Жанр: Детектив
Выстрел в орлиной гриве
...травки. Артподготовочка перед генеральным наступлением.
— Мне ведь к директору идти, — сказал со вздохом Николай Ильич. —
Чего ему, черту, от меня надо? Для доброго дела ведь не вызвал бы.
— Забежишь к нему, забежишь. По магазинчикам потом пройдемся. Всюду
поспеем, — ответил Гриша. — Ты у меня заночуешь. Заночуешь ведь, Коля?
Никто там без тебя лес не покрадет? — И громко засмеялся.
Николай Ильич поднял стакан:
— Ну, Гриша, с днем рождения тебя. Дай бог тебе здоровья! Живи и
здравствуй!
Гриша встал, подошел к Зотову, чмокнул молча в лоб.
...Потом они пошли по городу. Николай Ильич чувствовал себя не очень
уютно. Вид у него был нелепый — на костюм пришлось надеть ватник, пиджак
торчал из-под него, и рукава все время вылезали.
— Ты уж, Григорий, пройди по магазинам один. Купи мне, как всегда,
отдельной колбасы батона три, селедки. Чаю поищи индийского. Ну и сам
знаешь, — сказал Зотов Грише. — А я заверну в парикмахерскую и в контору.
Там встретимся.
В парикмахерской работал всего один мастер, надо было ждать. Николай
Ильич сел в кресло у маленького столика с газетами и журналами. Один из
журналов был раскрыт на цветных вкладках. Что-то показалось Николаю Ильичу
знакомым в деревенском пейзаже с маленькой белой электростанцией. Он
притянул к себе журнал и долго-долго рассматривал картинку. Крутой
песчаный берег с нависшими над обрывами соснами, заросшая кувшинками гладь
реки и серые, крытые дранкой домики среди цветущей сирени...
— Клиент, вы стричься или читать пришли? — прозвучал у него над
головой капризный голосок.
Зотов вздрогнул от неожиданности и вскочил. Перед ним стояла
молоденькая парикмахерша и смотрела на него с пренебрежительной
усмешечкой.
— И стричься, и бриться, милая, — сказал он торопливо. — Да вот
засмотрелся...
— Садитесь уж, — милостиво разрешила парикмахерша. — Как стричь? —
Она ходила раздражающе медленно то за машинкой, то за простыней, то еще за
чем-то. Николай Ильич смирился. Сидел, размякнув, всматриваясь в свое
отражение в зеркале, и теплая волна жалости к самому себе постепенно
накатывала на него.
И впрямь глаза как у дохлой рыбы, — думал он. —
Старый, больной старик. Никому не нужный. Так и сдохну у себя в лесу, а
сын никогда и не узнает, где моя могила. Гришка вон закопает...
Парикмахерша постригла его, небрежно стряхнула на пол копну седых
волос. Потом долго мылила ему лицо пенистым горячим кремом. Николай Ильич
зажмурил глаза. Ему вдруг нестерпимо захотелось спать. Сидеть бы здесь и
сидеть, ощущая, как ловко колдуют над твоим лицом женские пальцы. Он
вспомнил вдруг картинку из журнала, которую только что видел. Она стояла у
него перед глазами словно наяву.
Так это же наше Зайцово! — подумал он. —
Ну до чего же похоже!
— Клиент, вы что дергаетесь? — привел Николая Ильича в чувство голос
мастерицы. — Заснули? Я ведь так и порезать могу!
Эх, надо бы журнальчик этот попросить у них, — подумал он. — Надо бы
попросить. Рассмотрю на досуге. Нарисовал же кто-то!
На душе у него
сделалось радостно. И когда парикмахерша спросила, делать ли компресс, он
сказал весело:
— Давай, милая, делай. И компресс, и одеколоном побрызгай.
После бритья и стрижки Николай Ильич почувствовал необычное
облегчение, какую-то приподнятость. В зеркало на него смотрел уже будто
другой человек, помоложе годков на десять и чуток благообразней. И глаза
не такие скучные.
Эх, живем еще, живем! — подумал Николай Ильич. —
Гульнем сегодня с Гришей. Такому-то, как я, не грех и бабу приглядеть.
Почаще надо из лесу-то выбираться
. Даже мастерица, видать, подивилась,
как преобразился под ее руками клиент. Она уже не смотрела так откровенно
пренебрежительно, а спросила с заискивающей ноткой, всем ли доволен
гражданин. А может, просто чаевые получить хотела...
Николай Ильич расплатился, дал ей двадцать копеек на чай и пошел
одеваться. Принимая из рук гардеробщика свой ватник, он спросил его
шепотом:
— Ты не уважишь меня, дядя, не разрешишь журнальчик забрать, а?
Позарез нужен.
— Вы что, гражданин, — бесцветным голосом сказал гардеробщик, пожилой
инвалид. — Если каждый клиент будет по журнальчику уносить... И так все
порастащили.
— Да я не бесплатно, я заплачу, — заторопился Николай Ильич. Полез в
карман и, вынув рубль, сунул инвалиду. Тот проворно спрятал рубль в карман
и молча кивнул на столик с журналами.
В контору Зотов пришел в хорошем настроении. И даже долгое ожидание в
приемной не испортило его.
Директор лесхоза, молодой еще мужчина, кряжистый, хмуроватый, долго
смотрел на Николая Ильича. Видать, тоже почувствовал в старике перемену.
Потом сказал, посуровев:
— Жалуются, Зотов, на тебя. По два, по три раза ходят на кордон люди,
чтоб ты им делянку отвел. То на месте тебя нет, то занемог. С Мшинской
ведь дорога не ближняя...
Николай Ильич сделал смиренное лицо, но от сердца отлегло — боялся
он, не прознал ли директор про лося. Стукнул он лосиху перед Николой
зимним.
— Ну что ж молчишь, Зотов? — недовольно спросил директор.
— Да ведь что сказать-то, Анатоль Тарасыч, что сказать? Ясно дело,
жалуются. На каждого не угодишь, — развел руками Николай Ильич. — Я ведь
на кордоне не сижу. Все по лесу шастаю. У нас ведь глаз нужен —
недоглядишь, живо машину с лесом налево вывезут. А мшинские-то все
строятся. Где лесина плохо лежит, все норовят к делу приладить...
— Ну ты не загибай, Зотов, — перебил его Анатолий Тарасович. —
По-твоему выходит, все там жулики да воры. Уж я-то знаю, сколько мшинские
у нас леса покупают. И ты знаешь. Все чин по чину.
— Так опять же елки к Новому году рубали, — вставил Николай Ильич.
Но директор махнул на его замечание рукой:
— Станут в такую глушь за елками ездить! Я вот о другом думаю: не
надоело ли тебе, Зотов, в лесу одному бирючить? Работаешь спустя рукава. —
Он помолчал, глядя на лесника, и спросил уже более мягко: — Сколько уже
стукнуло-то?
— Шестьдесят пять, Анатоль Тарасыч. Годы мои и правда немалые. Только
все это напраслину на меня возводят. Анатоль Тарасыч, я, конечно, не тот,
что прежде. Да ведь старый конь борозды не портит. — Николай Ильич сказал
это чуть обиженно, с просительной ноткой. А сам подумал:
Вот идол, в
сыновья мне годишься, а тыкаешь! Что мы с тобой, водку вместе пили?
— Ну ладно, ладно. Закончим на этом. Но ты себе сделай заметку. Будут
опять жаловаться — по-другому разговор пойдет.
Он расспросил Николая Ильича о том, как приживаются посадки, на какой
площади сделана санитарная рубка. Не сохнет ли лес от подсочки, там, где
берут живицу.
В конце разговора Николай Ильич, хитро улыбнувшись, сказал:
— У меня, товарищ директор, с осени берлога примечена. Лежит мишка —
проверяю все время. Не выберетесь?
Анатолий Тарасович оживился:
— Берлога, говоришь? Это дело. Ох хорошее дело! А не вспугнут? — с
неожиданной тревогой спросил он.
— Не, не вспугнут. Я только один и знаю, даже с егерем не поделился.
Приезжайте, дело верное, место глухое. По следу приметил я — большой
мишка! Может, и с медвежонком. Только вы поспешите.
— Поспешу, поспешу. — Директору явно пришлось по душе приглашение
Зотова. — До берлоги-то далеко?
— Да не так чтоб уж и далече, Анатоль Тарасыч. У меня и лыжи широкие
есть. Для вас. Такую шкуру дома повесите!
Директор полистал календарь. Вздохнул:
— Все дела, дела... За приглашение спасибо. Как-нибудь выберусь.
Лады, Зотов! — Анатолий Тарасович поднялся из-за стола. Крепко пожал
леснику руку.
— Вы весточку только дайте, — прощаясь, сказал Николай Ильич. — Али я
сам позвоню вам через пяток дней?
— Позвони. Выберусь обязательно.
...К Грише Зотов пришел улыбающийся, довольный.
— Ну и дела! — покачал головой Григорий. — Ты и впрямь никак жениться
решил, жеребец? Тебя ведь такого стриженого и Дружок не узнает.
— Смотри! — развернул Николай Ильич журнал. — На мое Зайцово похоже.
Как две капли!
Гришка взглянул на картинку. Сказал со вздохом:
— Было Зайцово твоим когда-то... Чего о нем вспоминать. Я уж думал,
ты давно его из головы выбросил.
— Да ведь как выбросишь, — разочарованный реакцией друга, вяло
протянул Николай Ильич. — Родные края.
— В краях этих родных мужички да бабы подумали о тебе, когда решили
под суд отдать? Простить отказались! Вспомнил о тебе кто-нибудь, когда ты
на Севере зону топтал? Родные края... Эх ты! Нету у нас с тобой родных
краев. И родни нету, — в сердцах бросил Гриша.
— Да уж что верно, то верно, — прошептал лесник, — прости они мне
тогда, вся жизнь у меня бы по-другому повернулась. — Он сложил журнал
вчетверо и запихал в мешок.
Весь вечер они провели в ресторане. Здесь было шумно, дымно от
курева, пахло пережаренным мясом. У Николая Ильича с непривычки
разболелась голова. А Гриша чувствовал себя здесь как дома. К их столику
несколько раз подходили какие-то незнакомые Зотову люди, здоровались
дружески с Гришей. Иных он усаживал рядом, приглашал выпить.
— Пятьдесят пять лет не каждый год человек справляет! — кричал он
громко.
Николай Ильич с удивлением отметил, что Гришу здесь многие знают. И
официант, молодой прилизанный парнишка с тонкими усиками, называл его
почтительно по имени-отчеству: Григорий Иванович.
А говорит: "Как и ты,
бирюком живу — ни друзей, ни знакомых"
. Николаю Ильичу было неприятно и
немного грустно оттого, что у его старого друга Гриши есть какие-то иные,
свои интересы, что он здесь бывает в ресторане, да и еще, наверное, в
разных местах.
Может, даже веселится в компаниях, — подумал Николай
Ильич, но тут же отогнал эту завистливую мысль. — Так ведь ему без этого
не обойтись. Клиентов на лес искать надо, застройщиков всяких. А такие
дела где закрепляются? В ресторане
.
— Коля, кореш ты мой. — Гриша уже изрядно захмелел, глаза у него
сделались маленькими, блестящими. — Коля, старые мы с тобой хрычи. Окурки.
Никому-то мы не нужны. Ну, ничего, сами за себя постоим... Годика через
три заимеем домик на теплом море, участочек свой. Заживем другим на
зависть... Отогреем старые кости.
— Да уж ты-то чего в старики записываешься, — не соглашался Николай
Ильич. — Пятьдесят пять лет для мужика — самый цвет! Вот только облысел ты
изрядно. А помню, в колонии я тебя приметил... Молодой ты еще был. И злой.
Ровно зверь. А вот приглянулся мне чем-то! И сам не знаю чем.
— Эх, Колюн! Не вспоминай, старик, не трави душу, друг ты мой
меченый. Выпьем давай за дружбу... Тут опять станичник приезжал, — перешел
он на шепот. — Нужно еще сто кубов. Документы в полном ажуре. Если эти
кубики мы сварганим, считай, что полдома у нас в кармане. Отвесят они нам
косуху.
— Много сто кубиков-то, — встревожился Николай Ильич. — Ведь это ж не
воз ольхи, сколько я тебе твержу. Тарификация будет — и дурак заметит.
Кончать надо с этим. Нету моей мочи.
— Документики, документики у станичника в ажуре, дурья голова, —
буркнул Гришка. — Я все это проведу через лесхоз. Ну как ты понять не
можешь: ведь законно все, законно.
— Чего же они тогда косуху отвалить обещают, — устало сказал Николай
Ильич, — ежели законно! Ты мне-то не крути. Я и сам бухгалтерией
занимался. А куда попал?
— Да ведь просто фондов у них нет, у этих станичников. Не отпущены
фонды на этот год. Да и лес строевой не положено им продавать. А мы
оформим. Чудило! Это не то что в прошлые разы. Чистое дело. Я тебе, Коля,
не зря толкую, будет у нас домик на теплом море. И на книжке деньжата
будут...
Иметь домик на теплом море — это была давнишняя их мечта. В колонии,
на лесоповале в Архангельской области, укрывшись износившимся, совсем
негреющим одеялом, прижавшись друг к другу, мечтали они морозными ночами о
том, как, закончив срок, уедут в теплые края, на Черное или Азовское море,
купят маленький домик, разведут огород и заживут теплой и сытой жизнью.
Когда Гришка из колонии выходил, сговорились они, что поедет он на
Кубань, будет присматривать недорогой домик. Но вскоре Николай Ильич
получил от него весточку из Гатчины. Друг звал туда.
Домики, Коля, нынче
в цене, — писал он. — Да и поиздержался я в дороге. Надо подкопить
деньжат, а там уж и двинем
.
На Кубани обзавелся Гриша нужными знакомствами, обещал кое-кому
помогать по части леса. Нужда в лесе всегда большая.
...Они пили много. Гриша заказал еще и шампанского, и Николай Ильич,
прислушиваясь к звукам музыки, любуясь на танцующих, вспоминал о своем
лесе как о чем-то совсем-совсем далеком и почти нереальном. Он чувствовал
себя молодым, сильным, уверенным в себе.
Пригласить потанцевать, что ли,
кого?
— подумал он, приглядываясь к женщинам, сидящим за соседним
столиком. Но не решился. Шутка ли — не танцевал лет двадцать пять.
— Что, старик? Мы еще гулять можем? — подливая себе в шампанское
водки, бормотал Григорий. — Нас, Колюн, еще рано в расход пускать!
Он выпил залпом и вдруг, глянув в глаза Зотову, сказал:
— Эх, Колюн, пристань ты моя зимняя! И что я буду делать, когда ты
загнешься? Ведь стар, скотина! — Лицо его сморщилось. Он весь напрягся,
сжал кулаки и неожиданно завыл, закусив нижнюю губу: — У-у-у, гады...
Николай Ильич перепугался и судорожно вцепился Григорию в руку. Он
еще по колонии знал, что в такие минуты от Мокригина добра не жди — того и
гляди начнет драться и крушить все подряд.
— Гришуха, Гришуха, остынь! Замри! — увещевал Николай Ильич, ощущая,
как набухла мускулами Гришина рука.
Люди за соседними столиками начали оглядываться.
Мокригин обмяк и навалился грудью на стол, сцепив руки на затылке.
— Эх, Колюн, гады кругом, гады, — зашептал он громко. — Так и рыщут,
так и рыщут. Только ты, старик, и остался у меня. — Он ноднял голову,
налил водки и выпил залпом. — А ведь и мы, Колюн, в людях ходили! И у нас
от кирюх отбою не было!
— Ладно, Гриша, ладно, — ласково уговаривал Мокригина Николай
Ильич. — Чего ерепениться! Наше дело такое — возок-то с ярмарки.
Откукарекали свое.
— Ты, может, и откукарекал, петух, а я еще своего не взял, понял?
Мокригин выпил еще рюмку и совсем запьянел. Глаза у него сделались
бессмысленные, он начал приставать к соседям, и Николай Ильич с трудом
увел его из ресторана.
12
Утром Николай Ильич едва встал. Во рту было горько и противно, словно
эскадрон казаков ночевал. Голова кружилась. Гриша уже ушел на работу.
Оставил на столе записку:
Коля, шамовка в холодильнике. Забирай
подчистую
. Николай Ильич собрал свой вещмешок, вытащил из холодильника
закупленные Гришей продукты. Есть ему не хотелось. Налил только водки из
початой бутылки и, крякнув, выпил. Но легче не стало. Уже одевшись, он
прошелся по комнате. Постоял у серванта, разглядывая фужеры, рюмки.
Эко
накупил Гришка Собачник! Кто бы подумал
. В колонии Мокригина звали
Собачником за то, что однажды на лесосеке он подманил коркой хлеба собаку,
видать отставшую от охотников, и, убив ударом топрра, варил в своем
котелке целую неделю.
В вагоне Зотов вспомнил про журнал и с трудом разыскал его среди
пакетов с продуктами. Теперь уж он повнимательнее рассмотрел все картинки.
Их было четыре. И на одной была деревня, очень похожая на его Зайцово.
Только подпись какая-то чудная:
Т. Алексеев. Воспоминание о прошлом
. На
других картинах были изображены незнакомые места — живописные домишки на
песчаном берегу моря. А подпись под всеми одна — Т. Алексеев. Николай
Ильич стал листать журнал и вдруг остолбенел: с маленькой фотографии на
него смотрел сын, Тельман!
— Да как же это? — прошептал старик. — Тельман, сынок. Откуда?
Он хотел прочитать, что там было написано, но глаза застилала пелена,
и он ничего не мог разобрать. Буквы рассыпались, расплывались, и, как ни
тер Николай Ильич глаза, ничего не мог разобрать. Наконец он немного
успокоился, пришел в себя. Повернув журнал ближе к свету, начал медленно
читать. Небольшая заметка называлась
Дороги художника Алексеева
, а речь
шла о его Тельмане, о Тельмане Зотове!
Ну почему же здесь написано
"Алексеев"? — недоумевал Николай Ильич. — Вот ведь даже и отчество —
Николаевич. Да и под картинами тоже стоит: "Т. Алексеев"
. И вдруг понял:
фамилию-то материну взял. Не захотел Отцову носить. Не простил!..
Жгучая обида душила его. Не хотелось ни думать, ни двигаться — вот
так бы все ехать и ехать, ни с кем не разговаривая. На Мшинской он вышел
как в полусне. На платформе с ним кто-то поздоровался, Николай Ильич
кивнул машинально, даже не посмотрел, кто это был.
Он шел по знакомой, тысячи раз исхоженной тропинке, не глядя под
ноги, и то и дело оступался в глубокий снег. Ветер глухо гудел в вершинах
елей. Постепенно привычный шум, и мерцающие снега вокруг, и поскрипывающая
под ногами тропинка успокоили его. Обида его поутихла. А на место ее
пришла горькая мысль: а не сам ли он виноват в том, что разошлись они,
разлетелись они с сыном по разным дорогам? Ну поссорились, крепко
поссорились они в августе сорок первого. Да что из того? Разве это на всю
жизнь — ссора отца с подростком сыном? Ведь добра же, добра хотел он
Тельману. От смерти уберечь хотел!
Что было, то прошло. Так почему же потом, после войны, не разыскал он
сына, единственного на всем белом свете родного ему человека? Не разыскал,
не посмотрел ему в глаза, не попросил у него прощения. Ведь сын простил
бы. Простил бы, это Николай Ильич твердо знал. Родная кровь!
Как много могло измениться тогда! И жизнь могла пойти совсем не так,
как пошла. Да разве попал бы он в тюрьму, если сын стоял бы рядом? Сын —
опора, надежда. Смысл жизни. Николай Ильич вдруг опять вспомнил, как
провожал Тельмана в пионерлагерь. Он уж тогда был ему помощником! Нет, не
зря они с матерью назвали его в честь Эрнста Тельмана!
А может быть, и не со зла поменял Тельман фамилию, может, жизнь
заставила? В жизни каких только передряг не случается — можно и имя свое
забыть, не только фамилию. Отчество ведь сын не сменил? Николаич ведь,
Николаич!
Эта мысль успокоила его и утвердила в решении узнать в справочном
бюро адрес и послать ему письмо.
Ответ из адресного бюро пришел быстро:
Алексеев Тельман Николаевич
проживает постоянно в городе Ленинграде, улица Профессора Попова, дом
тридцать восемь, квартира четырнадцать
.
Через несколько дней неожиданно приехал Гриша Мокригин.
Что-то случилось, — испугался Николай Ильич, вглядываясь в хмурое
лицо друга. — Ох, не ровен час, о продаже леса дознались?! Не собирался
ведь он так скоро
.
А Гриша болтал о разных лесхозовских мелочах и сплетнях как ни в чем
не бывало, будто только ради этого и приехал. Но глаза смотрели тревожно.
Так тревожно смотрели глаза, что Николай Ильич не выдержал и, сам
заражаясь тревогой, спросил:
— Да не тяни ты, черт! Чего стряслось-то?
— Чего у нас может стрястись? Соскучал — вот и прикатил. Невмоготу
мне. С утра до вечера только и слышишь: рубли, проценты, выполним —
перевыполним. Тошно. К тебе в лес приеду — душу отвожу. Будто снова
народился. — Он подмигнул Зотову, вытащил из мешка бутылку водки. Но
Николай Ильич чувствовал: неспокойно у друга на душе. Хорохорится для
вида. Уж он-то Гришу знает — не первый год знакомы.
Ну да ладно,
поиграйся, надоест — сам расскажешь
, — подумал он. Достал из подпола
грибков, поставил картошку варить.
Они сидели допозна, балагурили о том о сем. Вспомнили свою жизнь в
колонии. Колония была строгого режима, магазин — один раз в месяц. Посылок
ни Зотову, ни Мокригину никто не присылал. Бывало, раскурят одну на двоих
самокрутку, сядут на поваленную сосну да размечтаются:
Эх, сюда бы
картошечки горячей, рассыпушечки, да кусок хлеба...
—
Да шмат сала
, —
подскажет кто-нибудь. А уж если совсем разойдутся, то и соленые грибы
помянут. Это уж высший смак. Предел мечтаний. Домечтаются до спазм в
желудке, пока не крикнет бригадир:
Кончай ночевать. На-ва-а-лись!
Николай Ильич постепенно успокоился, а может, водка подействовала.
Только решил: знать, и вправду ничего не приключилось. Мало ли чем
Григорий был расстроен поначалу.
Когда они легли спать и Зотов задул лампу, Мокригин сказал
мечтательно:
— Хорошо тут у тебя, Коля, ей-богу, хорошо. Так сердце успокаивается.
А ты Зайдово вспомнил! Картинки увидел! Да разве ты жил в Зайцеве в таком
спокое?
Николай Ильич вдруг спохватился:
Что же это я про Тельмана Грише
ничего не сказал? Вот ведь гусь! Все думаю, дай скажу, дай скажу, а не
сказал
.
Сказать-то хотел, сразу хотел сказать, едва Григорий порог
переступил, да медлил. Словно кто останавливал его.
Николай Ильич поворочался на кровати и, наконец решившись, сказал:
— Гриша, а ведь те картинки, ну что в журнале я тебе показывал, — их
Тельман рисовал. Сын.
Мокригин молчал.
— Ты слышь, Григорий? — позвал Николай Ильич.
— Слышу, — как-то отрешенно ответил Мокригин. — Сыскался, значит.
— Вот ведь как жизнь-то распорядилась, — сказал задумчиво Николай
Ильич. — Я думал, загинул он. С войны ведь, с сорок первого, ни одной
весточки не было, а он в художники вышел. Недаром мальчонкой рисовать
любил. Только фамилия у него другая, Гриша. Не Зотов он.
Гриша вдруг расхохотался.
— Да с чего ты, старик, взял, что это твой сын? Мало ли Тельманов на
свете. И почудней имена есть! А ты заладил: сын, сын! Рассусоливаешь мне
про него...
Николаю Ильичу было обидно слушать Гришин смех. Он сказал:
— Мой это Тельман, Гриша. Портретик там есть. Точно мой. Да и
написано: Тельман Николаевич. Только Алексеев. Материну фамилию взял.
Может, чего случилось? Пятнадцать ему было, когда с пленными солдатами от
немцев бежал. — Зотов тяжело вздохнул. Воспоминания его одолевали. Горькие
старческие воспоминания. Он долго ворочался, потом снова заговорил: — Вот
что мне интересно — женат он или нет? Да уж конечно! — сам же себе ответил
Зотов. — Сорок пять в нонешнем мае будет. Дак ведь я, Григорий, наверняка
дед! — оживился он. — Дед я, Григорий. А может быть, и прадед даже. А что?
Ежели он, как и я, в девятнадцать поженился. Тельман-то у нас с Василисой
рано появился, ой как рано. Ой, гуси-лебеди, прадед! Слышь, Гриша? Прадед.
Мокригин молчал.
— Я, Гриша, решил написать ему и адрес уже разузнал. Что старое
вспоминать? Шить-то всего ничего осталось. Заснешь когда-нито и не
проснешься.
— Забыл, значит, ты все обиды, забыл, как тебя из-за сына твоего,
щенка, фрицы чуть в расход не пустили? — неожиданно зло рявкнул
Мокригин. — Он от тебя убег, на смерть оставил, а ты... Он тридцать лет о
себе знать не давал! Сам ведь мне столько раз плакался. Ты что думаешь, не
знал он, что папаша у него по тюрьмам да колониям восемь лет от звонка до
звонка отышачил? Держи карман шире! Как миленький знал. Уж он-то в Зайцово
твое распроклятое не раз, видать, съездил. И не хотел бы, дак землячки
твои все ему рассказали. В лучшем виде.
Чего он так злится? — удивился Николай Ильич. — Чудак человек!
Словно спохватившись, Мокригин смолк. Потом сказал уже спокойно:
— Я, Коля, тебе и вчера говорил: выбрось из головы эти фокусы-покусы.
Деревенька моя — ах, ах!.. Сынок теперь сыскался... Прожил полжизни без
земляков и без сына — и еще проживешь. Без друга — никогда. Нет жизни без
верного кореша. Нет опоры. А землячки, детки — фить, разлетелись в разные
стороны, кричи — охрипнешь!
Он заворочался в кровати так, что пружины застонали. Достал со стула
папиросы. Закурил.
— Я вот, Коля, в детдоме вырос. А где родился — не знаю. И не
интересуюсь. Без роду, Коля, я и без племени. Сколько себя помню — все с
места на место кочевал. Из детдома в детдом. И никуда меня не тянет.
Знаешь, как говорится, рос мал, вырос пьян, ничего не знал. — Григорий
громко, натужно захохотал. — А спросят меня, откуда я, —
отовсюду
, —
отвечу.
Потом они долго лежали молча. Николай Ильич курил, думал. И, уже
совсем засыпая, сказал мечтательно:
— Нет, Гриша, что ты ни говори, а напишу я сыну письмо.
Мокригин не ответил.
Наверн...
Закладка в соц.сетях
