Жанр: Драма
Дом доктора ди
...ь понес их
по Клоук-лейн на кладбище Св. Иакова. Я с удовольствием побродил бы немного
среди могил, но на развалинах каменной
стены, поодаль друг от друга, сидели два старика; они словно ждали воскрешения
мертвых. Я решил не тревожить их и,
повинуясь внезапному желанию, поднялся по ступеням главной паперти; большая
деревянная дверь была не заперта, и я
вступил в прохладный церковный полумрак. Я по-прежнему держал стекло в руках и,
заметив у бокового алтаря крестильную
купель, сразу понял, что нужно сделать. Приблизившись к купели, я наполнил обе
части сосуда святой водой, оказавшейся
довольно теплой, а затем опустил их на пол, прислонив к маленькому алтарю. После
этого я крадучись прошел между рядами
деревянных скамей и сел на одну из них. Не знаю, пытался ли я произнести слова
молитвы, - молить мне было, собственно
говоря, не о чем, - но помню, что стал на колени и закрыл лицо ладонями. Я как
бы хотел забыться и тем самым обрести покой.
Но и преклонив колени в тишине храма, я сознавал, что здесь мне покоя не найти:
мой бог обитал там, где была моя любовь, а
любил я прошлое. Если для меня и существовало какое-либо божество, то оно было
заключено в самом времени. Только одно я
и мог почитать и боготворить - эту череду поколений, в которую я как
исследователь пытался проникнуть. А здесь, в церкви,
для меня ничего не было.
К тому времени, как я вернулся на Клоук-лейн, наступил полдень, и садовник
уже ушел. Стараясь не глядеть на свежий
земляной холмик, я поспешно миновал дорожку и как можно быстрее отпер дверь: я
не хотел признаваться себе, что боюсь
входить в этот старый дом, где лежат записи, сделанные рукой моего отца. Если бы
я хоть раз поддался этому страху,
последствия могли бы быть плачевными. Я рисковал оказаться изгнанником,
отторгнутым от того, что являлось, в конце
концов, моим наследством.
Меня снова поразила тишина, царившая в старом доме; присев на лестницу, я
слышал свое собственное дыхание. Уже
готовый подняться к себе в спальню, я вдруг услыхал новый звук: где-то журчала,
или шептала, вода. Не это ли журчанье
доносилось до слуха Джона Ди, когда река Флит бежала по его саду к Темзе? Затем
я понял, что источник звука находится
внутри дома. По пути в кухню я все еще слышал шум своего дыхания, но никаких
поломок там не обнаружил - просто кран был
неплотно завернут, и струйка воды текла в раковину, а оттуда в систему подземных
труб. А до чего чистой была эта струйка.
Она сверкала в падающих из окна лучах солнца, и на мгновение я умиротворенно
смежил веки. Когда я вновь разомкнул их,
струйка иссякла. Но что это? Я помнил, что после завтрака оставил свою чашку и
блюдце в раковине, однако теперь они
блестели на полке. Наверное, я вымыл и вытер их, находясь в какой-то прострации,
и мне подумалось, что я, пожалуй, уже не в
первый раз брожу по дому точно лунатик. Я отправился к себе в комнату и с
некоторым удивлением отметил, что постель
убрана; мне казалось, что утром я не потрудился сделать это. Еще через миг до
меня дошло, что аккуратно сложенные
простыни накрыты маленьким ковриком. И тогда я позвонил Дэниэлу Муру.
Вскоре он приехал и очень внимательно выслушал мой довольно путаный рассказ
обо всех странностях, творящихся в этом
доме. По неясной причине - возможно, оттого, что это было чересчур уж нелепой
фантазией, - я не упомянул о записках,
посвященных гомункулусу. Зато сообщил ему о Джоне Ди, а потом, сам не знаю
отчего, начал посмеиваться. Дэниэл живо
поднялся со стула и шагнул к окну.
- Слава Богу, лето уже на исходе, - заметил он, удовлетворенно потирая
руки. - Конец светлым вечерам.
Я хотел было спросить его, почему он так хорошо ориентируется в моем доме -
как он нашел каморку под лестницей и
почему знает о заложенном окне, - но тут зазвонил телефон. Это была моя мать; не
дав мне и слова вымолвить, она стала
извиняться за свое поведение третьего дня. Она, мол, позвонила бы и раньше, да
ей с тех пор нездоровилось.
- Я, видно, уже тогда заболела, Мэтти. Была не в себе. Абсолютно не в своей
тарелке.
- Как твои глаза?
- То есть?
- Тебе больше ничего не мерещится?
- Нет, нет. Что ты. Ничего мне не мерещится.
- Похоже, все дело в доме. - Мне было очень любопытно узнать, что она о нем
думает. - Понравился он тебе?
- Как он мог мне понравиться, Мэтью, если я плохо себя чувствовала? - Она
снова заговорила сдержанно, как тогда, но
потом опять извинилась и повесила трубку.
Когда я вернулся в комнату, Дэниэл все еще глядел в окно; он принялся
насвистывать. Затем сел на свое место и наклонился
ко мне, сложив перед собой руки, точно в горячей, искренней молитве.
- Давай скажем так, Мэтью. Не слишком ли мы всё драматизируем? Неужто ты и
впрямь веришь, будто здесь, с тобой,
живет кто-то или что-то еще?
- Но как же посуда, коврик на кровати?
- Может, мы подметали комнату или вытирали пыль и случайно оставили его
там. - Он по-прежнему плотно сжимал руки
перед грудью. - Тебе не кажется, что в последнее время мы с тобой грешим
излишней рассеянностью?
- Ну...
- Говорю тебе, Мэтью, ничего сверхъестественного не было. - Полагаю, что он
убедил меня, хотя обратное утверждение -
будто бы в этом доме происходит нечто "сверхъестественное" - выглядело чересчур
нелепым, чтобы рассматривать его всерьез.
- Давай лучше держаться фактов, а не фантазировать, - продолжал он. - Расскажи
мне, что именно ты вчера обнаружил.
- Только то, что в 1563 году Джон Ди платил здесь налоги и что, если верить
Маргарет Лукас, он был черным магом.
- У этой дамочки богатая фантазия.
- На днях ты спрашивал меня, как далеко я намерен продвинуться в своих
розысках. - Я очень устал и слышал свой голос как
бы со стороны, точно стоял в нескольких шагах от себя самого, - это было
чрезвычайно странное ощущение. - Я хочу знать все,
Дэниэл. И не успокоюсь, пока не узнаю. Как там в книжке? Нет такого мрачного
уголка, где я не мог бы скрыться.
Он посмотрел на меня с непонятным выражением, словно я ляпнул что-то
невпопад.
- Что ж, наверное, это правильно.
- Иначе просто нельзя. Это мой долг.
- Ты говоришь так, словно не дом принадлежит тебе, а ты ему.
- Я чувствую, что принадлежу чему-то. А ты разве нет? - Вдруг у меня в
голове мелькнула мысль, что стены можно украсить
коврами - тогда их узоры будут отражаться на гладком каменном полу. - Разве ты
не согласен, что возникает известная
ответственность? Когда селишься в таком месте? Я отвечаю перед этим домом.
Отвечаю перед собой.
- И перед Джоном Ди?
- Конечно. Он ведь теперь в некотором смысле мой предок.
Я смежил глаза; видимо, я устал больше, чем думал, потому что мне сразу
пригрезилось кладбище, где я недавно побывал.
Ко мне шел какой-то бродяга, рядом с ним трусил пес. Наверное, этот сон наяву
продолжался всего мгновенье, поскольку,
очнувшись, я услыхал слова Дэниэла, отвечающего мне так, точно никакого перерыва
не было.
- Значит, - говорил он, - Джон Ди сейчас как будто бы ждет нас где-то. С
чего начнем?
Было время, когда библиотеки меня отпугивали. Эти полки с книгами
представляли собой мир, почти буквально
обращенный ко мне спиной; запах пыли, дерева и полуистлевших страниц навевал
меланхолическое чувство утраты. Но, став
исследователем, я начал менять свою жизнь: одна книга вела к другой, документ -
к другому документу, тема - к другой теме, и
я углублялся в сладостный лабиринт познания, где так легко было затеряться. Коекто
верит, будто книги говорят друг с
другом, когда их никто не слышит, но я-то знаю, что дело обстоит иначе: они
вечно ведут между собой безмолвную беседу,
которую мы можем подслушать, если нам повезет. Вскоре я научился распознавать
людей, также понимающих это. Они
отличались от прочих тем, что бродили меж полок непринужденно, словно чувствуя
надежное и умиротворяющее присутствие
тысячи незримых существ. Складывалось впечатление, что они говорят сами с собой,
но нет - они говорили с книгами. И вот
теперь я вхожу в число постоянных посетителей Английской исторической библиотеки
на Карверс-сквер, самой ветхой и
необычной из всех лондонских библиотек; коридоры здесь узкие, лестницы винтовые,
и на всем лежит печать благостного
увядания. Книги тут часто бывают навалены грудами прямо на пол, а шкафы ломятся
под бременем томов, которые
скапливались в них годами. И все же где-то среди этих руин я надеялся отыскать
Джона Ди. И действительно, к моему
удивлению, я нашел целых две посвященных ему книги - они лежали в нише с
табличкой, на которой старомодным готическим
шрифтом было выведено: "История английской науки". Более поздняя из этих книг,
написанная Николасом Клули, называлась
"Естествознание Джона Ди: между наукой и религией"; сняв ее с полки, я
обнаружил, что это не повесть о черном маге, а
библиографический справочник в тридцать четыре страницы. Даже беглый просмотр
глав дал мне понять, что этот перечень
изобилует серьезными работами по математике, астрономии и философии. Рядом с
этим томиком стоял другой, "Джон Ди:
мир елизаветинского волшебника" Питера Френча; и когда я взял его, на меня
глянул сам средневековый ученый. Он был
изображен на обложке, и от внезапного испуга я чуть не уронил книгу. Я не ожидал
увидеть его так скоро, и прошло некоторое
время, прежде чем я смог вновь посмотреть на портрет. Глаза у него были немного
больше, чем нужно, будто художник не
знал, как еще передать ясность взора, и что-то в выражении его лица вселяло в
мою душу тревогу. Его просторный лоб
обрамляла черная ермолка; не слишком длинная седая борода ниспадала на белый
кружевной воротник, а одет он был, похоже,
в черную мантию. Но что же было не так в его чертах? В них сквозило что-то
одновременно угрожающее и доверительное,
словно он хранил какой-то секрет огромной важности и пока не решил, поделиться
им со мной или нет. Однако его широко
раскрытые глаза смотрели так прямо, что я не мог не встретить его взгляд.
Я забрал эти книги к себе на Клоук-лейн и положил их на стол под окном.
Пожалуй, это было для меня невероятнее всего:
принести книги о Джоне Ди в комнату, где некогда звучали его шаги. Я сам
чувствовал себя кем-то вроде волшебника,
пытающегося вызвать его из могилы. Потом мне вдруг пришло на ум, что он ведь и
умереть мог в этом доме. Чтобы выяснить
правду, достаточно было заглянуть в одну из книг, но вместо этого я повернулся к
ним спиной и покинул комнату.
Я открыл парадную дверь и вышел в сад. Очередной влажный летний день
сменился влажным теплым вечером, и меня
одолевали необычное утомление и вялость. Даже если бы передо мной вырос призрак
усопшего Джона Ди, я и то вряд ли
заметил бы его; я сам ощущал себя почти что привидением. Скоро я добрел до конца
сада, где было узкое, и сейчас еще
заросшее сорняком пространство, отделяющее мой дом от высокой стены
муниципального участка. До сих пор я ни разу не
осматривал этот узкий проход как следует, главным образом потому, что
заполонившая его беспризорная растительность могла
дать приют каким-нибудь живым существам. Но теперь я пересек его и провел рукой
по старой стене; она была холодной, и к
моим пальцам прилипло немного каменной крошки. Я лизнул ее - вкус был как у
древней соли.
Именно тогда я заметил, что на этой стене, у самой земли, чернеют какие-то
знаки; сначала мне показалось, что они
нанесены краской, но, опустившись на колени, я понял, что эти пятна глубоко
въелись в камень. Они походили на отметины,
оставленные пожаром. Я повернулся к стене дома - на ней тоже были опаленные
места. Что-то здесь горело. Может быть,
пламя затронуло и самый дом. И если оно разрушило его верхние этажи, то понятно,
откуда взялись надстройки
восемнадцатого и девятнадцатого веков. Это не могло случиться во время Великого
пожара, так как Кларкенуэлл не входил в
число районов, погубленных огнем. Нет, это произошло раньше.
Я перевел взгляд на небо, прикрывшись от чересчур яркого света, затем
абсолютно бездумно задрал рубашку, спустил
брюки, присел на корточки и опростался. Я был так поражен собственным
поведением, что тут же вскочил на ноги и с минуту
или больше не двигался с места, медленно покачиваясь взад и вперед. Значит,
примерно в таком вот дерьме и рос гомункулус?
Я мог бы стоять здесь вечно, упершись глазами в землю, но меня спугнул шум за
спиной; он был похож на смех,
завершившийся вздохом. Неужели кто-то следил за мной и все видел? Я торопливо
натянул брюки и побежал в дом.
Обри называл Джона Ди "гордостью своего века"; королева Елизавета упоминала
о нем как о "наемном философе", а один
из ее подданных утверждал, что он заслужил титул "короля математиков нашего
времени". Питер Френч в своей биографии
провозгласил его "величайшим кудесником елизаветинской Англии". Все это я
выяснил сразу. Но открытия, сделанные в
последующие несколько дней, заставили меня удивиться прежнему хозяину моего
дома; он был знатоком математики и
астрономии, географии и навигации, древних рукописей и естественных наук,
астрологии и механики, магии и теологии. Я
заглянул в другие сочинения, отражающие его деятельность, - это были "Джордано
Бруно и герметическая традиция" Фрэнсис
Йейтс, "Астрономическая мысль в Англии времен Ренессанса" Ф.Р. Джонсона и
"Тюдоровская география, 1485-1583" Э.Дж.Р.
Тейлора. Эти работы почти не касались его занятий колдовством, а единственным,
что не менялось от описания к описанию
доктора в прочих найденных мною трудах, было его лицо, теперь уже столь хорошо
мне знакомое. Всякий раз, заходя в
комнату первого этажа с ее толстыми каменными стенами и узкими окнами, я брал со
стола книгу и пытался достойно ответить
на его прямой взгляд.
В историческом обзоре Фрэнсиса Йейтса доктор Ди фигурировал как "волшебник
Ренессанса", продолжавший в Англии ту
же герметическую традицию, в русле которой трудились Фичино, Пико делла
Мирандола и Джордано Бруно. Однако Николас
Клули не соглашался с этим, связывая основную часть наследия доктора Ди со
средневековыми источниками, и в первую
очередь с теориями и экспериментами Роджера Бэкона. В то время как Йейтс склонна
была считать доктора Ди
ортодоксальным представителем европейской философии, Клули изображал его большим
эмпириком и эклектиком. Однако
все авторы сходились в одном - что он занимался самыми злободневными проблемами
в той сфере, где их нелегко было
разграничить. Имелось и другое, столь же важное обстоятельство. Сам Джон Ди так
или иначе принадлежал всем эпохам. Он
был отчасти медиевистом, комментировавшим древние рецепты, но вместе с тем
активно развивал современное ему
естествознание; он обращался к прошлому, размышляя о происхождении Британии и
погребенных под землей городах, но его
же труды в области механики предваряли будущую научную революцию; он был
алхимиком и астрологом, пристально
изучавшим мир духов, но и географом, который составлял для елизаветинских
мореходов навигационные карты. Он был
вездесущ, и, бродя по его старому дому, я чувствовал, что ему в известном смысле
удалось победить время.
Благодаря тем же книгам я начал понимать, в какого рода волшебство верил
Джон Ди. Он считал, что мир наделен
духовными качествами - полон "знаков" и "соответствий", вскрывающих его истинную
природу. Семя аконита лечит
расстройства зрения, так как имеет форму глазного века; псы из породы
бедлингтонских терьеров похожи на ягнят и оттого
являются наиболее робкими представителями собачьего племени. Каждый материальный
предмет есть обиталище
универсальной силы, или комплекса сил, и в задачу просвещенного философа и
алхимика входит определение этих подлинных
компонентов. Например, весьма результативные методы Парацельса научили его
исцелять больных путем поиска
плодотворного союза звезд, земных растений и человеческого тела. Но была и еще
одна истина: согласно Джону Ди, Бог живет
внутри человека, и тот, кто познает себя, познает и вселенную. Алхимик находит
во всех вещах совершенство, или чистую
волю; ему ведомо, что соль - это желание, ртуть - беспокойство, а сера -
страдание. Отыскав эту волю или идею, скрытую под
материальной оболочкой, алхимик получает возможность подчинить ее своей
собственной воле. Через всю жизнь пронес Джон
Ди веру в то, что ни на земле, ни на небе не существует ничего такого, чего не
было бы в человеке; в подтверждение этого он
цитировал слова Парацельса: "Человеческое тело есть пар, материализованный
солнечным светом, проникнутый дыханием
звезд". Когда астролог видит восход солнца, говорит Ди, солнце радости восходит
и в его душе. Вот она, самая драгоценная
мудрость.
Такова, по меньшей мере, была теория. Но, читая о его жизни (Марджори Боуэн
посвятила ему целую книгу под названием
"Я обитал в высших сферах"), я выяснил, что он чересчур увлекался секретами и
тайнами - нумерологией, каббалистическими
таблицами и магической техникой. Его покорила поэзия власти и тьмы, а это, в
свою очередь, создало почву для корыстных и
честолюбивых побуждений. Так что бывали случаи, когда он терял из виду ту
священную истину, которой вдохновлялся в
своих исследованиях.
Теперь я знал весь его жизненный путь: интенсивная учеба в юности,
путешествия в Европу, где он приобрел репутацию
выдающегося мыслителя, услуги, оказанные королеве Елизавете, научная и
математическая деятельность, создание самой
большой библиотеки в Англии, занятия алхимией и оккультными дисциплинами. Он
утверждал, что разговаривал с ангелами,
и пока что у меня не было причин ему не верить. Это был человек, одержимый тягой
к знаниям, всю жизнь пытавшийся
разрешить загадки природы и благодаря упорной работе достичь своего рода
божественного просветления. Он был слишком
учен для того, чтобы впечатляться трудами своих современников, и слишком мудр
для того, чтобы обращать внимание на злые
выпады, которыми они сопровождали его прорывы за рамки общепринятых теорий. Он
был тверд, энергичен, целеустремлен; и
все же, как я упоминал, его любовь к мудрости имела и негативную сторону.
Похоже, что он хотел добиться знаний и власти
любой ценой и не важно, за чей счет - свой или окружающих. Что-то гнало его
вперед, манило в ту тьму, где он беседовал с
ангелами и строил планы духовного обновления мира с помощью алхимии. Многие его
современники считали, будто на плече
у него примостился Дьявол, но разве мог я поверить в это, сидя в комнате, где он
когда-то работал?
А какие книги он здесь написал? Может быть, он сочинял свое математическое
предисловие к "Элементам геометрии
наидревнейшего философа Евклида Мегарского, поглядывая в окно на спокойное
течение Флита? Или шагал по комнате, как я
сейчас, обдумывая свои "Общие и частные рассуждения о благородном искусстве
навигации"? Не в этом ли доме трудился он
над "Monas Hieroglyphica" ""Иероглифическая монада" (лат.)." и "Propaedeumata
Aphoristica"? Сначала я произносил названия
работ вслух, но умолк, когда это стало звучать наподобие молитвы в церковных
стенах. Несколько мгновений спустя я взял в
руки другую книгу, современный перевод трактата доктора Ди "Liber Mysteriorum
Sextus et Sanctus" ""Шестая священная книга
мистерий" (лат.)."; среди иллюстраций мне попалась фотография титульного листа
оригинала. На древнем титуле были
начертаны четыре знака, которые заставили меня бегом кинуться к лестнице,
ведущей в полуподвальный этаж. Внизу я зажег
свет и осторожно приблизился к символам над замурованной дверью; они были теми
же, что и в книге, но с одним отличием.
Под знаками на титульном листе стояли слова "Сунсфор", "Зосимос", "Гохулим" и
"Од" соответственно, но над дверью этих
имен не было. Еще на иллюстрации был изображен стеклянный сосуд, прикрытый
соломой, или грязью, или еще чем-то; под
ним я прочел фразу "Ты будешь жить вечно". Не знаю, что тут со мной
приключилось; я вертелся и вертелся на электрическом
свету, покуда голова у меня не пошла кругом. Тогда я лег на каменный пол.
Вдруг на одном из верхних этажей послышался шум; там что-то упало и
разбилось. Я перекатился по холодному камню,
пока не желая оставлять его. Но наверху снова что-то грохнуло, и мне пришлосьтаки
встать на ноги: если бы я промедлил еще,
я больше не смог бы жить в этом доме. Взойдя по лестнице, я услыхал за открытой
дверью какой-то шорох, но, подняв глаза к
потолку - мне показалось, что звук доносится оттуда, - ничего там не увидел.
Тогда я пересек холл и миновал первый пролет
лестницы, идущей наверх; дверь в мою комнату была отворена, и, глянув на свою
кровать, я заметил на ней что-то белое,
похожее на маленький клуб дыма.
Затем это нечто двинулось по кровати. Я вскрикнул, и оно порхнуло мне
навстречу; я отшатнулся назад и полетел бы вниз,
если б не схватился за перила. Я вытянул руки, и по ним скользнуло что-то очень
теплое. А потом раздался шелест крыльев.
Это был голубь. Наверное, он угодил сюда, оторвавшись от одной из тех стай,
которые я видел на кладбище у церкви Св.
Иакова. Я не хотел трогать его: я боялся ощутить биение его сердечка,
почувствовать, как он трепыхается у меня в руках. Птица
опять шарахнулась в комнату, я спокойно зашел туда вслед за ней, распахнул окно
настежь и оставил ее там - шуршащую
крыльями о стены, - притворив за собой дверь.
В этом было что-то забавное. Я снова шагнул в комнату; птица все еще
бестолково металась по ней, натыкаясь на стены и
потолок. Рядом с моей кроватью лежала книга - исследование алхимических диаграмм
Джона Ди, - и, истово взмолясь об
удаче, я изо всех сил швырнул ею в голубя. Видимо, я повредил ему крыло, потому
что он шлепнулся на пол, и тогда я с
победным кличем опустил свой каблук ему на голову. Не знаю, как долго я топтал
его, но остановил меня лишь вид заляпанной
кровью книги, которая валялась около мертвой птицы.
И тогда я набрал номер Дэниэла Мура и попросил его зайти ко мне сегодня
вечером: он явно утаивал что-то, относящееся к
моему дому, и в этот миг могущества и жестокости я хотел выяснить все. Когда он
пришел, я вытирал с обложки трактата о
докторе Ди кровь мертвого голубя.
- Иногда, - сказал я, - у меня бывает впечатление, что где-то в этом доме
прячется сумасшедший.
- Почему ты так говоришь?
- Да сам не знаю. Повсюду какая-то дохлятина. Кучи дерьма. - Он изумленно
посмотрел на меня, и я рассмеялся. - Не
волнуйся. Я просто шучу.
Я отправился на кухню, якобы с целью налить ему виски, но на самом деле для
того, чтобы очистить тарелку с печеньем,
ожидавшую меня на полке; рядом с ней лежали два пакетика орешков ассорти, и я
умудрился прикончить их до возвращения в
комнату.
- Если бы в доме кто-нибудь был, Мэтью...
- Знаю. То я уже отыскал бы его. - Я рассмеялся опять. - Хочешь, скажу,
почему у меня такие грязные руки?
- Разве они грязные?
- Я тут решил заняться раскопками. Гляди. - Я кивнул на разбросанные по
комнате книги и начал подробно рассказывать,
что мне теперь известно о Джоне Ди. - Знаешь, почему меня так озадачивает то,
что каждая книга говорит о нем по-своему? -
спросил я после долгих объяснений. - Ведь все эти Джоны Ди разные. Понимаешь ли,
прошлое - сложная штука. Тебе кажется,
будто ты разобрался в человеке или событии, но стоит завернуть за угол, и все
снова меняется. Это как с тобой. Я завернул за
угол на Шарлот-стрит и увидел тебя другим.
- Может, не надо опять возвращаться к этой теме?
Но я отмел его слова прочь взмахом руки.
- Или как с этим домом. Тут ни одна вещь не остается на месте. И знаешь
что? Возможно, именно в этой комнате доктора
Ди посещали видения. Как я ее сейчас назвал?
- Гадальней. Или кельей для заклинания духов. Что все-таки стряслось,
Мэтью?
- Скажи, ты ничего не слышал?
- Нет.
- А мне почудился голос.
- Скоро ты увидишь в углу самого этого доктора.
- Что ж, я и впрямь вижу его. Смотри. - Я поднял книгу с портретом Джона Ди
на обложке. - Читатель, - сказал я, - се есть
начало и конец.
Мы довольно быстро разделались с виски и неторопливо пошли в ресторан на
Кларкенуэлл-грин, где обедали неделю тому
назад. Тогда я еще ничего не знал о докторе Ди, но теперь моя жизнь изменилась.
Вечер был теплый, и через открытое окно я
видел, что творится в маленькой типографии на другой стороне площади. Там горел
свет, и кто-то, жестикулируя, ходил тудасюда;
движения его силуэта на ярком фоне навели меня на мысль о хрупкости всех
живых существ. Снаружи, у двери
ресторана, повис рой мелких мошек; они кружились в вечернем воздухе, а закатные
лучи просвечивали сквозь их крылышки.
Если бы они перелетели за порог и очутились в этом небольшом зальце, он,
наверное, показался бы им сказочным чертогом. Но
куда лететь мне, чтобы узреть сияние неземной славы?
Когда мы уселись за столик, меня охватило возбуждение какого-то необычного,
едва ли не болезненного свойства. Один или
два раза подобное со мной уже бывало, и потому я знал: что-то должно случиться.
Что-то изменится. Я взял поданную
официантом бутылку "Фраскати", налил себе огромный бокал и лишь затем передал
вино Дэниэлу. У меня отчего-то
сжималось горло, в груди пылал огонь, который надо было погасить; верь я в такие
вещи, я счел бы себя живой иллюстрацией
к алхимической теории сухого мира, призывающего влагу. Когда я налил себе второй
бокал, Дэниэл попытался принять
шутливый вид.
- Нас мучает жажда?
- Да. Мучает. Нечасто приходится мне сидеть напротив прекрасной женщины.
Он посмотрел на меня долгим укоризненным взглядом.
- Тебе непременно нужно снова говорить об этом?
- Но ты меня очень интересуешь, Дэниэл. И чем дальше, тем больше. Откуда ты
узнал, что одно из окон наверху заложено
кирпичом?
Он поднес к носу указательный палец и понюхал его.
- В старых домах это не редкость. Ты что, не слыхал об оконном налоге
Питта?
- А каким чудом тебе стало известно о шкафчике под лестницей?
- Догадался. - Он все еще нюхал свой палец. - Или ты думаешь, что я
волшебник?
- Волшебство тут ни при чем. Ты просто вспомнил. - Я снова налил себе вина.
- Ты ведь отлично знаешь этот дом, правда? -
Он чересчур энергично помотал головой. - Не надо мне лгать, Дэниэл. По-моему,
мать тоже тебя узнала.
- Мы с ней вовсе не знакомы. Могу в этом покляст
...Закладка в соц.сетях
