Жанр: Детектив
Эра Милосердия
... - кричала Шурка страшным нутряным воплем, и в
крике ее был покойницкий ужас и звериная тоска.- Все! Все! Продуктовые
кар-то-чки!
Укра-ли-и-и-и!.. Пятеро малых... с... голоду... помрут!.. А-а-а!
Месяц...
только... начался... За весь... месяц... карточки!.. Чем...
кормить... я...
их... бУДУ! А-а-а!..
Четвертое ноября сегодня, двадцать шесть дней ждать до новых
карточек, а буханка хлеба на рынке - пятьдесят рублей.
Жеглов, морщась от крика, словно ему сверлили зуб, сильно тряхнул ее
и закричал:
- Перестань орать! Пожалеет тебя вор за крик, что ли? Детей, смотри,
насмерть перепугала! Замолчи! Найду я тебе вора и твои карточки найду...
Шурка и впрямь смолкла, она смотрела на Жеглова с испугом и надеждой,
и весь он
- молодой, сильный и властный, такой бесконечно уверенный в себе - в
этот миг беспросветного отчаяния казался ей единственным островком
жизни.
- Глебушка, Глебушка, родненький,- зарыдала она снова.- Где же ты
сыщешь эту бандитскую рожу, гада этого проклятого, душегуба моих
деточек? Чем же мне кормить их месяц цельный? И так они у меня
прозрачные, на картофельных очистках сидят, а как же месяц-то
проголодуем?
- Перестань, перестань! - уверенно и спокойно говорил Глеб.- Не война
уже, слава богу! Не помрем, все вместе как-нибудь перезимуем...
Он повернулся ко мне и сказал:
- Ну-ка, Володя, тащи-ка наши карточки.И, не дожидаясь, пока я
повернусь, проворно вскочил и побежал в нашу комнату, и никто из
онемевших соседей еще не успел прийти в себя, как он сунул Шурке в руки
две наши рабочие карточки с офицерскими литерами.- На, держи! Половину
ртов мы уже накормили, с остальными тоже что-нибудь придумаем...
Шурка отрицательно мотала головой, отводила в сторону его руки,
отталкивала от себя розовые клетчатые бумажечки карточек, искусанными
губами еле шевелила:
- Не-е, не возьму... А вы-то сами?.. Не могу я...
- Бери, тебе говорят! - прикрикнул на нее Жеглов.- Тоже мне еще,
церемонии тут разводить будешь...
Он сходил снова в комнату и принес банку консервов, кулек сахару,
пакет с лярдом
- из того, что мы сэкономили и он вчера отоварил к празднику.
- Ешьте на здоровье,- милостиво сказал он, и я видел, что он самому
себе нравится в этот момент и всем соседям он был невероятно симпатичен;
да и мне, честно говоря, Глеб был очень по душе в этот момент, и он это
знал, и хотя босиком у него был не такой внушительный вид, как в
сверкающих сапогах, но все равно он здорово выглядел, когда сказал Шурке
строго: - Корми ребят, нам еще солдаты понадобятся. Эра Милосердия-она
ведь не скоро наступит...
Старческая серая слеза ползла по ячеистой клетчатой щеке Михал
Михалыча, который быстро-быстро кивал головой, протягивая Шурке авоську
с картошкой и луком - у него все равно больше ничего было.
Шурка бессильно, тихо плакала и бормотала:
Родненькие, ребятушки мои дорогие, сыночки, век за вас бога молить
буду, спасли вы деточек моих от смерти, пусть все мои горести падут на
голову того ворюги проклятого, а вам я отслужу - отстираюсь вам,
убираться буду, чего скажете, все сделаю...
- Александра! - рявкнул Жеглов.- Чтобы я больше таких разговоров не
слышал.
Советским людям, и притом комсомольцам, стыдно использовать наемную
силу! - Повернулся ко мне и сказал сердито: - Чего стоишь? Иди чайник
ставь, мы с тобой и так уже опаздываем...
Шагая рядом с Жегловым на работу, я раздумывал о том, что мы с ним
будем есть этот месяц. За двадцать шесть дней брюхо нам к спине подведет
- это как как пить дать. Раз мы не сдали карточки в столовую, то нас
послезавтра автоматически снимут там с трехразового питания. Правда,
остается по шестьдесят талонов на второе горячее блюдо. Еще нам
полагается, наверное, не мешьше мешка картошки с общественного огорода.
Несколько банок консервов осталось. У Копырина можно будет разжиться
кислой капустой, а Пасюк хвастался, что ему прислали приличный шмат
сала, он нам наверняка кусок отжалеет. Хлеба, даже если покупать его на
рынке - по полсотни за буханку,- тоже хватит. В крайнем случае,
кто-нибудь из обмундирования загоним, часы... В общем, ничего,
перебьемся...
Прикидывал я все это в уме и сам себя стыдился. Ну никогда, видимо,
мне не стать таким человеком, как Жеглов - взял и вот так, запросто,
отдал весь месячный паек Шурке Барановой и идет себе, посвистывает,
думать об этом уже позабыл, а я, как крохобор какой-то, все считаю, и
считаю, и прикидываю, и вычисляю! Тьфу, просто противно смотреть на
самого себя! Видимо, каким человек родился - его уж не переделаешь. И
даже мысли о том, что Жеглов не только свои, но и мои карточки тоже
отдал, не утешали меня в сознании своего крохоборства.
На Трубной мы сели в трамвай. Жеглов сказал кондукторше:
- Служебный, литер "Б"...- Мы с ним устроились на задней площадке, и,
когда уже подъезжали к Петровке, он постучал меня по плечу: - Володя, ты
все же чего-нибудь померекуй - нам ведь с тобой месяц жрать хошь-не
хошь, а надо...
Полдня пролетело незаметно в текущих хлопотах, а после обеда явился
взмыленный Тараскин - усталый, но довольный собой. Он ухитрился-таки
повязать на Зацепе жулика, обокравшего семью погибшего военнослужащего с
улицы Стопани: тот не успел еще спустить сиротское барахлишко и был
прихвачен, можно сказать, с поличным - вещдоки мирно лежали у него дома.
О своем успехе он еще вчера вечером доложил Глебу по телефону, и тот
сразу же запряг его на установку хозяев телефона К 4-89-18. Сложность
заключалась в том, чтобы все разузнать по-тихому, чтобы никто не
заподозрил, будто кто-то интересуется владельцем телефона, тем более из
МУРа; и разведку следовало вести под какой-нибудь легендой. Коля
Тараскин такую легенду выдал и сведения собрал довольно полные, только,
как мне казалось, совсем для нас бесполезные.
- Телефон личный,- докладывал Коля, томно развалясь за столом,
который занимал пополам со мной.- Владелец - Задохина Екатерина
Петровна, семидесяти лет.
Проживает по Чистопрудному бульвару, дом тринадцать, квартира пять...
По лицу Жеглова я видел, что он не хочет лишать Колю ощущения триумфа
- Тараскин, прямо сказать, был не из самых удачливых в личном сыске,- но
и дожидаться всего рассказа по порядку тоже терпения не имел, поэтому
перебивал Колю короткими точными вопросами:
- Квартира отдельная, коммунальная?
На что Коля отвечал обстоятельно:
- Квартира коммунальная, помимо Задохиной имеется еще четверо
соседей: Иволгины, Сергеевы...
- Соседи пользуются телефоном?
- В одну сторону...
- В смысле?
- Чтобы сами звонили, бабка разрешает. А номер давать, чтобы им
звонили,категорически нет.
- Ага. Ясно. Дальше.
- Бабка живет в этой квартире всю жизнь, до революции служила в
Расходовских номерах на Сретенке горничной. Последнее время - в разных
столовых, сперва официанткой, потом судомойкой...
- Потеплее где, значит...- заметил Жеглов.
- Ага. В общественном питании...- не стал спорить Тараскин, хотя
видно было, что он не разделяет иронии начальника, поскольку - то ли
Жеглов забыл об этом, то ли церемониться не стал - жена Тараскина Вера
тоже была официанткой, ввиду чего Тараскин постоянно был в курсе дел
общественного питания, да и аппетит у него был всегда поменьше нашего. А
Жеглов спросил:
- Родственники, знакомые какие у бабки?
- По домовой книге родственников у ней с тридцать девятого года не
значится.
- А из других источников?
- Племянница к ней иногда наезжает. По сведениям соседей, проживает
на Брянщине, в деревне то ли Новые, то ли Нижние Ляды. Зовут Нюша...
- Нюша? - заинтересовался Жеглов.- Нюша. Нюра. Анна. Что?
- Анна-то Анна, да не та, по-моему,- сказал рассудительно Тараскин.-
Во-первых, лет ей от тридцати пяти до сорока - старовата, значит;
во-вторых, криминалу за ней - что самогон в грелках резиновых привозит,
а посерьезней ни-ни.
- Понял. На бабку, Задохину эту самую, есть что?
- Компрматериалов - ни синь пороху. Тихо живет, ходит в церковь,
приводов и судимостей не имеет. Питается, одевается по средствам
получаемой пенсии...
- Так-так-так...- пробурчал Жеглов.- Ничего, значитца, за ней не
маячит. Ну ладно, садись пиши справку. Да, а посетители к ней ходят
какие?
Тараскин, доставая из ящика стола бумагу, сказал скучным голосом:
- Да какие у ней, ископаемой, посетители? Нема. И такой, как мы
представляем, красульки вроде неизвестной нам подруги Фокса под кодовым
названием "Аня", никто там сроду не видел...
Высунув от усердия кончик языка, Тараскин принялся выводить
справку-донесение, а Жеглов, наморщив лоб, похаживал из угла в угол,
скрипел сапогами, думал. Я сказал ему:
- Хитер бобер этот Фокс. Его тут, я думаю, не зацепишь - двойная
перестраховка.
У меня в штрафроте был один уголовник, Синяев Федор, домушник по
довоенной профессии. Я его потом подтянул несколько, сбил с него
разгильдяйство...
- Внимание, случай из военной практики комроты Шарапова,- сказал,
ехидно ухмыльнувшись по своей привычке, Жеглов.
Я, конечно, на него обижаться не стал - натура! И сказал:
- Он вообще-то мужик основательный был, бережливый, у меня потом,
после пролития крови, тылом заведовал... Да-а... Он, значит, воровать
любил из квартир, где хозяева в долгосрочной отлучке. Он мне
рассказывал: ходит, бывало, ходит под окнами, днем и вечером... Днем
занавески закрыты, вечером по нескольку дней свету нет. Значит, площадка
готова. Заберется он туда и шурует спокойненько:
сперва все сортирует, готовит без суеты...
- Есть такие шакалы...- уже по-серьезному сказал Жеглов.- Ну-ну?
- За раз не управится - ставит меж окном и занавеской газеты. Если
хозяева вернутся, занавески тронут, газеты упадут. Он, как придет снова,
увидит... Вот, значит, какая манера...
- Это ты к тому, что Фокс нам у бабки Задохиной газеточки в окне
ставит?
- Так точно. И получается, по моему разумению,- двойные. Потому, если
Ручечник его сдаст, он все равно должен звонка Фокса дожидаться.
Выходит, есть время ему подумать и подготовиться. Я так рассуждаю...
- Правильно рассуждаешь. Ну-с, что делать будем?
Тараскин оторвался от писанины, сказал решительно:
- Вызвать сюда бабку: так, мол, и так, бабка Катя, какие такие
бандиты особо опасные держат через тебя связь со своими преступными
пособниками? Рассказывай по совести, не то...
Жеглов перебил его выступление:
- Ага! Бабка перекрестится на портрет - вона, в красном углу,- и
скажет:
"Разлюбезный мой гражданин начальник Тараскин Николай, хошь распни
меня, знать ничего не ведаю. Есть, мол, молодка одна, Аня, за сиростью
моей присматривает, забегает иногда карточки отоварить, добрая душа. Ну,
телефона у ней нету, а дело молодое - кавалеры-то звонить нынче
привыкли. Вот я ей и передаю... А кто да что
- откуда мне, старой дуре, знать?" И еще через полчаса Аня в курсе
дела, а с нею и дружок ее многомудрый, Фокс. Как тебе такая картина?
Тараскин развел руками:
- Вам виднее, Глеб Георгиевич. Вы у нас голова, вам и решать...- И
вернулся к своей справке, которую, судя по темпам, должен был закончить
к Новому году.
- А ты как думаешь, Шарапов? - спросил Жеглов.
- У меня соображения только, так сказать, отрицательные.
- Ничего,- кивнул Жеглов.- Можно идти и методом исключения. Говори!
- Да что говорить-то... Если мы от имени Ручечника позвоним, Фокс ему
же перезвонит. А как с ним разговаривать? Тут же засыплемся... С
Волокушиной попробовать договориться - так она с ними в разговоры не
вступала и нас от чистого испуга завалит...
- Остается одно,- подытожил Жеглов.- Ручечника сагитировать.
- Вызвать? - приподнялся я.
Жеглов покачал головой:
- Не. Рано еще. Пусть посидит,- может, дозреет. Я его выпущу, если он
нам Фокса сдаст...
Я с удивлением воззрился на него - никак не мог я привыкнуть к его
неожиданным финтам. А он сказал:
- Фокс бандит. Его любой ценой надо брать. А Ручечник мелкота, куда
он от нас денется?..
Что-то меня не устраивало в этом рассуждении, но я еще был слаб в
коленках с Жегловым спорить, да и подумал, кроме того, что это у меня в
привычку превращается - по любому вопросу с ним в склоку вступать.
Поэтому я промолчал, а Глеб задумчиво сказал:
- Для нас, как ни прикидывай, телефон этот дурацкий с Аней - главный
опорный пункт. Это тебе не прогулки по коммерческим кабакам, здесь они
реально пасутся, так что и нам следует реально этот вариант
отрабатывать...
- А как?
Жеглов улыбнулся:
- Чтобы такие орлы-сыщики да не придумали! Быть не может! Поэтому ты
отправишься к двум часам в триста восьмой кабинет к товарищу Рабину
Николаю Львовичу - я с ним договорился - и начнете вместе проверку по
всем оперативным учетам: на судимых, приводников, барыг и прочую
прелестную публику. Выберете всех женщин по имени Анна, хотя бы
мало-мальски подходящих под наш размер. Кстати, загляни и в картотеку
кличек...
- Так ведь Анна - это...- не понял я.
Жеглов похлопал меня по плечу:
- Бывает, бывает, что имя - это не имя, а кличка. Я тебе на досуге
сколько хошь примеров приведу. Да ты и сам увидишь! Значит, выпиши всех
более-менее подходящих на карточки - пусть у нас перед глазами будут...
- Есть!
- Работа эта большая, на несколько дней, да что делать...
Мне пришла в голову мысль, и я ее нерешительно высказал:
- А что, Глеб, если нам по вокзалам поискать?
- То есть?
- Ну, мы ведь прикинули, что она может работать где-нибудь в
вагоне-ресторане?
Там ведь любую добычу можно перемолоть?..
Жеглову никогда не надо долго объяснять.
- Толково,- сказал он.- Попросим у Свирского людей, пусть по всем
вокзалам устанавливают Аню в вагонах-ресторанах - список мы потом
сравним с твоими карточками по оперучету. Теперь вот что: бабку эту,
Задохину, надо взять под колпак - вдруг к ней кто сунется? Это я тоже
проверну...
Мысль насчет бабки была, конечно, верная, но мне все казалось, что с
ее телефоном мы чего-то не дорабатываем. Поэтому я спросил:
- Слушай, Глеб, мне как-то Пасюк говорил, что если к нам, например,
позвонят, скажут чего-нибудь, а потом бросят трубку, а ты хочешь узнать,
откуда звонили, то это можно. Так это?
- Можно,- сказал Жеглов.- Надо только свою трубку не класть, а с
другого аппарата позвонить на телефонную станцию. Там они засекают
как-то... А что?
- Постой, у меня тогда еще вопрос. Ведь то, что мы Ручечника
посадили, для уголовников не секрет, знают они?
Жеглов посмотрел на меня с удивлением:
- Конечно, не секрет, обыкновенное дело. И что?
- А то, что можно заранее с телефонной станцией договориться и
попросить Волокушину позвонить Задохиной насчет Ани. Аня или Фокс
перезвонят, пусть им Волокушина скажет, в натуре так, с истерикой, что
Ручечника посадили и как, мол, ей жить дальше...
Глаза Глеба заблестели, идея ему явно понравилась.
- Ага, ага...- быстро прикинул он.- Тогда Фокс с ней как-либо
связывается, что мало вероятно... или велит забыть Анин телефон и больше
не звонить... так-так...
а нам телефонная станция при всех случаях дает номер, откуда он
звонил...
Молодец, Шарапов, орел!
Я почувствовал, как по лицу у меня невольно расплывается довольная
улыбка, и мне от этого неловко стало - стоит Жеглову погладить меня по
шерсти, я тут же мурлыкаю, как кот, от удовольствия! Что-то в нем все же
есть такое, в чертяке!
А он посмотрел на меня с прищурцем и сказал:
- Независимо от этого завтра начинаем общегородскую операцию по
ресторанам - люди выделены, я с начальством обо всем договорился. Особый
прицел - на "Савой", он ведь там, по нашим данным, часто болтается.
Почем знать, может, мы его там и подловим! Ты пока, до двух-то часов,
приведи в порядок переписку, а я пошел...И без дальнейших разъяснений
Жеглов испарился.
Я уселся за его стол и занялся перепиской - так у нас всякая
канцелярщина называется: вносишь названия документов в опись, толстой
"цыганской" иглой подшиваешь к делу, нумеруешь страницы и тому подобное.
Коля Тараскин, оживившись с уходом Жеглова, принялся, со слов своей
жены, пересказывать мне содержание музыкальной кинокомедии "Аршин мал
Алан", я занимался своим делом и должен сказать, что лучшего
времяпрепровождения, когда тебе предстоит праздничный вечер, и не
придумаешь...
МОСКОВСКИЙ ЗАВОД ШАМПАНСКОГО
На созданном в дни войны Московском заводе шампанских вин начался, как говорят
виноделы, массовый тираж шампанского. Молодые вина, выдержанные здесь в
течение двух .!РТ, разливаются в бутылки для брожения и дальнейшей обработки.
В нынешнем году Московский завод шампанских вин выпускает в продажу "советское
шампанское", изготовленное из вин "абрау-дюрсо" и "Тбилиси".
"Вечерняя Москва"
Жеглов появился так же неожиданно, как исчез, и теперь задумчиво смотрел на
меня, и я видел, что его томит желание дать мне какое-то неотложное поручение.
И, чтобы упредить его, я твердо сказал:
- Все, я ухожу...
- Позвольте полюбопытствовать куда? - заострился Жеглов.
- Домой, переодеваться. Сегодня вечер,- напомнил я ему.
- А-а! Чего-то я запамятовал.- Жеглов секунду размышлял, потом махнул
рукой: - Слушай, а ведь это идея - повеселимся сегодня? Нам ведь тоже
роздых, как лошадям, полагается - не запалить бы мне вас...
- Да, наверное...- сказал я осторожно, поскольку меня одолевала
секретная мыслишка провести с Варей время отдельно от Жеглова - очень уж
я казался самому себе невзрачным на его фоне.
- Значитца, так,- повелел Жеглов, не обращая внимания на мою
осторожность.Будешь дома, возьми там пару банок мясных консервов и
плитку шоколаду, а я тут сгоношу чего-нито насчет святой водицы...
- А ты переодеваться не будешь? - спросил я.
- Чего мне переодеваться? - захохотал Жеглов, полыхнув зубами.- Я,
как Диоген, все свое при себе имею...
У меня был час на сборы, и весь этот час я добросовестно трудился.
Наверное, ни разу в жизни я так долго не собирался. Докрасна раскаленным
утюгом через мокрую тряпку я отпарил синие бриджи и парадный китель так,
что одежда резалась на складках. Потом разложил мундир на стуле, достал
новенькие рантовые сапоги и полировал их до дымного блеска. Отправился в
ванную и тщательно побрился, волосы расчесал на косой пробор. Пришил
новый подворотничок. Уселся на стуле против всего этого богатства и
великолепия и задумался. На правой стороне мундира зияли три дыры,
проверченные Жегловым, и я сам себя уговаривал, что теперь мне уже хода
нет назад и я должен - просто у меня другого нет выхода,- я должен
теперь надеть свои ордена, хотя самому себе поклялся, что не покажусь с
ними в МУРе до тех пор, пока сам не раскрою какое-нибудь серьезное дело
и, как говорят спортсмены, подтвержу свою квалификацию. Но нельзя же
идти на вечер с дырками на груди, это просто уставом запрещается, и
главное, что до раскрытия собственного дела еще ух как далеко, а Варя
будет на вечере сегодня!
Вот так я поборолся немного сам с собой, и эта борьба была с самого
начала игрой в поддавки, как если бы я сам с собой играл в шахматы,
заранее решив выиграть белыми. Я решительно встал и пробуравил шильцем
еще дырку справа и две дырки слева. Полез в чемодан и достал оттуда
увесистый фланелевый сверточек, развернул его и разложил на столе мои
награды. Принес из кухни кружку воды и зубной порошок, потер немного -
так, чтобы высветлились, но и не сияли, как новенькие пятаки. Потом не
спеша - я это делал с удовольствием, поскольку знал, что эти знаки
должны удостоверить, что я не по тылам отирался четыре года, а был на
фронте,- неторопливо привинтил справа оба ордена Отечественной войны,
Звездочки, гвардейский знак, а налево пришпилил орден Красного Знамени,
все семь медалей, польский крест "Виртути Милитари" и бронзовую медаль
"За храбрость". Накинул на себя мундир, застегнулся до ворота, продел
под погон портупею, посмотрел в зеркало и остался жутко собой доволен...
В гардеробе клуба Тараскин и Гриша Шесть-на-девять о чем-то
сговаривались с ребятами из мамыкинской бригады. Увидев меня, Гриша и
закричал:
- Ага, вот Шарапов пришел, мы его сейчас туда направим!.. Иди сюда,
Володя!
- Сейчас.- Я сдал шинель и фуражку в гардероб, подошел к ним и шутя
козырнул:Для прохождения службы прибыл...
Тараскин смотрел на меня, как будто его заморозили, потом сказал
медленно:
- Ну и даешь ты, Шарапов...
- Вот это иконостасик,- сказал восхищенно Гриша.
- Да ты не красней!- хлопнул меня по плечу Мамыкин.- Чай, свои, не
чужие...
- Это я от удовольствия,- пробормотал я смущенно.
- Тихарь же ты, Шарапов,- мотал сокрушенно головой Тараскин.- Хоть бы
словечко сказал...
- А что я тебе должен был говорить? - спросил я растерянно.
- Шарапов, я о тебе заметку в нашу многотиражку напишу,- пообещал
Гриша.
- Да бросьте вы, в самом деле!
И в это время появился Жеглов. Он меня в первый момент, по-моему, не
узнал даже и собирался пробежать мимо и, только поравнявшись, заложил
вдруг крутой вираж, присмотрелся внимательно, оценил и сказал Мамыкину:
- Учись, каких орлов надо воспитывать! Не то что твои задохлики!..
Даже мамыкинские "задохлики", стоявшие тут же, рассмеялись, и я сам
был уже не рад, что стал предметом всеобщего обсуждения и рассмотрения.
А Жеглов, одобрительно похлопывая меня по спине, сказал:
- Вот когда за работу в МУРе тебе столько же нацепят, сможешь
сказать, что жизнь прожил не зря. И не будет тебя жечь позор за
бесцельно прожитые годы...
Ребята гурьбой отправились в зал, а я стал прохаживаться в вестибюле.
Подходили знакомые и неизвестные мне сотрудники, многие с женами, все
принаряженные, праздничные, торжественно-взволнованные. Прошагал мимо
начальник отдела Свирский в черном штатском костюме, на лацкане которого
золотом отливал знак "Заслуженный работник НКВД", в красивом галстуке.
Около меня он на минуту задержался, окинул взглядом с головы до ног,
одобрительно хмыкнул:
- Молодец, Шарапов, сразу военную выправку видать. Не то что наши
тюхи - за ремень два кулака засунуть можно.- Он закурил "беломорину",
выпустил длинную синюю струйку дыма, спросил:- Ну как тебе служится,
друг?
- Ничего, товарищ подполковник, стараюсь. Хотя толку пока от меня
мало...
- Пока мало - потом будет много. А Жеглов тебя хвалит...- И, не
докончив, ушел.
Наверху в фойе играл духовой оркестр, помаленьку в гардеробе стали
пригашивать огни, а Вари все не было. Я сбежал по лестнице к входным
дверям, вышел на улицу и стал дожидаться ее под дождем.
И тут Варя появилась из дверей троллейбуса, и, пока она шла мне
навстречу, я вспомнил, как провожал ее взглядом у дверей родильного
дома, куда она несла найденного в то утро мальчишку, и казалось мне, что
было это все незапамятно давно - а времени и месяца не простучало,- и
молнией пронеслась мысль о том, что мальчонка подкидыш и впрямь принес
мне счастье и было бы хорошо, кабы Варя согласилась найти его в детдоме,
куда его отправили на жительство, и усыновить; ах как бы это было
хорошо, как справедливо - вернуть ему счастье, которое он, маленький,
бессмысленный и добрый, подарил мне, огромное счастье, которого, я
уверен, нам с избытком хватило бы троим на всю жизнь!
А Варя, тоненькая, высокая, бесконечно прекрасная, все шла мне
навстречу, и я стоял под дождем, который катился по лицу прохладными
струйками, и от волнения я слизывал эти холодные пресноватые капли
языком. Дождевая пыль искрами легла на ее волосы, выбившиеся из под
косынки, и я готов был закричать на всю улицу о том, что я ее люблю, что
невыносимо хочу, чтобы завтра мы с ней пошли в загс и сразу же
расписались и усыновили на счастье брошенного мальчишку и чтобы у нас
было своих пять сыновей, и что я хочу прожить с ней множество лет -
например, тридцать - и дожить до тех сказочных времен, когда совсем
никому не нужна будет моя сегодняшняя работа, ибо людям нечего и некого
будет бояться, кроме своих чувств; и еще я хотел сказать ей, что без нее
у меня ничего этого не получится...
Но не сказал ничего, а только растерянно и счастливо улыбался, пока
Варя раскрывала надо мной свой зонтик и прижимала меня ближе к себе,
чтобы я окончательно не вымок. Мне же хотелось рассказать ей об Эре
Милосердия, которая начинается сейчас, сегодня, и жить в ней доведется
нашему счастливому подкидышу-найденышу и остальным пяти сыновьям, но
Варя ведь еще не знала, что мы усыновим найденыша и у нас будет своих
пять сыновей, и она не слыхала в глухом полусне смертельной усталости
рассказа о прекрасной занимающейся поре, имя которой - Эра Милосердия...
Поэтому она весело и удивленно тормошила меня, гладила по лицу и
говорила:
- Володенька, да ты настоящий герой! И какой ты сегодня красивый!
Володенька...
Мы вошли в зал, когда люстру на потолке уже погасили и с трибуны
негромко, размеренными фразами говорил начальник Управления. Каждую
фразу он отделял взмахом руки, коротким и энергичным, словно призывал
нас запомнить ее в особенности. От его золотых генеральских погон
прыгали светлые зайчики на длинный транспарант, растянутый над всей
сценой: "Да здравствует 28-я годовщина Великой Октябрьской
социалистической революции!" Мне нравилось, что он не доклад нам бубнил,
а врод
...Закладка в соц.сетях
