Жанр: Детектив
Эра Милосердия
...ивать со страшной силой телефон - это только он один и умел за
десять минут позвонить в сто мест и со всеми поговорить исключительно
содержательно: "Але, Жеглов звонит. Ну как?.. Ага, жми...", или "Але,
Жеглов... Значитца, так: сегодня не стоит, завтра посмотрим...", или,
наконец, "Петюня, от Гордеича привет, к нему забеги, он скажет...". Я
хотел поделиться с ним своими сомнениями, но в это время задребезжал мой
внутренний телефон - звонили из лаборатории дактилоскопии.
Лаборантка сказала канцелярским голосом:
- Передайте капитану Жеглову, что пальцевый отпечаток на бутылке
"кюрдамира" оставлен не Груздевым, не Груздевой, а третьим лицом. Акт
можете получить у секретаря отдела...- И положила трубку.
Опять это треклятое третье лицо! Ох, пора бы уже с ним познакомиться!
Я хотел передать это миленькое сообщение Жеглову, но снова меня отвлек
внутренний телефон:
- ОББ? Дежурный по КПЗ старший лейтенант Фурин. Числящийся за вами
арестованный Груздев просится на допрос...
Перешагивая, по своему обыкновению, через две ступеньки сразу, Жеглов
мне крикнул:
- Все, поплыл наш клиент, сейчас каяться будет!
Я молча кивнул, хотя особой уверенности в этом не испытывал. Ну да
что загадывать - через минуту узнаем.
Груздева привели в следственный кабинет сразу же, он угрюмо, не глядя
в глаза, поздоровался, опустился на привинченный табурет. Мне стула не
было, и, хотя я мог принести его из соседней камеры, я остался на ногах,
выглядывая в окно, из которого виднелась внутренность "собачьего
дворика" - места для прогулок служебных собак.
Жеглов развалился за следовательским столом, но лицо его было
внимательным и сочувственным; я понял, что он хочет подыграть Груздеву,
всячески войти в его положение, не раздражать его победным видом. Но
Груздев не обращал на Жеглова ровно никакого внимания, он просто сидел
на табурете и тоскливо молчал, бездумно уставившись в верхний переплет
окна, сквозь которое виднелся голубой кусочек неба и длинное, похожее на
бесконечный железнодорожный состав, облако. Жеглов понял, что разговор
придется начинать ему - не сидеть же здесь до вечера.
- В молчанку играть будем? - спросил он вежливым голосом.
Груздев пожал плечами, скривив тонкие губы.
- Дежурный доложил, что вы хотите поговорить со мной,- сказал Жеглов
терпеливо.Так, нет?
- С вами или с кем-нибудь еще, мне все равно...- разлепил наконец
губы Груздев.С вами меньше, чем с кем бы то ни было...
- Да почему же, Илья Сергеич? - искренне удивился Глеб.- Чем же я-то
лично вам досадил? Ведь вот товарищ Шарапов, например, или следователь -
мы ведь одним делом занимаемся!
- Слушайте, бросьте вы это словоблудие!- выкрикнул Груздев и еще
передразнил:Де-елом вы занимаетесь! Не делом - то-то и оно, что не
делом, невинного человека в тюрьме держите!
- Во-она, значитца, что-о...- пропел Жеглов. Встал, подошел вплотную
к Груздеву.- Я-то думаю, заела человека совесть, решил грех с души
снять... А ты опять за старое!
- Вы мне не тыкайте!- яростно закричал Груздев.- Я вас чуть не вдвое
старше, и я советский гражданин... Я буду жаловаться!..
- Между прочим, это ведь все равно, как обращаться - на "ты" или на
"вы", суть не меняется,- сказал Жеглов, возвратился к столу и уперся
сапогом в стул.- Какая в самом деле разница будущему покойнику?..
Даже у меня дрожь прошла по коже от тихого и вроде ласкового голоса
жегловского, а уж у Груздева и вовсе челюсть отвисла, бледный он стал
прямо до синевы. Но держится молодцом. - Кто из нас раньше покойником
будет, это мы еще посмотрим,говорит.- А засим я с вами разговаривать не
желаю.
- А я желаю,- улыбнулся Жеглов.- Я желаю услышать рассказ о
соучастнике убийства Фоксе. Я желаю между вами соревнование устроить:
кто про кого больше и быстрее расскажет. От этого на суде будет
зависеть, кто из вас пойдет паровозом, а кто - прицепным вагоном.
Понятно излагаю?
Груздев так впился в него взглядом,- видно, что волнуется, но молчит.
Потом на меня посмотрел и давит из себя:
- Мне давно, из книжек конечно, известен прием: один следователь
грубый и злой, а другой - контратип. И по психологии допрашиваемый
стремится к "доброму", чтобы рассказать то, что собирался скрыть... Тем
не менее я вас очень прошу - уйдите, а с ним вот,- тут Груздев на меня
указал,- с ним мы поговорим...
Жеглов расхохотался:
- Добра! Шарапов у нас следователь молодой, но настырный. Пусть
попрактикуется, не возражаю...
Мне, конечно, комплимент жегловский не понравился: в моем-то возрасте
уже не учеником желторотым - мастером пора быть... Но я, конечно,
промолчал, а Жеглов сказал уже в дверях:
- Спасти свою шкуру можно только чистосердечным признанием и глубоким
раскаянием. Как говорится, зуб за зуб, ребро за ребро, а печенка за
селезенку...
Про Фокса надо все рассказать... пока не поздно...- Захлопнул
тяжелую, с "волчком", дверь, и долго еще слышался его смех под
аккомпанемент сапожного скрипа, и я почему-то подумал, что Глеб, хоть и
не "тыкал" больше Груздеву, но и на "вы" ухитрился к нему ни разу не
обратиться. Я сел за стол и сказал попросту:
- Илья Сергеич, я действительно в милиции недавно, и опыта нет
никакого, и в юриспруденции этой самой я не очень, но... вот какая
штука. Я, когда разведротой командовал, любил к наблюдателю нового
человека подсылать - старый ему видимую обстановку докладывал, а тот
свежим глазом проверял. И, представьте, очень удачно это порой
получалось, потому что у наблюдателя от целого дня напряженного
всматривания глаз, что называется, замыливался; он, чего и не было,
видел и, наоборот, не замечал порой того, что внове появлялось.
Понимаете?
Груздев, мне показалось, слушал меня с интересом. И кивнул. А я
дальше свою мысль развиваю:
- Тут ведь какая штука? У Жеглова, может, и действительно глаз на
что-то замылился. Да и характером вы не сходитесь, ну прямо как кошка с
собакой, черт побери! Вы мне-то хоть поверьте: не собираюсь я вас делать
козлом отпущения.
Виноваты - ответите. Невиновны - идите, как говорится, с миром. Но я
хочу разобраться. Понимаете - р а з о б р а т ь с я. - Но вы же не
верите ни одному моему слову,- нерешительно сказал Груздев.
- И не надо!- горячо сказал я,- На что нам верить, не верить - нам
надо з н а т ь. Вы мне тоже можете не верить, будем только на факты
ориентироваться. Ну, еще... на здравый смысл. - Хорошо. Если на здравый
смысл, давайте попробуем,согласился Груздев.- У меня тогда сразу вопрос,
как раз на здравый смысл. Я, собственно, по этому поводу вас и вызывал.
-Слушаю,- сказал я;
- Мне предъявили заключение экспертизы, из которого следует, что из
моего пистолета выстрелили нестандартной пулей, так, нет?
Я подтвердил, не подозревая еще, куда он клонит. А он продолжал:
- При вас во время осмотра в шкафу нашли пачку фирменных патронов
"байярд", если вы помните, я сам указал, где они лежат. Теперь скажите
на милость вы, человек военный, зачем же мне, имея фирменные патроны,
заряжать пистолет нестандартным, рискуя, что его в самый ответственный
момент перекосит, заест и тому подобное.
А? Не знаете? Так я вам отвечу: настоящий убийца не знал, где
патроны, и зарядил пистолет первым попавшимся, более или менее
подходящим по размеру! Ясно?
- Допустим. Но вот как вы объясните, что пистолет обнаружен в вашей
новой квартире?
- Вот! Вот это вопрос вопросов,- задумчиво сказал Груздев.- Им вы
меня наповал бьете. Но при желании можно ответить и на него. Я уже
ответил - не знаю. А вам - вам надо искать как следует...
Хитер он, конечно, бесовски хитер - я это давно заметил!
- Мы и ищем. И кое-что уже нашли. Поэтому товарищ Жеглов и спрашивал
вас про Фокса,- сказал я.
-Я не знаю никакого Фокса!- горячо воскликнул Груздев.- Поверьте, я
бы сразу сказал... Я только догадываюсь, что это у него нашли браслет
Ларисы - в виде ящерицы. Так или нет?
Все-таки Груздев не тот человек, с которым можно на откровенность
идти. И я сказал:
- Это вы не совсем в точку попали, но, как у нас на фронте говорили,
действия ведете в правильном направлении.
-Хорошо,- кивнул Груздев,- не хотите говорить, не надо. Но вы же сами
предложили разбираться с точки зрения здравого смысла...
- И, главное, фактов,- вставил я. - И фактов. Но начнем со здравого
смысла. Вы во всяком случае исходите из того, что убийца - я. И уже все
факты рассматриваете под этим углом зрения. Вы, может быть, этого не
знаете, но в науке существует способ доказательства от противного.
Допустите на десять минут, что я к этому делу не причастен...
- Да как же это я могу допустить!..- взвился я.
- Подождите, подождите. Я же говорю, на десять минут. Ну что вам
стоит?
- Хорошо, допустим.
- Если это допустить, вся ваша система доказательств начнет рушиться,
как карточный дом,- сказал Груздев.
Я вспомнил, как уже пытался сегодня связать все наши факты, чтобы
подпереть обвинение Груздева, и как эти подпорки все время ускользали из
рук, шатались, не хотели стоять на месте. Ну пусть теперь он их
попробует на прочность. Но сказал бодро:
--Интересно поглядеть, как это у вас получится?
-Сейчас увидите,- пообещал он и начал:- Уже на первом допросе вы
исходили из того, что, ненавидя Ларису, я решил избавиться от нее. Я
действительно любил ее когда-то, но... Долго рассказывать, что там и как
у нас происходило, но любовь выгорела - вся, дотла. Вы считаете, что
антипод любви - ненависть. Но, поверьте, это вовсе не так! Настоящий
антипод любви - равнодушие... И ничего, кроме равнодушия, Лариса у меня
в последнее время не вызывала. Квартира... Квартира, как вам известно,
моя, и вопрос ее обмена был лишь вопросом времени. Кстати, известно ли
вам, что Лара хотела вернуться к матери, но именно я решил оставить ей
часть своей площади? Если нет, спросите у Наденьки, у их матери - они
подтвердят. Неужели я произвожу впечатление человека столь нетерпеливого
и к тому же столь жестокого, что мне легче убить, чем подождать
месяц-два?- Груздев внимательно смотрел на меня, рассчитывая увидеть,
какое впечатление производят его слова, но я хоть и думал, что наши
мнения здорово совпадают, просто он до конца эти вещи закругляет и
додумывает, но виду не подавал, сидел и слушал - давай, мол, излагай,
раз условились...
Я протянул Груздеву папиросу, он поблагодарил кивком, заломил
мундштук по-своему- стабилизатором, прикурил и продолжал:
- Важной уликой против меня вы считаете заявление этого алкоголика
Липатникова о том, что он меня видел на лестнице. Но я вам еще раз
говорю: я был там не в семь часов, а в четыре! И Ларису дома не застал,
поэтому и написал записку... Я не знаю, как мне это доказать, но
помогите мне! В конце концов, почему слова Липатникова ценнее, чем мои?
Но ему вы верите безоговорочно, мне же вовсе не верите...
- Ваш сосед - человек незаинтересованный,- подал я голос.
- Ну, допустим. Но он ведь только человек, эраре гуманум эст -
человеку свойственно ошибаться... Тем более, как это положено, всех
соседей расспросите, осмотрите его часы,- может быть, они врут,- еще
что-нибудь сделайте! Только делайте, не сидите сиднем, успокоившись на
одной версии. Еще раз мою жену допросите, квартирохозяйку, сопоставьте
их рассказы - тут миллиграммы информации могут сыграть счастливую или
роковую роль...
- Хорошо,- перебил я его.- Я обещаю вам еще раз все это проверить
досконально.
Но вы отвлеклись...
- Да. Действительно...- Груздев тряхнул головой, словно освобождаясь
от порыва чувств, который он себе только что позволил.- Главная улика
против меня, просто-таки убийственная,- этот злосчастный "байярд"...
- Еще и страховой полис...- напомнил я.
- И этот дурацкий полис, о существовании которого я даже не
подозревал! Если предположить, что я не имею отношения к убийству...
- То выходит, вы прямо так и сказали Жеглову, что мы их вам
подбросили,- встрял я.- А зачем - вы об этом подумали? Наши ребята
каждый день жизнью рискуют...
-Подумал,- сказал Груздев твердо.- Вероятно, я был не прав. Не
вдаваясь в обсуждение ваших моральных качеств, я подумал, что для того,
чтобы эти вещи мне подбросить, вы должны были иметь их сами... А это уже
маловероятно. Значит, их подбросил мне убийца, и отсюда следует, что он
меня знал. Вот в этом направлении вам и надо искать...
Я невольно усмехнулся: войдя в роль, Груздев начал давать мне
указания, будто он сам был моим начальником, а не Глеб Георгиевич
Жеглов. Наверное, что-то такое есть в моем характере, если все вокруг
меня, только познакомившись, уже пробуют мною командовать. Но я, честно
говоря, командиров таких самозванных недолюбливаю, с меня тех хватает,
которые по уставу положены. Потому я и сказал Груздеву:
-В каком направлении искать, это вы меня не учите, сообразим сами
кое-как!
Он, видно, понял, что хватил лишку, потому что сразу же вроде как
извинился:
- Да мне и в голову не приходило... без меня учителя найдутся. Я
просто хотел сказать, что самая у вас неблагодарная задача - доказать
мою вину. Поскольку я не виноват и рано или поздно это откроется, я в
это свято верую, а то бы и жить дальше не стоило...- Он тяжело,
судорожно как-то вздохнул, добавил:- Был такой китайский мудрец,
Конфуций его звали, вот он сказал однажды: "Очень трудно поймать в
темной комнате кошку. Особенно если ее там нет..." Поймать в темной
комнате кошку - это значит доказать, что он убил Ларису. А кошки в
комнате вовсе нет... М-да, это он лихо завернул, красиво, надо будет
Глебу рассказать, он такие выражения любит. К слову вспомнилась мне
"Черная кошка", и от этого я почему-то почувствовал себя неуверенно,
тоскливо мне стало как-то. Помолчал я, и Груздев сидел молча, в камере
нашей было тихо, и только на первом этаже слышался смех и крепкие удары
костяшками о стол - свободная от караула смена забивала "козла". Ввел он
меня все-таки в сомнение, Груздев, надо будет все, о чем он толкует, до
ногтя проверить. А я, выходит, никак на него повлиять не смог? Сильнее
он меня выходит? Это было как-то обидно осознавать.
- Илья Сергеич, все, про что мы говорили,- это, куда ни кинь,
воображение. Ну поскольку мы вообразили, что вы не виноваты. А факты
остаются, и для суда их, по моему разумению, будет вполне достаточно,
чтобы вас осудить. А какой будет приговор, вы сами знаете, у вас в
камере Уголовный кодекс имеется. Так не лучше ли сознаться - ведь у вас
наверняка какие-то причины были, ну, не уважительные конечно, а эти...
смягчающие, что ли. Суд учтет и может вам жизнь сохранить...
Груздев вскочил, лицо и шея пошли у него красными пятнами, он
закричал:
- Нет! Никогда! Признаться в том, чего не совершал, да еще в
убийстве? Никогда!
Как же я жить-то дальше буду, убийцей?.. Не-ет... Уж если мне суждена
эта Голгофа... я взойду на нее... я взойду... Не-ет, мой друг,- сказал
он глухо, но очень твердо, окончательно:- Раз уж я человеком родился,
надо человеком и умереть...
По комнате растеклось, всю ее до отказа заполнило тяжелое наше
молчание; каждый думал о своем, а внизу по-прежнему с треском, с хрустом
врубали "козла", гомонили, смеялись. На окно, шелестя здоровенными
крыльями, слетел сизарь, он заглядывал в комнату и смешно крутил
крохотной головкой, словно приглашая выйти из прокуренного помещения,
подышать свежим воздухом. Груздев долго смотрел на него, а когда голубь,
захлопав крыльями, взлетел в небо, проводил его взглядом, и вдруг лицо
его, суровое, сухое, с жесткими складками вдоль рта, утратило на моих
глазах четкость, черты стали расплываться, губы жалко задрожали -
Груздев плакал! Я неуклюже попытался успокоить его, и так мне было
невыносимо видеть взрослого плачущего мужчину, что я отвернулся к окну,
делая вид, что не замечаю его слез, и он сам, видимо, старался
сдержаться изо всех сил, и за моей спиной раздавалось тяжелое сопение и
храпящие всхлипы, похожие на рычание.
Успокоившись наконец, он сказал:
- Не вижу я выхода! Весь в уликах,- будто меня кто-то нарочно
запутал... Я ведь всю жизнь был практическим человеком, но... Я не могу
бороться с неведомой тенью, да еще отсюда, из тюрьмы... Я не могу искать
в темной комнате кошку... И мне отсюда не вылезти...- Он судорожно
вздохнул, как вскрикнул, по-детски, ладонью, утер мокрое от слез лицо,
поднял на меня глаза:- Послушай, Шарапов! Я вижу, ты хороший парень,
неиспорченный... Пойми, меня может спасти только пойманный настоящий
убийца. Прошу, заклинаю тебя всем святым - ищи его, ищи!
Найди! Ты сможешь, я верю. Пойми, если вы его не найдете, вы сами
станете убийцами - вы убьете ни в чем не повинного человека!..
Я нажал кнопку, вызывая дежурного надзирателя, поднялся, и Груздев
крикнул мне, уже в дверях, руки назад:
- Даже если меня осудят, ищи его, Шарапов! Не жизнь, хотя бы честь
мою спаси!..
С тяжелым сердцем ехал я в радиокомитет - Груздев не то чтобы убедил
меня в своей невиновности, но и мою уверенность в противоположном он
размыл основательно. Конечно, стоило бы все это обсудить с Жегловым, но
он, скорее всего, назовет меня сентиментальной бабой и поднимет на смех,
и я был даже рад, когда после допроса Груздева не застал его в кабинете:
умчался куда-то в город.
А я решил узнать на радио, когда и какой именно матч транслировался
двадцатого октября, во сколько точно кончился, с каким результатом и так
далее,- больше полагаться на приблизительные вычисления Жеглова я не
хотел.
Совсем молоденькая девчурка - на улице я бы ей больше шестнадцати ни
за что не дал - оказалась редактором спортивных передач и дежурила в тот
день. Разговор у нас с ней предстоял короткий, по моим расчетам, но,
вместо того чтобы ответить путем на мой вопрос, редакторша сама
спросила, порывшись в аккуратных папках-скоросшивателях:
- Вас какой матч интересует?
Я удивился - только что я уже сказал ей, что интересуюсь матчем
двадцатого октября. На что девица спокойно мне возразила:
Двадцатого транслировались два матча - конец сезона и очень
напряженная таблица розыгрыша...
В Москве семьсот детских садов. Ежедневно их посещает 70000 ребят. Количество
садов все время возрастает. В хорошем помещении на Лефортовском валу создан
детский сад для 250 детей. Недавно гостеприимно открыл свои двери для ста
маленьких хозяев детский сад в Свердловском районе.
"Вечерняя Москва"
...Меня, как говорил старшина Форманюк, будто пыльным мешком по голове из-за
угла стукнули; во всяком случае, редакторша спросила с недоумением:
- Случилось что-нибудь очень серьезное?
-Да, золотко,- сказал я торопливо.- Говорите, да поскорее, какие были
матчи, где, во сколько и тому подобное...
Редакторша пожала узкими плечиками:
- Пожалуйста. Двадцатого октября, четырнадцать часов. Трансляция со
стадиона "Динамо". Ведущий - Вадим Синявский. Двадцать две тысячи
зрителей. Кубок СССР.
Играли ленинградский "Зенит" и московский "Спартак". Счет 4:3.
Передача окончилась в пятнадцать пятьдесят пять. Там же - календарная
встреча ЦДКА-"Динамо", в семнадцать часов...
- Стоп, девушка, хватит!..-заорал я и умчался, наверняка оставив у
молодой редакторши не самое лучшее впечатление о московских сыщиках.
Когда я вернулся из Лосинки, переполненный самыми поразительными
новостями, какие только можно себе представить, Жеглов уже сидел в
кабинете за своим столом и сосредоточенно работал над какими-то
записями. Он поднял голову, довольно хмуро взглянул на меня, буркнул:
-Ты где шляешься, Шарапов? Время уже к семи, а тебя все нет...
-Сейчас доложу,- пообещал я, скинул плащ, причесался и занял
выжидательную позицию. Глеб дочитал записку, перевернул ее вниз текстом,
ухмыльнулся:
- Ну, валяй, орел, докладывай. По лицу вижу, сейчас будешь
хвастаться.
- Так точно,- сказал я.- Только не хвастаться, а сообщать о
результатах проверки. Хвастаться нескромно как-то...
- Ну-ну, скромник... Слушаю.
Я выждал немного, чтобы как в театре, эффектно, и сказал:
— Груздев невиновен. Освобождать его надо!
Получилось не так, как в театре, а наоборот, будто бухнул я холостым.
Жеглов поморщился, сказал хладнокровно:
-Да ты шутник, оказывается. Ну ладно, шути дальше.
- Я не шучу,- сказал я.- В книжке, которую ты мне дал, написано, что
сила доказательств - в их вескости, а не в количестве. И я с этим
согласен...
- Тогда порядок,- не удержался Жеглов.
Я не стал заводиться, кивнул:
- Ага, точно. Вот я поговорил по душам с Груздевым и понял. Что у нас
с ним что-то получается не то. Калибр не такой у человека, чтобы из-за
квартиры на душегубство пойти...
Жеглов снова перебил меня.
- Я, конечно, не Лев Толстой,- сказал он.- Но тоже отчасти
психолог... И хочу внести некоторую ясность с Груздевым. Почти все
сослуживцы характеризовали его как человека скрытного. Да мы и сами в
этом убедились. А скрытность обязательно означает притворство,- значит,
ложь... Уже одного этого немало, потому что притворщик, врун -
потенциальный преступник...
Я эти рассуждения даже дослушивать не стал.
- А если человек скрытный от застенчивости, например?- сказал я, но
сообразил сразу, что к Груздеву это, пожалуй, вряд ли относится, и
поправился:- Или от скромности? Тоже потенциальный преступник?
Жеглов, конечно, зацепился:
- Скромный он-это да, точно, прямо институточка голубая, чистая, как
мак!- И, довольный собой, посмеялся немного, а потом посерьезнел как-то
с ходу, будто тряпкой с лица смех стер, сказал:- Давай к делу, что ты
бодягу развел...
- Так я и собирался к делу, а ты тут со своей психологией,- сказал я
досадливо.Можешь ты меня минуту послушать, не перебивая?
- Мы рассчитали, что сосед Ларисы видел Груздева на лестнице около
семи часов - как раз в это время кончился матч ЦДКА-"Динамо"...
- Ну?
-Ты помнишь, что сосед этот, Липатников, времени не знал, только по
футболу мы и сориентировались?
- Так.
- И кто играл, он не помнил, помнишь? Он еще сказал, что не болеет...
- Заладил: "помнил", "помнишь"! Не тяни кота за хвост, что у тебя за
привычка!..
- Я не тяну, я хочу, чтобы ты все до мелочи вспомнил - это очень
важно. Так вот, на радио мне сказали, что в этот день был еще один матч,
"Зенит"-"Спартак", и трансляцию его закончили в четыре. Понимаешь - в
четыре! Соображаешь, что это значит?- спросил я и протянул Жеглову
справку из радиокомитета.
Он взял справку, внимательно прочитал ее, с недоумением посмотрел на
меня, повертел справку в руках, будто хотел еще что-нибудь из нее
выжать, но больше там ничего не было написано, и он сказал:
- М-да... Это несколько подмывает показаниям соседа... Но мы ведь на
них меньше всего базировались.
— Я извиняюсь,- сказал я запальчиво.- Это, по-моему, подмывает не
показания соседа, а наши с тобой расчЈты. Сосед что? Он
утверждает, что видел Груздева после матча, а когда это было, ему
неизвестно. А Груздев сразу сказал, что встретил Липатникова в четыре.
Это как будем понимать? Он ведь показания соседа предусмотреть не мог?
- Да черт с ними, с этими показаниями,- сердито сказал Жеглов.- Мы и
без них бы, обошлись.
— Пока не обходились. Ты же сам про скрытность Груздева толковал и
целую теорию из нее вывел: раз скрывает, что был в семь, значит... и
всЈ такое прочее...
Жеглов разозлился всерьез:
- Слушай, орЈл, тебе бы вовсе не в сыщики, а в адвокаты идти!
Вместо того чтобы изобличать убийцу, ты выискиваешь, как его от
законного возмездия избавить.
И оттого, что он разозлился, я, наоборот, как-то сразу успокоился и
сказал ему уважительно:
- Глеб Георгиевич, ну что ты на самом деле... Мы ж с тобой одну
работу работаем, просто я хочу, чтобы возмездие действительно законное
было,- как говорится, без сучка-задоринки. Ты же лично против Груздева
ничего не имеешь, верно? Но уверился, что он преступник, и теперь
отступать не хочешь...
- А почему это я должен отступать? - рассердился Жеглов.
- А потому, что факты. Вот ты послушай меня спокойно, без сердца. Я
после разговора с Груздевым думал много... плюс все делишки Фокса этого
растреклятого.
Понимаешь, ведь между ними ничего не может быть общего, не могу я
себе представить, чтобы такие разные люди могли промеж себя сговориться
как-либо...
- Ты еще много чего не можешь представить,- вставил Жеглов.
- Не заедайся, Глеб,- попросил я его.- Лучше слушай. Соболевская мне
малость глаза приоткрыла. Мы с тобой все время считали, что Груздев, в
крайнем случае, мог навести Фокса на Ларису, так? Оказывается, Фокс и
без Груздева ее знал и у них были отношения. Серьезные, ну, со стороны
Ларисы, стало быть...
Глеб закурил, сильно затянулся, так что щеки впали, сказал:
- Ну-ну, продолжай, психолог...
Я на это не обратил внимания, мне важно было ему все разъяснить,
чтобы он, как и я, уразумел расстановку сил.
- Когда я про второй матч узнал, у меня в башке будто осветилось. Ты
сам посмотри, все ведь как нарочно складывается: патрон нестандартный,
палец на бутылке не его, след на шоколаде чужой. И что в четыре был, а
не в семь, вполне возможно. А если в четыре, а не около семи, то
остается одна-единственная улика
- пистолет...
Глеб снова затянулся и процедил:
- Одна эта
...Закладка в соц.сетях
