Жанр: Драма
Танки идут ромбом
..., то затихая, то усиливаясь,
доносилась канонада. Залпы и
разрывы сотрясали землю, и солдаты, свыкшиеся за долгие месяцы обороны с
тишиной, с затаенной тревогой
прислушивались к нарастающему гулу боя. Подошел Володин, подавленный и
расстроенный - слишком
большие потери понес взвод от бомбежки. Двое раненых и двенадцать убитых! Только
что унесли в медсанроту
старшего сержанта Загрудного с шершавым осколком в животе, и Володин видел, как
старший сержант
мучительно ежился на носилках и глухо стонал; только что увели под руку Корягу с
перебинтованной головой,
и Володин стискивал зубы, глядя, как подкашивались у бойца ноги; теперь он
смотрел на тех, что лежали у
бруствера, обожженные, окровавленные, с посиневшими застывшими лицами, и у него
самого от нахлынувшей
слабости подгибались колени. Особенно сильно изуродовало Бубенцова. Солдат
лежал, как обрубок, без ног.
Одну его ногу нашли метрах в пятнадцати от воронки, но она, будто чужая, была
коротка и так неестественно
примыкала к туловищу, что на Бубенцова нельзя было смотреть без содрогания.
Хотелось отвернуться, уйти,
чтобы не видеть этих искалеченных людей, но Володин стоял и смотрел, не смея
нарушить молчаливую минуту
прощания. Он не сразу сообразил, кто вызывает, когда по траншее из конца в конец
прокатилось:
- Лейтенанта к телефону!
Звонил капитан Пашенцев. С ротного командного пункта он видел, как
"юнкерсы" пикировали на
позиции взвода, и потому спрашивал, есть ли во взводе потери и какие. Голос
капитана, как всегда, был
спокоен, а Володин, только что пробежавший по траншее - спешил на вызов
командира роты - и еще не
успевший отдышаться, говорил отрывисто, сбивчиво. Пашенцев несколько раз
переспрашивал его и под конец
упрекнул: "Вы что же, за воздухом не наблюдали?!" Володин и сам чувствовал -
виноват, не подал вовремя
нужную команду. Еще когда смотрел в стекленеющие глаза Царева, подумал об этом;
потом, когда стоял у
бруствера, эта мысль снова больно резанула по сердцу; а теперь, когда об этом же
сказал Пашенцев, Володин
ясно представил себе, что все было бы иначе, если бы он, как только появились
"юнкерсы", приказал бойцам
укрыться в щели. Дорого расплатился взвод за оплошность командира!... Капитан
Пашенцев уже закончил
разговор, а Володин все еще прижимал к уху телефонную трубку, проклиная себя за
нелепую самоуверенность,
- он никогда не думал, что именно в этот раз "юнкерсы" будут бомбить Соломки, -
за то, что он только в
помыслах хорош, а на деле - хуже некуда! Но мало-помалу ход мыслей принимал
другое направление: лишь
бы только оставили его в строю, тогда он еще проявит себя! Больше чем когда-либо
он готов был сейчас к
подвигу и страстно хотел, чтобы немцы были здесь, шли в атаку на позиции его
взвода... Искоса, не поворачивая
головы, посматривал он на заволоченные дымом белгородские высоты и прислушивался
к протяжному
орудийному гулу. В эту минуту и подошел к нему командир отделения младший
сержант Фролов. Он не
козырнул, не щелкнул каблуками, негромко спросил:
- Товарищ лейтенант, похоронить бы?...
Володин не успел ни дослушать младшего сержанта Фролова, ни подумать о
том, как и где похоронить
бойцов, - над Соломками снова появились "юнкерсы". Так же, как и в первый раз,
они летели напролом сквозь
заградительный огонь зенитных батарей; снова небо усеялось ватными разрывами, и
в самой гуще разрывов,
распластав крылья, как бы красуясь, плыл головной "юнкере". Навстречу вражеским
бомбардировщикам летели
наши истребители.
- Воздух! - скомандовал Володин, хотя еще не было ясно, будут ли "юнкерсы"
бомбить Соломки или
повернут обратно, атакованные нашими истребителями. Он еще секунду помедлил,
наблюдая, как в небе,
усеянном облачками разрывов, где-то над этими белыми облачками, в голубизне,
разгорался воздушный бой.
Наши истребители встретились с немецкими, которые прикрывали группу "юнкерсов".
На мгновение
лейтенанта охватило любопытство, чем кончится воздушный бой, но головной
"юнкере" уже угрожающе
накренился на крыло, готовясь пойти в пике, и Володин снова громко крикнул:
"Воздух!!"
- Воздух! Воздух! - перекличкой прокатилась команда по траншее.
Однако бойцы не торопились выполнить команду, да и сам Володин не очень
спешил в укрытие.
Прижимаясь спиной к еще хранившей дневное тепло корявой стенке траншеи, он
медленно, шаг за шагом,
продвигался вслед за младшим сержантом Фроловым к боковой щели; он смотрел то на
истребителей, яростно
нападавших друг на друга, то снова на головной "юнкере"; куда, на какую цель
поведет он эту зловещую стаю
чернокрестных бомбардировщиков? Словно бронированные, плыли "юнкерсы" в
вечереющем небе, оставляя
позади тающие облачка разрывов, и было досадно за зенитчиков, попусту
растрачивающих снаряды. Но вот
головной бомбардировщик качнулся и пошел вниз, распуская густой шлейф дыма.
- Так его... мать, правильно! - выругался связист, и Володин, сам того не
замечая, вполголоса повторил
эту короткую солдатскую фразу, относившуюся одновременно и к охваченному
пламенем падающему
"юнкерсу", и к зенитчикам, сбившим "юнкере", повторил с тем же спокойствием в
голосе, с той же
восторженной и в то же время негодующей интонацией, с какой произнес ее связист.
Повторил еще раз, злее и резче, и с такими добавлениями - будто ему легче
становилось от этого, - что
не только младший сержант Фролов, но даже связист, любитель и знаток
непристойных словечек,
приостановился и удивленно взглянул на лейтенанта.
"Юнкерсы" разбились на две группы. Одна из них отклонилась и пошла за
Соломки, где размещались
тылы батальона и санитарная рота полка, другая стала разворачиваться над
стадионом. Самолеты вытягивались
в цепочку, заходя в хвост друг другу. Знакомое построение- сейчас начнут
бомбить! И вот уже на всем
протяжении от стадиона вдоль по траншее до березового колка земля закипела от
взрывов, и к этой земле -
солдатской спасительнице - припали люди в выцветших запыленных гимнастерках,
врывшись почти на
двухметровую глубину; и те, у кого щели были глубже, кто не ленясь мозолил руки,
сантиметр за сантиметром
отбивая короткой пехотной лопатой спрессованную глину, - те чувствовали себя
сейчас безопаснее и надежнее
среди метавшегося за бруствером огня и металла. На земле рвались бомбы, а в
небе, над "юнкерсами", попрежнему
шел воздушный бой, и наши истребители уже прорвались к "юнкерсам", уже
подожгли второй
немецкий бомбардировщик.
Володин так и не видел воздушного боя; он сидел в боковой щели вместе с
младшим сержантом
Фроловым и связистом. Младший сержант как уткнулся плечом в угол, так и лежал,
собравшись в комок, до
конца бомбежки, а связист, у которого, как видно, были нервы покрепче, все время
ворочался, негодуя на эту
узкую щель, где даже некуда вытянуть ноги, устанавливал телефонный аппарат и
охрипло кричал в трубку,
вызывая ротный КП. Казалось, он совершенно не обращал внимания на бомбежку,
будто не вражеские самолеты
летели над головой и не от осколков укрывался он в щели, а от песчаной бури, и
самое неприятное, что может
случиться с ним, - это то, что после налета придется идти на линию соединять
порывы. Связист ворчал, и в
промежутках между разрывами Володин слышал обрывки его ворчливых фраз.
На этот раз немцы не включали сирен, может, потому и показался налет не
очень сильным и недолгим. И
все же были моменты, когда Володин вновь безнадежно считал, что все кончено, и с
замиранием втягивал
голову в плечи. Он чувствовал, что бессилен что-либо предпринять, ведь перед ним
нет врага, которого бы он
видел, с которым мог бы потягаться в ловкости и сноровке, - просто сыплется на
него град осколков, и он
вынужден сидеть, как крот, и ждать, какой из осколков окажется для него роковым.
Не война, а убийство,
уничтожение! Мысль работала, как никогда, ясно и четко, и Володин хорошо понимал
всю нелепость и
трагичность своего положения, положения взвода, рот, всего батальона, попавшего
под вторую бомбежку. Он
не просто негодовал, а люто ненавидел "юнкерсы", что с завыванием проносились
над окопами, и, если бы не
пыль, густо застилавшая небо, он стрелял бы по ним из автомата, как Царев,
стрелял бы до последнего патрона.
Как только смолкли разрывы и по удаляющемуся гулу моторов стало ясно, что
"юнкерсы" отбомбились и
уходят, Володин выпрыгнул на бруствер. Он был готов к самому худшему и не
поверил глазам, когда увидел,
что бомбы на этот раз не причинили почти никакого вреда позициям взвода. Воронки
зияли справа и слева, и
только в одном месте была завалена траншея, но и оттуда не слышалось ни стона,
ни крика. Солдаты выходили
из щелей; покрытые слоем пыли и оттого белесые каски их, как серые мячи,
наполняли тускневшую в лучах
заката траншею.
Володин передал по цепи, чтобы командиры отделений доложили о потерях.
Ждать долго не пришлось.
Почти тут же из второго и третьего отделений сообщили:
- Потерь нет!
- Потерь нет!
Замешкался немного Фролов. Его пулеметчики располагались на самом левом
фланге взвода, и, пока
младший сержант добежал туда и выяснил, прошло несколько минут. Но и он вскоре
передал, что ни убитых, ни
раненых в отделении нет, только засыпало землей ручной пулемет, который уже
отрыли и сейчас чистят. Но
зато сложенные у бруствера трупы бойцов, погибших при первой бомбежке, вновь
разметало взрывом по полю.
Когда их собрали, то уже нельзя было определить, где Царев, где Бубенцов: на
траве лежали окровавленные
руки, ноги, туловища, и двое солдат во главе с младшим сержантом Фроловым рылись
в этих изувеченных
телах, отыскивая и забирая документы. Володин не мог смотреть, его знобило.
Теплый июльский вечер казался
сырым и прохладным, Володин спустился в блиндаж и накинул на плечи шинель.
В термосах принесли ужин.
Володин ел без аппетита; когда вышел из блиндажа, было уже темно. По
брустверу двигались люди -
это солдаты похоронной команды уносили убитых. Молча уходили они в темень,
сгибаясь под тяжестью
носилок, и долго маячили вдали их облитые багрянцем пожара сгорбленные спины.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
В бою человек тяготится увиденным. Только что пережита страшная минута, но
она пережита, и мысли и
чувства уже обращены вперед: что будет дальше, через час, через день? Что
делается в соседней роте, полку,
дивизии, на всем фронте? Где артиллерия, куда двинулись танки, будут ли нынче
поддерживать пехоту
"катюши", будут ли штурмовики и сколько? На все это нужны ответы, и не просто
ответы, а ответы желаемые,
такие, которые всегда хочется услышать в трудную минуту; и такие ответы всегда
находятся, они рождаются
здесь же, в окопах, среди солдат, зачастую самые невероятные, самые
неправдоподобные; но никто не
доискивается правды, важно, что в соседнем полку "все идет хорошо", что там
"захватили трофейный пулемет
и взяли в плен немецкого генерала". Не кого-нибудь, а генерала! Облетит такая
молва окопы, и солдаты верят в
нее, хотя тот самый соседний полк не наступал и не думал наступать, а, напротив,
может быть, уже отошел на
другие позиции и захватили в плен вовсе не генерала, а всего-навсего ефрейтора,
но - молва облетела окопы, и
солдаты поверили, потому что именно в это хотели поверить, потому что от этой
веры становится легче, бодрее
на душе.
Так случилось и в Соломках. За лесом который час, не смолкая, гремел бой,
горизонт на западе был
охвачен пожаром, вспыхивали во тьме залпы, мелькали разрывы фугасок; и все это:
нарастание боя, резкая в
ночи слышимость выстрелов и разрывов, а главное - плохая осведомленность с
передовой - создавали ту
особую предбоевую атмосферу напряжения, когда каждое сказанное о противнике
слово моментально
подхватывалось и принималось за истину. Тут-то и распространилась в Соломках
неожиданная весть, что где-то
на левом фланге гвардейская стрелковая дивизия перешла в контратаку, прорвала
немецкую оборону и успешно
продвигается на Тамаровку, что в образовавшийся прорыв на помощь гвардейцам
спешно перебрасываются
танки... В траншею эту новость принесли бойцы, ходившие за ужином. Известие было
радостное и выглядело
довольно правдиво, потому что незадолго перед этим все слышали, как по шоссе
через развилку прогрохотали
танки. Они стояли за стадионом, в логу, а теперь снялись и ушли. Куда? Конечно,
на левый фланг, в прорыв,
иначе зачем бы командование стало ослаблять оборону, когда бой вот-вот
перекинется сюда, в Соломки. Не
только солдатам, но и Володину этот довод показался вполне убедительным. Как
большинство младших
офицеров второго эшелона, он почти ничего не знал о том, как развертывались
события на переднем крае; ему
было известно только, что гитлеровцы перешли в наступление, что сражение,
которого так долго ждали и к
которому так упорно готовились, наконец началось, - это он понял еще в первые
минуты бомбежки, - но
хотелось знать больше, знать все, и знать в подробностях, и он пытался
представить себе и напряженность, и
масштабы сражения (Володин охотно отдавался этим размышлениям, потому что они
помогали на время забыть
о погибших бойцах); он предполагал, что гитлеровцы прорвут первую линию обороны
и вплотную подойдут к
Соломкам и здесь, в Соломках, будет решаться исход сражений. "Здесь, в
Соломках!..." - он верил в это и уже
думал только об этом. Возбужденное воображение рисовало ему картину предстоящего
боя, и он видел свой
взвод в этом бою, видел себя - то бесстрашно ползущим вперед под пулями и
осколками, то бросающим
гранаты под лязгающие гусеницы танков, то бегущим впереди солдат с поднятым
пистолетом в руке - и
чувствовал, еще не дожив до той минуты, ее страшный и счастливо-радостный
холодок. Известие о
"контрнаступлении гвардейцев" всколыхнуло в нем новые мысли; из своего окопа,
небольшого, хорошо
оборудованного, соединенного ходом сообщения с блиндажом и траншеей, он
пристально всматривался в
багровое над высотами небо, стараясь по вспышкам и орудийному грохоту
определить, куда перемещается бой,
и, хотя вспышки не отдалялись, а даже будто приближались, полукольцом охватывая
Соломки, Володин ни на
минуту не сомневался, что гвардейцы контратаковали противника и теперь
продвигаются вперед, и только он не
может видеть этого продвижения, потому что мешает темная стена леса. Он думал о
наступлении, а судьба
готовила ему горькую дорогу отступления.
ГЛАЗА ОДИННАДЦАТАЯ
Под навесом лежали ящики с противотанковыми гранатами. Их привезли давно.
Впрочем, даже майор
Грива, каждый день проходивший мимо этих ящиков и каждый день смотревший на них
из окна, теперь вряд ли
мог бы сказать, когда были они привезены и почему сложены именно здесь, во дворе
штабной избы. Сломалась
ли автомашина? Или водитель просто не захотел ехать к позициям рот и только
сослался на поломку? Или, что
еще вероятнее, Грива сам отдал такое распоряжение, желая "укрепить
противотанковую оборону штаба и своего
батальонного командного пункта", а потом забыл об этом? Словом, ящики лежали под
навесом, никого
особенно не тревожа. Вспомнили о них только сегодня, когда от бомбежки запылала
штабная изба. Пока огонь
не перекинулся и не охватил навес, солдаты охранного отделения перетаскали ящики
в траншею. Начальник
штаба батальона, по чьему приказу все это делалось, сам руководил работами.
Довольный тем, что удалось
спасти от гибели сотни гранат, а главное, предотвратить взрыв, который мог бы
наделать много беды, начальник
штаба спустился в блиндаж к майору Гриве и доложил обо всем этом.
- В какую траншею? - переспросил Грива.
- В эту, в нашу...
- Вы с ума сошли? Пороховой погреб под мой блиндаж?! Вы хотите лишить
батальон руководства? В
роты гранаты!
Грива был возбужден и зол и кричал на всех, кто заходил к нему в блиндаж.
Теперь, когда, казалось,
счастье наконец улыбнулось ему - сдаст батальон и будет служить в штабе дивизии,
- все снова рушилось.
Так некстати, так неожиданно глупо - под вечер! - начался бой, а главное,
задержался где-то капитан
Горошников. Скоро ночь, а его все нет! Это-то и беспокоило, раздражало и злило
Гриву. Он понимал, что
излишне грубит своему начальнику штаба, что тот, конечно, делал все с добрыми
намерениями, но надо же
было на ком-то сорвать зло, и Грива не сдерживал себя.
- В роты! - гневно повторил он, сопроводив окрик жестом "вон".
Начальник штаба, близорукий, сутуловатый лейтенант, бывший сельский
учитель естествознания, на
которого никогда никто в жизни не повышал голоса и который сам ни на кого не
кричал, был изумлен; у него
даже вспотели очки, он снял их и принялся старательно протирать стекла.
- В роты, лейтенант, вам понятно? В роты!
- Да, понятно.
Но лейтенант не сразу связался с командирами рот. Приказ нужно было
написать, так всегда требовал
Грива, и потому начальник штаба еще около получаса придумывал формулировку. В
конце концов он
остановился на такой: "Штаб батальона считает наш участок танкоопасным
направлением и предлагает ротам
получить дополнительный боекомплект противотанковых гранат". Все это было смешно
и в другое время
позабавило бы самого Гриву, привыкшего к пунктуальности и точности (можно просто
позвонить и сказать:
"Пришлите людей за гранатами!"), но лейтенант был так взволнован и так боялся,
чтобы на него снова не
накричали, что сочинил этот приказ, носил его на подпись Гриве и только после
этого позвонил командирам
рот.
Когда Володин, как ему показалось, наконец увидел те вклинившиеся в
оборону противника вспышки
разрывов, которые, собственно, и должны были подтвердить радовавшее всех
известие о контрнаступлении
гвардейцев (он увидел залп "катюш" по тыловым коммуникациям немцев), - в этот
момент ему передали
распоряжение командира роты, что нужно получить дополнительный боекомплект
противотанковых гранат и
что для этого следует направить к штабу батальона людей. Володин хотел послать с
группой солдат младшего
сержанта Фролова, но потом решил пойти сам. Он сделал это сначала не вполне
осознанно - просто было
тягостно на душе и от уже пережитых, и от еще только предстоявших волнений,
смутно встававших в
воображении, и потому чувствовал, что надо пройтись, развеяться, тем более что
командир роты капитан
Пашенцев, когда Володин позвонил ему и сказал, что намеревается сам пойти за
гранатами, ни слова не
возразил, а, напротив, даже одобрил это решение; сначала Володин хотел только
развеяться, пройтись до штаба
батальона и обратно, но когда вместе с солдатами шел по стадиону, и до развилки
было рукой подать, и
подумал, что в какие-нибудь пять - десять минут сможет сбегать туда и
посмотреть, что и как там, и особенно
когда, получив гранаты, осмелился все же выполнить свое желание, и, отправив
солдат и предупредив их, что
только заглянет в санроту проведать Загрудного, сам пошел на развилку, -
радовался, как мальчишка,
которому ловко удалось обмануть мать и убежать к ожидавшим его за углом
товарищам. Он шел прямо
посередине дороги, бодрый, сразу скинувший с себя всю усталость дня, и уже не
думал ни о "наступавших"
гвардейцах, ни о полученных противотанковых гранатах; сейчас было для него
одинаково важно и то, что
происходило на передовой, как развертывалось сражение, и то, что случилось на
развилке во время бомбежки,
смело ли палатку взрывной волной или ее сняли сами регулировщицы? Это второе,
чем ближе Володин
подходил к развилке, вырастало в главное и заслоняло собой все иные мысли. Он
невольно ускорил шаг и под
конец почти побежал, совершенно не замечая этого. Он кинулся к тому месту, где
стояла палатка; включил
карманный фонарик, и тонкий луч света скользнул по траве; тут же нажал кнопку
выключателя, спохватившись,
что нарушает светомаскировку; но желание сильнее запрета; сперва, нагнувшись,
нащупал рукой колышек с
отрезанным концом веревки: спешили, не стали развязывать, полоснули ножом, потом
наткнулся в темноте на
чайник, измятый, с вывернутым носом: взрывом исковеркало, потом снова ладонь
уперлась в колышек, и теперь
показалось, что веревка вовсе не отрезана, а оторвана; понизу, по-над травой, -
будь что будет! - провел
лучом фонарика, но ни воронки, ни следа от бомбежки, окопы не завалены, пусты,
вокруг дороги тоже нет
воронок; сбегал к тем плетням, где днем работали регулировщицы и где он видел в
бинокль Людмилу, но опять
напрасно, только сломанный черенок от лопаты валялся на бруствере; вернулся к
развилке, вышел на дорогу и
вытер рукавом пот. Огни пожаров озаряли ночь. Земля вздрагивала под ногами.
Лесное эхо, перекликаясь с
залпами батарей, создавало впечатление замкнутого грохочущего кольца. Володин
стоял на дороге. "Уехала,
никогда не встречу больше - ну и что ж!..." Скептически улыбнулся своим мыслям,
снова вытер с лица пот,
теперь уже платком, и, подумав, что нужно в конце концов быть мужчиной, пошел
знакомой тропинкой к
позициям взвода. Но потом свернул к оврагу, за которым размещалась санитарная
рота. Не только потому, что
солдаты могут спросить о Загрудном и им надо что-то ответить, но и сам Володин
сознавал, что должен
повидать старшего сержанта, сказать несколько теплых слов, да и просто своим
приходом порадовать старого
бойца и хоть этим загладить перед ним свою неуместную - теперь он был твердо
уверен в этом - утреннюю
грубость. Но хотя он шел к Загрудному и старался не думать о развилке, мысли о
Людмиле, о сержанте
Шишакове, о всех тех встречах с регулировщицей, которым тогда Володин не
придавал значения, но которые
сейчас были для него дороги, как память о счастливых минутах, - мысли эти
невольно возникали, и он уже не
говорил себе всеуспокаивающее и всеоправдывающее: "Ну и что ж!" - этим
восклицанием уже нельзя было
заставить себя замолчать. Он останавливался и оглядывался на развилку, будто
там, в темноте, что-то можно
было увидеть; он смотрел в темноту, изредка озарявшуюся вспышками, и вспоминал
первую встречу, первое
знакомство в слякотное весеннее утро: батальон, растянувшийся по дороге,
передние колонны уже в селе, а
обозы еще не вы-ехали из леса; палатка, чайник на перекладине, тот самый, что
теперь валялся с изогнутым
носом, горящие головешки под ним, старческое лицо с торчащими рыжими усами и
окрик: "Проходи, проходи,
товарищ, здесь нельзя!" - и девушки в плащ-палатках с приподнятыми капюшонами.
"Тянет пехота обмотки по грязи..."
"А вы, голубки, по небу летаете?"
"Людка, взгляни на петлицы!"
"Так я и испугалась, у нас свой - полковник! Хи..."
"Хи-хи..."
"В палатку, сороки!"
Они не послушались; лица их, серые в тени капюшонов, с уголками пилоток на
лбу, одинаково весело
смотрели на лейтенанта, одинаково нежно улыбались ему, и он, заглядевшись - он
шел боком, - упал в лужу
и вымочил полы шинели.
Это был конфуз; и потом, когда о конфузе забылось, - по крайней мере, так
думал Володин, - и он
пришел на развилку и первый раз отдал свою махорку Шишакову, и потом, когда
приходил второй, третий,
четвертый раз с заранее придуманными и заученными наизусть рассказами о немцах,
которых он будто бы
пачками брал в плен, но которых, в сущности, видел всего дважды: в ночной
контратаке и днем - прогоняемую
группу пленных; и потом, когда уже стал на развилке "своим" человеком и все
знали, что он приходит к
Людмиле Морозовой, и он сам не скрывал этого и уже рисовал в воображении свое
будущее супружеское
счастье после войны - чего скрывать, было такое; и потом, когда вдруг оказалось,
что Людмила вовсе не
забыла о конфузе, и в самый тот момент, когда Володин наконец осмелился сказать
ей: "Люблю", смеясь,
напомнила о конфузе и еще добавила: "Пе-ехота!" - и это Володин воспринял как
оскорбление и ушел,
краснея, негодуя и проклиная того однорукого старшего лейтенанта из военкомата,
который посоветовал идти в
пехотное училище; и потом, когда всю ночь пил с фельдшером Худяковым, а на
следующий день ходил на
'развилку "мириться"; и последний разговор с Шишаковым, и еще встреча с ним
ночью, стрельба, пыльная
обочина - все-все было там, на развилке, куда он теперь, то и дело
останавливаясь, бросал долгие взгляды. Он
ничего не видел во тьме: ни шоссе, ни развилки, ни леса, куда убегало шоссе, ни
черных копен сена по опушке,
всегда навевавших ощущение мира и тишины; картины эти сами собой возникали в
памяти, и даже такие
мелочи: кустик полыни, обожженный костром, наполовину коричневый, наполовину
сизый, лохмотья бересты
на кольях, черный треугольник с буквами на брезенте- знак воинской части, - даже
такие мелочи вспомнились
ему.
Он пересек овраг и вышел к опушке, где стояли палатки санитарной роты. По
ту сторону леса горел
подожженный снарядами хутор, и на деревьях, на брезентовых стенах палаток, на
кузовах санитарных машин,
куда грузили раненых, на санитарах, подававших носилки, - на всем лежал зловещий
багрянец огня; стоны,
окрики: "Сюда! Сюда!" - мелькающие огоньки цигарок, ругань и опять стоны, глухие
и в то же время
отчетливо слышимые в ночи, создавали впечатление панической спешки, лагерь будто
кипел розовыми,
белыми, черными тенями. Раненых было много: и свои, соломкинские, попавшие под
бомбежку, и еще все
подходившие и подходившие с передовой. Они лежали на траве, сидели на пнях у
входа в главную
хирургическую палатку, ожидая своей очереди; время от времени полог палатки
приоткрывался, выбрасывая
светлый коврик на траву, и по этому коврику два дюжих санитара на рысях выносили
замотанного в бинты
солдата. Потом полог падал, и над дверью снова смыкалась тьма. Полог открывался
и закрывался только для
того, чтобы поглотить очередные носилки или вытолкнуть их из своего желтого
чрева. С тыловой стороны был
другой вход, маленький, узкий, он открывался редко. Сквозь него выносили
оцинкованный таз, наполненный
отпиленными ногами, отрезанными кистями рук, изъятыми осколками, окровавленными
бинтами и ватой.
Володин как раз столкнулся с санитаром, который относил к яме оцинкованный таз.
В темноте показалось, что
солдат пронес груду сапог.
- Санитар! - позвал Володин.
Тот остановился.
- Чего?
- Послушай, санитар, ты не поможешь мне разыскать одного... Что это у тебя
в тазу?
- Что, что, держать тяжело, говори, чего хотел, не то пойду.
Но Володин уже сам увидел, что было в т
...Закладка в соц.сетях
