Жанр: Драма
Мифогенная любовь каст, том 1.
...,
выступающую из пор хлеба), но столь же соленые и горькие, как слезы человека. Забыл Дунаев
и про свою чудовищную мысль о падении Москвы, и про предательство Поручика, и про
общую беду, так терзавшую его душу до сих пор. Будто и в нем самом наступила тишина,
смывшая последние крохи человеческого этими слезами. Он ощутил поле своей души как поле
битвы, покрытое грудами мертвецов, дымящееся на рассвете поле, над которым медленно
встает огромное круглое солнце. Оно поднимается как огненный глаз, единственный глаз,
достойный созерцать эту последнюю картину мира.
"Ведь солнцу же по хую, что все эти люди погибли!" - подумалось этому нечеловеку.
Конечно же, человеком Дунаева назвать было трудно в этот момент. И место, в котором он
пребывал, нельзя было обозначить как человеческое пристанище.
Футбольные мячи светились все ярче и ярче. Наконец, свет их стал таким ослепительным,
что Дунаев зажмурил глаза. За сомкнутыми веками он увидел: какой-то затерянный бог знает
где железнодорожный полустанок, затем деревенскую околицу, избу.. Все, что он видел, было
страшно, до мучительной боли знакомым и родным, будто Дунаев родился и вырос в этой избе,
в этой глухой деревушке, завалившейся в леса у этого полустанка. Было такое чувство, что он
переживает это за кого-то другого, совсем незнакомого ему человека. "За того парня?" -
мелькнуло у него, и он вспомнил слова Поручика: "За какого? Да хуй его знает, за какого!
Много их, парней, по свету ходит. Придет время, и узнаешь, за какого..."
Вот, казалось, и пришло то время, но парторг так и не узнал, за какого.
"Может, это и неважно, за какого? Убивают ребят, а они, бесприютные, непохороненные,
так и мыкаются по свету, мысли всякие внушают...А я вот тут, понимаешь ли, должен их
мыслями терзаться!" - вдруг подумал он с неприязнью о "тех парнях". Несмотря на это, он
продолжал все сильнее ощущать то дикое волнение, с выпрыгиванием сердца из груди, которое
свойственно человеку, во время войны вдруг оказавшемуся в родных местах.
Который месяц здесь идут одни солдаты
И смотрят вдаль дома, усталые дома...
Дай обниму тебя, родной мой провожатый!
Я спрыгну здесь. Качнется сзади автомат.
Мой полустанок, подмосковный и веселый,
Каким ты был еще недавно, до войны?
Вокруг огнем пылают города и села,
Тебя не видно среди темной пелены...
Украдкой постучу в знакомое окошко,
И сердце застучит. Как прежде застучит!
Откроет девочка в косынке и с лукошком,
А дед в сенях на балалайке забренчит.
Неожиданно знакомые голосочки запищали прямо в уши (или в то, что ими было, - в
дырки, похожие на "пупки"):
- ВОЛОДЯ, ПОШЛИ! ВО-ЛО-ДЯ, ПО-ШЛИ!
Володя открыл глаза одновременно с тяжким и величественным ударом грома. Прямо
перед ним, на деревянной стене тупика, паркет стал быстро менять свой узор, складываясь в то,
что можно было бы назвать "вытаращенными до предела глазами". Парторг затрясся всем
своим сдобным телом, но от ужаса или от радости - этого он сам не смог бы определить. Он
вдруг "услышал" тот невменяемый, безмолвный вопль, исторгаемый этим местом и его
вытаращенным сознанием: "Крохоборы!!! Крохоборы идут!!!"
Не успел парторг даже задуматься о том, что это значит, как верхняя часть стены
затрещала и разорвалась. Оттуда хлынул поток, но это не было ни грязью, ни дымом, ни
взрывной волной, ни полчищами врагов. Это было нечто странное и неузнаваемое, как будто
ничего подобного раньше в мире не существовало. Какой-то таинственный и радостный смысл
нес в себе этот темный искрящийся поток, как огромный хобот просунувшийся рядом с
Дунаевым. И тут же парторг ощутил стремительное удаление от этого потока, хотя в то же
время двигался Дунаев тягуче и замедленно, как во сне. Скорее, "отъезжал" сам тупик, а
парторг слабо ворочался и шевелился, словно рыба в аквариуме. Теперь он находился возле
очередной "трещины" - у перехода в следующую "бабу", а половинки яйца нетерпеливо
сновали вдоль ее деревянного среза с линиями годовых колец. "Что это было? Дрожжи?" -
глупо подумал Дунаев о случившемся и провалился в трещину, за лакированную поверхность.
Я все Вам отдал - все, что мог.
И тело, и мечту. И вот шагнул я на порог
И преступил черту.
И что тогда открылось мне -
О том я умолчу.
Ведь жизнь все-таки важней
Того, что я хочу.
"Следующее" пространство было шире предыдущих, стены матрешки едва виднелись в
полутьме. Казалось, что в ущелье был проложен мост с чугунными литыми перилами и
рельсами посредине, только шел он не поперек, а вдоль ущелья, как бы подвешенный над
бездной. Дунаев катился по узким рельсам, какие используют в шахтах для вагонеток, и от его
мощного движения мост дрожал и немного раскачивался на поворотах. Вскоре парторг увидел
массивную цепь, одну из тех, на которых был подвешен мост. Она спускалась сверху, из
неразличимой тьмы, поскрипывая и чернея на фоне узоров на стене. Как успел отметить
Дунаев, стиль изображения здесь изменился, стал более аккуратным, цветы и ветки приобрели
даже некоторое подобие светотени, будто художник-самоучка робко пытался изобразить
объемность предметов. Однако по мере спуска Дунаева вниз по спирали, огибающей "бабу",
рисунок на ее стенах расплывался, становясь все более аляповатым. Через какое-то время
парторг увидел на стене внутренней "бабы" вертикально идущую черную полосу, после
которой стена не была раскрашена.
Узоры дерева виднелись под густым слоем желтоватого тусклого лака. Еще через
несколько минут на этом поле появилась снова черная жирная полоса, но она шла широкой
дугой вдоль моста, почти по горизонтали, расширяясь. Внезапно вверх от нее пошла другая
дуга, за которой поверхность дерева исчезла под черной непроницаемой краской. Дунаев ехал и
ехал вдоль черной стены, пока черный фон опять не сменился незакрашенным, и все
повторилось в обратном порядке. Когда черная дуга утоньшилась и сошла на нет, парторг
испытал облегчение и понесся быстрее.
Но тут началось снова то же самое - потянулась дуга, затем также заполнил стену
черный фон. Казалось, что парторг "проскакивает" какое-то неведомое ему изображение,
что-то...
"Да это же матрешкины глаза!!!" - осенило Дунаева. Он увидел, что в центре
колоссального черного глаза, смотрящего на него, имеется отверстие, еще чернее окружающего
фона, - зрачок "бабы".
И опять наитие подсказало парторгу "правильное" решение. Каким-то образом он "знал",
что у этой "бабы" (Дунаев отчего-то назвал ее про себя Анютой), в отличие от других, нет
трещины, что попасть в нее можно только через одну точку, а именно через ее зрачок, грозно
чернеющий в ее левом глазу. Этот зрачок находился теперь прямо перед парторгом, однако
дотянуться до него было нельзя - между зрачком "Анюты" и парторгом зияла пропасть.
Недолго думая, Дунаев стал, дергаясь и танцуя, раскачивать мост, чтобы приблизиться к
"глазу" и прыгнуть в "зрачок". Мост оказался гораздо легче, чем мнилось парторгу, - при
первом же "качке" он просто ударился о стену матрешки с такой мощью, что проломил зрачок.
Дунаев впал в пролом своим круглым телом. Падая, уже внутри "Анюты", Дунаев задрожал от
чудовищной вибрации, пронизавшей, казалось, все уровни и этажи "тайной Москвы".
Парторг, к своему удивлению, упал в какую-то влагу. Рядом тянулась толстая черная
резиновая лента - нечто вроде конвейера. Дунаев ощутил холод и неуклюже перевалился на
другой бок, чтобы уберечься от влаги. При этом он лег на резиновую широкую ленту.
Прозвучало тройное щелканье, и лента "поехала", как на настоящем конвейере, унося Дунаева
с собой в неизвестность. "Ну прямо как на нашем заводе!" - подумал парторг и застыл на
потертой старой резине. "Ущелье", куда он попал теперь, было залито водой и заболочено. В
воздухе вились тучи комаров, везде слышалось их "пение", их неумолчный звон.
Стены были покрыты зеленой плесенью и тиной, как в аквариуме. Светильники, когда-то,
видимо, яркие, теперь слабо сочили сияние сквозь плесень. На предыдущих уровнях Дунаев
катился сам, лицо его то смотрело вперед, то вниз, в рельсы, то назад, то вверх (иногда, при
удачном повороте, вбок), ныне же он спокойно и торжественно покоился на конвейере, и
потому мог неторопливо оглядывать окружающий его ландшафт с невозмутимостью
"гениального бога". Он видел, что плесень почти что скрыла замечательные рельефы,
покрывающие изнанку той "бабы", внутрь которой он только что проскользнул с таким
грохотом. Рельефы изображали мифологию советской власти - от рождения Володи Ульянова
до наших дней. Вот отец принимает новорожденного Ульянова из рук сестры Марии
Ильиничны, мать же лежит в постели с радостной улыбкой, а вокруг столпилась вся семья. Вот
Саша Ульянов бросает бомбу в царя. Вот уже молодой Володя в первый раз читает Маркса. А
вот и юный Иосиф Виссарионович идет один, в бурке, средь кавказских гор. Вот в
законспирированной квартире, под уютным абажуром, звеня подстаканниками, проводят свое
собрание большевики...
Тут внимание Дунаева отвлекло нечто, едва не заставившее его спрыгнуть с ленты
конвейера. Оказалось, он приблизился к мертвому телу человека, лежавшего сбоку от ленты в
болотной грязи. Взору парторга предстал вдруг офицер СС, лежащий на спине, широко
раскинув руки. В одной руке был зажат советский маузер. Пуговицы мундира были покрыты
мхом, блестящие когда-то сапоги обвиты клейкими водорослями, но чувствовалось, что сам
мертвец отчего-то не разлагается здесь, несмотря на сырость. Видимо, нечто такое
присутствовало в воздухе, что не позволяло телам распадаться и гнить в этих местах. Лицо
немца, выступающее над темной водой и ярко освещенное, казалось юным и красивым. В
уголках плотно сомкнутых губ таилось нечто вроде скептической усмешки, смешанной с
сожалением и легкой горечью. Под левым глазом виднелся яркий шрам в форме дуги. Но более
ничего не искажало этого лица. Казалось даже, что мертвец доволен своим положением.
Впрочем, Дунаев давно проехал это место.
"Что же это такое? - раздумывал парторг. - Откуда он взялся здесь, грешный? Может,
это Холеный "знак " мне подает? Но что этот "знак" означает? А впрочем, вряд ли атаман
такими "знаками" тут баловаться будет!"
Брось ты свои недомолвки,
Поручик! Сам я не знаю теперь,
Где коридор тот и где этот ключик:
Как отпереть эту дверь?
Больно хитер обитатель Избушки -
Я ведь ему не чета!
Где уж мне знать, что там хуже, что лучше -
Тут не видать ни черта!
Бедный я, бедный! Один, горемычный,
Мыкаюсь бог знает где...
Скрасит ли голос, родной и привычный,
Странствие в этой пизде?!
Нету ответа - лишь свист деревянный
Плещется у потолка...
Мысли бегут - оголтело и пьяно,
Словно прищур старика.
Долго-долго плыл Дунаев на мягкой ленте бесконечного конвейера. Перевернувшись на
другой бок, он рассматривал теперь знакомую ему роспись матрешкиных боков, снизу
подернутую тиной, но вверху еще сияющую во всей своей народной яркости. Комариный хорал
все так же звучал, источая пение, переходящее в безутешный и злобный звон. В конце концов
проход дальше, внутрь, раскрылся перед парторгом. Парторг напружинился и прыгнул, как мяч,
в щель, в тело пятой по счету "бабы". Его бок, успевший подмокнуть, соприкоснулся с чем-то
мягким и пушистым. Ровный, яркий свет озарил Дунаева, сухой и теплый воздух окутал его.
Очередной "уровень" подземной Москвы был коридором, похожим на коридоры Музея Ленина
или Моссовета. Слева тянулась белая нейтральная стена, в которой через равные промежутки
открывались ниши с цилиндрическими подиумами. На них стояли бюсты В. И. Ленина,
мраморные, бронзовые и гранитные. Стена напротив была яркая, покрытая уже знакомой
Дунаеву "матрешечной" росписью, и это странно контрастировало с "ленинской" стеной,
умиротворенной и райской в своей ясной белизне. Пол коридора был застлан ковровой
дорожкой - обычной, красной, с двумя зелеными продольными полосами по краям. Дунаев
катился по этой приветливой дорожке, и ничего не менялось вокруг, кроме бюстов на одной
стене и лакированных разводов - на другой.
Через какое-то время парторг достиг тупика, где ковровая дорожка иссякла перед высокой
нишей. В нише, на кубическом постаменте, высилась мраморная статуя Ленина в полный рост,
а у его ног лежало несколько полуувядших черных тюльпанов, как видно положенных здесь
несколько дней тому назад. В недоумении Дунаев уперся лбом в постамент, затем откатился
немного назад и стал разглядывать статую. Выполнена она была очень хорошо. Ленин,
прищурившись, смотрел куда-то поверх Дунаева, и, следуя его взгляду, парторг обернулся. В
последней, самой близкой к тупику стенной нише он увидел мраморный бюст Аполлона. Рядом
с ним на постаменте стояла пустая химическая колба, видно кем-то забытая. Аполлон надменно
глядел пустыми глазами без зрачков прямо перед собой, в противоположную стену. Дунаев
посмотрел туда же. И сразу увидел, что черная полоса, отделяющая гигантскую малиновую
ягоду от изумрудного фона, является замаскированной Трещиной. Что-то заставило парторга
оглянуться на статую Ленина. С двух сторон ленинской головы, из-за его ушей, медленно
выплыли две половинки яйца, о которых Дунаев уже успел забыть. Они застыли перед
Ильичом, будто давая себя разглядеть, а может быть, просто нежась в теплом сиянии, и после
этого поплыли к Трещине, на ходу мурлыкая:
- По-ра, по-ра, по-ра, по-ра, по-рам-пам-пам-пам-пам-по-ра...
Как загипнотизированный, Дунаев последовал за ними и оказался в следующей "бабе".
Здесь все поражало своей законченностью, грязью, и лежали огромные кипы чего-то неясного
- то ли слежавшаяся макулатура, то ли высохшие брикеты борща. Посреди этого "склада"
виднелись рельсы, проложенные почти вплотную друг к другу От них нестерпимо разило
машинным маслом.
Упав на рельсы, Дунаев быстро покатился по ним за половинками яйца, морщась и
брезгливо осматриваясь. Было почти темно, кое-где на потолке коридора торчали фонари,
запыленные и покрытые сверху железной сеткой-"намордником". Иногда фонари были
выкрашены синей краской, иногда разбиты. Внешняя стена лишена была каких-либо
украшений, просто деревянная, почерневшая. Внутреннюю как будто начали расписывать, но,
нарисовав очертания цветов, не успели раскрасить, и эти бедные предварительные линии
остались на голом фоне дерева. Кое-где даже линий никаких не было. Создавалось впечатление,
что эту поверхность начали красить перед самой войной, да так и бросили с началом боевых
действий, поскольку некому стало заниматься этим. Строительный мусор собирался по углам,
но рельсы везде оставались свободными для продвижения. Половинки яйца заняли свое
излюбленное место по бокам катящегося Дунаева, и он теперь не мог видеть их, а только
слышал порой их пересмеивающийся шепот. Потом вдруг начался неожиданно "чистый"
участок туннеля. Исчез мусор, чаще шли фонари. На внутренней стене, среди черных, жирных
полос, попадались широченные мазки оранжевой или синей краски. Видно было, что
"живописцы" начали здесь раскраску намеченного рисунка. Начали, да бросили - помешала
война. Скоро вычищенный, ухоженный отрезок кончился, и опять потянулось уныние тьмы,
иногда настолько кромешной, что Дунаев засыпал в ней, продолжая катиться дальше.
Равнодушие овладевало им все плотнее. Видно, сказывался процесс черствения. Даже мысль об
Энизме не волновала его так, как в начале, когда он ступил па этот странный путь к ней. И
когда среди грязного тряпья и битых бутылок зачернела очередная Трещина, парторг вяло и
как-то нехотя пролез в нее.
Очередной "уровень" оказался пустым. Стены "баб" вообще не были раскрашены, лишь
иногда на их шершавой, деревянной, светлой поверхности, теперь свободной от лака,
виднелись отметки карандашом, черточки, цифры и крестики, должные размечать будущий
рисунок на стене. Голые электрические лампочки спускались сверху на черных шнурах. Дунаев
катился по деревянному настилу, похожему нате, которые обычно идут вдоль заборов,
окружающих большие стройки. В этом наполненном запахом дерева коридоре Дунаеву стало
хорошо. Один раз он засмеялся, припомнив, как перед поездкой в Киев оторвал у Поручика
бороду. Смех вышел сухой и черствый. И тут парторг резко затормозил. Прямо перед ним, в
стену внутренней "бабы", была воткнута колоссальных размеров швейная игла, ярко
блистающая в свете лампочек. Она была воткнута в Трещину наискосок, сверху вниз, и
загораживала собой проход внутрь восьмой матрешки. Огромное игольное ушко (в которое
Дунаев проскочил бы, как в ворота) виднелось где-то далеко вверху, в него была вдета белая
нитка, на самом деле представляющая собой неимоверной толщины канат, концы которого
спускались к полу. Половинки яйца, едва различимые, кружились вокруг каната, будто
оборачивая чем-то невидимым его белоснежную ребристую поверхность. Дунаев оттолкнулся и
понесся вперед, рассчитывая на ходу схватить концы каната ртом и рвануть их за собой, чтобы
выдернуть таким образом иглу из щели. Но он промахнулся и ударился о стену. Концы каната
больно хлестнули его по пухлому "затылку".
Он поехал назад, схватил ртом концы каната и потащил их за собой. Канат поддался
легко. Но оказалось, что он по ошибке ухватил только один конец каната и вытащил одним
махом весь канат из "ушка". Другой конец валялся на полу возле Щели, над ним застыли
яичные половинки. Проход был по-прежнему закрыт иглой. Дунаев удрученно покатился назад,
к Щели, и дальше - вдруг неожиданно отыщется другая щель, дыра или какой-либо проход?
Но ничего подобного не было. Однообразно потянулись стены деревянной болванки. А минут
через пять показался тупик. Он покрутился возле гладкой стены тупика, на всякий случай
попытался разок-другой пройти сквозь стену, но безрезультатно.
И тут Дунаева посетила мрачная мысль.
- А что... если... если дальше ничего нет? Ведь обычно последняя матрешка внутри -
из цельного куска дерева. Без внутренней полости! Может, и здесь так же... Его предали.
Никакой Энизмы здесь, конечно же, быть не могло. Как же он мог поддаться на это фуфло, на
этот детский блеф?
Угрюмо черствея, он катился обратно. Вот впереди снова засверкала Игла, заслоняющая
проход в Щель. Она торчала, словно слегка наклонившаяся стальная колонна. Он решил
таранить ее лбом, чтобы сдвинуть хоть ненамного. Небольшого сдвига Иглы было бы
достаточно, чтобы он смог протиснуться. Но случилось иначе.
Стоило ему поровняться с Иглой, как яичные половинки заверещали. Словно бы
завизжали двое алмазных юродивых.
Резкий звук подхватил шарообразное тело парторга и легко подбросил вверх. "Спорт!" -
только лишь и успел крикнуть бедный Дунаев. Он пролетел сквозь колоссальное игольное
"ушко" и упал сверху на Иглу. И покатился по ней вниз с нарастающей скоростью. Игла
пронзала насквозь следующий коридор и уходила в тело Девятой "бабы". Дунаев не успел
разглядеть пространство восьмой "бабы", стремительно проскочил его и въехал по игле в
Девятую.
Ему казалось, он падает в сорвавшемся лифте. Тем не менее, не доезжая до кончика Иглы,
он крутанулся и ловко спрыгнул вбок, упав на широкие мраморные ступени.
Девятая "баба" была последней. Она была окончательно-центральной. Она была
привилегированным эмбрионом в телах остальных "баб". И она не состояла из "цельного куска
дерева". Сухие страхи Дунаева оказались напрасными. Последняя "баба" была полой. И эта
роскошная полость теперь распахнулась перед Дунаевым.
Встречают колобком и снегом
Врагов в российских деревнях.
А те идут, накрывшись пледом,
Скользят на тонких каблучках.
Но вот - здесь льдышка роковая,
И подломился каблучок.
(О, господи, какая молодая
Жертва русская еще!)
Огромная белая птица
Летит над краями снегов,
От слез очкарика Фрица
Туманятся стекла очков.
Кого уже накрыли флагом
С арийской свастикой в кружке,
Другие мнутся по оврагам
И в женских шубках прячут мел.
Только кал, только липкая соль по углам!
Только кал, только липкая соль в этот вечер!
И гармоники плач, плач гармошки губной -
Поражение будет большое, как вечность.
Словно валенок влажный в чешуйках снегов,
Оно нежно надавит и спрячет в колоннах,
И впечатает в наст - в тот блестящий покров,
Что снега покрывает в местах этих сонных.
Отчего-то вспомнилось парторгу лицо гитлеровца, увиденное в заболоченном коридоре
между третьей и четвертой "бабами". Лицо фашиста было таким светлым и хрупким, так много
свободы было в нем, посмертной решимости не бояться за себя. "Ведь он теперь может
миллионы лет так пролежать и пальцем не шевельнуть!" - с уважением подумал Дунаев о
враге. Он вдруг ощутил жалость к бедным немецким солдатикам, ни за что гибнущим в глухой
и далекой России.
Внутренность последней "бабы" действительно была, по-видимому, чем-то ироде
"актового зала", имеющего форму круглого амфитеатра. Мраморные ступени спускались
уступами вниз, к центру воронкообразного пространства, которое находилось у матрешки в
голове (только сейчас Дунаев понял, что все "бабы" уходили в землю вниз головами, таким
образом, "подземная Матрешка" была как бы отражением небесной Матрешки - той самой
"Московицы", о которой рассказывал Дунаеву шахтер). В глубине "воронки", в самом центре,
куда ввинчивалось все ступенчатое пространство амфитеатра, чернело большое круглое
отверстие - огромный колодец, окруженный низким мраморным бордюром. Вокруг колодца
имелась маленькая мозаичная площадка. Кончик колоссальной иглы, по которой только что
скользил Дунаев, нависал над самым центром черного колодезного провала. Этот кончик -
острый, тончайший - был выхвачен из полутьмы узким лучом специальной лампы. Острие
иглы сверкало над тьмой "хирургической" искоркой. Дунаев про себя назвал эту искорку
"колодезной звездой". Если бы Дунаев не соскользнул с иглы, а скатился бы по ней до самого
острия, он оказался бы на мгновение стоящим на "колодезной звезде", после чего упал бы со
"звезды" прямо во мрак колодца. Строгое и загадочное великолепие финального зала
восхитило парторга. Нет, не напрасно он стремился сюда. Тишина. Глубочайшая тишина, не
нарушаемая ничем, царила здесь. Стояли как бы сумерки, хотя кое-где и виднелись матовые
шары, наполненные холодным, ясным светом. На беломраморных кубических постаментах,
поднимающихся высоко над ступенями амфитеатра, виднелись статуи, а также, почему-то,
мебель. На одном из кубов теснились трюмо, на другом - кровати, на третьем (как в
мебельном магазине) можно было видеть накрытый обеденный стол орехового дерева и такие
же стулья, чинно расставленные вокруг. Дунаев разглядел интерьер ванной комнаты с белой
ванной, яркими медными кранами... Изваяния также были загадочны. Ближе всего к парторгу
располагалась беломраморная статуя казака, разрубленного пополам. Казак был изображен
усмехающимся, лукавым, беззаботно покуривающим свою люльку, несмотря на то, что нижняя
половина его тела, включающая живот, лежала отдельно, на некотором расстоянии. Медная
табличка вещала чеканными буквами: КАЗАК, РАЗРУБЛЕННЫЙ ПОПОЛАМ СВОИМИ
ПРИЯТЕЛЯМИ, НО СПОКОЙНО ПОКУРИВАЮЩИЙ ЛЮЛЬКУ. Кроме этой надписи на
табличке было множество тщательно, тонко вырезанных надписей на самом мраморном теле
казака, но они были слишком мелкие - Дунаеву не под силу было прочесть их. Другое
изваяние, тоже из чистого белого мрамора, похожего в сумерках на сало, изображало матроса в
бушлате, напряженно всматривающегося в направлении Колодца.
Затем Дунаев увидел картину - огромную масляную живопись в широкой раме.
Батальная сцена, точнее поле после боя. Бесчисленное множество павших. Их тела покрывали
поле до самого горизонта. Трупы были изображены погруженными в смерзшуюся, словно бы
схваченную неожиданным морозом слякоть и сверху присыпаны снежком, сгущающимся
кое-где в довольно плотные сахарные наслоения. Над белизной этих пятен торчали посиневшие
руки, ноги и обломки оружия. Это была вроде бы копия одной из известных картин
Верещагина, посвященной русско-турецкой войне в Болгарии, битвам за Шипку-Шейново или
Плевну. Однако здесь на этой картине имелись пририсованные подушечки, словно бы
подложенные чьей-то неведомой заботливой рукой под голову каждого из убитых солдат.
Некоторые из убитых также были прикрыты до подбородка одеяльцами в пододеяльниках. Это
казалось странным: эти грязные трупные головы, присыпанные снегом, на фоне чистых белых
подушек с кружавчиками по краям. Странно было наблюдать эти мириады разметавшихся,
переплетенных тел в заиндевевших шинелях, возлежащих под белыми прямоугольниками
чистеньких одеял, словно бы перенесенных сюда из спальни образцового пионерского лагеря.
Это могло бы показаться нелепым и даже отвратительным, если бы в глубине этих
"дополнений" не мерещилось бы пусть неуклюжее, но мудрое милосердие, еще раз
повторяющее вечный шепот утешения:
"Смерть - это сон, а спящему должно быть мягко и удобно".
"Видимо, это и есть "Комната великого отдыха", - решил Дунаев. - Значит, эта круглая
черная дыра в центре, обрамленная низким мраморным парапетом, она и есть ИСКОМОЕ -
драгоценный проход в Энизму".
Наверное, туда, в качестве высшей награды, сбрасывают тела героев, - неуверенно
подумал Дунаев и стал осторожно пробираться вниз, к центру амфитеатра-воронки, постепенно
скатываясь со ступеньки на ступеньку.
Где ты, где ты, мой рассвет кровавый?
Сопельки, кроватка, коготок.
Я к тебе опять приду со славой,
Дай лишь срок.
Где ты, где, моя сестра святая?
Между сосен, на качелях, там,
Белым платьем среди дач мелькая
По крапивным сладостным местам.
Где же, господи, проход туда, где святость -
Словно воздух, воздух - словно мед?
Под подушечкой храню сухую мякоть
Сухофруктов - взять с собой в полет.
Лишь покой, похожий на лимончик,
Сморщенный, с чаинкой посреди -
Вот герой, что жизнь мою прикончит.
Подтяни носочки! Подтяни!
И вот он уперся круглым боком в низкий мраморный парапет и заглянул в Дыру. Колодец
производил впечатление бездонного. Гладкие стены, облицованные мрамором, уходили вниз, в
полную темноту. Оттуда не доносилось никаких звуков, разглядеть там также ничего не
удавалось, кроме тьмы. Колодец выходил из макушки "подзе
...Закладка в соц.сетях
