Жанр: Драма
Укрытие
...ем? мам, а это наше? Детей столько, что и не сосчитать, и все
такие одинаковые. Фрэнки не было. Мартино, желая помочь, поднял первое, что увидел -
тяжеленный матросский сундук. Из его глубин послышалось сдавленное мяуканье.
Там младенец, сказала Мэри, отводя прядь волос со лба. Поосторожнее.
Он потом все носил аккуратно, словно в каждом предмете мебели мог оказаться ребенок.
С тех пор он ее не видел, но Фрэнки появляется по-прежнему; ходит в хорошем
костюме, ставит выпивку приятелям в "Топ-кафе" Тони, делает вид, что ничего не
изменилось. Мартино думает, что приятно будет увидеть Мэри снова. Илья явно считает так
же.
Это мое дело, босс, говорит он, хватая блокнот.
Джо Медора смотрит на него искоса.
Я тебе говорил, оставь Мэри Гаучи в покое. Так нет же. Ну вот, теперь у тебя другая
работа.
Он забирает у Ильи блокнот и отдает Мартино.
Она должна за квартиру. Пойди получи.
~
До Ходжес-роу Мартино добирается к вечеру. До этого момента день был доходный.
То ли потому, что человек новый, то ли потому, что он такой огромный, но люди, к которым
он приходил, на минуту скрывались в доме и выходили со сложенными купюрами, или с
часами, или с кольцом. Мартино берет все, что предлагают, делает пометки в блокноте, что
дал ему Джо. Карманы топорщатся от квартплаты, процентов, золота.
А теперь перед ним стоит Мэри, прижимает к груди пустую жестянку из-под печенья.
На крыле носа угольная пыль. Она говорит так быстро, что он не успевает разобрать слов, но
по глазам понимает, что денег у нее нет. Она смотрит за его спину, на дом напротив.
Тихонько выругавшись, поворачивается, чтобы снова войти в дом.
Входите скорее, говорит она.
Только дверь оказывается запертой. Она толкает ее, снова ругается. Мэри ведет его по улице,
сгибается под порывами ветра.
Тино, он забрал деньги! И что мне прикажешь делать? - кричит она, вертит головой
раз, другой поэтому, когда они доходят до проулка, Мартино становится совершенно ясно,
что ей прикажешь делать. Как Илья сказал про Мэри? Сладкая. Но не для Мартино - для
Мартино она отчаявшаяся женщина. Она берет его руки, прижимает ладони к своему лицу,
ведет их вниз - по телу. Мартино хватает ее за запястье - пытается остановить. Он не
примет плату в таком виде. Она заглядывает ему в глаза, умоляет, злится, а потом он решает,
что спасен: из-за угла доносится женский крик, потом еще один - еще настойчивее.
Ребенок, которого он почти что узнает, выбегает со стороны Площади, прыгает птичкой в
кусты и исчезает. Другой ребенок, поменьше, смотрит на змейку голубого пламени.
~
В рассказе Мартино что-то не так. Он сидит с открытым ртом, уставившись в рюмку,
пытается нащупать нить. Шевелит губами - репетирует.
Это чудо, что тебя нашли - он тычет в меня пальцем. Не забывай этого. Просто
повезло.
Он кладет ладонь на стойку, показывает мне линии жизни и вторую, параллельную. Две
линии жизни.
Вам повезло? - спрашиваю я. Эта демонстрация меня не убедила. Но он не закончил
рассказ. Мне просто нужно запомнить его слова - на потом. Когда узнаю остальное.
~
Он кладет жестянку из-под печенья на стойку. При электрическом свете жесть
превращается в серебро. Шляпа Фрэнки лежит на стойке слева, и Мартино понимает, что он
у Джо. Он проверяет деньги, которые собрал, раскладывает на отдельные кучки банкноты,
монеты, золото, составляет подробный перечень, а руки всё дрожат. Он пытается придумать,
как сказать Фрэнки про пожар. Он уже прикидывает варианты: это сделал Илья - назло, или
Джо, или тот, кого он не знает, или вообще никто. Мартино не жалко Фрэнки. После того как
он понял, что приходится делать Мэри, ему хочется его убить. Он наливает стакан,
опрокидывает залпом, наливает еще. И вдруг замечает, что манжеты рубашки дюйма на два
не достают до запястья и все в копоти, волосы на руке черные и слипшиеся. Похоже на шубу
той женщины - как ее зовут? Ева! Ему еще так хотелось шубу потрогать. Вспомнив об
этом, он глядит на ладонь и замечает царапину, облизывает ранку - на языке-то бренди.
Ему ждать еще целый месяц, прежде чем Ева сама его отыщет.
~
Они все вверх дном перевернут, говорит она. Кто-то должен за ними приглядеть.
Она сидит в кабинке, пьет вторую порцию рома, натягивает подол юбки на колени. Но
всякий раз, когда наклоняется, юбка все равно ползет вверх. Запах ее духов ему нравится.
Его молчание манит ближе. Придвинься ко мне, говорит тишина.
Вы ведь друг семьи?
Мартино не отвечает. Он ощущает себя таковым. Он понижает голос, чтобы их не
подслушали.
Жена Сальваторе туда ходит. Она за ними присматривает.
Эта Карлотта? Еще одна психическая, говорит Ева. Они если не возьмутся за ум,
детей потеряют. Там такое творится!
Ева отказывается выпить еще, но, встав, оборачивается и касается его руки.
До скорого, говорит она.
Мартино нанесет семейству Гаучи визит.
~
Что там такое творится? Он стучит, но никто не отвечает, поэтому Мартино заходит
за угол и направляется к высаженной двери в кухню. Во дворе валяются доски - по
большей части обгоревшие. Он видит большую ножовку на скамье, горку блестящих гвоздей
в газете. Когда он был здесь в последний раз, на этом месте стояла Мэри с ребенком на руках
и выла, глядя в небеса. А теперь тут Фрэнки - без рубашки, на теле, несмотря на холод,
поблескивают капли пота. Он сооружает клетку.
Это для чего? - спрашивает Мартино.
Для кроликов.
Великовата, говорит Мартино недоверчиво.
Для кроликов, упорствует Фрэнки.
Он ходит туда-сюда по тропинке, лавирует между досками и быстро говорит на родном
языке. Мартино знает мальтийский, но не успевает разобрать поток слов, льющийся из
глотки Фрэнки. Он глядит, как тот приколачивает доски одну над другой. Получается
довольно беспорядочно. Руки у Фрэнки в ссадинах от молотка. Наконец остов принимает
некую форму: спереди Фрэнки сделал продолговатый дверной проем, который заставил
железной решеткой. Вверху выпирают острые концы прутьев. Фрэнки загибает их ладонью.
Как Мэри? - спрашивает Мартино. Как младенец?
Фрэнки поджимает губы. И выплевывает на родном диалекте:
Иль демоне, Мартино. Синистра. Синистра. Ла дьявола.
В доме Мартино находит Розу, Фрэн и Люку - они до сих пор в ночнушках. Сидят
одна за другой на лестнице, как часовые. Люка на нижней ступеньке. Она обнимает руками
колени и, моргая, смотрит на него.
Вам сюда нельзя, говорит Роза, и голос ее журчит ручейком. Это место проклято.
От них волной идет страх. Фрэн начинает выть.
Мы никого не можем пустить, мистер, говорит она. Мы прокляты! На нас порчу
наслали!
~
Мартино замолкает, тяжело вздыхает. Это рассказ не про пожар.
Вот здесь... говорит он, пытаясь объяснить. Твоя кожа...
Он подносит раскрытую ладонь к моему лицу, но не дотрагивается до него.
Тут был пузырь - полный воды. Мартино поднимает рюмку; на стойке сверкает
мокрый кружок. Он размыкает пальцем круг и ведет в мою сторону мокрую дорожку.
Словно карту рисует.
Глаза закрыты, волосы обгорели.
Луис смотрит на меня. Теперь рассказ не нравится и ему, но мы застряли в "Лунном свете", в
истории Мартино.
Тут было понятно, что заживет, что будет лучше. А это...
Он снова умолкает; остальное он может только показать. Мартино скрючивает руку, гнет ее
к груди. Как Роза вчера утром.
Такое увидишь...
Пальцы выкручены, согнуты в клешню, тело невольно повторяет те же движения. Как будто
нечто корчится в огне. Отчаянная попытка защититься.
Вот какая ты была. Фрэнки решил - Мартино распрямляет ладонь, - что в его дом
пришел дьявол.
Он опорожняет рюмку, аккуратно ставит на стойку. Свет вокруг него матовый.
Они боялись, говорит он.
И тогда я понимаю.
Боялись меня.
Долорес, он был человек суеверный. Он был глупый человек.
Рассказ закончен. Я хочу спросить еще, но во рту у меня вязко, во рту у меня грязь. Я
тянусь к рюмке, но она пуста. Не помню, как я все выпила. Луис резко спрыгивает с
табурета.
Извините, мистер Тино, нам пора. Пойдем, Дол, говорит он, не глядя мне в глаза. Они
нас заждались.
Мартино идет за нами через зал. У двери он наклоняет голову, и она касается моей.
Прости меня, говорит он, крепко меня обнимает и отпускает.
~ ~ ~
Луис ведет меня к внутренней гавани. Он обхватывает себя руками - будто замерз,
но на улице теплее, чем в "Лунном свете". По воде бежит мелкая рябь. Луис подпирает щеку
кулаком.
Он тебя расстроил, тетя Дол? Ты уж извини.
И весь съежился от огорчения.
Он просто рассказал историю, Луис, говорю я. Забудь об этом. Есть вещи и похуже.
Мы глядим на бухту. Восточный док прекрасен, простор неба рассечен надвое полосой
желтого камня. Вдалеке мерцают огни гавани. Они похожи на маленькие солнца. По небу
проносится птица.
Я еще тебе помогу, тетя Дол, говорит он.
Хватит поисков, Луис. Идем домой.
Он согласно кивает, но глядит загадочно, лукаво.
Конечно, говорит он. Только сначала я должен сделать кое-какие дела. Кое-что
проверить. Я сам туда приду, ладно? Луис идет быстро, словно ему не терпится убраться
отсюда; кажется, он похож на свою мать больше, чем думает.
девятнадцать
Селеста возмущенно кричит:
Где ты пропадала? Мы ждем - она глядит через мое плечо на улицу. А где Луис?
Я была в порту, говорю я. И видела Мартино...
Она не дает мне договорить. Выставляет между нами руку - как нож. Рубит ей воздух.
Селеста не впустит меня, пока не скажет свою реплику.
Я тебе говорила, Долорес, я этого не допущу. Думаешь, можешь раскопать здесь все,
что захочешь, и снова уплывешь? Нам-то здесь жить!
Только я решаю, что ее тирада закончена, как она хватает меня за рукав пальто и тащит в
столовую. Зубы у нее стиснуты; она с наслаждением впилась бы в меня.
Я не шучу, заявляет она. Вечера воспоминаний не будет.
И она отворачивается, улыбается пустой, заученной улыбкой. Старшая сестра.
Безукоризненная хозяйка.
Ну, наконец-то, говорит она собравшимся. Явилась, пропащая душа.
~
Душная кухня. Люка заняла место у раковины, где прежде всегда стояла Ева, и делает
она то же самое - повернув запястье, стряхивает пепел в слив. На ней по-прежнему туго
повязанный черный платок, темные очки подняты на лоб - словно запасная пара глаз. Люка
выглядит вблизи устало. У нее нет ресниц, веки дряблые и морщинистые, двумя
коричневыми росчерками сделаны брови. Губы она запечатала узкой темно-красной
линией - словно боится, что через рот утекут мысли. Это семейство умеет сделать макияж.
Когда я появляюсь в дверях, она громко хохочет.
Ты бедняжку ненавидела, говорит она Розе. Мучительница!
и я решаю, что это обо мне.
Не мучила я ее! - говорит Роза. Эта собака Джексонов всех доставала. Вонючая, и
вечно скулила. Я-то животных люблю. Вот Парснипа спросите!
Пес Розы пристроил морду у Джамбо на коленях; тот пытается его отпихнуть, но пес упорен.
Джамбо пялится в чашку, ему жарко и неудобно. Пес, услышав свое имя, произнесенное так
громко, ныряет под стол.
Я впитываю все - удушающую жару, слабый запах взволнованных тел, окна в
капельках влаги. Места мало. Роза с Люкой, Селеста, Джамбо. А теперь еще я. Нам всем
здесь никак не разместиться. Я наблюдаю за их разговором: рты открываются и
закрываются. Роза смеется, Люка наклоняется и шепчет что-то ей на ухо, у Селесты - она
злится, но вслух этого не высказывает - глаза-щелочки. Она барабанит по столу розовыми
наманикюренными ноготками.
Изо дня в день мама возилась с нами на этой кухне. Каково это было - всех
шестерых надо было накормить, одеть, за всеми приглядеть. А еще - ждать Фрэнки,
составлять списки, писать записки кредиторам.
Я тоже отлично умею составлять списки; мне всегда хочется все расставить по местам...
Такие мы и есть, скажи, Дол?
Какие? - пытаюсь сообразить я.
Дикари и невежи, отвечает Роза.
Говори за себя! - мрачно бросает Селеста.
Она сдергивает с блюда с сандвичами посудное полотенце, подозрительно принюхивается,
после чего протягивает блюдо мне.
Бедная миссис Рили! А что до отца Томелти...
Это все то же красное полотенце миссис Рили. Я ничего не говорю. Беру сандвич, он так
густо намазан маслом, что оба треугольника хлеба сползают с куска ветчины. Убедившись,
что никто на меня не смотрит, я скармливаю сандвич псу. Селеста вешает посудное
полотенце на стул Джамбо.
Рили, наши соседи. Лю, помнишь их?
Она надувает щеки, смотрит хмуро и сосредоточенно, и голос ее звучит потрясающе точно:
"Делла! Где это треклятое "Эхо"?" Джамбо смотрит на нее озадаченно.
Они им задницу вытирали. Не надо на меня так пялиться - мы все так делали. Даже
наша леди Изыск, говорит Роза, кивая на Селесту. Селеста берет сандвич и откусывает
крохотный кусочек.
Роза, ты не могла бы хотя бы за едой вести себя прилично?
Теперь уже поздно рассказывать про посудное полотенце.
Они резали бумагу на четвертушки, говорю я, стараясь не смотреть в мрачное лицо
Селесты. Все глядят на меня. Роза от удивления раскрывает рот.
А ты откуда знаешь? - спрашивает она.
Мама иногда перелезала через забор и воровала у них из сортира. Говорила,
пригодится кроликам в клетку. Для тепла.
Молчание. Сама не знаю, откуда всплыло это воспоминание. Селеста пристально
разглядывает сандвич. Люка закуривает очередную сигарету. Роза берет бутылку виски,
отвинчивает крышку.
Дол, где я видела стаканы? - говорит она, оглядываясь по сторонам.
Они в буфете под лестницей. Я протискиваюсь между коробками и мешками, дотягиваюсь
до полочки, на которой стоят пыльные разрозненные стаканы. И зову Розу.
Подойди-ка, я тебе их передам.
В углу помигивает счетчик. Раньше была круговая шкала: колесико с красной зарубкой
крутилось то быстро, то, когда в доме было темно и тихо, медленно-медленно. Красная
кайма полотенца, которым миссис Рили подвязывала маме подбородок; язык Евы,
слизывающий крем с губ; расколотый рубин. И - еще ярче и краснее - кровавые
жемчужины, капающие мне в ладонь. Я пытаюсь все расставить по местам.
~
Мама стоит у буфета и кричит наверх:
Роза! Фрэн! И, кому-то другому, тихо: Они еще не вернулись из школы.
Она, должно быть, забыла, что мы с ней играли в прятки. И я сижу здесь, в буфете под
лестницей.
Я буду считать до ста, а ты, Дол, иди спрячься!
Она поцеловала меня в макушку и отвернулась. Я слышала, как она прошла в столовую, и
тут все стихло. Это было давно, вечность назад. Я следила за шкалой счетчика, ждала, когда
снова появится красная полоска. Досчитала докуда знала, а остальное сочинила.
Одиндесять, двадесять, тридесять, сто!
Я думала, она придет и меня найдет.
Она включает свет, и колесико начинает вертеться. Я хочу позвать ее, но слышу
мужской голос. Он смягчает окончания, и слова будто тают. У отца такой же голос, когда он
бреется или когда выиграл. Но это не отец.
Иди ко мне, говорит мужчина.
Фрэнки вернется с минуты на минуту, отвечает мама. Голос у нее напряженный.
Он смеется. Я пытаюсь разглядеть в щелку, что происходит, но вижу только край маминого
платья. Прохладный воздух дует мне в уголок глаза. Они стоят совсем рядом, и она
вздыхает - резко, прерывисто, словно уколола палец. Он наваливается телом на буфет, и
становится темно. Шепчет что-то - что, я разобрать не могу, - и снова смеется.
Сюда, говорит она, отводя его в сторону. До меня доносится шум - свистящий,
шелестящий. Только бы она меня не нашла! Когда мама снова говорит, она почти поет.
Ты разрешишь мне ее увидеть? - говорит она. Разрешишь?
Течет вода. На столе что-то двигают.
В любое время. Как только пожелаешь.
Ты обещал, говорит она.
Мы можем уехать, когда скажешь.
Я не могу.
Она начинает спорить с мужчиной. Шаги по линолеуму, скрежет задвижки.
Тебе решать, говорит он. Все очень просто.
Мама кричит в темноту. Так громко, что ее слышит вся улица.
Я не могу! Ты же знаешь, что я не могу!
Холодно и тихо. Красная полоска на колесике то появляется, то исчезает. Она вряд ли меня
найдет. Я выползаю наружу: комната залита светом, пахнет ее духами и еще чем-то
незнакомым. На кухонном столе стоит толстяк Тоби, под ним две пятифунтовые бумажки.
Мама стоит во дворе, закрыв лицо руками. Будто все еще водит. Я проскальзываю мимо нее,
тихонько подымаюсь наверх. Она догадается, где меня искать.
~ ~ ~
Дол, отойди, дай я их достану, тихо говорит за моей спиной Роза.
Я сама справлюсь.
Она ставит стаканы на стол: бокал со сколом по краю, три пыльных стакана, липкую от грязи
пивную кружку. Селеста подносит бокал к свету.
М-да. Помыть надо.
Сойдет, говорит Роза и скребет его ногтем. Хрусталь. Я его заберу.
Селеста возмущенно фыркает.
Подождала бы хоть, пока остынет тело матери.
От нее и так особого тепла не было, говорит Роза.
Мама сидит у огня, в руке платок, лицо покраснело от слез. Роза не это имела в виду. Всем
немного неловко. Настал момент поговорить начистоту.
С тобой она никогда не была холодна. Ты была ее деткой ненаглядной. Тебя они
хотели.
Не заводись.
Постарались тебя пристроить получше, разве нет? - Голос у Розы звенел. А мы как
же? А Фрэн?
Селеста встает.
Все, Джамбо, пошли.
Не нравится, да? - говорит Роза, моя стакан под краном. Неприятно такое слушать?
Люка кладет руку Селесте на плечо.
Сядь, говорит она миролюбиво. Нам всем не помешает выпить.
Вы этого не видели! - говорит Роза, поворачиваясь к нам. Вы не видели, что он
сделал.
Я видела, раздается голос.
Это мой голос. Я разрываюсь надвое: одна половинка здесь, в кухне, а другая - в саду у
забора, стоит и смотрит. Это похоже на кукольный театр: Панч колотит Джуди. Роза с
Люкой переглядываются - прикидывают, возможно ли такое. Селеста садится.
По их лицам я понимаю, что они не желают сдаваться. Момент, когда все может быть
сказано, снова ускользает. Передо мной опять далекие годы: табличка "Не входить! Это и
ТЕБЯ касается!", и то, как они были вместе - играли на улице, ходили в школу, и все без
меня. Меня до этого не допускали.
Иди наверх, Дол, сложи пазл.
Чтобы я не путалась под ногами у отца. И меня пронзает насквозь, я снова вижу полумрак
"Лунного света", слышу тихий голос Мартино: они боялись.
Они и сейчас боятся.
Селеста берется за стаканы: отодвигает Розу и начинает мыть их один за другим.
Ставит на сушку.
Куда запропастился Луис? - произносит она растерянно. Ни в чем на него нельзя
положиться.
Джамбо достает из кармана часы, словно это заставит брата прийти поскорее. Смотрит,
сосредоточенно моргая, на циферблат.
Уже половина четвертого, говорит он удивленно.
Выпьем по рюмочке и пойдем, тут же подхватывает Селеста. Луиса ждать не будем.
Никто не возражает. Люка тянется за спину Джамбо, берет посудное полотенце, засовывает
его в стакан, трет, пока стакан не начинает визжать, и, передразнивая Селесту, разглядывает
его на свет.
Ну как, ты удовлетворена?
Мы поднимаем стаканы. Селестины губы уже у кромки, но тут я предлагаю тост. Это
последняя попытка.
За нас, говорю я. За всех нас, где бы мы ни были.
Не важно, про кого они подумали: про Фрэн, Марину, отца, Сальваторе или даже Джо
Медору. Я включаю в список всех. Включаю себя. Я смотрю на сестер: они стоят на кухне,
подняв стаканы, и готовы выпить. Застыли неподвижно - как на фото в семейном альбоме.
Взять бы ручку из кружки с Тоби и написать у них над головами имена. Я отпираю дверь,
через которую можем пройти мы все. Уж это-то они мне должны позволить. Но Селеста
решительно захлопывает дверь.
За маму, говорит она твердо.
Ага, радостно смеется Роза. Про нее-то мы точно знаем, где она. Слава Богу.
~ ~ ~
Я не умею пить днем. Может, всё из-за этого. Или, может, из-за того, что я думаю о
Сальваторе, увязшем в густом иле на дне дока. Как же отвратительно, когда тебя тащат на
свет божий. Розина рука в стакане, скрип полотенца о стенки, лампочка, просвечивающая
через стакан, чайки, взмывающие то вверх, то вниз. Что-то рвется наружу.
Я стою во дворе. Перед глазами проплывают быстрые, как золотые рыбки, всполохи
света.
Иди в дом, Дол, говорит Люка. На улице сыро.
Она спускается со ступенек и прислоняется к двери сарая. Капли дождя падают мне на лицо.
Внутри меня что-то скребется и рвется наружу.
Это все алкоголь, говорит она, когда меня снова рвет. На пустой желудок.
Клетка в углу сада. Разорванная шкурка, мех на языке.
Вряд ли, с трудом выговариваю я.
Тогда я дам тебе одну штуку. Это на травах. Должно помочь.
Люка уже промокла. Капли на ее платке переливаются, как жемчужины. Она смотрит на
клетку, виднеющуюся сквозь заросли травы. Ей тут не нравится.
Помнишь кроликов? - спрашиваю я, не давая ей уйти.
Короткое, низкое "нет". Раньше Люка врала куда искуснее.
Быть не может! Их были десятки. Он покупал их в подарок...
Не помню, говорит она и отворачивается. Пойми, Долорес, я не помню ровным
счетом ни-че-го.
Дождь, клетка в саду, Люка, отрицающая все. Моя тошнота вырывается криком:
А я помню! Как вы с Розой меня там заперли. Люка, как тебе не стыдно!
Она оборачивается ко мне. В сумерках ее собственная болезнь сияет бриллиантом. Люка
закрывает глаза; она устала ничего не помнить.
Дол, мы хотели тебя выпустить, говорит она.
~ ~ ~
Луис склонился над парапетом Дьяволова моста, руки для упора расставлены в
стороны. Издали это похоже на распятье. Сколько он себя помнит, в арках всегда кто-нибудь
жил. У некоторых до сих пор висят шторы, а там, где сохранились двери, появились новые
висячие замки. Анто и Дениз Луис знает по именам, остальных - только в лицо. Луис
успевает увидеть каморку Анто, перед тем как поскальзывается на жидкой грязи. Он
проглядывает все арки и замечает над одной рождественскую гирлянду. Лампочки
разноцветные - зеленые, и красные, синие, желтые, какие-то разбиты, каких-то вообще нет.
Провод от гирлянды висит, болтаясь, и никуда не подключен. Луис понимает, что сильно
опаздывает, но ему плевать. У него важное дело. Он проходит под лампочками,
приподнимает те, которые свесились совсем низко. Гирлянда напоминает ему о ресторане и
о ярких всполохах огней. Теперь ему ясно, что не стоило называть это место "Лунным
светом" - в этом нет ни блеска, ни роскоши. Надо сказать об этом Джамбо. Луис
заглядывает внутрь. Он ищет тележку из супермаркета, в которой сложены мешки. И
надеется, что не ошибся.
~ ~ ~
Все проржавело. Вместо крыши лист гофрированного железа, в углублениях
посверкивают ручейки воды. Я ловлю ладонью каплю, она - как запотевшая звездочка. У
дверцы растут сорняки, перекладины обвил плющ. Я отдираю одну ветку, мокрицы,
живущие под ней, разбегаются во все стороны. Решетка вся в ржавчине. Я почти надеюсь
увидеть внутри кролика или стайку пищащих бело-розовых крольчат с закрытыми глазками.
Но внутри ничего, кроме темноты.
Дождь стучит по крыше - как будто с неба сыпятся камни. Понять это можно, только
если ты внутри.
Как-то про меня забыли - я смотрела, как она ходит в освещенном квадрате
кухонного окна, и мечтала, чтобы она вышла и забрала меня. Я видела, как она склонялась
над раковиной. А иногда стояла, зажав уши ладонями, и смотрела в пустоту. Или включала
воду, и я слышала, как она струится по трубам. Вода будет так литься вечно.
Как-то меня наказали - поймали, когда я притаилась за дверью на лестницу и
слушала их. Мама кричала. Забери меня с собой, сказала она. Меня тоже забери. Она
распахнула дверь и стащила меня вниз - через последнюю широкую ступеньку, а потом
был холод плит под ногами, пошатывающаяся доска, переброшенная через лужу. Папе не
говори, сказала она шепотом, вонзившимся мне в уши. Не говори ему. И я поняла, что
умоляла она не отца, а какого-то другого мужчину.
И был еще один случай - без названия.
Я здесь, потому что я в безопасности. В доме запах убийства, едкий и острый, как
запах гари. Слева и справа я вижу высокую траву, дорожку, доску через лужу. Дверь на
кухню открыта, свет загораживает тень - я не хочу попадаться ей на глаза! Наверху, в
комнате Розы и Селесты, темно. А в Клетушке горит свет. Лампочка посреди потолка
похожа на грушу.
Он спускался с холма, шляпа надвинута на глаза, дождь стеной. Он пришел слишком
рано - наверное, все проиграл. Я стояла в дозоре. И предупредила бы маму - я уже шла к
ней, но, спустившись с лестницы, я увидела мужчину. Он склонился над ней, ее голова на
столе, она поворачивается то влево, то вправо, и волосы скользят по скатерти. Прямо за ней
стоит кружка с усмехающимся толстяком Тоби. Ее глаза встречаются с моими. Она замирает,
и мужчина оборачивается, глядит на меня, усмехается. Улыбка сверкает золотом. Его рука
закрывает мамин рот, а то, что я поначалу приняла за кровь, оказывается багровой искрой.
От двери доносится крик. Фрэн тоже в дозоре, стоит на улице и делает, что велели, но
на сей раз отец ее поймал. Он нас всех поймает. Мы бежим резвым ручейком: мы с Фрэн
проскальзываем мимо отца, он тянет руки к нашим шеям, но ухватить не успевает. Джо
Медора выскакивает из окна столовой на улицу. Но маму отец настигает. Он сдирает с нее
платье, как шкурку с кролика. И теперь она лежит в Клетушке, и над ее головой
раскачивается голая лампочка.
Он стоит на заднем крыльце и поджидает Фрэн. Если я хорошенько притаюсь, он
меня не найдет.
~
Все это всплывает в памяти: кролики и их запах совсем рядом со мной, в клетке;
влажные куски шкурки; рука отца в тельце кролика, располосованный живот, темнота
внутри, горячий удушливый запах. Жара.
Он бы тебя придушил.
А меня, Дол, он вообще хотел распилить на куски - как фокусник.
Я представляю, как мама лежит наверху, на узкой кровати, распиленная пополам. Папа стоит
над ней с ножовкой в руке, и из нее, как из лопнувшей трубы, хлещет кровь. Его тень на
лестнице - огромная, словно смерть. Может, он уже убил ее. Отсюда я разобрать не могу: в
темноте кровь кажется черной.
Фрэн пробирается к задней двери. Я хочу закричать, но он меня опережает. Одним
ударом сшибает ее с ног. Она с трудом подымается. Он орет ей:
Руки по швам!
И она это вытерпит. Ремень разрубает воздух, исчезает из вида, взлетает снова. Крик Фрэн
совсем рядом - рыдающий, булькающий. Что-то рвется наружу. В углу газетные
квадратики, изорванные когтями, крольчиха кружится вокруг своей оси, все быстрее и
быстрее, и прерывисто дышит. Из нее вываливается крохотный комочек, потом еще один,
еще, е
Закладка в соц.сетях
