Жанр: Драма
Укрытие
...ит в пальцах салфетку. В тени лицо у нее гладкое и смуглое, но там, куда падают
лучи дневного света, видны под слоем пудры крохотные морщинки.
Миссис Рили пришлось включить для меня газ, говорю я. Шкаф был забит мусором.
Подумать только - я так любила это местечко под лестницей.
Селеста щурит глаза, вздыхает.
Ты не можешь помнить, говорит она. Ты была совсем маленькая.
Это не вопрос, но мне хочется спорить. Я отчаянно бормочу:
Я помню, как выучила названия всех книг Ветхого Завета, как научилась застегивать
пуговицы. Ты мне показывала, как танцевать твист; помню, как Фрэн увезли. Карлотта и
Сальваторе, Джо Медора...
Ты не можешь помнить Джо Медору, говорит она, и руки ее взлетают вверх -
словно ей удалось меня поймать. Ты его никогда не видела, Дол. И - бога ради! - ты не
можешь помнить Марину. Это тебе только рассказывали. И это не то же самое, что знать.
Я помню Джо Медору!
Селеста говорит медленно, как ребенку.
Ты его никогда не видела.
Откуда-то из глубин сознания всплывает картинка. Я вспоминаю мужчину, склонившегося
над женщиной, он держит ее лицо в ладонях и усмехается мне. Зубы у него горят золотом.
Но это гравюра из старой книжки, которая была у меня когда-то. Это никакое не
воспоминание.
Селеста хватает салфетку и сердито вытирает уголок рта. Я догадываюсь, что этот
жест означает конец беседы.
Я своих мальчиков оберегла от этого, говорит она, отодвигая стул. Перед вами ваша
собственная жизнь, я им так говорю. Глядите только вперед.
Она смотрит на сыновей, которые пьют у стойки кофе. Они глядят на нас. Луис спешит к
нашему столику.
Пойди помоги тете Долорес забрать вещи, говорит она, и, обернувшись ко мне:
Полагаю, ты остановишься у нас.
Это не приглашение, это приказ. Она хочет, чтобы я бросила Розу в старом доме.
~ ~ ~
Луис так и рвался меня проводить. Он почти что бежал вприпрыжку-как резвый
щенок, порой вырывался вперед, не переставая разговаривать, возвращался. Желая что-то
подчеркнуть, он раскидывал руки в стороны и глядел на меня во все глаза. Мне приходилось
его придерживать - чтобы не мешал спешащим навстречу прохожим. Интонация у него
чуть недоуменная; в каждом утверждении скрыт вопрос. Мы свернули с Бьют-авеню на
узкую улицу, упиравшуюся в проулок.
Нет, Луис...
У меня перехватило дыхание. Почему - я словами выразить не могла.
Но так быстрее! - сказал он. Со мной тебе бояться нечего.
В сточной канаве валялся мусор, пластмассовые чашки, скомканные пакетики из-под чипсов
трепал ветер. Строители не тронули этой части города; не было тут ни респектабельных
фонарей, ни урн с нарисованными на них герольдами. Так я и оказалась против своей воли
здесь - совсем рядом с портом. Луис хотел рассказов о прошлом, но я после встречи с
Селестой устала рассказывать. То прошлое, которое вроде как было общим, казалось
болотом. Я сообщила ему одни лишь факты.
Пять девочек, потом шестая, а потом пожар, и я обгорела.
Тебя же спасли! - гордо заявил он.
Я обгорела, а потом... все пошло не так.
Твой отец, он сбежал. Я все об этом знаю.
Он описывал события, о которых ему только рассказывали, и руки его летали в воздухе. Это
были замечательные истории - о роковом кольце, о кровавой вражде, о проданной дочери.
Это место - оно как отдельный мир, да? - сказал он, хлопнув ладошами - словно
мотылька поймал. И мама не хотела, чтобы мы знали. Она отправила нас в частную школу.
Но люди кругом, - он выпустил воображаемого мотылька на волю. Они нас знают.
Разговоры все равно слышишь. Когда папа умер, она все рвалась уехать отсюда, но Джамбо
говорит...
Когда умер ваш папа? - спросила я.
Скоро уже два года. Работал до последнего. И Джамбо с ним. Динамичная получилась
парочка!
Луис остановился. В его словах была горечь, которая досказала мне все остальное: про то,
как Селеста прожила здесь все эти годы, а сплетни никуда не исчезали, они лишь менялись с
годами. Пожар - это адский пламень, сожженная рука - роман ужасов, а разборка между
двумя старинными приятелями - убийство. Неудивительно, что она не хотела говорить о
прошлом. Мои воспоминания по сравнению с этим скучны и убоги. Но Луис - он как я,
хочет во всем разобраться. И я за это уцепилась; я рассказала ему о том, о чем не могла бы
рассказать сестрам: об отчужденности Селесты, о мелкой жестокости Розы и Люки, о
доброте Фрэн. Как она лежала в темноте и протягивала мне руку. Как стояла в тусклом
предутреннем свете, худенькая, ссутулившаяся, молча складывала мокрые простыни, и от
нее веяло такой тоской... Рассказала я и про костры, про камешки-стекляшки, про
татуировки.
Луис прищурился.
Фрэн, сказал он. Фрэн... Сколько бы ей сейчас было?
Мне не надо ничего высчитывать.
Сорок пять.
И ты не знаешь, где она? - спросил он.
Понятия не имею.
Я могу порасспрашивать. Я знаю кое-кого из старой гвардии.
И вдруг, словно вспомнив что-то, широко улыбнулся.
Тетя Дол, глянь-ка.
Он расстегнул рубашку. Показал татуировку на груди - дракона. Не понимаю, как это ктото
добровольно хочет себя калечить, но Луису это нравилось.
У Фрэн было написано ее имя - вот здесь, сказала я, вытянув правую руку. А
здесь - я показала левую - распятие.
Домашнего изготовления, да? - сказал он, беря меня за левое запястье. Смысл
получился двойной, и мы засмеялись. Он не выпускал мою руку, и я ее не отнимала.
Ты придешь на похороны, Луис? - спросила я.
Он посмотрел непонимающе. Значит, Селеста и этим ни с кем не поделилась.
На похороны нашей мамы - твоей бабушки. Завтра.
Как это? - сказал он. Как это?
Он наклонил голову - как голубь, высматривающий крошку. Он думал, он решал.
Приду, сказал он. Мы все придем.
И он взял меня под локоть.
Ну, вот почти и пришли, тетушка, сказал он и снова улыбнулся во весь рот. Не так
уж и страшно, а?
~
Я разрешила ему довести меня только до угла. Он не хотел уходить, все оборачивался,
а я махала ему рукой.
Точно дойдешь? - кричал он. Точно? Я ведь могу пригодиться. Мало ли что.
Селеста не хотела бы пускать его в дом. И я не знала, как бы прореагировала Роза.
~ ~ ~
Она стоит на коленях посреди комнаты, кругом мешки, детские вещи, туфли,
вешалки - две огромные кучи. Как на благотворительном базаре. Из-под кровати торчат
серые лапы пса; он лежит там трупом. Роза поднимает на меня глаза - вид у нее виноватый,
смущенный, словно я поймала ее на чем-то постыдном. От нее пахнет потом, на лбу грязные
подтеки. И лицо как у маленькой девочки.
Я весь день это разбирала, говорит она, разглядывая свои руки. И протягивает мне
ладони - кончики пальцев измазаны типографской краской.
В основном один хлам. Я это выставлю мусорщикам.
Я ходила к Еве, говорю я. А еще встретила Селесту с сыновьями.
Она психованная, бормочет Роза.
Про кого она - я не понимаю.
Ты знала, что отца разыскивали за убийство? - спрашиваю я. Теперь мы с ней равны.
На этот раз ей не отвертеться.
А как же, говорит она, сваливая часть кучи в мешок. Еще - за изнасилование, разбой
и грабеж средь бела дня. Я ничего не упустила? Ты уж подскажи - она наклоняется ко мне,
продолжает нарочито высоким голосом: - Я внесу в список.
Роза, я не шучу.
Нет. Ты у нас такая доверчивая. Все примешь за чистую монету.
Она снова садится на корточки. Солнце скрылось; лицо ее в полумраке отливает синевой.
Людей за что только не обвиняют. Чулок порвался? Гаучи виноваты! Ноготь
сломался? Опять эти Гаучи! Он, Дол, много чего плохого сделал, говорит она, сгребая с пола
ремни и вешалки. Бил нас до полусмерти, оставил без гроша, в конце концов просто слинял.
И это, по моему глубокому убеждению, худшее из преступлений.
Она запихивает вещи в мешки, наваливается на них, чтобы утрамбовать.
Незачем ходить выяснять, что он такого натворил, Дол. Все это вот туточки.
Она завязывает на мешке узел.
А ты, Шерлок, этого до сих пор не понял?
И Роза рассказывает, как нашла его ремень. Больше она ничем делиться не готова. Я
этого не помню, но, когда ее слушаю, в животе у меня что-то переворачивается. Что-то
мокрое и скользкое.
А вот это, я думаю, тебя заинтересует. Или тоже выбросить?
На линолеуме груда фотографий. Я наклоняюсь рассмотреть их: маленькая Селеста,
бесконечные мужчины в костюмах, улыбающиеся женщины. Четыре ребенка сидят рядком
на диване. Наши имена написаны ручкой - Роза, Люка, Фрэн, Дол - и стрелочки к каждой.
Наверное, чтобы она не забыла, говорит Роза.
Меня больше всего интересует Фрэн. Она сидит, обняв меня за плечи, а глаза получились
смазанные - моргнула не вовремя. Тоненькая прядь волос в углу рта, а рот приоткрыт -
она что-то говорит. Не помню что. Наверное, шутит. Чтобы я улыбнулась в камеру.
На полу рядом с Розой лежит открытая мамина сумка. Из ее недр вываливаются
другие истории: пожелтевший газетный снимок, на котором двое мужчин; детские четки,
потемневшие от времени; выщербленные игральные кости. Мне это ничего не говорит.
Старые рецепты блюд, которых я никогда не пробовала. Рождественские открытки от людей,
которых я не знала. Про Фрэн больше ничего.
Вот, говорит Роза, наклоняясь к груде снимков. Ты здесь хорошо вышла.
Сквозь трещины на фотографии проглядывает кремовая бумага. Края обтрепались - ее
часто рассматривали. Две маленькие девочки. На старшей застегнутый на все пуговицы
клеенчатый плащик с белой отделкой, воротник завернут, словно ее одевали второпях. Хоть
фотография и черно-белая, сразу понятно, что волосы у нее рыжие - они реют вокруг
головы огненными язычками. Через плечо у нее замшевая сумка, она вцепилась в замочек,
сурово смотрит в объектив. Похожа на кондуктора в автобусе. Не забудьте оплатить
проезд!
Малышка с ней рядом плачет, вскинув вверх кулачки. Я даже не сразу понимаю, что
это я. Я внимательно изучаю снимок, подношу его так близко к глазам, что крохотная левая
ручка расплывается в белое пятно. На обороте нервным маминым почерком написано:
Люка, 2 года с Деллорес, Дорлорес, Долорес, 3 нед.
Мое имя дважды перечеркнуто и всякий раз написано по-другому, словно она еще не
привыкла к новому ребенку.
Это я, говорю я Розе.
Ага, усмехается она. Целиком и полностью.
Фантомная боль возвращается. Я никогда раньше не видела своей руки.
восемнадцать
В кино похороны обычно проходят на утопающем в зелени кладбище, под сенью
старых деревьев. И обязательно идет дождь. Камера дает крупным планом листву или
расплывчато ствол дерева, а затем отъезжает, чтобы показать фигуру в черном, стоящую
поодаль от остальных скорбящих. Если это мужчина, то он медленно затягивается сигаретой,
если женщина, то руки у нее прижаты к груди, а на вуали поблескивают капли дождя. Когда
я бреду по грязной тропинке, которая выведет к маминой могиле, мне вдруг приходит в
голову, что я никогда прежде не бывала на похоронах. Наверное, мне везло.
Мы идем следом за священником и несущими гроб. Глаза их устремлены на желтую
сосну гроба. На каждом черный галстук. Обветренные лица и одинаковые перчатки - а то
их можно было бы принять за горюющих близких.
Мамина могила на склоне холма, обращенного к ремонтным мастерским: сквозь
дымку тумана я ухитряюсь разобрать имя Перуцци. Вдалеке - размытые силуэты жилого
квартала. Машины едут по дороге, проходящей за кладбищем, не сбавляя скорости -
несмотря ни на близость смерти, ни на плохую видимость. В конце дороги резкий поворот с
неожиданным светофором, и тишину время от времени прерывает резкий скрип тормозов.
На другой стороне дороги - россыпь цветочных киосков. Названия разные, а цветы
одинаковые. Мужчина в костюме тормозит у обочины и мчится на ту сторону, рискует
жизнью, чтобы купить в последнюю минуту венок тому, кто уже мертв. Я его не знаю. Я
осматриваю надгробья. У тех, за которыми ухаживают, стоят в вазах лилии, но по большей
части цветы увядшие, засохшие. Я ищу таинственных незнакомцев, прячущихся в кустах,
только никаких кустов здесь нет. Никто нежданный не появился.
У нас пестрая компания. Мы с Розой в разных оттенках темно-серого. Миссис Рили в
истошно-синем пальто напоминает королеву-мать, к лацкану криво приколота тронутая
ржавчиной брошка. Селеста рядом с двумя сыновьями смотрится крошечной. Она одета
безукоризненно - в черное, разве что шляпа с вызывающе широкими полями. В тусклом
свете дня поблескивает длинная цепочка ее сумочки. Джамбо постоянно проводит рукой по
аккуратно прилизанным волосам. Его беспокоит туман; туч нет, а капли все равно падают.
Луис, увидев меня, отходит от матери, идет, подскакивая, по жухлой траве. Он доходит до
вершины холма, закуривает, отбрасывает носком начищенного ботинка кусочки дерна.
Тетушка Дол! Ну, мы с вами попали!
Он стреляет глазами в Розу, снова смотрит на меня. И заговорщицки наклоняется к моему
уху:
Мама вне себя. Вчера вечером вы должны были вернуться со мной. Ох и влетело же
мне!
Луис, ты разве не сказал ей - я осталась дома, с Розой.
Я показываю на Розу. Понятно, что они друг друга знают, но не общаются. Роза небрежно
почесывает подбородок, глядит в небо, а Луис рассматривает горящий кончик сигареты.
Ну, пошло-поехало, говорит он, щелчком отправляя окурок в траву.
Отец Томелти выдерживает паузу, глядит поверх наших голов, дожидаясь тишины. Рот у
него остается открытым. Мы переминаемся с ноги на ногу, Джамбо нервно кашляет, а потом
мы оборачиваемся в ту сторону, куда смотрит священник. Женщина в черном платке и
темных очках. Она медленно поднимается по холму, словно притянутая его пристальным,
неморгающим взглядом. Она прижимает руку в перчатке к груди, другую, подойдя к могиле,
протягивает мне.
Бог ты мой! Ну и горка! - говорит она театральным шепотом. Кто-то нежданный всетаки
прибыл: может, она и хотела замаскироваться, но сомнений в том, что это Люка, нет.
~
Я не могу смотреть на гроб и не могу смотреть в яму. Я рассматриваю склоненные
головы людей, делающих вид, что в эту минуту молчания они молятся за упокой души Мэри
Бернадетт Гаучи, урожденной Джессоп. Селеста украдкой бросает взгляды на Люку, а Роза,
стоящая напротив, ухмыляется ей. Священник строго смотрит на Розу, и она поспешно
делает строгое лицо. Голос отца Томелти колеблется от шепота до крика. Я слышу за спиной,
как кто-то с присвистом выпускает дым: служащие похоронного бюро стоят на расстоянии,
которое сочли почтительным. Я, как они, ничего не чувствую. Я не понимаю, кто жив, кто
мертв. Думаю о списке, лежащем в кармане дорожной сумки. По крайней мере, теперь я
могу вычеркнуть из него Люку.
Она стоит рядом, пахнет "Шанелью" и жевательной резинкой. На мертвенно-бледном
лице Люки губы кажутся пламенно-алыми. Внезапно она меня толкает, так быстро и
незаметно, что это может быть случайностью. Я искоса смотрю на нее; она шепчет уголком
рта:
Воскресная школа...
и вперивается взглядом в Розу.
~ ~ ~
Воскресная школа с отцом Стоуком, у которого одна нога была короче другой - в
детстве болел полиомиелитом - и которого Роза, увидев его походку, тут же окрестила
отцом Стуком. Сзади ряса была облеплена жеваными бумажками, вырванными из Библии;
глаза за толстенными стеклами очком казались рыбьими; он давал нам молоко из маленьких
бутылочек и бутерброды с мясным паштетом. Но перед едой мы должны были помолиться.
Он ставил нас в два ряда - как мы сейчас стоим у маминой могилы, - и наши желудки
нетерпеливо урчали, пока он обращался к Господу Всемогущему.
Отче наш...
Да? - раздавался вдруг тоненький голосок, словно идущий с потолка.
Он изумленно поднимал глаза. Это была любимая Розина шуточка. Он каждый раз
попадался.
~
Люка снова пихает меня в бок, и я едва успеваю заметить легкий кивок ее головы.
Миссис Рили неумолимо клонит в сон. Веки сами закрываются, голова клонится набок, едва
не падает Розе на плечо, но тут миссис Рили вздрагивает, встряхивается и глядит, распахнув
глаза и судорожно моргая, на священника. У Розы руки сцеплены на животе, глаза закрыты,
брови двумя благочестивыми арками рвутся к небу. Она напоминает мне братца Тука. Грудь
ее вздымается под пальто, и мне даже кажется поначалу, что она рыдает; но она открывает
глаза, подмигивает нам и снова погружается в благоговейный транс. Священник умолкает, и
слышится тихий смешок. Он кидает горсть земли на гроб. Сзади раздается сдавленный
вздох. Еще горсть. Отец Томелти размашисто крестится, и Люка делает то же самое, утирая
походя перчаткой нос. Она склоняет голову, но смех рвется наружу, трясет ее взрывной
волной, сливаясь с приглушенным пофыркиванием Розы, Луиса, моим. И вдруг мы все
начинаем хохотать, смущенно и пронзительно - под холодным взглядом священника, под
каплями тумана, падающими с неба.
~
Люка сбегает первой; едва стихает последнее "Аминь", и она уже мчится,
пошатываясь на шпильках, по грязи, будто за ней гонится сам Сатана. А это всего лишь Роза,
пальто ее надувается колоколом, и она, задыхаясь, пытается поспеть за сестрой.
Лю, погоди минутку! Меня подожди!
Она нагоняет Люку, и они берутся за руки. Их смех несется над покосившимися
надгробиями, над заросшими сорняками могилами. Я чувствую себя обойденной. Совсем
недолго, но Роза была со мной, а у могилы Люка протянула мне руку, и я решила, что и на
нее имею какие-то права. Но теперь они опять друг с дружкой. Селеста семенит передо
мной, она пытается умаслить священника; ей хочется отгородиться ото всех нас, даже от
собственного сына Луиса. Он держится со мной рядом. Взгляд у него озорной.
А это кто? - спрашивает он.
Люка.
Ой, правда? Я про нее слышал.
Мы стоим на холме, смотрим на проносящиеся внизу машины. Они выглядят как
игрушечные, идут двумя ровными рядами, замирают или газуют на светофоре. В воздухе
разлита ровная, успокаивающая серость. Луис обозревает панораму.
Это, наверное, сильное потрясение - увидеть всех снова? - спрашивает он.
Я не в силах скрыть разочарование.
Это не все, говорю я. Я бы еще многих увидела.
Например, отца?
Нет. Например, Фрэн.
Можем попытаться, говорит он. Походить, поискать.
Он извиняется за нас обоих.
Мам, мы только заскочим в "Лунный..." ...э-ээ... в ресторан. Возьмем джина.
Селеста усаживается на заднее сиденье рядом с Розой и Люкой, с нескрываемым
отвращением подбирает полы пальто.
Мы домой, Дол! - кричит в окно Роза. Закусок прихватите, ладно?
Мы глядим им вслед. Миссис Рили улыбается и машет нам с переднего сиденья машины
Джамбо. Ну, просто семейная поездка за город. Мы машем в ответ.
Ну, тетя Дол, говорит Луис. Ты готова?
~ ~ ~
Он поражен тем, что я не знаю, где мы. Для Луиса город менялся постепенно, годами
прокладывались новые дороги, сносили старые районы, работали экскаваторы, в воздухе
пахло горячим асфальтом. А для меня все новое и все одинаковое. Ряды одинаковых
кирпичных домов, из распахнутых дверей которых выкатывают коляски, вывозят
велосипеды, доносятся запахи еды. Жестяная улица, Цинковая, Серебряный переулок. Я
думаю о драгоценных металлах - потому что мы сворачиваем на Платиновую площадь.
Здесь Луис останавливается.
Гляди, показывает он в сторону живой изгороди из шиповника. Можем здесь срезать.
Металлическая дуга, перекинутая над железной дорогой. Это Дьяволов мост. Слева
переплетение узеньких улочек, справа - доки, рельсы, скрещивающиеся и расходящиеся,
как линии на руке. Прямо под нами вьется змейкой колея. Я никогда не была на мосту,
только под ним. Со склада вдалеке доносится лязганье металла.
Мы здесь играли маленькими, говорю я. Луис улыбается мне.
Мы тоже! - говорит он. Здесь теперь живут бродяги. Разумеется, безо всякого
разрешения.
~
Он ведет меня дальше, напрямик, к докам. Мы проходим ряды каких-то захудалых
магазинчиков, и Луис показывает на противоположную сторону улицы - там бакалейная
лавка, швейная мастерская, зал игровых автоматов - в ярко размалеванной витрине
выставлены муляжи призов. Луис выжидающе смотрит на меня.
Что? - спрашиваю я. Что такое?
Я слежу за его взглядом. Он никак не возьмет в толк, что у меня воспоминания пятилетней
девочки. Мешанина названий улиц, чьих-то имен. Ничего конкретного. Он показывает на
вывеску над дверью: "Тино - овощи и фрукты". Для меня это пустой звук, но что-то меня
цепляет. Что-то едва ощутимое. Тусклый свет, запах темноты за дверью.
Я тебе покажу, говорит он, переходит улицу и распахивает дверь. Но я
останавливаюсь, делаю вид, что рассматриваю апельсины в ящике. Они, как снегом,
припорошены плесенью. У входа, среди коробок и ящиков с овощами разной степени
гнилости сидит старик. Луис тихонько разговаривает с этим почти что призраком, а я мнусь
на тротуаре и дрожу от холода. Ветер несет мелкие капли дождя. В витрине швейной
мастерской стоит покосившийся манекен с пустыми глазами. Голова его уткнулась в раму
окна, на щеке следы пальцев. В груди у меня начинается жжение.
Эй! - кричу я Луису. Пошли назад.
Он выглядывает из двери, бросает на меня насмешливый взгляд.
А я думал, ты хотела кое с кем повстречаться, говорит он. И берет за плечо старика,
сидящего на перевернутом ящике.
Вы помните Долорес Гаучи, мистер Тино?
Тот протягивает руку. Под ногтями земля, костяшки пальцев грязные, но рука все еще
сильная, и ладонь такая же широкая и распахнутая, как в тот день, когда он достал из огня
младенца. Он испускает тихий дребезжащий вздох - узнал.
Разумеется, говорит Мартино, и жестом просит меня наклониться пониже. Дай-ка я на
тебя посмотрю.
~
"Бакалейная лавка" - совсем не то, чем кажется. В углу зала узкая лестница, а сверху
льется мягкий свет, словно там нет крыши. Мартино снимает с крючка ключ и ведет нас в
длинную комнату. Сюда свет поступает только через выходящую на улицу витрину. Ее
нижняя часть затянута розовой пленкой, по которой пальцем написано - что именно, я
разбираю не сразу.
Лунный сВеТ ОТкрыТ дЛя Вас
Так вот что имела в виду Ева, говоря про "кое-кого". Глаза медленно привыкают к
полумраку; Луис и Мартино скользят передо мною тенями, лавируют между разбросанными
в проходе круглыми столиками. У стены барная стойка с пластиковой столешницей. На ней
поблескивает одинокая бутылка. Мартино выстраивает в ряд три рюмочки.
Садитесь, говорит он. Садитесь, пожалуйста.
Луис пододвигает к стойке высокий табурет, я взбираюсь на него.
Сегодня у тебя печальный день, Долорес, говорит Мартино и наполняет рюмки.
Пахнет анисом. Он барабанит пальцами по пластику, что-то ищет глазами.
А-а! восклицает он, ныряет под стойку, достает лимон. Режет его на четвертинки,
выжимает в каждую рюмку.
Мы поднимаем бокалы. Напиток прохладный и мутный, с резким, обжигающим
вкусом.
Долорес интересуется прошлым, говорит Луис.
Лицо его, когда он глядит на Мартино, сияет. Слишком уж вдохновенно он выглядит, и это
меня пугает. Я вижу в Луисе своего отца, вижу, как он спешит по улице, помахивая шляпой,
каждый жест говорит об успехе, он рвется наружу песней. Конечно же Луис бывал здесь.
Слышал рассказы Мартино. Но меня не интересует прошлое. Мне хочется узнать, как
случилось, что семью разметало, как она разлетелась во все стороны, как рисинки из горсти.
Я хочу знать про Марину, отца, Фрэн; про то, что это такое - сгореть.
Ты, разумеется, хочешь услышать про пожар, говорит Мартино, читая мои мысли.
Да. Я хочу знать всё.
Он пристально смотрит на меня поверх очков слезящимися глазами - от старости или от
выпитого белки желтые, с красными прожилками, но ресницы длинные и черные: будто
ненастоящие.
Всё, эхом отзывается он и закрывает глаза.
Пожимает плечами, снова улыбается.
Долорес, говорит он, всего я не знаю.
Голос его в полумраке "Лунного света" кажется шершавым. Он облокачивается на стойку и
рассказывает мне всё, что знает.
~
Мартино надо только забрать долг. С тех пор, как его корабль причалил в Тигровой
бухте, он кем только не работал - портовым грузчиком, швейцаром в гостинице,
уборщиком, барменом, - и нигде не обходилось без неприятностей. А эта последняя работа
- здесь не нужно стоять за стойкой, отмывать губную помаду со стаканов, разливать
выпивку. Время от времени его вызывают вниз выгнать пьяницу или заставить кого-то
заплатить за ром, но по большей части он просто стоит у бара бок о бок с Ильей Поляком,
который ему никакой не друг и чей запах ему не нравится.
За стойкой "Лунного света" свободного пространства немного: плита у стены
оставляет узкий проход, здесь могут разойтись двое, но щуплых. В смену Сальваторе вообще
не помещается никто другой; он приходит в ярость от любой попытки занять его
территорию. А теперь тут Мартино с Ильей, и оба борются за каждый лишний дюйм. Они
глядят поверх пустых кабинок то на входную дверь, то на граненые стопки, которые держат
в руках, ждут, как верные псы, возвращения хозяина.
Им необязательно стоять рядом; один из них вполне бы мог обойти стойку и сесть на
табурет - тогда места хватило бы обоим. Но Мартино и Илья в таком случае окажутся
лицом друг к другу: один будет спиной к двери, а второму останется только приглядывать за
липкими бутылками под стойкой. Ни один не хочет уступать ни пяди. Мартино выше и
шире, его пиджак, когда он тянется через стойку, впивается в плечи. Он глядит на дверь,
щурится, услышав на улице шаги, болтает в стакане бренди. Ему скучно до тоски.
Проходит вечность, прежде чем появляется Джо Медора. Он сует руку во внутренний
карман пиджака, достает тоненький блокнот, бросает его на стойку.
Сбор средств, Мартино. Ты пойдешь.
Это что-то новенькое. Обычно сборами занимается Илья. Он хвастается, как угрожает
одному, уговаривает другого, со смехом рассказывает о некоторых женщинах - заплатить
им нечем, но они готовы быть с ним нежными, а он просто переносит сумму за эту неделю
на следующую. Одной из них стала Мэри Гаучи.
Сладкая бабенка, говорит Илья, целуя кончики пальцев. Сладкая.
Мартино ее знает; хорошенькая, замотанная, с кучей детей; одевается скромно, ходит,
склонив голову набок. Последний раз он видел ее несколько недель назад. Это была его
первая работа для Джо - выселить семейство Гаучи из комнат над "Лунным светом". Мэри
стояла в окружении набитых бумажных мешков и наполовину заполненных ящиков. Один
ребенок сидел у нее на бедре, а остальные носились взад-вперед с какими-то вещами и всё
кричали: Мам, а мы это бер
...Закладка в соц.сетях
