Жанр: Драма
Дом доктора ди
... о начале трапезы ее величества.
Затем вошли многочисленные стражники - каждый из них нес в руке факел для
освещения залы, - а также прислуга, усыпавшая
пол соломой, дабы скрыть кровавые пятна. "Знаешь старинное реченье, - спросила
королева, - бегут меня все жаждавшие
встречи, что прокрались босыми в мой чертог?" Она вновь засмеялась, покуда слуги
расставляли по столу чаши и золотые
кубки, бокалы и хрустальные кувшины, отделанные серебром, а также блюда, судки и
подносы, сверкающие в свете факелов. Но
что было подано нам на обед, как не части моего собственного тела? Их вид
ужаснул меня более мерзких жаб и визжащих
мандрагоровых человечков "Мандрагоровые человечки - корни мандрагоры, которые
считались живыми.". "Погляди, - сказала
она, - все мышцы кончаются жилами, кои мы иногда называем связками. А вот и язык
- не брезгуй, отведай".
Я не мог ни вымолвить слова, ни поднять глаз, ни шелохнуться. Ее уста
широко разверзлись, словно угрожая поглотить
меня, и тогда я с воплем выбежал из приемного чертога. Я поспешил во двор и
самым кратким путем выскочил вон через
ворота, обращенные к Уайтхоллъской пристани. Я думал только о том, как бы скорее
очутиться подальше от сего гнездилища
смрада и ужаса, сего второго Гадеса; однако мне страшно было опять повстречаться
на реке с Хароном, и я направился по
ближайшей улочке в сторону Скотленд-Ярда и Чаринг-кросса. Оттуда до Кларкенуэлла
был час ходьбы, и всю дорогу мне
мерещилось, будто меня преследует нечто столь же мрачное, сколь и покинутые мной
королевские покои. Оно упорно
стремилось за мной по пятам, точно существо, гонимое тайным заклятием, но когда
я в испуге оглядывался назад, я не видел
ничего - ничего, кроме собственной тени, которая все вытягивалась и вытягивалась
по мере моего приближения к дому.
Добравшись до своего жилища, я настойчиво забарабанил в двери, однако никто
не отвечал мне. Тогда я посмотрел вокруг и
заметил, что мой старый дом выглядит теперь совсем иначе - близ него возвышались
громадные здания из камня и кирпича.
Что же это за место, и мое, и не мое? Дверь распахнулась передо мною, и, войдя
внутрь, я не увидел ничего привычного. Вот
моя комната для общения с духами, но она пуста и чисто выметена. И что она
делает здесь, у самой земли, ведь ей следует быть
двумя этажами выше? Я спустился по лестнице в подвал: тут была моя лаборатория,
но я отшатнулся, заметив на полу
обнаженных мужчину и женщину. Он обернулся и крикнул мне: "Зачем ты звал меня?"
Я онемел от страха и снова поднялся в свою бывшую гадальню, а оттуда
выглянул в сад: теперь там было лишь несколько
облетевших и несколько вырванных с корнем дерев, меж которыми валялись каменные
осколки. Эта картина будто зеркалом
отразила то, что творилось у меня в душе, и, полный страданья и недоумения, я
поднес руку к лицу. Где выход из лабиринта,
куда я себя вверг? Все те, кого я знал, давным-давно умерли, и впервые на глазах
моих выступили слезы; они застили мне взор,
и я словно сквозь тонкий платок увидел мелькнувшую передо мной смутную фигуру.
В тот же миг поблизости раздалось странное легкое постукиванье, и спустя
краткое время в углу комнаты, рядом с большим
оптическим прибором, появился отец. Он был наг, но как бы в путах дымчатого или
пепельного оттенка, обвивавшихся вокруг
его груди, и ноги его не достигали пола на несколько дюймов. Лик его был ликом
давно умершего человека, и я выпрямился,
охваченный сильным трепетом. "Червь уже вызрел, - промолвил дух, - скоро он
подточит сердце лилии".
Голос его был глубок, ровен и звучен; но суть его речей ускользала от меня.
"Что это значит, отец, или дух, или ангел?"
"Я думал, что тебе лишь то и ведомо". Затем он раздвинул воздух или разверз
его перед собою, и там, в миниатюре, как бы в
маленьком деревянном глобусе, я узрел себя, снова блуждающего по окутанному
тьмой городу. "Это было видение мира без
любви, Джон Ди, но того, который сотворил ты сам. Ты надеялся создать жизнь, а
вместо этого создал только образы смерти.
Поразмысли об этом и раскайся в срок. Теперь же прощай".
И мой отец пошел ко мне, вздыхая. Я отступил назад и хотел было отворить
дальнюю дверь, чтобы бежать от него, но он
опередил меня. Словно туман, он проник глубоко в мою плоть и кровь, а затем
исчез.
6
Я решил просмотреть бумаги отца как можно более внимательно и терпеливо;
после его смерти я лишь мельком взглянул на
них, но теперь хотел разобраться во всем как следует. Теперь я знал, что он мне
не "настоящий" отец; однако наша связь была
еще теснее, ибо он сформировал меня путями, которые я едва начинал себе
представлять. Узнав что-нибудь новое о его жизни,
я наверняка узнал бы что-то и о своей. Среди прочего у меня были и документы,
относящиеся к Кларкенуэлльскому дому;
после похорон я сунул их в обыкновенный хозяйственный пакет, а затем бросил тут,
в одной из пустых спален; теперь же я
принес их в кухню и разложил на столе. Пачка счетов, в которых фигурировал "дом
на Клоук-лейн", была аккуратно перетянута
голубой резинкой, и я быстро проглядел все, что там находилось. Единственным
интересным для меня обстоятельством
оказалось то, что отец приобрел этот дом у мистера Абрахама Кроули 27 сентября
1963 года - дата, вызвавшая у меня в мозгу
целый рой мыслей, так как она всегда считалась моим днем рождения.
Некоторые бумаги относились к другой отцовской собственности; был здесь и
коричневый конверт, раньше мною не
замеченный. Отец написал на нем что-то печатными буквами - ДОКУМЕНТЫ ПО ТЕМЕ, -
и, вынув эти "документы", я
увидел, что он, как всегда педантичный, даже перенумеровал их. Бумага тут была
разного качества, почерк везде тоже разный;
на первом листке он был неровным и угловатым, типичным для семнадцатого века. Я
с трудом разбирал слова и поднес листок
к свету, льющемуся из кухонного окна.
Мы, верующие в откровение истинного Бога и в возрождение Духа среди людей,
призываем и умоляем жителей Лондона
ожидать предвещенного мора и пламени "Имеются к виду Великая лондонская чума
(1665) и Великий лондонский пожар
(1666).". Но изгоните от себя всякий страх и трепет, ибо все вы суть боги и в
последний день предстанете друг перед другом в
своем божественном облике. Тогда не будет ни мужчин, ни женщин, ни богатых, ни
бедных, но все сердца воспылают в
радости.
Внизу значилось: "Сходка Лондонцев в Кларкенуэлле, август 1662 г.". Это
было достаточно любопытно, но на следующей
странице оказался более пространный текст, написанный другой рукой:
Мы никогда не разделяли римских суеверий о существовании призраков,
называемых ангелами-хранителями, но с той поры,
как нужда и хвори вынудили нас уединиться в сем старинном доме, с нами произошло
нечто весьма поразительное и
опровергающее наши прежние воззрения. Как-то летним вечером мой несчастный
больной брат лежал у окна, что выходит на
реку и поля; в целом свете остались лишь мы одни, и он был как моим неизменным
товарищем, так и моей неизменной
заботой. "Взгляни, - сказал он. - Взгляни на эту стену. Видишь на ней
человеческие черты?" Я ответил ему, что дом был
выстроен более двух столетий тому назад и пятна на камне появились просто от
сырости. Он словно бы удовлетворился этим и,
снова опустившись на ложе, промолчал до конца вечера; но пульс его был очень
частым, и я опасался возвращения горячки и
бреда. Поэтому я провел рядом с ним всю ночь, держа наготове чашу с
ароматической жидкостью, дабы освежать ему лицо.
Потом, в предрассветный час, что-то вдруг пошевелилось там, где он лежал; я счел
замеченное игрою теней уходящей ночи и
мерцающей свечи, но когда оно обрело форму, я понял, что это пришелец из мира
духов: фигурой и обликом он не отличался
от брата, но был гораздо светлее и поднялся из него, как легкий туман над
водопадом. Когда сей призрак выпрямился во весь
рост, я увидел, что он на один или два фута выше своего смертного тела. Весь его
силуэт серебрился по краям, а руками он как
бы стряхивал с себя остатки плоти. Затем он подарил меня улыбкой и низким
поклоном, после чего обернулся и указал на
брата. Это был мой собственный брат, глядящий на себя самого, и на мгновение я
ощутил, как меня объемлет некий свет.
Потом призрак смежил глаза и снова улегся в спящее тело. Тут брат проснулся, и я
понял, что хворь отпустила его: на нем не
было пота, а кровь в жилах стучала ровно, как барабан. Сердце мое было так
переполнено, что я тотчас же поведал ему все об
этом чудесном пришествии, и мы оба преклонили колени в молитве. Как это
возможно, чтобы милость Божья снизошла на
двух смиренных обитателей ветхого дома в Кларкенуэлле?
Прежде мы состояли в небольшой конгрегации Божьих Братьев, и местом наших
сборов была верхняя комната трактира
"Компас" в Крипплгейте. Там мы постигали отдельные важные истины - например, что
мужчины и женщины в равной мере
причастны божественному огню, что город, где мы обитаем, есть лишь прогнившая
видимость, что после того, как распахнутся
врата вечности, все мертвые воспрянут. Тогда сильные мира сего падут и их
королевства рассыплются в прах, а людей духа
осенит слава. Теперь же эти истины, провозвестникам коих мы с братом благодарно
внимали в Крипплгейте, получили в наших
глазах незыблемое подтверждение: мы сами видели духовное существо, осиянное
светом, и поняли, что даже бедные и сирые,
наподобие нас, могут удостоиться благодати. Хвала Господу! Писано сего дня, 12
января 1762 года, в Клок-хаусе, Кларкенуэлл.
Кто-то другой подписал на полях: "В Продолжение Той Же Веры". Я перевернул
страницу и обнаружил приклеенную к ней
вырезку из журнала "График" от 5 октября 1869 года. Первым, что я заметил, была
вставленная в текст гравюра: на ней
красовался мой старый дом, почти не изменившийся с тех пор, хотя фантазия
художника сделала его намного больше. Внизу
имелся второй рисунок: сидящая вокруг стола группа людей, один из которых воздел
руки в изумлении или ужасе. Заголовок
статьи, выполненный псевдоготическим шрифтом, гласил: "Медиум сбит с толку:
Стивен Козуэй в Кларкенуэлле", - но все
прочее было достаточно внятным. Я прочел:
Медиумы-спириты редко заявляют, что их собственное поведение вызывает у них
тревогу, но именно такое признание
услышали мы от известного целителя Стивена Козуэя, посетившего один старинный и
очень ветхий дом в Кларкенуэлльском
приходе. Он отправился туда по приглашению Лондонского профсоюза рабочих,
арендовавшего этот дом восемь месяцев тому
назад. Если кому-то покажется странным, что общество столь рационального и
прогрессивного толка прибегло к услугам
специалиста, зарабатывающего себе на хлеб беседами с духами и привидениями, мы
можем лишь посчитать это очередным
парадоксом нашего противоречивого века. В течение нескольких месяцев служащие
Профсоюза рабочих наблюдали
периодическое возникновение в нижних этажах здания некоей странной "атмосферы".
Прекрасно знакомые с исследованиями
покойного мистера Фарадея в области магнитоэлектричества, они были склонны
предполагать, что эти необычные явления
имеют вполне познаваемую физическую природу. Но вскоре двое из этих почтенных
джентльменов непосредственно
столкнулись с призраками: стоя в полуподвальном этаже дома, они оба отчетливо
увидели, по их словам, "юношу и девушку
без одежды", тут же исчезнувших. Именно после этого события туда и был приглашен
мистер Козуэй. Дальнейшее излагается
по его собственным записям, ибо он был настолько любезен, что на прошлой неделе
прислал нам отчет о предпринятых им
действиях. Читатель может верить или не верить его рассказу согласно своему
разумению. "Едва войдя в Кларкенуэлльский
дом, - начинает он, - я ощутил, что здесь витает некая сила, то ли благая, то ли
грозная. Однако я не мог предвидеть ужасных
последствий..."
Я перевернул страницу, но на обратной стороне было лишь книжное обозрение;
конец отчета Стивена Козуэя отсутствовал,
хотя кто-то сделал на полях примечание: "Довольно глупостей. Привычка к обману и
мошенничеству застит Козуэю глаза".
Среди сохраненных моим отцом документов нашлось еще одно признание. Оно было
написано на линованной бумаге, словно
вырванной из какого-нибудь гроссбуха или приходо-расходной книги. Почерк был
очень аккуратный, строчки нигде не
вылезали на поля, отчеркнутые красным на каждой странице.
Меня преследует один страх, одна навязчивая идея. Она часто занимает мои
мысли, когда я сижу в этом доме за
письменным столом, но редко покидает вместе со мной эти стены. Обычно приступ
начинается часов в десять-одиннадцать
утра, а проходит примерно через час; все это время я обильно потею и брожу по
дому, не в силах остановиться или заняться
чем-нибудь определенным. Но почему меня мучает опасение столь ничтожное, столь
смехотворное, что позже оно не вызывает
у меня ничего, кроме улыбки? И тем не менее это чувство всегда возвращается -
боязнь, что любая написанная мною строка
имеет какой-то иной источник, что я краду у кого-то фабулу и слова, что я
использую темы и находки других романистов. Вот
почему бывают случаи, когда я покидаю дом и еду в Лондонскую библиотеку на СентДжеймс-сквер.
Полки английской
литературы одновременно и пугают, и утешают меня: я ищу на них подтвержденье
своим страхам, но эти поиски оказываются
тщетными. И все-таки, даже испытывая облегчение, я не перестаю бояться того, что
где-нибудь среди этих томов обнаружится
роман, который я сейчас пишу.
Сильнее всего это чувство бывает, когда книга уже завершена и я жду ее
публикации. В эти месяцы мой страх принимает
весьма разнообразные формы - я начинаю подозревать, что использовал диалог,
сочиненный моим собратом по ремеслу, что
сюжет заимствован мною из некогда прочитанной и забытой книги, что я просто
записал чьи-то чужие слова. А вот самая
странная тревога - что, если внутри меня все время живет кто-то другой? В таком
состоянии духа я находился вчера, после
отправки рукописи своим издателям на Феттер-лейн. Весь роман создавался в этом
доме; честно говоря, я не верю, что мог бы
написать его где-нибудь еще. Он весь был пропитан здешней атмосферой, и я даже
взял на себя дополнительный труд,
перенеся в этот район само действие - забастовку медников в 1740 году. На самом
же деле эти сцены нищеты и страданий,
мятежей и смерти разыгрывались на улицах и в тупиках Верхнего Ламбета; однако я
перенес их в Кларкенуэлл, а в качестве
декораций взял ныне разрушенные жилые дома рядом с церковью Св. Иакова. Помоему,
именно это и допускается в качестве
художественной вольности, хотя настоящие художники никогда не бывают свободными.
И вот вчера это наконец случилось. Я сошел в полуподвал старого дома, чтобы
выбрать вино к своему одинокому обеду, и
тут меня охватил привычный страх. Моя книга уже была написана прежде. Я был
уверен в этом. Я не знал, как именуется
подобное явление (наверно, этот феномен давно известен врачам), но был убежден,
что каким-то образом слово в слово
скопировал чужой роман. Даже название было тем же. Не могу передать, какой ужас
вызвала во мне эта мысль; из меня точно
вынули мою собственную личность, как вынимают сеть из воды, и во мне не осталось
ничего своего.
Я немедленно вышел из дома и поехал трамваем на Хай-Холборн; оттуда я
пешком добрался до библиотеки на СентДжеймс-сквер.
У столика с журналами мне встретился Том Элиот, и у меня хватило
вежливости поздороваться с ним. Затем я
поднялся по лестнице к полкам с художественной литературой и начал поиски, зная,
что их исход может стать роковым -
роковым, ибо если я найду нужную книгу и мои страхи подтвердятся, жизнь моя как
писателя будет кончена. Я перестану
доверять своим собственным словам, не смогу больше наивно полагать, что обязан
какой бы то ни было находкой своему
собственному воображению. Все будет извлекаться из другого источника. И тут я
нашел ее. На полке стояла книга с названием,
выбранным мной лишь недавно. Ее опубликовали два года назад - на корешке
значилось "Лондон, 1922", - и, открыв ее, я
увидел те же слова, которые печатал на своей машинке. Это был только что
написанный мною роман. "Я - ничто, - вслух сказал
я. - Из ничего не выйдет ничего". Я вернулся в дом, который безотчетно считал
причиной обрушившегося на меня горя, и
равнодушно сел за свой рабочий стол. Но неужели я и теперь пишу то, что давно
успел написать кто-то еще? И если так, что же
мне делать?
Здесь, на последней строчке второй страницы, рукопись обрывалась. Я
перевернул лист и с внезапным испугом вновь увидел
знакомый почерк отца. Чистую страницу пересекала крупная надпись: "Его
Астральное Тело Вызвано К Жизни". Я убрал
бумаги обратно в пакет и тихо отнес их в пустую комнату.
Я всегда легко засыпал в этом доме - глубоким, темным сном, который после
пробуждения оставлял у меня во рту привкус
ночи, словно кислого съеденного плода. Но в этот вечер, изучив документы, я
пришел в такое беспокойство, что не мог
сомкнуть глаз. Уличный фонарь в конце Клоук-лейн бросал на стены и потолок
мерцающие отблески; вокруг меня двигались
странные тени, и я точно видел обнаженную шпагу, всадника на лошади, какое-то
полощущееся в небе знамя. Затем я
попытался отвлечь себя, произнося слова задом наперед, но некоторые звуки
необъяснимо напугали меня. Уже перед самым
рассветом я прокрался в прихожую и вынул из-под лестницы ящик с игрушками. Что
они здесь делали? Ребенком я не жил
здесь ни дня - мать не позволила бы этого, - но изготовлены они были не больше
двадцати-тридцати лет тому назад. Однако
потом их присутствие в этом доме стало мне понятным: в них играл отец среди
порожденных им образов сексуальной магии. Я
сел на пол и с величайшей серьезностью принялся собирать из отдельных деталей
волчок и складного человечка.
Несмотря на бессонницу, наутро я почувствовал себя достаточно свежим, чтобы
ознакомиться с завещанием Джона Ди. Ему
следовало бы храниться среди других старинных волеизъявлений в архивах
Канцлерского суда "Верховный суд
Великобритании до 1873 года.", но библиографические указатели привели меня в
Отдел рукописей Британской библиотеки. Из
этого я сделал вывод, что завещание не было оформлено непосредственно перед
смертью; наверное, он умер либо в
безвестности, либо в каком-нибудь отдаленном месте, откуда ничего нельзя было
переслать. Имелась и другая возможность:
оригинал могли потерять, а некоторое время спустя обнаружить в его бумагах
копию. Таких бумаг осталось много: в
каталожном списке рукописей доктора Ди были навигационные и математические
трактаты, гороскоп королевы Елизаветы и
рецепт средства от мигрени, карты и схемы, таблицы и родословные. Но меня
интересовало именно завещание.
Оно находилось рядом с другим трудом доктора Ди под одним переплетом из
зеленой кожи. Название этой второй работы
заинтриговало меня: "Благие вести от ангелов", - но я почти ничего в ней не
понял. Мне сразу бросилось в глаза, как торопливо
устремляются к полям выцветшие коричневые строки; даже здесь, в покойном зале
Британского музея, было видно, в каком
волнении или панике писались эти слова. Некоторые предложения были подчеркнуты
дважды или трижды, а отдельные фразы
обведены неровными квадратами и кругами. Основной текст, казалось, состоял из
вопросов и ответов, а поля были испещрены
приписками, пометками и рисунками. Потом я заметил выведенное большими буквами
слово УОППИНГ, а рядом с ним
ангела или какое-то другое пернатое создание, словно взлетающее к краю листа.
Тогда это ничего мне не сказало, разве что
память откликнулась на знакомое слово; впрочем, это была последняя страница
"Благих вестей", и я нетерпеливо перевернул
ее, чтобы прочесть завещание Джона Ди.
Оно, видимо, тоже сочинялось в большой спешке: буквы были нацарапаны криво,
множество мелких пятнышек говорило о
том, что перо брызгало чернилами, а пишущий не обращал на это внимания. Были и
другие странности. Под документом
стояла дата 1588, хотя смерть доктора Ди предположительно наступила двадцатью
годами позже, а упоминание о
душеприказчиках было чрезвычайно кратким. Доктор оставлял определенные суммы
денег двум слугам, "девице Одри Годвин"
и "человеку Филипу Фоксу", а все прочее свое имущество завещал "тем, кто придет
после". В следующем абзаце он упоминал о
доме на Клоук-лейн - называя его "моим ветхим жилищем в Кларкенуэлле", - но
потом делал весьма неожиданное заявление,
просто-напросто завещая его "тому, кто в нем нуждается". Неудивительно, что
такой бумаге не нашлось места в архиве
Канцлерского суда. Но продолжение было еще загадочнее: дальше упоминался камень,
"предназначенный тем, кто сможет
отыскать его". Затем в тексте стояла довольно туманная фраза: "Ступай за мной
следом по ту сторону могилы". Может быть, он
погребен где-то под домом, а камень возложен на его могилу вместо памятника? Я
перевернул страницу и обрадовался, увидев
в центре листа грубую схему, или план; мне удалось различить на нем лишь реку да
несколько домов. Его размашистой
подписи предшествовал еще только один абзац, который я едва разобрал. "Я,
сотворивший его, буду жить в нем вечно. Он,
обязанный мне жизнью, вернется ко мне". Без сомнения, это была какая-то
заключительная молитва, и я оторвался от книги с
завещанием.
Младший библиотекарь с готовностью принял ее обратно в свои руки.
- Ну как, нашли, что искали? - Он немного косил правым глазом, и потому
было трудно понять, куда он смотрит - на меня
или на кого-то за моей спиной.
- Вроде бы да.
- Прочли эти ангельские послания? - Его любопытство удивило меня - отчасти,
видимо, потому, что я привык считать
доктора Ди объектом своих личных интересов. - Вы, наверное, знаете, что его
волшебный хрусталик тут, в музее? - Я покачал
головой; на шее у него были два-три белых шрама, и я боролся с желанием
уставиться на них. - Здесь и лежит. Наверху, в
Тюдоровской галерее. - Он бережно опустил зеленую книгу на стол и ласково провел
по ней ладонью. - Как он, по-вашему,
умудрялся подглядывать за ангелами?
Найти магический кристалл доктора Ди оказалось довольно просто. Я поднялся
по лестнице, ведущей из главного зала
Британского музея к останкам древней Британии. Кубки, кинжалы и четки лежали в
стеклянных витринах, отражающих мое
лицо; я задержался взором на маленьком человечке, вырезанном из камня, потом
зашагал дальше. Я быстро миновал Римскую
Британию и средневековый период; разнообразные церковные реликвии купались в
приглушенном свете, словно плавая в
прозрачных аквариумах, и это напомнило мне о воде из святого кларкенуэлльского
колодца. Наверно, и ей, как этим
старинным предметам, присущ неестественно ровный блеск былого?
Дальше начиналась Тюдоровская галерея, и узкий проход перед нею был освещен
теми же скудными рассеянными лучами; я
будто вступил под своды склепа. В самом проходе стоял шкаф с несколькими
экспонатами - богато расшитой перчаткой,
увеличительным стеклом, кучкой монет грубой чеканки. Но нужный шарик я заметил
сразу. Он был меньше, чем я думал,
размером всего с теннисный мяч; как же ангелам удавалось пробираться в столь
тесное пространство и в его границах
разворачивать перед доктором Ди целую духовную вселенную? Свет точно омывал
хрусталик, не проникая внутрь самого
стекла, и я без труда прочел маленькую карточку под ним: "Этот хрустальный шарик
использовался Джоном Ди (1527-1608)
для гадания, являющегося родом магической практики".
Позади кристалла был кусок ткани, расцвеченной синими, красными и желтыми
изображениями; я представил себе, как
набрасываю ее на собственные плечи, вздыхаю и поднимаю глаза к потолку своей
полуподвальной комнаты. Я услышал, как
кто-то кашлянул за моей спиной, но не отвел взора от хрустального шарика. Я
видел лишь какие-то мерцающие на стекле
световые блики и контуры; внутри все казалось смутным и расплывчатым, будто я
глядел сквозь слезы на горящую свечу.
- Видишь, как он сияет?
Голос прозвучал позади меня, но я по-прежнему смотрел в камень.
- Да, - сказал я. - Прекрасно вижу.
- Словно самый драгоценный бриллиант.
- Ну, не так ярко. - Вымолвив это, я повернулся, но рядом никого не было.
Кто же говорил со мной таким тихим голосом?
Мне почудилось, будто поодаль, в толпе японских туристов, мелькнула чья-то
фигура, но это было не более чем ощущением
какой-то малозаметной перемены в поле зрения. Я снова посмотрел на шарик, но
теперь не увидел в нем ровным счетом
ничего.
От Грейт-Расселл-стрит до Кларкенуэлл-роуд я поехал автобусом. Лето уже
близилось к концу, и, идя по площади к Клоуклейн,
я чувствовал в сыроватом воздухе бодрящую осеннюю свежесть. В саду кто-то
плакал - похоже, ребенок. Отворив
калитку, я сразу увидел сидящего на земле мальчугана; он поник головой и
вцепился обеими руками в траву, а по щекам его
текли слезы.
- Откуда ты взялся? - спросил я. - Тебя что, обидели?
- Меня зовут Мэтью.
- Меня тоже. Значит, мы тезки. Что с тобой стряслось?
- Я ведь совсем маленький. - Он еще плакал, но между всхлипами уже успевал
переводить дыхание.
- Где ты живешь, Мэтью?
- У себя дома. Если я скажу тебе где, отец побьет меня. - С этими словами
он посмотрел мне в глаза и зевнул. Не могу
передать, какой меня охватил ужас, ибо я глядел на себя самого в обличье
ребенка. Я видел это лицо на фотографиях,
сохранившихся у матери. Но тут мальчишка вскочил на ноги и выбежал прочь из
сада.
Я снова почувствовал то особое недомогание, или опустошение, которое,
казалось, преследовало меня повсюду. Несколько
секунд я простоял, пытаясь отдышаться; затем поспешил в дом и с громким треском
захлопнул за собой дверь. По-моему, я
дрожал, но все вокруг было тихо. Это разбудило во мне злобу, и я помню, как
вызывал на свет Божий того, кто якобы
притаился в этом доме и ждал меня. Никто, понятно, не откликнулся; тогда я чуть
ли не в ярости распахнул дверь, ведущую в
полуподвал, и опрометью бросился вниз по лестнице. Едва включив свет, я увидел
символы на старой стене, но теперь меня
почему-то больше манил прямоугольный контур под ними. Я прошел по каменным
плитам и постучался в замурованную
дверь.
Тогда стена р
...Закладка в соц.сетях
