Жанр: Драма
Мифогенная любовь каст, том 1.
...воем "атамане", но где-то в глубине души
шевельнулось какое-то странное сожаление, что так быстро пришлось расстаться с
Бессмертным. Чем-то ему понравился этот старый душевнобольной с неподвижным, словно бы
каменным лицом, прямой как палка, в своем жалком халате из серой байки, одетом поверх
синей больничной пижамы. Это был единственный человек за последнее время, кто хотя бы
говорил с Дунаевым серьезно, без шуточек и прибауток. Дунаев твердо решил, когда будет
время, расспросить Поручика поподробнее о Бессмертном.
- Да только вот у нашего с вами атамана, - сказал Дунаев вполголоса, обращаясь к
валяющимся в кармане вещам, - на одно дельное слово сто смехуечков и двести пиздохаханек
приходится.
А между тем в дырочку он видел то заснеженные крыши Москвы, то реку, покрытую
льдом, то дороги, по которым сплошным потоком шла военная техника и колонны солдат.
Наконец, Поручик приземлился и вынул Дунаева из кармана. Они стояли в каком-то мелком
перелеске, который время от времени просвечивали прожектором. Постоянно слышались гул и
грохот, но Дунаев почему-то не мог понять, то ли это артобстрел, то ли бомбежка, то ли
мощные танковые части двигаются прямо за этими чахлыми деревцами. От лязга, скрежета,
ударов и раскатов мгновенно заложило уши.
- Где мы?! - заорал парторг, пытаясь перекричать грохот, но он был слишком мал и
обладал слишком слабым голосом. Поручик что-то прокричал в ответ, но слов Дунаев снова не
разобрал. Увидел только, что Поручик улыбается до ушей, а лицо у него все мокрое - то ли от
пота, то ли от слез, то ли от мелкого мокрого снега. В следующий момент их снова ослепило
мощным лучом прожектора.
- Засекут, блядь! - завопил парторг, охуевший от беспредела, творившегося в этом
месте.
- Не засекут! - ответил Поручик, покачнувшись от какого-то исступленного
внутреннего смеха, который явно распирал все его существо изнутри. Он потопал в глубь
лесочка, но через несколько шагов остановился у сломанной осины. В место слома, где
топорщилась раскуроченная древесина, он поместил Дунаева. Затем отмерил несколько шагов
от осины и наткнулся на другое дерево - такое же тонкое и невзрачное, как и все деревья в
этом перелеске. Поручик подпрыгнул, схватил дерево за верхушку, пригнул к земле, а затем
одним ударом сапога сломал его пополам. Вынул из кармана ватника яйцо, добытое у
Бессмертного, и поместил его в место слома. Затем он полез за пазуху и достал флягу, отвинтил
крышку и стал лить себе на руки какую-то жидкость - судя по запаху, самогон, причем
отнюдь не лучшего качества. Затем он достал из ватных штанов смятый в лепешку и
пропитанный грязью медицинский халат (Дунаеву даже показалось, что это тот самый халат,
который был на Коконове в ночь посещения Черных деревень) и надел его. Приложившись к
фляге, он убрал ее за пазуху. Тут опять все залил слепящий свет прожектора. В этом свете
парторг увидел, как Поручик откуда-то (кажется, из ямы) достал довольно большой портрет в
темной деревянной раме. Видно было, что это поясной портрет какого-то человека, но кто это
- нельзя было разобрать... Невозможно было даже понять, фотография это или картина -
портрет был застеклен и свет прожектора белым сияющим пятном отражался в стекле. Поручик
размахнулся и изо всех сил ударил портретом по яйцу. Раздался треск скорлупы, настолько
резкий, что его было слышно даже сквозь чудовищный грохот, царивший здесь. А может, это
треснула рама. Луч прожектора упал в глубину перелеска, высвечивая никому не нужные
овражки, где в снегу валялись мятые велосипедные остовы и ржавые каркасы абажуров. Все это
казалось мертвым и вытаращенным, как глаза эпилептика во время припадка. Земля стала
дрожать и передергиваться, явно от взрывов. Сломанное дерево, в изломе которого сидел
Дунаев, тряслось, на глаза парторгу сыпалось древесное крошево, смотреть было трудно, кроме
того, ему все время казалось, что он вот-вот соскользнет с зазубренной древесины и упадет
вниз. Тем не менее он видел, как Поручик еще несколько раз ударил портретом по яйцу. Куски
коры, разбитого стекла и скорлупы полетели во все стороны. Затем Поручик с силой
отшвырнул портрет в сторону (тот отлетел в соседний мелкий овражек и плашмя упал в снег),
приблизился к стволу сломанного им дерева и стал что-то там искать, делать или рассматривать
- парторг не мог разглядеть. Внезапно вспыхнуло соседнее дерево и через минуту
превратилось в узкий высокий костер. Вслед за ним вспыхнуло ярким пламенем второе дерево
с другой стороны леска. Вскоре горело уже несколько деревьев. Воздух наполнился тесным
птичьим посвистыванием и пением пуль, снаряды проносились с протяжным воем, снося
начисто верхушки деревьев. Лесок погибал на глазах. Только теперь до парторга дошло, где
они находятся. Они были на "ничейной земле", на узкой полоске между советской и немецкой
линиями фронта, на насквозь простреливаемом с обеих сторон клочке земли. Взрывы стали
слышаться ближе, все забилось летящей землей, смешанной со снегом. Деревца ярко горели,
высвечивая потаенный мусор, скопившийся у их подножий. Портрет, валяющийся в овражке,
был теперь освещен. Дунаев узнал изображенного на нем человека. Это был Менделеев.
Поручик вдруг направился к Дунаеву, качаясь как пьяный. В руках, испачканных в
яичном желтке, он держал иголку - обычную швейную иглу
- Нашел! - заорал он, наклоняя к Дунаеву свое мокрое лицо с глазами, в которых
отражалось зарево пожара. - Обстряпали мы с тобой наше грязное дельце - спасли
Москву-матушку. Ну, Дунай, завершай работу - ломай ее, сердешную, ломай, браток, ломай
на хуй, не ссы в квашню!!! Сломаешь - Москва спасена! - С этими словами он протянул
парторгу иглу.
- Да как же... как же я ее сломаю, у меня даже рук нету? -воскликнул парторг.
- Ломай зубами! - приказал Поручик. - А я помогу.
Не успел Дунаев ничего сообразить, как игла оказалась зажатой у него в зубах, а Холеный
изо всех сил навалился на деревце таким образом, что верхняя часть сломанного ствола
страшно надавила ему на темя. Дунаев зажмурился, заскрежетал зубами, пытаясь перекусить
иглу. Но хлебные зубы только елозили по стали. "Что же делать! - в панике подумал
парторг. - Надо Советочку на помощь звать!" И он позвал Машеньку.
Он вдруг снова увидел внутренность "могилки" у себя в голове со спящей девочкой.
Могилка имела, как всегда, вид уютной комнатки с закругленным потолком. Посреди стояла
кроватка, где святая девочка сладко посапывала, уткнувшись щечкой в белоснежную
подушечку, обшитую кружевами. Рядом теплился ночник под глубоким абажуром. Парторга
охватило чувство умиления: "Пускай я, колобочина пропащая, здесь по буеракам военным и
беспросветным кюветам мыкаюсь, зато она, моя родная, в покое и обустройстве почивает".
В этот момент потолок над девочкиной кроваткой стал угрожающе прогибаться - это
Поручик давил древесным стволом. Боли Дунаев не чувствовал, но страх за Машеньку заставил
его еще сильней сжать зубы. Машенька произнесла:
Никогда не забудутся те,
Кто взлелеян забвеньем сплошным.
Никогда не иссякнут
Над Россией святые дожди.
Никогда не покрыть
Письменами всех белых снегов.
Только тот убегает от смерти,
Кто смерти отдаться готов.
Вы, скатавшие в ком
Все бессмертье и нежность свою,
Вы, прозрачным ледком
Покрывавшие танки в бою.
Все вы дети небес,
Дети темных небесных лесов,
Где не встретишь зверей,
Где не встретишь на тропке следов.
Наша Родина близко лежит,
Слишком близко к тем вечным лесам.
Если хочешь ее разыскать -
Никого не тревожь,
Разыщи ее сам.
Как только она кончила читать, иголка разломилась и Дунаев выплюнул обе половинки.
Поручик издал ликующий крик и даже исполнил несколько диких танцевальных па между
горящими деревьями.
- Ну, дело сделано, парторг! - прокричал он. - Теперь только смотри!
Отовсюду вдруг побежали немецкие солдаты. Они бежали с автоматами наперевес,
одетые в белые маскхалаты. "В атаку идут", - догадался парторг. За людьми пошли танки.
Поручик показывал на них пальцем, строил рожи, но, поскольку он был невидимым, все это не
производило никакого впечатления на немцев. Парторг постоянно боялся свалиться со своего
дерева и быть растоптанным в лепешку. Вообще они с Поручиком словно были очерчены
магическим кругом (это Поручик "защиту" установил - догадался Дунаев), все же остальное
вокруг них потеряло свой прежний облик полностью. Перелеска больше не было. От деревца,
где только что было укреплено яйцо, не осталось даже следа. Вместо овражка, куда упал
портрет Менделеева, зияла огромная воронка. Немного поодаль уткнулся в землю
развороченный пылающий танк. Сбоку вдруг заработала зенитная батарея -страшные белые
длинные огни с воем стали полосовать черные небеса. Немцы вдруг побежали обратно. Они
бежали, роняя оружие. Один из них упал навзничь недалеко от парторга. Донеслось раскатистое
"Ур-рр-рра!", и сквозь лес побежали советские солдаты. Они бежали прямо на Дунаева, тоже в
белых маскхалатах, и тот вытаращенными глазами смотрел в их суровые, полные решимости
лица. Они пробегали мимо Дунаева, преследуя отступающих немцев. Поручик вдруг помахал
Дунаеву рукой:
- Ну, пока, парторг. У меня еще дельце одно тут есть. Увидимся в Избушке.
С этими словами он присоединился к потоку советских солдат, заорав:
- Урр-рра! За Родину, за Сталина, еб вашу мать! - и побежал вместе с ними вперед,
держа перед собой ветку вместо автомата. В своем белом грязном медицинском халате он
быстро смешался с толпой подобных маскхалатов и исчез в дыму. Парторг остался один. В
следующее мгновение он почувствовал, что "защита", установленная Поручиком, куда-то
делась и прямо на него, хрустя остатками деревьев, движется советский танк.
Глава 31
СНЫ ПОСЛЕ БИТВЫ
"Вот уж не думал, не гадал, что в такой момент придется с жизнью расстаться! Да еще от
нашего, от советского танка!" - кричало все существо парторга, видя эту скрежещущую
стальную машину, неотвратимо и нелепо надвинувшуюся на него в мгновение ока. Но не
случайно, видимо, Поручик уменьшил Дунаева - танк проехал над ним, днище его оказалось
довольно высоко над маленьким телом парторга. Однако это грязное металлическое чудовище
издавало такой грохот и лязг, какой не под силу было выдержать никому. И парторг просто
потерял сознание. При этом скатился в небольшую воронку, где обморок перешел в сон. Ему
снились некие события под названием "финско-тибетская война". Сначала он увидел
тибетскую армию, двигавшуюся по мерзлой, местами заснеженной земле. В основном это были
безоружные люди в черных длинных рясах и шапках, как православные монахи, идущие двумя
рядами. Каждые двадцать человек были привязаны к очень длинной деревянной жерди, такая
же палка связывала параллельно идущих людей, так что вся процессия несла как бы перила или
деревянные рельсы. Лица идущих были суровы и печальны, у некоторых по щекам катились
слезы. По бокам этой процессии, примерно через две-три жерди друг от друга, шествовали
люди в длинных облачениях, расшитых золотом и серебром, в синих и красных шапках -
очевидно, высшее тибетское духовенство. Во сне Дунаев понял, что это гвардия далай-ламы, но
самого далай-ламу увидеть не успел - эта картина сменилась другой. Теперь его взору
предстала холмистая местность с группами темных елей - все было укрыто толстым слоем
снега. По вершине холма двигался финский отряд. Впереди шли взрослые люди на лыжах, в
лыжных вязаных шапочках с помпонами, в свитерах, штанах и лыжных ботинках. Все
улыбались, лица искрились радостью, светлые глаза сияли. За ними бежали дети, одетые
примерно так же, с помпонами на шапочках, в варежках и валенках, и везли за собой санки с
колокольчиками. Дети смеялись, на ходу перебрасываясь снежками.
Под холмом проходила дорога, по которой брела тибетская армия. Финны остановились
на вершине холма, взрослые расступились, и дети, разогнав санки, прыгали в них и с визгом и
хохотом неслись вниз, на тибетцев. Полозья, свистя, вздымали фонтаны и веера снежной пыли.
Дети, во множестве летящие вниз, оставили за собой глубокие колеи в снегу, даже коридоры со
стенками почти в человеческий рост. Взрослые финны, также разогнавшись, помчались по этим
коридорам, упруго отталкиваясь лыжными палками и закидывая головы от восторга. У
подножия холма образовалась свалка. Тибетцы, в которых врезались дети, повалились в снег,
поскольку были связаны жердями. Другие отвязались от жердей и, используя их в качестве
барьера, пытались остановить лыжников. Но и они были опрокинуты. "Духовенство" пыталось
командовать войсками, но безуспешно. Лыжники тыкали в них своими палками, и те тоже
валились в снег, а сверху сыпались все новые и новые финны. Финское воинство барахталось в
снегу, неистово хохоча, однако тибетцы оставались угрюмыми и печальными. Внезапно один
из тибетцев, военачальник, одетый в зеленое облачение, расшитое серебром, выскочил из
сугроба и выпрямился. В руке он держал снежок. Дунаев увидел вдруг, что он улыбнулся.
Затем он бросил снежок в какого-то мальчика и расхохотался, держась за живот. Его хохот
становился все громче и раскатистей, и неожиданно Дунаев проснулся. Над ним проезжал
советский бронетранспортер. Однако парторг не стал дожидаться, пока тот проедет, вместо
этого он торопливо закрыл веки (или они сами захлопнулись, желая поскорее защитить своего
обладателя от ужасов внешнего мира) и снова погрузился в тревожный сон, изобилующий
сновидениями.
Сначала ему снилось, что он поднялся высоко в небо и полетел на восток. Небо было
плотно заложено белыми снеговыми тучами, из которых на землю шел густой, крупный снег.
Его мгновенно облепило снегом со всех сторон. Во сне у него снова было человеческое тело, но
липкий снег почти вернул ему форму шара (так, во всяком случае, казалось). Все вокруг было
полно серо-белой мутью, воздух был особенный, тепловатый и сладкий, как бывает во время
таких снегопадов. Он летел довольно быстро, но никуда не спеша, и постепенно его
измученной душой все плотнее овладевало спокойствие и счастье. Он летел на восток. От
Москвы - на восток.
Стремление к бегству, зародившееся в его сознании после сна об Энизме, привидевшегося
в тупичке московского метрополитена, теперь обрело форму совершенно простого действия.
Это вдруг показалось элементарным: просто лететь на восток, удаляясь от оккупированных
немцами территорий, от линии фронта, от мучительных побед и поражений, от страшной
немецкой армии и от ее отвратительных покровителей, вызывающих в душе леденящую смесь
ужаса, жалости, ненависти, умиления, а также особенно сильное и захватывающее ощущение
безысходной усталости, порождаемое полнейшей посторонностью, чуждостью этих "врагов"
тому делу, которое Дунаев называл "войной", считая, что оно должно быть общим для обеих
сторон.
Дунаев летел и летел во сне. Этот сон был странным, не похожим на другие сны -
создавалось впечатление, что Дунаев провалился в какую-то щель и выпал в другое время и в
Другое место. Он летел над родной страной, углубляясь, дезертируя в ее необъятность, в ее
безграничность. "Ведь Родина - это тоже Энизма", - подумалось Дунаеву, но как-то
неуверенно, смутно, как будто он уже начал забывать, что означает слово Энизма и что
означает слово Родина. Родная страна под ним была не такой, какою он ее знал, и время в ней
шло иначе. Много дней и ночей, как показалось Дунаеву, он провел в полете и за это время ни
разу не увидел под собой города или завода - только заснеженные леса, замерзшие речки. И
все так же шел густой, липкий снег. Иногда он спускался на землю возле какой-нибудь деревни,
заходил к кому-нибудь в дом, молча ел то, что ему предлагали. Все в этих деревнях было
неясным, и сами они больше походили на какие-то полустанки. Окна комнат, где ел Дунаев,
всегда почему-то выходили на железнодорожные пути, а еда была не по-военному обильная,
однообразная и пахла вагоном поезда. Видимо, из-за этого Дунаев вскоре прекратил полет и
продвигался дальше в глубину страны на поездах. Как-то незаметно он стал членом какой-то
экспедиции, кажется геологической. И он был уже не Дунаев, а другой человек. И было
непонятно и смазывалось все сильнее и сильнее в глубине этой бездонной временной щели,
наполненной прохладным белесым объемом безграничного и полупустого пространства, то ли
это Дунаев видит сон, валяясь на поле среди убитых солдат где-то под Москвой, то ли это
какой-то другой человек проживает свою жизнь совсем в другом времени. И все-таки это был
сон, и Дунаев чувствовал себя спящим в новой жизни, ничего не понимая и ни о чем не
спрашивая в этом более тихом и полубесцветном мире. У него было только одно желание,
только одна настоящая потребность - двигаться на восток, постоянно перемещаться на восток.
Это он и делал в составе своей экспедиции. Средства перемещения и скорость не волновали
Дунаева, он покорно двигался вместе с группой: они то шагали километр за километром
пешком по лесным тропам, с рюкзаками за спиной, то день за днем шли на лыжах, то плыли на
лодках по широким незамерзающим рекам, то забирались в пустые товарные вагоны, идущие в
нужном им направлении. Перемещение в восточном направлении доставляло Дунаеву странное
счастье, а когда они перевалили Уральский хребет и ступили на землю Сибири, это счастье
стало еще более полным и прочным.
У Дунаева теперь были другая фамилия - Зимин и другой облик. Он был высоким,
крепким, широкоплечим человеком в свитере грубой вязки, в галифе из толстой непромокаемой
ткани, в больших тяжелых ботинках, куда заправлены были шерстяные носки. Постепенно он
понимал, куда он попал. Это вроде бы было будущее, причем будущее довольно отдаленное.
Война, в которой Дунаеву пришлось участвовать в столь странной роли, закончилась
давным-давно и почти забылась. В Советском Союзе было построено коммунистическое
общество, и то пространство, где Дунаев теперь находился в облике человека по фамилии
Зимин, это и был коммунизм. Дунаев был почти всю свою жизнь коммунистом, он верил в то,
что в будущем коммунизм станет реальностью и что все люди будут жить лучше и правильнее,
но при этом он никогда особенно не задумывался о том, как все будет выглядеть, когда эти
мечтания исполнятся. И вот теперь он имел возможность наблюдать воочию это исполнение
желаний. В стране теперь было как-то свежо и пустынно и очень тихо. Никогда бы прежде
парторг Дунаев не подумал, что при коммунизме будет такая тишина.
Не было ни больших городов, ни фабричных и индустриальных комплексов, ни лагерей.
Вообще людей было немного, и не было никаких мест, где бы они концентрировались. В
основном было много разных экспедиций: небольшие группы людей перемещались по глухим
диким краям в разных направлениях, что-то исследуя, собирая какую-то информацию. Они
часто встречали другие экспедиции, порой совсем немногочисленные: пять человек, четыре,
три, даже два человека. Иногда это были коллеги - геологи, иногда этнографы, показывающие
с гордостью записи о каких-то национальных обычаях и обрядах, перерисовки узоров,
найденных где-то на рубашках и юбках, составляющих свадебное приданое, этнолингвисты с
уникальными списками каких-то наречий, ботаники с диковинными гербариями, собиратели
бабочек, антропологи с черепами, археологи с серебряными и бронзовыми наконечниками
стрел, исследователи рыб, фотографы, собирающие снимки аномалий рельефа, составители
атласов, уточняющие ту или иную мелочь для особенно подробной карты, и прочие... Беседы с
ними иногда бывали захватывающе интересными, но Зимин, усталый за день, обычно засыпал
посреди очередного рассказа, падая лицом на куртку, расстеленную на земле. Товарищи
переносили его в палатку.
В особенно диких и глухих местах Сибири люди жили по старинке, как века назад. Это
были так называемые "архаические зоны". Однажды они увидели, как человек кричит на
корову, ругая сидящего в ней духа. Спутники Зимина остановились как вкопанные и смотрели
на этого человека, вытаращив глаза. Они никогда не слышали, чтобы человек производил такие
громкие, резкие звуки. Один из геологов, увлекавшийся рисованием, полный молодой человек с
белым лицом и рыжими волосами, вынул блокнот и набросал силуэт мужчины и коровы.
Вскоре произошло следующее: они остановились в доме у одной женщины. Жили пару дней
спокойно, пили молоко. Хозяйка приняла их радушно, но редко выходила из своей комнаты.
Только потом выяснилось, что она сумасшедшая. Это случилось накануне вечеринки, которую
договорились устроить с людьми из фольклорной экспедиции, которые жили в соседнем доме:
там были две девушки, одна из них умела играть на гитаре и петь. Хозяйка вдруг появилась, вся
дрожа, и стала причитать:
- Ах вы, кровопийцы, душегубы, все кровью насытиться не можете, все вам мало. Вчера
плетень приподняла - а под ним трупы, трупы... Ковровую дорожку приподняла - снова
мертвые тела без счета. Когда же вы утихомиритесь, нелюди?
Геологи молчали. Рыжий парень, любитель рисовать, вскинул на плечи рюкзак.
- Я иду к Черной Луже за оправданиями, - сказал он и ушел.
Остальные пожали плечами и стали готовиться к вечеринке. Вскоре она была в разгаре.
Зимин стоял в двери между двумя комнатами, прислонившись к дверному косяку. В одной из
комнат сидели люди, девушка в бежевом свитере тихо перебирала струны гитары и пела
какую-то протяжную песню. Другая комната была полуосвещена и пуста, на полу, недалеко от
двери, лежали чьи-то упавшие очки. Внезапно Зимин почувствовал, что под кроватью,
стоявшей в глубине пустой комнаты, что-то пошевелилось. Его охватило характерное для
кошмаров чувство ужаса, липкое и порождающее внутреннюю неподвижность, как если бы он
выпил глоток холодного клея. Он увидел, что из-под кровати выползли очки - точно такие же,
как те, что валялись у двери, но он понял, что они сотканы из какого-то потустороннего
желеобразного материала, обладающего собственной смертоносной жизнью. Очки поползли по
направлению к другим очкам, по направлению к своему материальному двойнику. Ужас
усилился. Зимин "понял", что это и есть страшная разгадка хозяйкиных безумных слов о
бесчисленных мертвых телах, найденных под плетнем и ковровой дорожкой. Он "понял" также,
что, когда эти "очки-убийцы" доползут до реальных очков и сольются с ними - тут-то и
начнется настоящий кошмар. Усилием воли он заставил себя сдвинуться с места, прошел через
комнату с людьми, быстро собрал свой рюкзак и, не говоря никому ни слова, вышел из дома.
Путь его лежал поначалу к Черной Луже, где он рассчитывал найти рыжего рисовальщика,
чтобы вместе потом продолжить путь. По следу Рисовальщика он шел дня два. Он знал, что
идет верно, потому что у Рыжего была привычка оставлять пейзажные зарисовки в том месте,
где он их делал, - обычно он нанизывал рисунок на какую-нибудь ветку. Однако идти Зимину
было трудно и становилось все труднее и труднее. Дело было в том, что дорога к Черной Луже
вела в северо-западном направлении. На рассвете третьего дня, когда до Лужи оставалось не
более 6-7 часов ходьбы, Зимин не выдержал и повернул на восток.
Через какое-то время наступила весна. Константин Зимин встретил ее на реке. Он уже был
членом другой экспедиции, к которой примкнул в бескрайних просторах Восточной Сибири.
Чем эта экспедиция занималась, он не знал. Они делали какие-то пометки на деревьях, на
камнях, но Зимину ничего не объясняли, а он был не любопытен. Он хорошо греб, умел
мастерски обходить препятствия на реке, рубил дрова, разводил костер, варил незамысловатый
суп - делал все, что от него требовалось. Они двигались на восток, а больше его ничего не
интересовало.
"Архаические зоны" давно остались позади, и больше никаких приключений не
случалось. К концу весны они уже были в Хабаровском крае, а переход весны в лето встретили
в том месте, где раньше был Хабаровск.
Теперь здесь был лес, но довольно ухоженный, прорезанный дорожками для прогулок.
Между деревьями кое-где стояли небольшие домики. Люди были незаметные,
немногочисленные. Зимин запомнил одного человека, который каждый вечер читал книгу в
беседке при свете настольной лампы под большим стеклянным абажуром. Он заметил также
девушку в белом платье с дрессированной собакой. В лесу был небольшой круглый пруд, через
который перекинут был мостик. В этом месте она тренировала свою собаку - собака ходила на
задних лапах, а девушка стояла неподвижно, сжимая в правой руке мячик, обклеенный
серебряной фольгой.
Члены экспедиции разошлись по домикам и не собирались продолжать путь. Зимин
пытался найти себе попутчиков, чтобы дальше продолжать путешествие, но почему-то никого
не нашел. Тогда он решил идти один. Он решил дойти до границы с Китаем и, возможно,
перейти ее. У него была с собой подробная карта, и он двигался строго по карте. Вот и
последний лес перед границей. Он весело шел по узкой лесной просеке, вокруг громко пели
птицы, гулко стучал дятел в глубине чащи, цвели травы, белки сновали по ветвям сосен. Вот
сквозь сосны что-то забелело впереди. Он ускорил шаг, вышел на опушку леса - и застыл.
Перед ним, там, где должна была проходить граница, земля обрывалась. Далее не было ничего,
как будто мир обрезали ножом. Только белая бездонная пустота. Он поднял голову - небо
тоже обрывалось, причем выглядело это, как ни странно, довольно естественно, как на рисунке,
где и небо, и земля естественно граничат с белой пустотой бумажного листа. Он был в том
варианте бытия, где существовала только Россия - одинокая, огромная, висящая в белой
пустоте. Это открытие ошеломило того, кто стоял на границе этой пустоты. Он больше не знал,
кто он - Константин Зимин, или Владимир Петрович Дунаев, или кто-то еще. За ним шумел
лес, впереди была пустота.
Возникло чувство близкого пробуждения. Но оно, возможно, было обманчиво. Наделе это,
скорее всего, была волна горячечного бреда, каким-то образом проникшая внутрь сна и
захлестнувшая мозг сновидца. Однако теперь, благодаря этому столь знакомому привкусу
невменяемости, стало вдруг совершенно ясно, что он снова парторг Дунаев, и никто
...Закладка в соц.сетях
