Жанр: Драма
Укрытие
...нилось бы семьдесят два; Еве приблизительно столько же.
Молодая еще для дома престарелых.
~
Все женщины в коричневых чулках и цветастых платьях. Все мужчины спят. Комната
большая, с низким потолком, с окнами на две стороны, кресла расставлены полукругом.
Похоже на холл гостиницы, только в углу телевизор: звука нет, по экрану бегает солнечный
луч. Крохотная старушка вглядывается во взятые крупным планом лица людей. Остальные
сидят в креслах и по очереди вздыхают - каждый о своем. Я жду и рассматриваю здешних
обитателей. Евиного пергидрольного пучка с желтой от никотина прядью нигде не видно: у
этих женщин волосы выкрашены в блеклые цвета, аккуратный перманент. На одной шляпка
с вызывающе рыжим мехом, которую она постоянно поправляет. Если кто из них и Ева,
говорю я себе, то наверняка эта. У меня закрадывается подозрение, что этот адрес -
очередная Розина шуточка, но тут за моей спиной стучат каблучки, раздается высокий
напевный голос:
Бог ты мой! Долорес! Как я рада тебя видеть!
Вот это точно Ева. Ее раскрас ослепителен: пронзительная голубизна теней, размазанных по
векам, двумя оранжевыми прямыми подкрашен рот, желтые лошадиные зубы. Вокруг головы
ореол седых волос. На ней кислотно-желтый костюм и куча бижутерии - на шее болтаются
цепочки и кулоны, на запястье позвякивают браслеты.
Мы попьем чаю в зимнем саду, миссис Пауэлл, говорит она медсестре. Когда у вас
найдется время.
Ева поднимает глаза к небу. Ох, работнички, говорит ее взгляд. Она летит вперед, разводит
рукой, демонстрируя свои владения. Длинный коридор с бесконечными дверями, одна
приоткрыта - видна узкая кровать с ситцевыми занавесками и таким же покрывалом, на
стене зеркало. И прямиком в зимний сад. Он появился недавно, пальмы и виноград молодые
и зеленые, но листвы пока что маловато. Сквозь стеклянные панели лупит яркий свет.
Ощущение - будто ты в клетке; пахнет горячим деревом.
Ева цокает по каменным плитам, усаживается, закинув ногу на ногу, в шезлонг.
Тоненькая золотая цепочка впивается ей в лодыжку. Здесь царство цвета: Ева, пестрый
шезлонг, плющ за ее головой, мореное дерево, освещенное солнцем - словно в пику
приглушенным тонам гостиной. Жарко, но Ева этого не замечает; она придвигается ко мне,
накрывает мою руку ладонью. В лице, голосе, улыбке нет ничего от той Евы, которую я
помню; мне хочется шубы из оцелота с торчащей из кармана бутылкой рома. Мне хочется
браслета с брелками - башмачком, феей и сердечком. Меня словно обманули.
Извини, дорогая, много времени я тебе уделить не могу. Здесь столько дел -
невпроворот. Несчастные создания. Ну, как ты?
Я рассказываю, а она сосредоточенно моргает, в голубых глазах - нежность и забота. Она
наклоняется ближе: лицо ее совсем рядом, наверное, она хочет, чтобы я ее поцеловала,
думаю я. Я слышу запах ее пудры, а под ним - еще один. Острый, непонятный. Я
рассказываю ей о маме. Она энергично кивает. И клонится еще ближе, словно хочет
вдохнуть мое дыхание. Она так близко, что я вижу морщины на ее лице, капельки пота на
лбу, и волосы растут чуть ниже.
Ужас какой, говорит она. Самоубийство. Только этого не хватало.
Духовка, рельсы. Я тоже этого боялась, поэтому ее вывод меня не удивляет. Но было все не
так.
Она умерла во сне, говорю я, повторяя то, что сказали мне.
Не бывает такого, жарко шепчет Ева. Просто людям нравится так думать. Ты уж мне
поверь. Они всегда знают, когда приходит их время.
Кругом раскаленное стекло, зеленые и желтые разводы, ее рука на моей. Становится душно.
Приходит медсестра с подносом.
Я принесла печенья, говорит она, подмигивая мне.
Замечательно, отвечает Ева.
Она отпускает мою руку и разливает чай.
Вы придете на похороны? - спрашиваю я.
Разумеется, говорит она. Как я могу пропустить такое событие?
Ева берет с тарелочки печенье. Оно с прослойкой крема; края обкрошились, шоколадные
зигзаги облупились - словно их уже кто-то трогал.
В твоем возрасте это свадьбы, говорит она, разламывая печенье надвое. А в моем -
похороны.
Она прижимает половинку печенья к губам, слизывает крем. К губам прилипает кусочек
глазури.
Вот и мамы твоей нет. Скоро нас вообще не останется.
Я спрашиваю, кто еще жив. Она сосредоточенно супит брови, моргает.
Загляни в "Лунный свет", он все еще работает, говорит она и добавляет с кокетливой
улыбкой: Может, кое-кого там и найдешь. Старого знакомого.
Ева подносит чашку к губам, делает глоток, лицо у нее вытягивается. Она ставит чашку на
блюдце.
Без сахара! - говорит она. Вот сволочь!
Я думала, может, из родственников кто, говорю я. Я ищу Фрэн.
Ева оборачивается и кричит в коридор:
Миссис Пауэлл, вы сахар забыли! Извини, дорогая, говорит она, принимая прежнюю
позу. В складках ее лба собирается пот. Она чешет оранжевым ногтем под волосами. Копна
волос съезжает чуточку влево.
Фрэнк? - переспрашивает она. Вот уж он-то точно не появится. Особенно после
того, как нашли Сальваторе.
Она берет второе печенье. Подносит ко рту. Слизывает крем. Слизывает весь воздух.
Ты, наверное, его и не помнишь. Бедняга Сал! Подумать только, пролежал столько
времени, погребенный в грязи.
Но я помню Сальваторе. Как он стряпал, как пел, как приносил тайком свертки с мясом. А
потом исчез - как и отец. Упоминание любого из этих имен повергало весь дом в тоску.
А знаешь, она ждала. Тридцать с лишним лет.
Карлотта перебирала пальцами бусинки четок, а Сальваторе лежал скрюченной рыбьей
костью в глине.
Отцу твоему с рук-то сошло.
Фрэнки уплыл на корабле в солнечные края.
Они считают, что это убийство.
Евин язык алым кончиком высовывается изо рта. Запах раскаленного утюга, запах жары.
Никого наших не осталось. Ни одного человека.
Сахара нет, кричит она. Нету сахара!
Здесь невыносимая жара. Выпустите меня.
~
Миссис Пауэлл ведет Еву назад, и та виснет на ней. Они сворачивают в узкий
коридорчик, где я жду, жадно глотая прохладный воздух.
Миссис Амиль прилегла, говорит, вернувшись, медсестра. Она немного устала.
Она протягивает мне сумочку, расшитую блестками и речным жемчугом.
Она просила передать вам это.
шестнадцать
Люка летит по утреннему небу и спит. Свет из иллюминатора ее не беспокоит; она в
маске из геля, которая должна предохранять нежную кожу вокруг глаз. Стюардессы
тихонько улыбаются, глядя на нее: в пестром зеленом платке и с голубыми разводами
вместо глаз она похожа на какое-то потустороннее создание. Перезвон бутылок и стаканов
на тележке едва ее не будит. Она поправляет маску, и солнце просачивается из-под краев,
добирается до лишенных ресниц век, расщепляет свет в чешуйки ржавчины.
~
Кровать Фрэн пустует уже три дня, а простыня с пятнами крови так и лежит,
сложенная, на полу. Долорес свернулась котенком в провале матраца, там, где обычно лежит
мама и где Люка, принюхавшись к смятой простыни, все еще чувствует ее запах. Люка
пытается пристроиться рядом с сестрой, но та слишком горячая - тело у нее влажное от
жаркого сна. Она напрягает слух - не слышно ли маму, которая лежит под лекарствами в
Клетушке. Карлотта ушла домой раньше обычного - после бурного разговора с отцом,
который потом от злости впивался зубами в костяшки пальцев. Снизу доносится
приглушенный звук телевизора, по кухне бродит отец.
Потом становится слишком темно - гаснет уличный фонарь, поэтому, может, она и
просыпается, а может, оттого, что в комнате еще кто-то есть. Люка не боится. Рука,
скользнувшая под одеяло, прохладная и знакомая. Она касается ее ступни, гладит, легонько
приподнимает, и вот уже ступню поддерживают две руки. Одна тянется к лодыжке, а вторая
ласкает пальцы, раздвигает их - словно пересчитывает. Потом берет мизинчик и внезапно
дергает его, короткий хруст косточки тонет в вопле, рвущемся из Люки. Затем так же быстро
рука дергает следующий палец, и еще один, а Люка корчится от боли и толкает свободной
ногой сестру. Долорес стонет и откатывается на край кровати. Руки от быстрых движений
стали влажными. Они ощущают пульсирующий под детской кожей ужас. А затем раздается
тихий смех, успокаивающий, даже приятный, словно эта боль - дар, принесенный под
покровом ночи любимой дочери. Следует поцелуй в изгиб ступни, где кожа самая нежная,
Люке поправляют одеяло и уходят.
~
Люкины глаза под голубым силиконом широко распахнуты и не моргают. Сны теснят
друг друга. Она сосредотачивается на звуках вовне: тележка, позвякивая, катится обратно,
над головой щелкает дверца отделения для ручной клади, пронзительно воет двигатель -
самолет идет на снижение. Это то, что она слышит.
Просьба пристегнуть ремни. Мы прибываем в аэропорт Кардиффа.
~ ~ ~
Новый мост на безопасном расстоянии; отсюда порт выглядит как снимок из
туристического буклета: на молу, на башне поблескивает ярче солнца циферблат часов, в
бухте белеют яхты, сухой док заполнен синей водой. Симпатичный такой, безобидный. Но я
туда не пойду. За просторной площадкой п вычищенным пескодувкой камнем - другое
место, где крошится кирпич, рушится небо, падают люди.
Я щелкаю замком Евиной сумочки, из нее подымается облако сырости. Внутри два
смятых автобусных билета и заплесневевшая фотография. На ней свадьба: женщина -
мужчина, женщина - мужчина, женщина - мужчина, и я сначала не понимаю, кто есть кто.
У девушки волосы украшены цветами - это Селеста-невеста. По бокам от нее двое мужчин
одного возраста и роста: один толстый, лысеющий, второй - наш отец. Он щурится на
солнце. Может, улыбается. Может, думает о Селестином счастье: вышла за Пиппо, попала в
хорошие руки. Вглядываясь в его зажмуренные глаза, я ищу доказательств замысленного им
побега. Чуть ли не вижу, как лихорадочно бьется его сердце. Женщина справа от него -
мама: в костюме с серебряными нитями она выглядит немногим старше дочери. Легкий
ветерок взбивает ее челку. И она задирает голову, отчего вид у нее отчужденный, еще чутьчуть
- и взмоет в небеса. А за ее спиной Сальваторе, лицо его в самом углу, как солнечный
блик на объективе. Он улыбается. Он еще ничего не знает; он и не предполагает, чем
закончится день.
Евина сумочка стоит на краю моста. Так же мама поставила свою белую сумочку на
камень над рекой; перед тем как отец нырнул в машину Джо Медоры; перед тем как пришла
Ева и нашла меня под деревом. И мои воспоминания, им нельзя доверять, но они - все, что
у меня есть, они липнут ко мне комьями грязи. В памяти всплывает Ева, чешущая ногтем
лоб, пылающие цвета, зимний сад, одуряющая жара, раскалившая стекла. Ее круглые глаза
сияют, как новенькие шиллинги.
Пролежал погребенный в грязи. Представляешь?
~
Представляю. Тогда все было совсем по-другому. Тогда док был действительно сухим.
И стены были видны - бесконечная череда кирпичей, проносившаяся мимо Сальваторе,
когда он падал. Я перегибаюсь через перила моста, и на меня несется с ревом разноцветная
волна.
~
Он смотрит на луну. Следит взглядом, как она перемещается по небу. Сальваторе
закрывает глаза, как ему кажется, всего лишь на минуту, но когда открывает их снова, луна
уже ускользнула. Теперь он видит ее лишь краешком глаза. Он глядит на канаты ремонтной
люльки. Он бы мог вылезти по ним, да только не может пошевелиться. Даже голову не
может повернуть. Сначала ветер, потом тучи по небу, дождь, заливающий лицо и одежду,
холодящий кожу между задравшейся брючиной и носком. Сальваторе слышит вдалеке
крики. Греческие матросы, пьяные, шатаясь, пробираются по мостику, а за ними - шиканье,
болтовня, хихиканье проституток, которых они хотят тайком протащить на корабль. Еще
один вскрик - страха и веселья: одна из женщин оступается в тридцати футах над тем
местом, где лежит Сальваторе. Он раскрывает губы, хочет ее окликнуть. Рита, шепчет он,
Рита, София, Джина. И - еще тише - Фрэнки, Фрэнки.
Фрэнки сидит на нижней койке в крошечной каюте и аккуратно опорожняет карманы:
из переднего правого достает рулон банкнот, из левого - сигареты, шарит по атласной
подкладке пиджака, лезет во внутренний карман, где лежат новые документы. Он закуривает
сигарету, сует ее в рот, и на ней вырастет столбик пепла, пока он сворачивает, разворачивает,
складывает, раскрывает бумаги, на которых гордо сияет черным его подпись. Он выпускает
на них дым. Облизывает края и трет указательным и большим пальцами бумагу, чтобы она
выглядела не такой уж новой. Думает о другой жизни. Старается не думать о Сальваторе.
...Женщина останавливается, преувеличенно серьезно подносит палец к губам.
Что такое? - спрашивает ее приятель.
Я чего-то услыхала, говорит она. Ее приятель протягивает руку и уводит от дока, от
тихого шепота, который похож на шорох зверька в темноте.
Фрэнки, хабиб.
Фрэнки лежит, скрестив за головой руки, глядит на изгиб проволоки в футе над его
лицом. Похожа на фигурку толстяка. Он вспоминает, как только приехал в Тигровую бухту,
вспоминает комнату в подвале с кроватью в углу, как он стукался головой, пока не научился,
вставая с кровати, пригибаться. Кольцо с рубином, соскользнувшее с руки и прикатившееся
к Джо Медоре.
Так ты мой милый или нет? Эй, Фрэнки!
И усаживает женщину Фрэнки на колени - будто в подарок.
Уже нет, говорит сам себе Фрэнки. Уже не твой.
Он крутит на пальце кольцо. Там, где золотой ободок впивается в палец, скоро появится
мозоль. Фрэнки чувствует, как по телу разливается тепло. Это освобождение, думает он,
пробуждение. Он отдается этому; Фрэнки может теперь стать кем угодно.
Одна нога согнута в колене. Сальваторе думает, что, должно быть, лежит на остром,
нечто твердое впивается в лопатку; правой руки он не чувствует. Он чуточку поворачивается
налево, и люлька идет вбок. На небе сверкают звезды.
Когда Сальваторе наконец падает в мягкую грязь на дне дока, он уже без сознания.
Утром вода сочится сквозь запорные ворота - забивает его одежду грязью, камушками,
обрывками проволоки, банка из-под краски мягко стукается о щеку, и вот уже весь док
заполонило море. Корабль, аккуратно прокладывающий путь поверх ила, погребает
Сальваторе навсегда. Вода вокруг - радужная пленка бензиново-синего и алого.
~
Отец знал, что сделал. Он уплыл на рассвете, а Сальваторе бросил. Бросил маму и
всех нас. У мужчины может быть сотня мотивов или вообще никакой причины для того,
чтобы просто выйти из жизни, которую он создал. Отец подбрасывал монетку и глядел, как
его судьба, крутясь в воздухе, падает на землю. В моей голове восстанавливается
последовательность, она накатывает волнами на мозг, но пока что по порядку ничего не
выстраивается. Не хватает деталей, не хватает людей. Роза права насчет отца: он не вернется.
Но есть другие. Ева сказала, "Лунный свет" все еще существует. Если кто остался, я их
найду.
~ ~ ~
Джамбо сидит за обеденным столом, прижав к груди телефонную трубку. Он замечает
посреди стола вазу с матерчатыми цветами, каждый лепесток в букете покрыт слоем жирной
пыли. Наверху, на лестничной площадке, Селеста, забыв, чем занималась, стоит,
прислонившись к дверце сушильного шкафа. Внутри тепло и темно. Она думает, каково
было бы полежать здесь, свернуться калачиком под трубой, закрыть дверцу. Она не была на
Ходжес-роу с рождения Джамбо. А теперь, возможно, ей придется вернуться туда. До нее
доносится раздраженный голос сына. Селеста спускается вниз.
Что еще? - говорит она.
Да Луис опять что-то напортачил. Ты же знаешь, какой он.
Селеста стоит, скрестив руки на груди.
Ну и?
Он запутался с меню, а еще реклама...
Положи, кивает Селеста на трубку. Как с Пиппо разговаривает.
Оставь это мне, мама, говорит сын, понимая по ее поджатым губам, что она этого
делать не намерена, - я сам с ним поговорю.
Селеста лезет под стол. Достает одну туфлю, другую, сует в них ноги.
Мы с ним вместе поговорим. Пошли.
Ну вот, пожалуйста, думает Джамбо. Удружил, братец.
семнадцать
Нет, тут что-то не так. Проспект новый и широкий, вдоль тротуаров деревья, всюду
уличные кафе. "Лунного света" здесь быть не может: он должен быть в переулке - узкие
двери, окна с разбитыми стеклами, мостовая в трещинах, серая, как небо Уэльса. Это не то
место. И вдруг я вижу их троих. Они кажутся такими знакомыми, что я уже не понимаю,
какой теперь год, мне будто снова пять лет, и все вот-вот начнется заново - хуже, чем
прежде. Селеста выглядит как постаревшая мама - та, которую помню я, она даже стоит так
же - одну ногу чуть вывернула в сторону, а другой быстро-быстро стучит по тротуару,
словно в голове ее бьется ритм, которого никто другой не слышит. Она мрачно разглядывает
зеркало витрины. Мужчина рядом с ней вполне мог бы быть Пиппо; а второй, помоложе,
прислонился к дверце машины и размахивает в воздухе сигаретой. Он копия нашего отца.
Селеста узнает меня в ту же секунду: словно ждала моего появления. Она выбрасывает руки
вперед. Объятие столь быстро, что я едва чувствую ее прикосновение.
Это мои сыновья, говорит она. И - Джамбо с Луисом: Это ваша тетя Долорес.
~ ~ ~
Люка с трудом заставляет себя постучать в дверь. Она заглядывает в просвет между
шторами, видит кровать под окном, телевизор на старом пластиковом столике. На улице ни
души. Люка глядит на окна дома Джексонов и соседнего: они заложены листами старого
железа. Она катит свой чемодан по улице, встречает женщину, ее тащит за собой собака,
которая как будто улыбается. Они едва не сталкиваются, Роза и Люка. Но на Люке темные
очки и платок. Роза замечает женщину - она здесь явно не на месте, похожа на
фотомодель, - однако не узнает ее. Люка сторонится толстой женщины с тощей собакой. Ей
хочется в гостиницу. Горячая ванна, а потом - спать. Она пойдет на похороны, а потом
уедет домой. Здесь она только время впустую потратит.
~
Роза бухает пакет с продуктами на стол в кухне, вынимает банку собачьего корма.
Находит в кладовке железную миску, потускневший серебряный поднос, а под полкой -
мешки с мусором, набитые так же, как и те под лестницей. Она кормит собаку и принимается
за дело - вываливает содержимое первого мешка на пол в гостиной. Роза не ищет ничего
определенного, но помнит украшения. Мама носила только блеклое обручальное кольцо,
волне возможно, что из "Вулворта", а вот у Фрэнки было золотое. Роза размышляет. Фрэнки
наверняка его забрал, наверное, до сих пор носит. Она вспоминает низенькую стеклянную
вазу, которая стояла у него на туалетном столике; запонки, булавка для галстука, кольцо с
рубином, тонкая игла серьги в грязно-желтых крошках. Иногда там оказывались часы, или
идентификационный браслет, или длинная толстая цепь со свисающим совереном. Как и
кольцо, вещи эти то появлялись, то исчезали.
В первом мешке пеленки и распашонки, детская одежда, мужские костюмы -
слипшиеся в ком, в зеленой плесени, которая, стоит Розе за что-то потянуть, рассыпается в
пыль. Пес носится вокруг, засовывает морду то в один мешок, то в другой. Он тащит что-то
зубами, задние лапы согнуты, когти скребут по линолеуму. Галстуки, пояса, подтяжки с
кожаными петлями, сплетенные в клубок, разлетаются во все стороны. Из мешка
выскальзывает ремень, свистит в воздухе, и этот звук пугает обоих. Роза, присев на
корточки, разглядывает его. Черная кожа совсем износилась. На пряжке вырезано
восходящее солнце - и диск, и лучи позеленели от плесени. Этот ремень ни с чем не
спутаешь. Роза накручивает его на руку. Движение почти инстинктивное. Она никогда не
била пса, но теперь он пугается; потрескавшаяся кожа источает воспоминания. Он ползет на
животе под кровать. Роза кожей чувствует тишину комнаты, разлитое кругом прошлое.
~
Ей снова двенадцать; она сидит в задней спальне у окна. Вдалеке полыхает пламя, но
Фрэн к этому непричастна. Фрэн лежит в своей комнате, ждет завтрашнего дня, когда придет
Лиззи Прис и отвезет ее в приют. Прошла неделя с тех пор, как сгорела лавка Эвансов, с тех
пор, как отец избил ее на кухне. Роза тогда не знала, что это только разминка. Весь день в
доме толпились люди: Лиззи Прис со своими бумажками, потом Артур Джексон, который
привел маму и усадил на стул. Ноги у нее были в грязи. Розу послали искать отца. Она его
так и не нашла. Оставила сообщения в "Лунном свете", в букмекерской конторе, в "Бьюте".
Домой он не явился. А теперь сидит здесь, уставившись на дверь, с ремнем на коленях. Он
запер маму в Клетушке. Никому не разрешено туда заходить. В доме тишина.
Это несправедливо, Сел, шепчет Роза. Несправедливо!
Селеста соскальзывает с кровати и садится на корточки. Она перебирает россыпь пластинок
на полу, находит ту, которую хочет поставить.
Да ты-то что понимаешь, говорит она, сдувая с пластинки пыль. Ты еще ребенок.
Я знаю, что это несправедливо, упорствует Роза. Она не хочет спорить, а хочет, чтобы
Селеста сделала хоть что-нибудь. Селеста натягивает рукав на большой палец, аккуратно
проводит им по винилу.
Они это заслужили. Сплошной позор, а не семейка!
Она ставит иголку, та шуршит по пластинке. Сумрак заполняет "Прогулка по набережной".
Вставай, Роза! - говорит Селеста. Я покажу тебе, как это танцуют.
Ее розовые пальчики отбивают такт.
Раз, два, три, и-и... Она останавливается. - Ну, Роза, давай! - говорит она, щелкая у
нее перед носом пальцами. С этим все равно ничего не поделаешь! И она снова отбивает
ритм.
Пам-па-ра, поворот бедра.
"Стопни" правою рукой,
Шаг-поворот.
А теперь и левой,
Шаг-поворот.
Шаг назад. И - шаг назад.
Плавно вбок - и поворот.
У Розы нет никакой охоты танцевать. Она мысленно прокручивает все заново.
В столовой темно. Даже телевизор выключен. Что-то не так. Роза боится, что
задержалась. Отца она так и не нашла, но, выйдя во двор, слышит его крик. Сначала она
видит Фрэн на лужайке. Она закрывает лицо руками.
Руки опусти! - орет он. Он стоит к Розе спиной. Рукава засучены, на кулак намотан
ремень. Фрэн опускает руки по швам и Стоит не шелохнувшись. Как рядовой. Она не узнает
Розу; между ними всего несколько футов, но в глазах Фрэн светится один только ужас. В
свете, льющемся из окна кухни, Роза видит розовые полосы на коже у сестры. На шее, на
руках, на ногах. Фрэнки делает глубокий вдох, встает поудобнее, выдыхает. И с выдохом
рвется наружу звук свистящей по воздуху кожи. Из распахнутого рта Фрэн летит безумный
крик. Ему вторит тихий, как эхо, крик вдалеке. Фрэнки снова поправляет ремень на кулаке.
Ты как мать, говорит он.
Тишина. Фрэн пошатывается - вот-вот рухнет.
Лгунья. Как мать.
Метит в голову. Острая клешня пряжки впивается в лицо, оставляет тонкую царапину за
ухом. Она испускает звериный вопль. Фрэнки подхватывает ее на руки. Тело сгибается
пополам. Будто сломалась, думает Роза. Он швыряет ее на землю. Его пальцы сжимают шею
Фрэн.
Крик.
Но это не Роза, которая зажала рот ладонью. Крик останавливает Фрэнки. Он
переползает через тело дочери, чтобы скрыться в тени стены. Фрэн бредет прочь. Через
несколько мгновений он следует за ней, втянув голову в плечи - словно боится, что небо
рухнет и придавит его. Розе он напоминает шимпанзе в цирке.
В кухне Фрэнки моет пряжку под краном. Головы он не подымает, но чувствует, что
Роза стоит в дверях. Он проводит пальцем по латунному язычку.
Приведи мне Долорес, говорит он.
Но она этого не сделает. Ее она ему не отдаст.
~
Фрэн наверху, но она не плачет. Стоит, прислонившись головой к зеркалу на
туалетном столике. К уху прижимает носок.
Что ты сделала? - спрашивает Роза.
Ничего.
Он называл тебя лгуньей, говорит Роза.
Фрэн разглядывает носок, ищет чистое место. Носок в пятнах крови.
Ничего я не сделала.
Пойдем скажем маме, говорит Роза.
Смех у Фрэн пронзительный.
Ха! - говорит она. Это все из-за нее.
Ухо у нее багровое, на мочке, там, где царапнул язычок, начинает синеть.
Ой... Больно смертельно.
Она мочит кончик носка слюной и снова прикладывает к ране, спускает волосы налицо,
чтобы закрыть оба уха. Роза глядит на взбухающие на руках Фрэн рубцы.
Я скажу Селесте, говорит она.
Но Селеста в задней спальне разучивает па и не желает ни о чем слышать.
Врач придет. Давай ему расскажем, предлагает Роза. Селеста замирает в движении.
Ты только попробуй! - говорит она. Он тогда нас всех убьет. Скажи, Фрэн, ты ей
скажи, чтоб она - никому ни слова.
Селеста может все изменить. Она старшая, она знает, что делать.
Но Селеста желает только танцевать.
~
У Розы затекла нога. Она высвобождает ее, пытается ей пошевелить, но боль слишком
резкая. Она ждет, когда перестанет покалывать.
~ ~ ~
В "Лунном свете" прохладно, зал просторный - светлое дерево и хром. Мы сидим у
окна, куда Джамбо приносит на полированном подносе кофе - всего две чашки, поэтому
Луис бросает на него недоуменный взгляд, он понимает намек, поднимается и идет за братом
в недра ресторана. Селеста сидит на краешке стула, чуточку от меня отвернувшись. Она
осматривается. Моего взгляда избегает.
Я-то шла в старый "Лунный свет", говорю я. Это для меня полная неожиданность. Я и
не предполагала...
Название изменят, говорит она равнодушно. Это была не моя идея.
А что, старый "Лунный свет" еще существует? Я сегодня утром ходила навестить
Еву. Ты помнишь миссис Амиль?
И я достаю из портфеля сумочку.
Меня это не интересует, говорит она, отодвигаясь подальше.
Это фотография твоей свадьбы. Мама с папой. Сальваторе.
Ну и что? Убери.
Селеста отпускает ложку, кладет правую руку на стол, рядом с моей левой. Осторожно,
чтобы они не соприкоснулись. Вот две взрослые руки - моя и ее. Я поворачиваю свою
ладонью вверх, демонстрирую обтянутую кожей кость - там должен был быть большой
палец, полумесяц белой плоти и багровый рубец, на котором кожа не прижилась. Я
подавляю желание спрятать руку в коленях. Она должна теперь на меня посмотреть.
Ты спокойно к этому относишься? - спрашивает она. Тебе не мешает?
Я переворачиваю руку: значит, ей мешает. Я могла бы рассказать Селесте, как пошла в
школу и как другие дети отказывались со мной сидеть, чтобы "не заразиться" , или как моя
приемная мать уговаривала меня носить протез, который натирал мне запястье. Но я
рассказываю о другом: о том, как встретила миссис Рили, как Роза нашла меня в нашей
старой спальне. И все это время рассматриваю ее лицо. Селеста мне это позволяет, легонько
кивает, верт
...Закладка в соц.сетях
