакалейщика". "Группа Петьки-Самописки" (тоже состоит из детей, но мальчиков),
"Группа Настоящего Мужчины" и другие. Вышеуказанный Поручик, или Холеный, в
целом пресекая деятельность этих преступных групп, при этом обменивается с ними
информацией и даже, как я имел возможность заметить, поддерживает личные
отношения с некоторыми из диверсантов, входящих в эти группы.
Считаю, что подробные сведения как об этих группах, как и о вышеуказанном
Поручике, или Холеном, работникам органов необходимо собрать в кратчайшие
сроки в том случае, если таковые сведения еще не имеются. От этого зависит наша
Победа.
Верный до конца родной стране и партии коммунист Дунаев
Смершевец старательно скрипел пером.
- А теперь возьми другой лист и пиши следующее, - скомандовал Дунаев.
В Избушку
В Светлицу
Сообщаю, что готов к смерти и согласен на падение в Безвозвратную
Промежуточность, но только хочу предупредить Силы, самоотверженно ведущие
борьбу с колдунами, покровительствующими германской армии, что Поручик
обустраивает святых девочек врага, в то время как меня, призванного на борьбу с
врагом, бросил в безвыходном положении и не выходит на контакт. Я готов к борьбе
на всех уровнях, готов ни в чем не щадить себя, однако странное поведение Поручика
лишает меня такой возможности. Цацкаться с отродиями Синей - это ему больше по
душе. Прошу известить обо всем Священство.
Нареченный Сокрушительный Колобок Дунаев
НАРЕЗАНИЕ И НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ
Смершевец написал письма. Дунаев пожелал видеть их. Почерк был разъезжающийся,
дряблый (видимо, от страха), кое-где переходящий в каракули, как будто писал
старик-паралитик. Но все же текст можно было разобрать.
- Первое письмо отправь по почте, сам знаешь, куда, а второе отнеси в лес и кинь под
густую ель, где темно, - приказал Дунаев. - А теперь иди.
Смершевец положил письма в планшет, вскинул автомат и вышел, не оглядываясь.
Теперь можно было подремать. Дунаев вернулся в спальню и снова забился в
полюбившийся ему проемчик между трюмо и кроваткой. Он чувствовал огромное облегчение,
словно содеял нечто давно в нем назревавшее.
"Я донес, донес..." - шептал он про себя, и подступающая дремота изменяла значение
этих слов: ему казалось, он донес куда-то какую-то порученную ему ценность. Вот и сон
услужливо окутал сознание. Дунаеву грезился (хотя как-то слабо, как на тоненькой пленке)
античный, то ли просто довоенный стадион, где он бежал в виде некоего идеального атлета,
неся на вытянутой руке вместо факела раскаленный золотой шарик. Шарик лежал на ладони и
жег ее, но атлет Дунаев, сжав зубы, бежал к цели среди сверкающего колоссального
пространства, где далеко по краям громоздились колоннады, амфитеатры... И вот он добежал
- в финале его дорожки оказалась мягкая, словно бы из белого масла сложенная стена, в
которой проделаны были одинаковые лунки. Во всех лунках были вставлены золотые шарики,
подобные тому, что прожигал ладонь атлета. С горделивым, победоносным облегчением
Дунаев вложил свой шарик в пустующую лунку.
"Донес!" - еще раз прошептал он и тут проснулся. Ему захотелось съесть еще кусочек
себя, но оказалось, что это уже невозможно - нижней челюсти не было, он съел ее целиком.
Еще вчера это вызвало бы в нем мрачное, черствое отчаяние, но сегодня все было иным - он
снова чувствовал свою подключенность, тайный приток магических сил, влажно-электрический
шелест их потока, и все вокруг свидетельствовало об "исцелении", словно бы ласково
подмигивая: цапли на шелковой ткани, маленькие ли
...Закладка в соц.сетях
