Жанр: Драма
Дом доктора ди
...словно возвращаюсь в места,
которые знал когда-то, а потом забыл, и
внезапный проблеск узнавания напоминает мне кое-что и о самом себе. Иногда это
дает странный и тем не менее приятный
эффект: я поднимаю взор от книг и документов и обнаруживаю, что смотрю на мир
вокруг себя как бы с более далекого
расстояния, но вижу его более явственно, чем прежде. Настоящее делается частью
непрерывного исторического процесса, столь
же таинственной и непознаваемой, сколь и любая другая эпоха, и я озираюсь по
сторонам с таким же счастливым интересом,
какой испытал бы, перенесись я вдруг в шестнадцатое столетие. Если моя работа
подразумевает особый взгляд на прошлое как
на сегодняшний день, то сегодняшний день, в свою очередь, может стать частью
прошлого. Я никогда не был склонен к
чрезмерной откровенности и потому ни разу не заводил с Дэниэлом Муром бесед на
подобные темы. Он выслушал бы меня с
обычным суховатым вниманием, глядя мне в лицо своими ясными глазами, а потом
перевел бы разговор на что-нибудь другое.
В любом случае, он видел свою работу в ином свете: по-моему, она была для него
всего лишь скромным занятием, которому он
мог предаваться в одиночестве.
- Похоже, - сказал он, - что я, как обычно, слишком рано?
Я совсем забыл, что пригласил его осмотреть дом.
- Да уж конечно. Добро пожаловать в Аббатство Кошмаров.
- Спасибо, Мэтью. Ты и впрямь смахиваешь на героя готического романа. - Он
уставился на мою ногу, и я с ужасом понял,
что на мне до сих пор те самые, так неожиданно порванные брюки.
- Домашняя авария, - я попытался выдавить из себя смешок. - Минутку, сейчас
переоденусь.
Я оставил его в коридоре, а сам побежал наверх; когда я вернулся, он
осматривал комнату на первом этаже со своей обычной
тщательностью, за которой угадывалось едва ли не легкое презрение. Дэниэл был
невысоким бледным человеком с
правильными чертами лица; сейчас он поднялся на цыпочки, положив руку на одну из
стен.
- Сколько лет этому дому?
- Определи сам. Я всегда считал, что ты разбираешься в таких вещах.
- Сначала я был готов назвать восемнадцатый век, но, пожалуй, ошибся бы.
Эта комната старше. Много старше.
- Мне тоже так показалось.
- Шестнадцатый?
- Possibile "Возможно (лат).". - Я заговорил, как моя мать, и тут же
пожалел об этом.
- В Лондоне очень мало таких древних домов. Я бы сказал, тебе повезло. - Он
прошел мимо меня в коридор и направился к
двери, ведущей на цокольный этаж.
- Не выйдет, - сказал я. - Там заперто. - Но не успел я закончить, как он
повернул ручку, и дверь отворилась. Похоже, он
нимало не испугался темноты внизу, но я помедлил, прежде чем ступить за ним на
лестницу. - Как ты думаешь, - прошептал я,
- здесь могут быть крысы?
- Конечно. И преогромные. - Тогда это не вызвало у меня удивления, но я не
почувствовал никакого запаха; не было даже
намека на какую-нибудь гниль или сырость. Потом что-то мягко скользнуло по моему
лицу, и я с криком отшатнулся назад;
Дэниэл рассмеялся и зажег свет, дернув за не примеченный мною шнурок
выключателя. - Ай, какие мы нервные!
Теперь перед нами открылось помещение полуподвального этажа - каменный пол,
белёные стены и неглубокие ниши, все
как бы слегка взволновавшееся под внезапным потоком лучей, - которое занимало
всю площадь дома и, однако, было
совершенно пустым. Дэниэл шагнул к одной из стен.
- Здесь была дверь, Мэтью. Видишь, ее заделали? - Он повернулся, явно
довольный тем, что очутился в этом древнем
замкнутом пространстве. - Она выходит на запад; наверное, раньше отсюда можно
было попасть на берег Флита "Эта
лондонская река была заключена в трубу в XVIII веке.".
- Что плавно и неспешно катит волны.
- Как-как? - Он уставился на меня удивленным взором, но я лишь пожал
плечами. - А сейчас посмотри-ка сюда. - Он указал
на притолоку бывшей двери, где проступали неясные отметины; на фоне белой стены
его бледная рука с тщательно
ухоженными ногтями казалась чуть ли не прозрачной.
- Разве это не просто царапины?
Он вгляделся в них внимательнее, хотя следы были почти незаметными.
- Нет. Похоже на какие-то знаки.
- Наверное, дата постройки. - Я отер влажное от пота лицо.
- Знаешь, что я думаю? Раньше это не было полуподвалом. Это был первый
этаж, и глинистая почва Лондона понемногу
осела под ним. Твой старинный дом опускается в землю.
Мы снова сидели наверху, хотя мои ощущения слегка спутались и я не мог бы
сказать с уверенностью, где мы находимся -
выше или ниже уровня земли. Я извинялся за свой обморок, объясняя его тем, что
не успел поесть.
- Ты и не падал в обморок, - сказал он. - Ты всего только закрыл глаза и
прислонился к стене. Никаких эксцессов. - Он
пристально смотрел на меня, однако невозможно было угадать, что за чувство
скрывается под этим внимательным взглядом -
если там, конечно, вообще что-то скрывалось. - По-моему, Мэтью, нам просто
необходимо установить, кому принадлежал этот
дом. Я считаю, это прямо-таки наш профессиональный долг.
- Я не уверен, что хочу это знать. - Мне не сиделось на месте, и, встав со
стула, я подошел к небольшому деревянному
столику у одного из узких окон этой старинной комнаты; окно смотрело на запад,
туда же, куда и слепая дверь на цокольном
этаже, и сквозь пыльное стекло виднелась Фаррингдон-роуд, текущая там, где
раньше пролегало русло Флита. Коснувшись
руками полированного дерева, я случайно наткнулся на ручку выдвижного ящика;
глянув вниз, я открыл ящик и обнаружил в
нем стеклянную трубку, напоминающую лабораторную пробирку почти двухфутовой
длины с каким-то странным загибом на
конце. Она пробудила во мне отвращение, и я поскорее задвинул ящик. - Надоело
сидеть в четырех стенах, - сказал я Дэниэлу. -
Пойдем перекусим?
Он не ответил, и я повернулся к нему. Его не было. Он исчез, и во внезапной
панике я выскочил из комнаты - но сразу же
увидел, как он с торжествующей улыбкой спускается ко мне по лестнице.
- Я просто хотел взглянуть, как там и что, - произнес он. - Спросил
разрешения, но ты был за много миль отсюда.
- Я не...
- Ты о чем-то задумался. Смотрел в окно. Ну я и решил действовать на свой
страх и риск. Кажется, ты говорил что-то насчет
прогулки?
Когда мы вышли, я оглянулся на дом и впервые заметил, что фасад первого
этажа, отнесенный мною к восемнадцатому
веку, был всего лишь камуфляжем, оболочкой, скрывающей внутренность
шестнадцатого века. И я ощутил на своих плечах
новую ответственность: словно какое-то заблудшее существо подошло, приласкалось
ко мне и теперь безмолвно взывало о том,
чтобы я принял на себя заботу о его тихой жизни. По крайней мере, таково было
мое тогдашнее чувство.
- Ага. Вот и кларкенуэллский колодец "В переводе с английского слово
"Кларкенуэлл" означает "колодец клириков".". - Мы
направлялись к площади и только что покинули Клоук-лейн, как вдруг Дэниэл
обнаружил укрывшуюся от моего внимания
достопримечательность этого района. Перед нами была металлическая лесенка,
ведущая вниз, к круглому отверстию в земле;
тут были даже деревянное ведерко и маленькая модель колодца, показывающая, как
он выглядел пять столетий тому назад. Все
это находилось в пристройке к какому-то учреждению на улице рядом с церковью Св.
Иакова и было защищено толстым
стеклом - потому я сегодня и прошел мимо, ничего не заметив. На прикрепленной к
ведерку бумажке было что-то написано от
руки, и я согнулся, чтобы разобрать надпись: "Здесь был колодец, выкопанный в
двенадцатом веке, - тогда он назывался
Колодцем клириков. Во время рождественского поста на этом месте устраивались
религиозные спектакли, так как колодцы
часто считались символами источников духовных благ". Живая вода. И перед моим
мысленным взором встал древний
Кларкенуэлл, край холмов и бегущих ручьев, - а нынче грунтовые воды текли в мой
дом по трубам.
- Смотри-ка, интересно. Но нет. Это не поможет нам разгадать тайну. - Я
выпрямился и подошел к Дэниэлу, изучающему
маленькую карту, которая была приклеена к толстому стеклу с обратной стороны. -
В шестнадцатом веке всю эту территорию
занимал женский монастырь. - Он посмотрел на меня с какой-то очень странной
улыбкой. - Я гляжу, тут немногое изменилось.
- Потом он снова перевел взор на карту. - Твой дом не обозначен как отдельное
жилье.
- Так, значит, я живу в обители монашек?
- Может, он был не обителью, а каким-нибудь подсобным строением. Но ты не
волнуйся. В шестнадцатом веке люди себя в
стены не замуровывали. - Но я уже успел представить себе, как они тихо
передвигаются вдоль толстых каменных стен моего
дома и мягко ступают по полу большого помещения, с тех пор наполовину ушедшего
под землю. - В любом случае, кто-то ведь
должен был жить там и после Реформации. Твой дом уцелел.
А что еще уцелело? Я мог вызвать в воображении священные холмы и луга
Кларкенуэлла, но столь же отчетливо, во всех
подробностях, помнил и свою утреннюю прогулку по улицам, пролегающим теперь
поверх них. На Кларкенуэлл-роуд было так
много мастерских по изготовлению и ремонту часов, а в переулках, ведущих вниз, к
Смитфилду и Литл-Бритн, такое
множество маленьких типографий - они ли выбрали это место или само оно каким-то
образом выбрало их? Есть ли здесь
какая-нибудь связь с пилигримами, приходившими некогда к этому колодцу?
- По-моему, тут что-то необычное, Мэтью. Видишь, прямо за монастырем был
средневековый бордель? Кажется, на улице
Тернмилл-лейн? - Он быстро повернулся на каблуках, и взгляд его ясных глаз
скользнул по окружающим нас зданиям и
перекресткам, прежде чем устремиться в направлении станции "Фаррингдон".
- Я ее знаю, - сказал я, пытаясь проследить, куда он смотрит. - Сейчас там
одни конторы.
Мы миновали площадь и уже зашагали по нынешней Тернмилл-стрит, как вдруг
нам пришлось остановиться. У входа в
одну из контор без вывески стоял полицейский фургон, и на наших глазах из дома
вывели трех женщин. Одна из них осыпала
полицейского бранью, и Дэниэл, похоже, был сильно потрясен этим зрелищем: в
воздухе буквально запахло насилием.
- Ненавижу сцены, - пробормотал он. - Ты не против, если мы пойдем обратно
той же дорогой?
Я хранил молчание, пока мы не свернули за угол. Затем произнес:
- Если ты обещаешь не смеяться, я расскажу тебе кое-что очень любопытное.
- Попробую.
- Около года тому назад я гулял у Темзы. Знаешь, рядом с Саутуорком? И
вдруг мне почудилось, будто я вижу мост из
домов. Мерцающий мост, перекинутый через реку.
- Мост на Темзе обвалился, обвалился, обвалился... "Начальные строки
детской песенки: "Мост на Темзе обвалился, /
обвалился, обвалился, / мост на Темзе обвалился. / милая моя..." Ею
сопровождается игра, участники которой по двое
пробегают под "мостиком", образованным руками других пар.".
- Нет, серьезно. Это был словно мост из света. Я видел его только одно
мгновение, а потом он исчез. Но на один миг оба
берега соединились мостом.
- Это могло быть что угодно, Мэтью. - Почти не прислушиваясь к моим словам,
он обернулся и посмотрел на отъезжающий
полицейский фургон.
- Но было и еще кое-что. Ты слушаешь, Дэниэл? Когда я смотрел на этот
мерцающий над водой мост, мне почудилось, будто
я вижу людей, идущих по нему вдоль полосы света. Они поднимались и опускались
все вместе, точно шли по волнам. Но ты,
конечно, ничему этому не поверишь.
Несколько секунд он молчал.
- Может быть, мы все-таки пообедаем? Я страшно проголодался.
На другой стороне площади, примерно в двадцати ярдах от священного колодца,
был итальянский ресторанчик, и Дэниэл
побежал туда так, словно за ним гнались. Я настиг его только внутри, когда он
уже уселся за один из столиков.
- Вот что я придумал, - сказал он. - На следующей неделе постараюсь
разузнать об этом доме побольше.
Я сменил тему и, пока мы ели, пытался обрисовать свои планы на будущее -
говорил, что собираюсь переехать в
Кларкенуэлл насовсем, что отделаю и заново меблирую комнаты, что обращусь в
какую-нибудь фирму по разбивке садовых
участков и велю им очистить от мусора и засадить пустырь вокруг дома. Я толковал
лишь о ремонте да переустройстве; при
этом как бы подразумевалось, что прошлое дома не имеет значения.
- Теперь, когда ты богат, - внезапно сказал он, точно мы и не беседовали ни
о чем другом, - тебе, наверное, неинтересно попрежнему
рыться в библиотеках...
- Я не стану бросать работу только потому, что получил наследство.
- Ну и глупо, по-моему. Но ты не дал мне закончить. Если ты собираешься
заниматься другими вещами, то я вполне готов
предпринять небольшое расследование.
Его слова вызвали у меня тревогу.
- Нет. Не надо. Это мой дом. Я хочу выяснить все сам.
Похоже, он был разочарован.
- И как далеко ты намерен зайти?
- Пойду назад. До самого начала, если потребуется.
Вскоре мы покинули ресторан. Дэниэл сказал, что у него назначена встреча в
другой части Лондона, а я решил как следует
насладиться летним вечером. Усевшись на погосте у церкви Св. Иакова, я посмотрел
поверх крыш туда, где стоял старый дом.
И вдруг заметил какое-то движение: это могла быть летучая мышь, но мне на
мгновенье померещилось, что над Клоук-лейн
взмыл в небо темный человеческий силуэт.
Зрелище
"А куда делся летающий человек? - спросил у соседа один из толпы,
наблюдавшей эту сцену. - Где была проволока?"
"Не видел я никакой проволоки. Это было что-то вроде волшебства на
старинный манер".
"Обман зрения, - сказал другой, дерзкий низкорослый человечишка в зеленой
куртке и кожаном камзоле. - Все это чистые
ребячьи забавы".
Я с удовольствием привязал бы его к задку телеги да высек за столь пустые
слова. Обмана здесь не было, нет, и волшебства
тоже; была тауматургия, или наука чудодейства. Сие есть математическое
искусство, которое упорядочивает видимость и
весьма необычным образам влияет на человеческое восприятие. Итак, я, доктор Ди,
пришел, дабы поразить ваш разум своими
mirabilia "Здесь: чудесами (лат.)."; перед вами созданные мною картины и образы,
лукаво притягивающие взор, - и разве
может проникнуть в их тайну какой-то простолюдин, олух, глазеющий на них с
яблоком или куском сладкого пирога во рту?
Во всех делах этого мира, доступных нашему постижению, есть нечто истинное и
нечто ложное - так кто здесь может сказать
мне, что реально, а что нереально?
Чудеса сии творятся разными способами: иные с помощью пневматики, иные
благодаря натянутым веревкам или
пружинам, имитирующим движение живых существ. Краска лучше ложится на
шероховатые стены, нежели на гладкий
мрамор, и потому в колеблющемся свете мой искусственный дом выглядит
достовернее. Мои свечи возжжены за бутылями из
окрашенного стекла, а блестящий таз посылает их многоцветные лучи на сцену, и
каждый зритель может усложнить для себя
игру света и тени. Однако все имеет свой источник, или корень, в оптической
перспективе, каковая пересоздает мир в согласии
с направленьем лучей и естественных линий. Начало чудесам дает свет, посредством
своих эманаций правящий всеми
деяниями и страстями в сем низшем мире. Так пусть же сие зрелище изобилует
светом, в то время как дом поворачивается
вокруг себя и темный силуэт старца взмывает над городом. Дивясь тому, что
происходит у них на глазах, люди покидают
телесные оболочки и в воображении своем взлетают вместе с ним к первопричине.
Слова мои просты и ясны, однако смысл их
более глубок, чем вы думаете.
До сего дня я сотворил много дивных вещей. Однажды я смастерил летающего
деревянного голубя, во многом подобного
статуе Диомеда, что играет на трубе, а созданный мною в пору далекой юности
скарабей Аристофан поднялся на самый верх
Тринити-холла "Тринити-холл - колледж Кембриджского университета.". К тому
времени я уже знал историю механических
чудес и вычитал их секреты в старинных книгах: у Агеллия прочел о деревянной
мухе, которую заставлял парить в воздухе
математик Архит; у Платона - об удивительных изделиях Дедала; у Гомера - о
машине Вулкана, приводимой в движение
скрытыми колесами. Да и в Нюрнберге появился недавно железный жук - выпущенный
из руки умельца, он облетел гостей за
столом, а затем, будто бы смертельно устав, снова вернулся на руку хозяина.
Более того - встречь направляющегося в тот же
город императора был послан искусственный орел; одолев большой путь, он достиг
цели, развернулся и, все еще держась в
небе, сопровождал властелина до самых ворот. Вот так мы побуждаем сгустки
мертвой земной материи оживать и вырываться
за пределы своей обычной сферы.
Однако существуют более поразительные чудеса, и их умею творить только я. У
меня есть особое зеркало; оно порождает
изображение, висящее в воздухе меж вами и его поверхностью, и благодаря законам
перспективы я могу создать много
необычных вещей: вы войдете ко мне в комнату и явственно увидите золото, серебро
и драгоценные камни, но стоит вам
протянуть руку - и вы убедитесь, что все это лишь пустота. С помощью ветра,
дыма, воды, грузов или пружин я могу тронуть
вашу душу самыми разными видениями. И вот сегодня я заставил человека воспарить
в воздух.
Я приехал сюда месяц назад, дабы сконструировать механизм зрелища. Натаниэл
Кадман, джентльмен, горячо упрашивал и
молил меня подготовить представление в честь передачи ему наследства; и
поскольку доля его земель находится за больницей
для бедняков, где совсем недавно был воздвигнут огромный деревянный амбар,
представление решено было устроить именно
здесь. Это чуть правее и далее Шордитчской церкви, по ту сторону дороги, идущей
из Бишопсгейта и Хаундсдитча, почти сразу
за Хог-лейн, где ныне то и дело вырастают маленькие домики. Всякое утро я
приезжал сюда верхом из Кларкенуэлла, скача
весьма резво на рассвете дня, когда туман плотен, как добросовестно сбитое
масло, и роса блестит на загородных полях, точно
лягушечья икра. Обыкновенно я еду по Кларкенуэлл-роуд и пересекаю Сент-Джонстрит
среди телег и подвод, текущих в город
с ферм близ Хокли - в этом приходе, где ютится и мой печальный неуклюжий дом,
мне знакомы каждый сад, каждая беседка,
каждый флюгер и каждое тисовое древо. Кратчайший путь лежит через Пардонское
кладбище и Олд-стрит, движение по коей
ныне чрезвычайно затруднено скамьями сапожников, лотками торговцев снедью и
штопальщиками чулок, которые
выставляют на обозрение свои трухлявые вывески, точно находясь в центре города;
здесь я тоже быстро проезжаю мимо белого
креста далее, на Чизуэлл-стрит, ибо опасаюсь карманников - в ближайших
подворотнях их всегда великое множество. Моя
сумка из собачьей кожи накрепко привязана к поясу, так как я знаю, что сии
мерзавцы, подобно червю в соломине, видят все,
сами оставаясь незримыми. Затем я миную ветряные мельницы на Финсбери-филдс -
топи и трясины сей заболоченной
местности распространяют вокруг себя невыносимый смрад - и наконец добираюсь до
Хог-лейн и Кертин-роуд. Прежде здесь
охотились на лис; в те годы Маллоу-филд и Банхилл-филд оглашались звуками рога и
победными кличами верховых,
затравивших зверя, однако ныне все это прочно забыто и там, где в былую пору
зеленели ровные лужайки, воздвигнуты
многочисленные здания. Далее я следую вниз по Шордитчу и въезжаю на Колд-лейн,
которая совсем недавно была лишь
грязной дорогой, ведущей в поля, а ныне по обе стороны застроена маленькими
домиками. Затем я попадаю на луг, где неделю
или две тому назад встретил меня приветствием Натаниэл Кадман. Это был юный
повеса, крепыш, облаченный в камзол из
черной тафты и щегольскую кожаную куртку с хрустальными пуговицами; рукава его
нового камзола облегали запястья
весьма ровно, а прорезь кармана на изящных белых штанах до колен была не без
вкуса отделана кружевами. Что за
удивительная тварь человек, сказал я себе, слезая с лошади: о своем камзоле он
печется более, нежели о своей судьбе.
"Итак, пытливый ведовщик, - произнес он, приближаясь ко мне, - что нынче у
вас в суме? Какие еще бумаги привезли вы
для подготовки нашего праздника?"
"Наше зрелище делается не ради пустого увеселения толпы, как в Хаундсдитче
или на Чипсайде, - отвечал я. -Я захватил с
собой описания своих новейших открытий в геометрии и оптике, а также технических
ухищрений, основанных па пропорциях
мер и весов".
Я знал, какую приманку надо использовать: услыхав слово "новейшие", он
сразу навострил уши.
"Человеку дано творить много удивительных вещей, - сказал он. - Позвольте
мне?.."
Он взял у меня бумаги и стал просматривать их, точно что-нибудь смыслил.
"Вы не пожалели чернил, доктор Ди, но для
меня все это темный лес. Я не принадлежу к вашему ордену Inspirati "Здесь:
посвященных (лат.)" - так, кажется, вы себя
именуете?" Речь его лилась бойко, и я лишь кивал, не успевая вставить ни слова.
"Мне не понять и строки из ваших
сочинений".
Ну и бес с тобой, мелькнуло у меня в голове; однако я с терпеливым видом
взялся объяснять ему, что те, кто наиболее
упорно изучал свойства пространства, занятого веществом, и постиг, что
поверхности соседствующих элементов соединяются
под воздействием вечносущих природных сил, умеют производить удивительные опыты.
Воздух, огонь и вода стремятся в
разные стороны согласно своим естественным влечениям, и задача механика состоит
в том, чтобы направить их ход в нужное
русло.
"А посему наука гидравлика, - закончил я, - позволяет нам воплощать замыслы
весьма дерзновенные".
"Хитроумный вы человек, доктор Ди..."
"Таково мое ремесло".
"...и деяния ваши по-прежнему для меня тайна".
Я улыбнулся про себя, подумав, как озадачил его.
"Здесь нет никакой тайны, - ответил я, - помимо той, что лежит в основе
всего мира, построенного на взаимопроникновении
стихий".
"Но все это сложные и неудобоваримые материи. Гидравлика. Стихии. Мало кого
интересует подобная чепуха". Он
улыбнулся, отвесил поклон и вернул мне бумаги. "Однако люди непременно будут в
восторге от вашего зрелища".
"Что ж, все служит единой цели, Натаниэл Кадман. Я доволен". Тут он
запахнул свою синюю бархатную епанчу и вместе со
мной зашагал к деревянному амбару, где готовились декорации. Воистину, ты похож
на павлина, подумал я: тот тоже чванится
своим блестящим оперением, но испачканные навозом ноги выдают в нем простого
обитателя птичьего двора.
Когда мы вошли, плотники, столяры и маляры усердно трудились, хотя до
нашего прибытия они явно не слишком налегали
на работу. Их хлеб достается им нелегко; кроме того, они должны соблюдать
осторожность, ибо крушения помостов, сцен и
декораций, а также небрежное обращение с механизмами, огнестрельными орудиями и
порохом, используемыми в спектаклях,
часто влекут за собою увечья и гибель людей. Конечно, кровь есть сок,
взлелеявший всех нас, но я не желал бы, чтобы мой
собственный отпрыск увидел, как ее проливают вотще. Впрочем, одних благих
намерений в сем деле недостаточно, и еще
прежде начала работ я собрал для себя маленькую модель из дерева и бумаги -
кусочек к кусочку, сочленение к сочленению - и
с ее помощью в подробностях разыграл весь спектакль. Ныне, войдя в амбар, я
убедился, что подготовка движется согласно
замыслу: один помост был расположен на уровне глаз, второй - над ним, а третий -
под углом, дабы легче было видеть сцену.
Тем временем мастеровые работали с деревом и медью, с оловом и свинцом, создавая
такой шум, что я едва мог расслышать
собственные мысли. На подмостях были свалены шкивы для облаков, обручи и голубое
полотно для неба, а также человеческие
фигуры, вырезанные из картона и раскрашенные белым и розовым. Живописец, Робин
Микс, трудился не покладая рук, и
моему взору предстали готовый дом и улицы вокруг, оконные и дверные проемы,
обманный мох и цветы из клея и бумаги. В
середине сцены уже появились расписные двойные двери, коим надлежало
распахиваться под действием особого механизма; за
фальшивой стеной, снабженной величавыми бутафорскими колоннами, были укрыты
двигатели и рычаги для поднятия моих
фантомов в воздух.
Микс приблизился ко мне и отвесил глубокий поклон.
"Мой добрый доктор, - сказал он, - beso los manos "Здесь ваш покорный слуга
(исп.).". Как поживаете?" Это был маленький
человечек в ладно пригнанной одеже из тафты и с бутоньеркой, запах коей
перебивал исходящее от рабочих зловоние.
"Хорошо, слава Богу".
"Не поминайте здесь Бога, мой добрый доктор. В этих стенах стоит такой шум,
что меня невольно преследуют мысли об аде.
Как и всякий другой, я люблю лицедейства и зрелища, но подготовка к ним может
свести с ума!"
Я уже собирался выразить неудовольствие по поводу небрежно брошенной на пол
цветной ткани, однако решил не спешить
с этим и удостоил его улыбкой.
"Всякое большое дело требует времени, - ответил я, - ведьмы так
несовершенны".
"Я ожидал от вас подобных слов, доктор Ди". Он говорил столь дерзко и
развязно, что мне захотелось ударить его. "Но я
многое отдал бы за то, чтобы нашей трагедии предшествовала немая сцена".
Он рассмеялся собственной шутке, и мне пришлось осадить его. "Уж коли вы
заговорили о трагедиях, мистер Микс..." - и
тут я напомнил ему несколько правил относительно иерархии представлений: что для
трагедии нужно иметь на сцене колонны,
возвышения и скульптуры, тогда как для комедии довольно балконов и окон. "А что
до идиллий, - продолжал я, - то здесь нам
потребны ваши деревья, холмы и травы".
"Шелк, - сказал он. - Шелк для цветов. Он гораздо лучше даже того
материала, что использует сама природа". Он слегка
повернулся, будто в танце. "Боже милосердный, какое великолепие можно сотворить
из тонкого шелка различных оттенков -
какое изобилие плодов и деревьев, цветов и трав! А не угодно ли вам ручьев с
хрустальными берегами и перламутровым
руслом? А ракушек из слоновой кости, лежащих между камнями? О Боже милосердный!"
"Когда ваши деревья и цветы канут вниз, мистер Микс, произойдет еще большее
чудо".
"Вниз?" - по его изнеженному лицу прошла легкая тень изумления.
"Под сценой будет спрятан механизм; когда его включат, все ваши декорации
медленно опустятся".
"И что же мы увидим вместо них?"
"О! чудо, мистер Микс, чудо".
Так и случилось, когда отдельные части всей картины начали приходить в
движение. Звуки виолы и лютни исподволь
услаждал
...Закладка в соц.сетях
