Жанр: Драма
Укрытие
... фонарик, поднимается с кровати, аккуратно кладет полотенце на покрывало. Оно
остается в уголке моего сознания; теперь оно означает нечто другое.
Надо его свернуть в трубочку, говорит она доверительно. Туго свернуть, и под
подбородок. Чтобы челюсть закрепить.
Рука ее поднимается к шее, скользит по складкам кожи. Она скалится, обнажая зубы.
Здесь ценного ничего нет, говорит она. Ни денег, ничего.
Я приехала похоронить мать, говорю я, провожая ее.
Она уходит, и я захлопываю дверь, захлопываю с такой силой, что дрожат стены, а голая
лампочка посреди комнаты качается, и по комнате мечутся тени.
~
Ценного здесь, миссис Рили, нет ничего, но я мысленно составляю список всего, что
здесь есть. Провожу инвентаризацию, каталогизирую, делаю перекрестные ссылки. Это я
умею. Вот столовая с кроватью, посудным полотенцем, креслом, телевизором на столике в
углу. Рядом с газовым камином латунное ведерко для угля, а в нем журналы -
"Путешественник", "Кроссворды и головоломки", "Отдохни!". В углу очага пылится
шариковая ручка. На каминной полке обшарпанный синий очечник. Я ни до чего не могу
дотронуться. Ни картин на стенах, ни безделушек на камине, ни абажура. Месяц назад - две
недели назад - здесь жила моя мама. Ходила тут, смотрела вечерами телевизор: звук
приглушен, на коленях журнал, ручка наизготове. Чем она занималась под конец? Под конец
она начала все заново: приводила все в порядок, убиралась. Может, ждала, что мы вернемся.
Теперь - на кухню. Я сажусь на нижнюю ступеньку лестницы, гляжу на стол и два
придвинутых вплотную стула с прямыми спинками, на ванну с поднятой крышкой, на плиту,
где на конфорке стоит, скособочившись, пивная кружка с толстяком Тоби. Раньше она
красовалась посреди стола. У каждой вещи было свое место. Из кружки торчали ручки, ими
отец обводил кружком имена лошадей, на которых собирался ставить, а мама писала
долговые расписки. Тут же вспоминается Люка - как она хватает ручку и царапает на моей
руке "Дол", чтобы резать по надписи; и Фрэн с ее синими татуировками. Вспоминается и
мама - как она стоит во дворе, закрыв лицо руками. В тот раз под кружкой были деньги.
~ ~ ~
Никуда ты не поедешь, и дело с концом!
Роза ждет, пока стихнут шаги Теренса во дворе. Она сидит неподвижно, слушает тик-тик-тик
настенных часов. В форме чайника. Она копила на них купоны. На часах без десяти десять.
Роза встает, подходит к холодильнику, достает из морозилки пакет с горошком. Прижимает
его к разбухающей скуле.
Поеду, говорит она чайнику-часам. Ни хрена ты мне не запретишь!
Роза живет в Понтканне. Все дома тут одинаковые - квадратные коробки на две
квартиры с прямоугольным клочком земли перед входом. Большие трехстворчатые окна
демонстрируют всему миру, что внутри, а там - все самое обыкновенное.
Вставай, Парснип, говорит она. Мы уезжаем.
Пес, который все это время тихонько лежал под столом, с надеждой следя за Розой глазами,
вскакивает и тычется носом в заднюю дверь.
Роза выходит в холл, нагибается, сует руку под край ковра на лестнице. Шарит,
вытаскивает деньги. Пересчитывать незачем - она забирает всё. Роза несет деньги в кухню.
Конверта у нее нет, резинку никак не может найти. Зажав купюры в кулаке, она ищет
кошелек, а потом вдруг замирает и заливается смехом: его, наверное, Теренс взял. На
чайнике-часах десять десять. Роза берет пакет с горошком - он подтаял, стал мокрым и
скользким - и рвет его зубами. Вываливает горох в раковину, пускает горячую воду,
проталкивает замершие комочки в слив. Купюры она сует в пакет, а его - в сумочку на
длинном ремешке.
Роза идет по улице. Вдалеке торговый квартал с китайским кафе, аптекой с
зарешеченной витриной, новое кирпичное здание бара. В свете фонарей по обе стороны от
входа поблескивают оранжевые капли. Дождь уже льет вовсю. Пес перестал отряхиваться,
тянет Розу куда-то в сторону. Она слышит взрывы хохота из паба - раскатистый, немного
пугающий мужской смех. На автобусной остановке парочка юнцов.
Когда следующий? - спрашивает Роза.
Они пожимают плечами. У того, который помладше, зажата в кулаке сигаретка. Он
сосредоточенно затягивается. Второй высовывает голову из павильона, кивает куда-то вдаль.
Идет уже, говорит он.
Роза видит на вершине холма фары автобуса. Она прижимает к себе сумочку. Доедет до
конечной, а уж оттуда возьмет такси.
~ ~ ~
Лампочка на лестничной площадке не горит, но по тусклому свету, сочащемуся
сверху, я понимаю, что дверь в мою бывшую спальню открыта. Это меня не пугает.
Колючее, как отцовское дыхание, дуновение ветра гонит меня вверх по лестнице. Я жду в
темноте, когда перестанет колотиться сердце. Вижу кровать и деревянный сундук под окном.
Все в порядке.
Я оттаскиваю настольную лампу - насколько позволяет шнур. Абажура найти не
могу; абажуров здесь вообще нет. Представляю маму, сидящую под голой лампочкой.
Пытаюсь пододвинуть поближе сундук, но он слишком тяжелый; я открываю крышку и
вижу, что он забит до отказа: старая одежда, куски кремня, соломенная шкатулка. Я провожу
рукой по ткани, по блестящему камню, вожусь со шкатулкой, она наконец открывается, а там
глазурованная статуэтка олененка, расколотая надвое. Что-то я про него помню, но смутно.
Соломка хрустит под моими пальцами.
На верхней полке шкафа я нахожу два сложенных одеяла. Я их встряхиваю - они
слежавшиеся и сырые, но всё лучше, чем кровать внизу. Ставлю чашку с водой на пол,
вскрываю подарочную коробку конфет, съедаю несколько штук. Я оказалась совершенно
неподготовленной: думала, телефон работает, ночной магазин открыт, отопление включено,
холодильник тоже. А здесь все пусто, холодно, заброшено. Одна только миссис Рил и со
своими намеками. Откуда-то издалека, с улицы, доносится громкая лязгающая музыка. Я
поднимаю шпингалет окна, оно сначала не поддается, потом с оглушительным треском
распахивается. Вижу только машину у тротуара, и только через минуту соображаю, что
музыка звучит оттуда. Внутри две застывшие фигуры. Из окошка водителя вьется дымок.
В темноте шум всегда громче. Начинает светать, я лежу в серой дымке и гляжу в
потолок, стараясь не обращать внимания на запах, который идет от подушки, на волглое
одеяло, на боль, которой пронизан дом. Лампочка, остывая, потрескивает, в окно стучит
дождь, на улице раздаются шаги и вдруг стихают. Шорох у двери, шебуршание в почтовом
ящике, легкий ветерок. В дом кто-то входит.
Кто здесь? - слышен голос снизу. Кто это? Голос все ближе, и вот в дверном проеме
возникает женщина, а я, готовая к обороне, держу настольную лампу наперевес. Я смотрю на
женщину, и она мне улыбается. Ее мокрые волосы кудряшками обрамляют лицо, белая
стеганая куртка промокла насквозь, узкие брючки потемнели на коленях. За ее спиной, у
лестницы, стоит продрогшая ищейка.
Вот те раз! - говорит женщина. Это что за бедная сиротка?
Она щурится от яркого света.
Дол, ты что, гостиницы не нашла? Я узнаю интонацию. И женщину узнаю.
Роза, ошарашенно говорю я, Роза...
~
Я сажусь, прислоняюсь спиной к холодной стене. Словно никуда не уезжала. От
внезапного появления Розы легче не стало. Она ищет носовой платок - в сумке, в карманах.
Вытаскивает серый обрывок туалетной бумаги. При электрическом свете ее синяк кажется
размазанной по скуле грязью. Она громко сморкается в бумагу, комкает ее и этим комком
трет глаза. Будь я с ней мало знакома, решила бы, что она растрогалась.
Ну и ну! - говорит она, рассеивая все иллюзии. - Наша Уродина вернулась.
Смотреть на нее - все равно что глядеться в чайник. У Розы переносица шире, кожа чуть
смуглее, подбородок помассивнее, шея покрепче. Под глазами залегли тени, но это не синяки
- у меня то же самое. И рот такой же, с опущенными уголками. Как у мамы: она говорила,
это от обид и разочарований. Роза угощается конфетами и рассказывает свою историю: про
Теренса и армию, про то, где они побывали, про Брайана и Мелани - своих уже взрослых
детей. Она откусывает кусочек, разглядывает начинку и скармливает конфету собаке.
Они ненавидели отца до дрожи, говорит она и проводит языком по деснам. А теперь
он, видите ли, стал хорошим. "Ах, бедный папочка! Дай ты ему отдохнуть!" Ничего так, да?
Короче, живу как живу. Рассказывать особо нечего.
Рот застывает привычным полумесяцем. Наверное, мама права: разочарования передаются
по наследству.
А где Теренс сейчас? - спрашиваю я.
Роза только ухмыляется. Заглядывает в сумочку, вытаскивает пакет из-под горошка, набитый
деньгами. Услышав шелест, пес подходит и садится перед ней. Кладет лапу ей на колено.
Пусть-ка хоть чуток сам о себе позаботится. Отстань, Парс! Это пойдет ему на пользу.
Меня больше никто и никогда ударить не посмеет.
Эта фраза звучит заученно; она явно произносит ее не впервые. Мы молча смотрим на
собаку. Роза рассказала мне свою жизнь - перепрыгнула через разделявшие нас годы, как
через соседский штакетник. Я понимаю, что от меня она ждет того же; она сложила руки на
груди, поджала губы.
И вдруг - ты! Откуда ни возьмись!
Я рассказываю ей про письмо, которое мне прислали социальные службы.
А мне так и не сообщили, говорит она. Мне - нет, а Селесте - да. Ну вот, она
звонит, а я на работе. Подошел Теренс, а она ему: "Передайте Розе, ее мать умерла.
Похороны в пятницу". Так и сказала-не "наша мать", а "ее".
Ты ее никогда не навещала?
Кого? Маму? Почему ж? Пыталась. Она вроде как меня не узнавала. Ее то и дело в
Уитчерч складывали. Тебе-то об этом небось и невдомек было.
Больница Уитчерч. За ней железнодорожные рельсы. Дождь. Гравий, Тогда я видела маму в
последний раз. А Роза хочет меня укорить.
Меня увезли, говорю я. Звучит это так, будто я оправдываюсь.
Да, Дол. Но нет такого закона, который запрещает вернуться.
У меня нет для нее ответа. Всех увезли. Кроме отца - он просто сбежал. Роза мнет в
пальцах комок бумаги, рвет его на кусочки. Они падают из ее руки на пол, а пес их
слизывает - словно это снежинки.
А папа?
Нет.
Я спрашиваю о Фрэн и Люке. Роза качает головой. Она наклоняется погладить собаку,
замечает на полу чашку с водой, тянется за ней. Сует псу под нос, и он послушно лакает,
брызжа ей на запястье.
Знаю только, что Селеста в полном порядке. Семейный бизнес, два сына при ней.
Старина Пиппо отправился на ту фабрику газировки, что на небесах, и она теперь богата.
Шикарная дамочка наша Сел.
И Роза разражается громким горьким смехом. Маминым.
Со мной она знаться не хочет, это точно, говорит она, оглядывая меня с головы до ног.
Так что - без обид, Уродина, - могу предположить, что и тебя она вряд ли рада будет
видеть.
четырнадцать
Селеста не хочет видеть никого. Ужин погиб.
Скоты неблагодарные, говорит она пустой кухне, сваливая картошку, мясо,
застывшую подливку в мусорное ведро. Она слышит, как все звонит и звонит телефон, и
автоответчик включается за секунду до того, как она подходит.
На линии далекий гул, еле слышное "Алло!", а потом ничего - только в холле
отдается эхом ее записанный на пленку голос. Она распутывает телефонный шнур. Все равно
это не мальчики звонили. Голос был женский. Похожий на мамин. Селеста глядит на
влажный след ладони на трубке.
~
На другом конце города Луис и Джамбо Сегуна стоят у входа в свой новый ресторан.
Каждую минуту по залу проносятся дугой лучи света, вырываются на улицу, короткими
всполохами скользят по ним. Предполагалась имитация лунного света, играющего на волнах,
но Джамбо это кажется дешевкой. Напоминает елочные гирлянды и школьные дискотеки.
Луис же гордится этим изобретением; ему нравится всё, что блестит.
Ну что уж тут особо ужасного? - кричит он. По мне, так все отлично. Джамбо,
задрав голову, глядит на стеклянный фасад; здесь ему столько всего противно, что он и не
знает, с чего начать. Например, с названия: на стеклянной вывеске размашисто выведены два
слова - "Лунный свет". Джамбо достает из жилетного кармана отцовские часы,
всматривается в мерцающий при вспышках света циферблат.
Мы опаздываем, говорит он. Мама нас убьет.
Молодые люди стоят друг напротив друга. Разница у них - всего пять лет, но Джамбо уже
выглядит как отец в зрелом возрасте: брюшко, ранняя лысина, походка вразвалочку. Луис
же, наоборот, напоминает молодого поджарого кота.
Скажи, что ты хочешь изменить, говорит он. А я подумаю, что можно сделать.
Да всё. Витрину, свет. Это кретинское название.
Это ретро, говорит Луис. Название историческое. Видел бы ты, как это было, Джам...
Джамбо его останавливает. Он не разделяет пристрастий Луиса, который обожает шататься
по сомнительным заведениям, беседовать со стариканами о былых временах. Он
заинтересован в абсолютно другой клиентуре. Хочет заманить сюда людей с большими
деньгами. Чувства матери-лишь малая толика от суммы его возражений, но сейчас он готов
использовать любые средства.
Мама очень огорчится, говорит он.
Как она вообще?
Зашел бы и посмотрел, говорит Джамбо. Но по тому, как Луис ерзает, понимает, что
сегодня вечером тот к матери не пойдет. Джамбо не предлагает его подвезти.
Передай ей привет, ладно? - кричит Луис в спину Джамбо.
Непременно, бормочет Джамбо, садясь за руль. В висках стучат молоточки
надвигающейся мигрени. Наверное, это от неона, думает он.
~
В доме на Коннот-плейс Селеста стоит посреди просторной спальни и размышляет. У
нее шумит в ушах, голос в голове все твердит и твердит: тебе туда идти необязательно.
Селеста отодвигает дверцу шкафа, вынимает черную юбку с пиджаком и бросает на кровать:
последний раз она надевала их на похороны Пиппо. Она наклоняется и просматривает
коробки с обувью. Все подписаны, в каждую пару вставлены деревянные распорки, чтобы
сохранить форму. Среди юбок и платьев висит отдельная вешалка с поясами. Селеста
отодвигает ее, и один из поясов соскальзывает змейкой на пол. Она следит краем глаза, как
раскручивается кожаное кольцо. И вдруг видит совсем иное: ремень взлетает вверх,
рассекает темноту, впивается в детское тело, исторгает из него плач.
Я не обязана идти, говорит она, присев на корточки. Никто меня не заставит.
Селеста не хочет присутствовать на этих похоронах. Не хочет никаких сюрпризов.
~
Джамбо ставит машину у дома на Коннот-плейс, глядит на окна. На первом этаже
темно. Из окна материнской спальни пробивается сквозь плотные шторы узкая полоска
света. Нажав на брелок, он запирает машину и поднимается по белым надраенным ступеням.
Селеста, лежа на кровати, слышит коротенькие гудки сигнализации, слышит, как
распахивается входная дверь. Она садится и прислушивается к шагам Джамбо: вот они
стучат по кафелю холла, стихают, когда он проходит по ковру столовой, скрипит дверца
духовки. Значит, он один, без Луиса.
Мам, это я! - кричит он. Ужин есть?
Селеста ложится на кровать, глядит в потолок.
В помойке, говорит она вполголоса.
~ ~ ~
В самом конце зала крохотная женщина в сари и розовом фартуке подметает пол. Она
полностью поглощена работой и не замечает никого. Она волочет метлу и мешок с мусором
по залу аэропорта, мимо справочного бюро, мимо пункта обмена валюты и рядов
хромированных кресел, задевает им скрюченные тела спящих по углам. Ей наверняка
осточертело это бесконечное пространство. В аэропорту полы бескрайние - как небо,
которое бороздят самолеты.
Люка прижимает телефонную трубку к уху. Она что-то кричит, пялится на всех, кто
пялится на нее. Они не видят, каким взглядом она на них смотрит: ее глаза скрыты темными
очками. В ушах звенит голос диктора, объявляющего на трех языках о задерживающихся
вылетах и о самолетах, которые не могут приземлиться. В Амстердаме туман, вязкий и
густой, как мокрота. Люка застряла в аэропорту.
Да заткнитесь вы Христа ради! - орет она.
На обложке книжки Люка записала три номера, которые дали в справочной. Со второй
попытки она попадает на Джамбо, но разговор прерывается. Да там, может, штук пятьдесят
Сегун, думает она. Не звонить же всю ночь чужим людям.
~ ~ ~
Джамбо заглядывает в спальню матери. Селеста лежит, свернувшись калачиком
поперек кровати и подложив под голову черный пиджак. Он видит ее прикрывающую глаза
руку, сжатые губы. Непонятно, спит она или просто отдыхает.
Мама, говорит он. Мам, там звонят, по-моему, это тебя.
Селеста садится. Левая рука затекла. На щеке отпечатались пуговицы.
Господи... Который час? Она берет с тумбочки телефон, слышит далекое эхо и звук
телевизора внизу.
Алло! - говорит она. Язык со сна еле ворочается. Она поднимает глаза на Джамбо.
Там тишина, говорит она, протягивая ему трубку, из которой слышатся короткие
гудки.
~ ~ ~
Люка приехала - все еще едет - из самого Ванкувера. Девочек она оставила на
новую корейскую домработницу, в новом доме в пригороде. Муж Люки уехал в Монреаль на
конференцию. В прошлом месяце он стал ее бывшим мужем. В жизни Люки много нового.
Она находит местечко рядом с буфетом, садится напротив храпящего мужчины. Совершенно
безжизненное тело, только воздух мечется по носоглотке - туда-сюда, туда-сюда. Она
закрывает глаза и представляет каждый всхрап в цвете: зеленый - коричневый, зеленый -
коричневый. Храп становится глуше и меняется - теперь это ходит, вгрызаясь в дерево,
пила - вверх-вниз, вверх-вниз.
~
Папа!
Люка стоит во дворе и смотрит, как отец пилит старую дверь. С пожара прошло больше
месяца, но у стены в углу все еще свалены обгорелые доски, в паутине чешуйки пепла. Мама
наверху, в Клетушке. Где маленькая сестренка, она не знает, слышит только ее плач. Люка
осторожно пробирается по грязи, ставит ножки в огромные отпечатки отцовских башмаков.
Ты чего делаешь?
Иди в дом.
Па-ап...
Я кому сказал, в дом!
Он замахивается ножовкой, словно собирается распилить ее пополам. Люке всего два
годика; она еще не научилась его бояться. Он берет ее за шиворот, вцепляется в волосы и
шею, Люка вопит. Он зашвыривает ее в дверь, она падает лицом вниз на бетонный пол.
Потрясенная Люка лежит молча, глядит на загнувшийся кусок линолеума у порога. Мама
спускается сверху, переступает через Люку, не обращая на нее внимания, склоняется над
мойкой. Сует голову под кран, глаза ее видят девочку на полу, но до сознания это не
доходит. Мама жадно пьет. Вода льется изо рта, по щеке, по волосам. Она снова
перешагивает через Люку и поднимается к себе в комнату.
~
Люка открывает глаза. Она не позволит воспоминаниям ее мучить.
Дурные сны, тихо говорит она. И больше ничего. Она находит скамейку, на которой
можно улечься, утомленно щупает себя под ребрами, там, где боль. У неё есть таблетки, но
она слишком вымоталась. Внутри растет усталость. Она ляжет, но спать не будет. Хватит с
нее дурных снов.
~
Роза тоже ложится - на кровать, где неделю назад умерла ее мать, но ее это не
путает, наоборот, она даже рада. Она закрывает глаза, но через несколько секунд с
изумлением понимает, что они снова открылись. Она видит не потолок, по которому косой
молнией бежит трещина, не то, как кулак Теренса врезается ей в скулу, она видит не отца,
трясущего за плечи Фрэн. Нет, она снова видит маму, видит, как мама встает с кровати, а на
стенах клочьями висят рассветные сумерки. Она видит, как мама торопливо шагает с
Мартино по улице, сворачивает в проулок. Розе надо спрятаться. Она разбила Селестиным
мячиком окно Джексонов. Они смотрят друг на друга, Мартино обнял маму, гладит ее по
плечам. Так легонько и ласково, что Роза даже не понимает, в чем дело. Они о чем-то
говорят. Вдруг над крышами летит голос миссис Джексон, ветер подхватывает его и доносит
до проулка.
Пожар, миссис! Ваш дом горит!
Она кричит так звонко и весело, что Роза чуть было не подхватывает знакомую песенку.
И ребенок погиб.
~ ~ ~
Кто-то громко храпит - то ли Роза, то ли пес, мне отсюда не разобрать. Слушать это
сплошная пытка: только думаешь, вот вроде всё, и тут надвигается новая рулада. Я впериваю
взгляд в сундук под окном. Кошмары носятся вверх-вниз - мечутся, будто чайки на
горизонте. Что-то рвется наружу.
пятнадцать
Выпивка, говорит Роза. Нужна выпивка. Запиши. Я составляю список. Хлеб, масло,
ветчина, помидоры, собачий корм.
И тортик.
Тортик? - переспрашиваю я. Такого пункта я не ожидала.
Я люблю торты, говорит она. И вообще, разве где написано: на поминках - ни
тортинки?
Она меня дразнит. Наклоняется, забирает у меня ручку, подчеркивает дважды.
Наверное, у меня эта привычка от мамы, говорю я. Она все время составляла списки.
До последнего? - ядовито усмехается Роза. Вряд ли это генетическое. Чай. Для тех,
кто не пьет виски. Внеси в список.
Так мы кружим вокруг да около уже с полчаса. Стоит мне упомянуть о прошлом, и я
чувствую Розино непрошибаемое сопротивление. Утром, когда я встала, она уже сидела за
столом, ела шоколадные конфеты, подбирала пальцем крошки, оставшиеся в пластиковых
ванночках. У нее было странное выражение лица - то ли ликующее, то ли презрительное. Я
тут же насторожилась: тридцать с лишним лет хоть и прошло, но доверять ей не стоит.
Я тут поболтала со старушкой Рили, сказала Роза. Ей, видите ли, не нравится, когда
собака бегает по ее грядкам. Хотя, казалось бы, от него - сплошные удобрения.
Она громко рассмеялась и протянула мне коробку.
Тебе с пралине или с халвой?
Я хотела поговорить о похоронах. Если социальные службы пытались нас отыскать, значит,
мог появиться и кто-то еще, кроме меня. Кого ждать, я понятия не имела. Но Роза-то здесь
живет. Наверное, у нее есть на этот счет какие-то соображения. Но Роза уходила от всех
моих вопросов.
Там буду я, сказала она, сияя. И миссис Рили. Старушенция в предвкушении. И
Селеста - образец благопристойности. Она уж не упустит случая купить новую шляпку.
А остальные? - спрашиваю я. Люка, Фрэн?
Роза, как и прошлым вечером, только опускает голову. Ответа нет. Тогда я это простила. Но
утром, когда я проснулась в своей старой комнате, в кровати, продавленной посредине, и
сквозь занавески пробирался рассвет, что-то прояснилось. Это рефлекс: я искала Фрэн.
Роза пододвигает к себе листок, держит его - возрастная дальнозоркость - на
вытянутой руке.
Красивый почерк, говорит она с удивлением, словно больная рука как-то влияет на то,
как действует здоровая.
А с чего ему быть некрасивым?
Папа называл тебя Кособокой.
Говоря это, она скрючивается влево, руку приподнимает, растопыривает клешней. Фигура
получается премерзкая - злодей из немого кино, - она изображает меня пятилетнюю. Но
это длится всего мгновение. После чего Роза склоняется над списком, проглядывает каждое
слово, раскрашивает буквы. От смущения шею заливает румянец.
Как ты думаешь, мы его увидим? - спрашиваю я, стараясь не проявить волнения.
Роза отвечает спокойно. Лучше бы заорала.
Думаешь, он объявится, да? Потому что она умерла? Потому что ты наконец решила,
что пора приехать домой? Я прожила здесь всю жизнь, Дол. Если бы папа хотел вернуться,
он давно бы это сделал.
Я же вернулась, говорю я.
Это да, говорит она. Когда пробил час. А собственно, зачем?
Она наконец поднимает голову. Я вспоминаю миссис Рили. Здесь ценного ничего нет. Этот
вопрос я сама себе задавала всю неделю. Я столько всего хотела. Собирая сумку, трясясь в
поезде, лежа в кровати и слушая Розин храп, я думала, что найду кого-то, кому смогу это
сказать.
Я хочу поднять мамину голову с рельсов. Мне тогда было всего пять, я не сумела бы
этого сделать. Я хочу остановить ее в тот миг, когда она разворачивается и уходит от меня в
туманную дымку. В голове тревожный стук, темнота, пронзительный плач. Я ищу
освобождения.
С Розой я этим поделиться не могла. Она четко дала понять: ее прошлое - не мое, я
не могу быть его частью. В этих раскосых глазах читаются все Розины симпатии и
антипатии: она всегда презирала Селесту и маму, восхищалась Люкой. Марина, отец,
Фрэн - о них она и думать забыла. А я - я все та же Уродина. Такой даже список составить
нельзя доверить: левша без левой руки.
~
Я беру со столика чашку, мою ее в раковине. Вода в кране пахнет бассейном. Из
кухонного окна я вижу два бледных георгина, перегибающихся через забор миссис Рили. В
дальнем конце сада, в некошеной траве клетка для кроликов, заросшая плющом и мхом. От
воды кислый привкус во рту.
Что он там задумал? - говорит Роза. Она решила, что я смотрю на пса. А я гну своё.
У мамы были друзья, говорю я.
Роза не отвечает. Рисует на бумажке узоры.
А с Евой что?
Слишком долго тебя не было, говорит она раздраженно. Я тебе сказала, кто будет. И
никого больше.
Из-за облаков выглядывает солнце, заливает кухню светом. Роза любуется своей работой.
Список теперь прочитать невозможно - он весь испещрен загогулинами. Я думаю о
распятии и размытой надписи: "ФРЭН". Я думаю о татуировках.
Мне хочется найти Фрэн.
Не получится, говорит она. Нельзя найти то, чего нет, Дол! Если тебе это так уж
интересно, сходи к Еве - убедись сама, хочет она прийти или нет.
Роза устало вздыхает, сгибает бумажку, отрывает от нее кусок. Пишет адрес.
~ ~ ~
Элджин-корт в той же стороне, что и больница Уитчерч. Между ними каштановая
рощица, и листва отбрасывает кружевную тень. Мы с Лиззи Прис ходили этой дорогой
навещать маму. Тогда на земле валялись расколотые зеленые коробочки. Она сказала, что на
обратном пути мы наберем каштанов, но не получилось - потому что мама вывела меня
через дырку в заборе к железной дороге, а потом нас искали и нашли, лил дождь, мама
махала мне на прощание, а другой рукой зажимала себе рот. В моих воспоминаниях она
прижимает раковину к уху, пытаясь поймать Шум моря, кормит меня ягодами, у которых нет
вкуса. Мы так долго шли. А потом сели на пожухлую траву у насыпи и смотрели на пути.
Мама вынула что-то из кармана.
Посмотри, что у меня есть, Дол.
Разноцветная присыпка для тортов. На пакетике был нарисован клоун. Я облизала палец и
окунула его в радужную россыпь.
Еще хватит на бисквит, сказала она, аккуратно свернула пакетик и убрала в карман.
Пойдем домой и испечем?
Я думала, она говорит про наш дом.
А потом я много часов сидела с Лиззи Прис, ждала, когда приедут мои новые мама и
папа. И нащупывала языком застрявшие в зубах сахарные палочки. Они скрипели, как
гравий.
Маме в этом году испол
...Закладка в соц.сетях
