Жанр: Детектив
Эра Милосердия
... корреспонденцию доставляю на
этот участок. Вот поглядите - телеграмма Груздевой Ларисе, из
Семипалатинска. Время доставки - девятнадцать двадцать, число -20
октября, и подпись ее, Ларисы, собственноручная.
До меня даже не сразу дошло - что же это получается-то? Ведь этого
никак не может быть: сосед Липатников видел выходящего из дома Груздева
после матча, то есть в девятнадцать часов плюс-минус несколько минут.
Этот момент и есть предполагаемое время убийства. А еще через двадцать
минут Лариса лично принимает телеграмму и расписывается в книге. Не
вяжется, никак этого не может быть!
- Вы уверены, что доставили телеграмму именно в это время?
Почтальонша даже обиделась:
- Сроду на меня жалоб не было! Да и живу я в соседнем доме, так что
доставляю все без задержки!
- А может, кто другой принял телеграмму, не Лариса?
- Да нет, она сама, лично, я же вам говорю. Знала я ее хорошо, тут
никакой ошибки! Она еще всегда приглашала чайку выпить, приятная очень
женщина, вежливая, обходительная...
Я подумал: что бы еще узнать у почтальонши? И спросил:
- Вы не обратили внимания, она в обычном была состоянии или, может,
возбуждена, расстроена?..
- Ой, что вы! Наоборот, очень веселая была, все напевала что-то,
затащила меня на кухню - у них коридорчик очень маленький... Там, на
кухне, она и телеграмму при мне прочитала, и расписалась, только что чаю
не предложила - я потому и заметила, что она обычно-то предлагает.
- А в квартире никого не было?
Почтальонша задумалась ненадолго, наморщив лоб,- припоминала, видимо,
расположение квартиры,- потом уверенно сказала:
- Не было никого, точно: двери в комнату настежь были, и там
никого...
Да-а, озадачила меня эта история с телеграммой! Если сосед Липатников
не ошибается, то Груздев вышел из дому, когда Лариса была еще жива.
Притом находилась одна в квартире. Но если Груздев вышел, оставив Ларису
в живых, то почему он врет, что не встречался с ней? Почему опровергает
показания соседа?
Надо обязательно посоветоваться с Глебом. Да и его, наверное, эта
история озадачит - он-то полагал, что все здесь проще пареной репы, а
получается...
Глеб толкует, что Груздев убил Ларису из-за квартиры, ну и попутно
вещички забрал. Но тогда при чем здесь Фокс этот самый? Разве что
Груздев действительно нанял его и назначил плату как раз вещами? Но зато
сколько народу вокруг допрошено - и никто никогда около Груздева не
видел человека с приметами Фокса.
Конечно, сговор подобный - дело тайное, но и то нужно взять в
рассуждение, что снюхаться им негде было, поскольку Фокс уголовник,
бандюга, а Груздев - интеллигент, доктор и ничего между ними общего не
должно быть. Хорошо бы, конечно, самого Груздева спросить, но еще
неизвестно, как посмотрит на это Жеглов.
М-да, непонятно. Совсем непонятно. И все равно сейчас главное узнать,
был там Груздев или не был. Он ведь мог прийти, наладить разговор - не
зря же Надя говорит, что и вино, и шоколад на столе любимой марки
Груздева,- а потом, подготовив плацдарм для Фокса, отвалить: пожалуйте,
мол, артподготовка проведена, танки к бою!.. Кстати, шоколад Панков
велел эксперту передать, совсем из головы выскочило...
Спасибо старшине из комендантского отдела, который оказался на
вещевом складе с машиной, а то бы в жизни мне не вывезти добро, которым
меня в неслыханном количестве снабдили суровые складские интенданты в
полном соответствии с арматурным списком и сроком на два года. Чего
только не было в трех здоровенных тюках, которые я целый час паковал на
длинном неструганом прилавке: шинель, мундир, гимнастерки, галифе,
белье, сапоги, валенки, шапка, фуражка, портянки, подметки, новенькая
скрипящая и сверкающая "сбруя" - ремень с портупеей - и даже блестящие
серебряные погоны с красными кантами - четыре пары, и на каждый погон по
три звездочки,- пожалуйте, товарищ старший лейтенант Шарапов, к несению
службы по всей положенной форме! Когда я впервые попал в армию, меня,
конечно, тоже обули-одели, но времена были тогда совсем тяжелые, получил
я, помню, кирзачи, комплект обмундирования: шинельку поношенную,
гимнастерку и бриджи "х/б, б/у" - "хлопчатобумажные, бывшие в
употреблении" да пилотку - вот и весь наряд; и только потом, постепенно,
до-обмундировался по-человечески и вид имел боевой, не хуже других, а в
Пренцлау, что под Берлином, даже штатский костюм справил, чисто
коверкотовый, на шелковой подкладке, спортивного фасона - с широкими
ватными плечами, накладными карманами и хлястиком... Но в милиции своя
форма, и на зеленый мой парадный мундир милицейские погоны не привесишь
- вот и чувствовал я себя вроде не в полную цену, гостем, что ли. А
теперь настроение у меня было "на большой", теперь - извините,
подвиньтесь - на праздничном вечере вы, дорогие новые соратники мои,
увидите, как гвардейцы умеют форму носить!
Старшина был настолько любезен, что подбросил меня домой, на
Сретенку, помог мне занести в комнату вещи, и мы вернулись на Петровку.
Времени было восемнадцать тридцать, и Жеглов уже ждал меня, отутюженный,
свежевыбритый, благоухающий одеколоном "Кармен", а уж сапоги - лучше
новых. Он критически осмотрел меня снизу доверху и я, похоже, понравился
ему чуть меньше, чем он мне. Он пожевал губами,- может, чего сказать
хотел, но ничего не произнес, только покачал головой, и я подумал, что
завтра-то уж ему качать головой не придется - заблещу медалью новой, как
на строевом смотру.
Я ему объяснил:
- На вещевом складе был, отоварился согласно арматурному списку. Я
сейчас, позвоню только...И набрал телефон баллистов.
- Из этого "байярда" стреляли,- сразу же сообщил эксперт.- Безусловно
и категорически. Из-за того, что патрон нестандартный - он побольше
немного, чем фирменный,- все индивидуальные признаки оружия выявились
особенно рельефно, хоть в учебник криминалистики снимки помещай. Акт
подошлем, как договорились.
Приветик...
Сегодня под председательством французского коменданта генерала де Бошена
состоялось 14-е заседание союзной комендатуры города Берлина. Заседание решило
дать распоряжения полицейпрезиденту относительно:
а) организации ШУТЦПОЛИЦАЙ - охранной полиции и КРИМИНАЛЬПОЛИЦАЙ - уголовной
полиции;
б) полномочий берлинского полицейпрезидента вообще.
Берлин, 11. ТАСС
- Если хочешь, можем пешком пройтись,- предложил Жеглов.
Вечер был ясный, теплый, и мы не спеша пошли с ним по Петровке к
центру. Около "Эрмитажа" толпился народ - с большим концертом выступали
Лев Миров и Евсей Дарский, и шустрые ребята сновали в толпе с криком:
"Хватайте билеты! Шутят Миров - Дарский, со своим джаз-оркестром
выступает Эдди Рознер". Я подумал, что хорошо бы сходить на такой
концерт с Варей, но до получки это было нереально:
билеты стоили от тридцатки и выше.
- Эх, кабы нам с тобой заловить сегодня Ручечника...- сказал
мечтательно Жеглов.
- Трудно небось...
- Что значит "трудно"? Наша работа, как и его промысел, зависит от
удачи. У меня вся надежда на то, что он нас с тобой в лицо не знает.
- А ты его знаешь?
- Видел я его. И потом, напарница его найти поможет,- усмехнулся
Жеглов.
- Это как понять?
- Ну, когда высмотришь самую красивую женщину в театре,- значит,
где-нибудь и он поблизости шьется.
- Почему?
- А у него метод такой - он на подхвате только красавиц держит.
Приходят они в театр или в коммерческий ресторан и начинают пасти
парочку в дорогих шубах. При первой возможности он вынимает у кавалера
номерок от гардероба, а красулька его получает шубу. И отваливают. Вот и
весь фокус...
- Можно подумать, что некрасивой не дадут пальто по номеру,-
усомнился я.
- Дать-то дадут, но психология в том, что красивая женщина сама по
себе отвлекает внимание, для нее всегда хочется сделать что-нибудь
приятное. Да и барыши с красавицей делить, наверное, приятнее, чем с
уродкой...
- Вот в этом наверняка и есть вся его психология,- сказал я мрачно.
Мне почему-то стало обидно, что какому-то мерзкому воришке достаются
красивые женщины и он их использует как воровской инструмент, когда они,
может быть, какому-то хорошему человеку счастье жизни могли составить.
- Да нам с тобой плевать, почему он так поступает,- сказал Жеглов.-
Важен факт!
- Слушай, Глеб, а откуда у него кличка такая - Ручечник?
- А-а, это смешно. Мы сперва думали, от его первой профессии - ручки
вышибать.
- Это как?
- А вот так: подходит он к любому джентльмену, желательно иностранцу,
и начинает его радостно хлопать по плечам, по груди, хохочет, кричит:
"Здорово, Боря!" - или там Коля, Вася - как хочет. Декорация такая, что
он, мол, обознался, принял человека за старого друга. Потом выясняется -
у него аж слезы от стыда на глазах. Извиняется, уходит...
- А смысл?..
- В том, что он так ловко хлопает человека, что вышибает из кармана
авторучку, а если повезет, то и бумажник. Между прочим, хороший "паркер"
с золотым пером тысячу стоит...
- Силен бродяга!
Жеглов кивнул:
- Ну да. А как его установили да взяли, оказалось, что и фамилия у
него подходящая - Ручников.
В театр мы вошли через служебный вход, где с Жегловым стал
препираться толстый взмыленный администратор в очках, сдвинутых на
затылок. Но Жеглов как-то очень быстро его окоротил: взял за пуговицу и,
подтягивая к себе с такой силой, что нитки трещали, сказал:
- Вы мне не контрамарки дадите и даже не билеты, а записку к
капельдинеру с распоряжением посадить меня там, где я ему скажу. И
делайте это, почтеннейший, незамедлительно, у меня нет для вас
времени...
- Сумасшедшие люди! - взмахнул руками администратор.- Вы что,
думаете, что я места из воздуха делаю?
- Я об этом ничего не думаю! - оборвал его Жеглов.- Меня это не
интересует! Мне на ваши танцы-арии вообще наплевать, сроду бы я к вам не
пошел, если бы меня не привело сюда дело государственной важности...
От такого святотатства в храме искусства администратор слегка
обалдел. Он молча смотрел на Жеглова, разевая беззвучно рот, будто
Жеглов у него весь воздух отобрал.
- Вы читать по-русски умеете? Вот и читайте тогда, что здесь
написано,протягивал ему Жеглов свое удостоверение, где было сказано, что
он начальник бригады отдела Московского уголовного розыска по борьбе с
бандитизмом.- И пришли мы к вам не развлекаться, а по делу...
Минут за сорок до начала "Лебединого озера" мы устроились с Жегловым
в гардеробе за большущим пожарным шкафом; мы стояли за ним, просматривая
почти весь длинный проход перед барьерами, за которыми сновали
чистенькие старички и старушки в вишневой униформе с желтыми табличками
на карманах: "ГАБТ". Мы приобрели у них театральную программу, и Жеглов
удивил меня своим размахом, взяв на червонец два перламутровых маленьких
бинокля. Сначала Жеглов смотрел в дальний конец прохода через биноклик,
подкручивая все время отходящее фокусирующее кольцо, а потом так же, как
и я, сунул бинокль в карман:
- Ерунда сплошная, а не техника!
- Ты бы меня сразу предупредил, можно было мой армейский взять,
восьмикратный.
- Это тебе не передовая! - огрызнулся Жеглов.- Ты бы еще стереотрубу
сюда приволок.
- А ты что думал? - засмеялся я.- Выставили бы над шкафом оптику, а
сами сидели бы здесь в тишине да уюте...
Неспешно переговаривались мы с Жегловым, а сами зыркали все время на
проходящих театралов, и я все нервничал, что Ручечник опоздает или не
появится совсем и тогда я из-за него так и не посмотрю даже одним
глазком на "Лебединое озеро", а это мне было ужасно обидно, потому что я
до сих пор ни разу не был в Большом театре. Мне хоть бы зал
посмотреть...
Я уж совсем отчаялся повысить свой культурный уровень, к чему
призывал меня Жеглов на комсомольском собрании, когда он сипло сказал:
- А вот и красавец наш пожаловал...
Отчаянно всматривался я в поток людей, шествующих по гардеробу:
офицеры при всех своих орденах и регалиях, служащие в заутюженных
шевиотовых костюмах, женщины с модной шестимесячной завивкой и в
панбархате, а некоторые даже с чернобурками через плечо, иностранцы,
одетые вроде бы скромно, но чем-то сразу отличающиеся от наших...
- Не туда смотришь,- шепнул Жеглов.- Вон он, у того прилавка, в сером
костюме.
Смотрел я на Ручечника и не мог поверить. Я уж начал привыкать к тому
злому маскараду, на котором мы все время вертимся с Жегловым, приподымая
на людях маски, чтобы выволочь волков из-под овечьей шкуры, но с каждым
разом продолжал удивляться, как много сил затрачивают люди, чтобы
выглядеть не тем, кем они являются в жизни на самом деле...
Ручечник был похож на иностранца - в замечательно красивом сером
костюме, в белой глаженой рубахе с полосатым галстуком, на котором ярко
искрилась булавка, в толстых башмаках "шимми" и с красивой палкой, на
которую он грузно опирался.
- Он что, хромой? - спросил я Жеглова.
- Ну да! Ты с ним побегай наперегонки! Он трость для понту носит,
солидности добирает!
Настоящим иностранцем выглядел Ручечник. Вот только его женщина была
не похожа на сухоногих очкастых жен дипломатов - была она белая,
ленивая, невероятно красивая, с огромной короной из темно-русых кос.
Ручечник подал ей руку, и они чинно пошли по гардеробу к выходу в фойе:
ни дать ни взять - варяжский гость прибыл. Лишь ненадолго задержались
они в толчее у гардероба, где раздевались зрители из лож бенуара - там
прямо и висела таблица: "Ложи бенуара".
Жеглов дернул меня за руку:
- Ну-ка давай! Ходу!
Мы пристроились за ними и так и слонялись метрах в десяти до самого
звонка.
Жеглов велел мне не спускать с них глаз, исчез на несколько минут, и
я видел, как он тряс за лацкан администратора. Не знаю, что он ему
говорил, но, во всяком случае, когда мы подошли к ложе номер четыре,
капельдинер пропустил нас без звука на два свободных места в глубине
ложи. С этого места мне не очень хорошо было видно всю сцену, потому что
она была огромная - высотой этажей в пять, наверное,- но зато из
сумеречной глубины нам было хорошо видно Ручечника с его дамой, которые
сидели точно в такой же ложе, но на противоположной стороне зала.
Я хотел придвинуться поближе к барьеру, чтобы получше разглядеть зал,
который я до этого видел только в кино, но Жеглов дернул меня и сердито
сказал:
- Не лезь! Сиди тут, в глубине.
- Интересно посмотреть - когда еще попадем сюда?
- Тоже мне, театрал отыскался! - фыркнул негромко Жеглов.- Твое дело
шестнадцатое - за клиентом смотреть...
- А чего на него сейчас смотреть? Куда он денется до антракта?
- Ну и даешь же ты, Шарапов? А чего он, по-твоему, в гардеробе около
англичан терся?
Честно говоря, я там никаких и англичан не разглядел, а уж тем более
не видел, что Ручечник около них терся. Он как разделся, так и пошел в
фойе, задержавшись на секунду в толкучке у выхода из гардероба.
Жеглов сказал задумчиво:
- Я не очень уверен, конечно, но сдается мне, что он у того бобра
номерок уже увел...
Пришли три женщины на передние места в нашей ложе. Жеглов их очень
галантно пропустил, пододвинул стулья, пошутил с ними, обещал принести в
антракте лимонад, и тут погас наконец свет.
На освещенную трибунку перед оркестром взошел седой толстый старик в
черном костюме с красивыми блестящими лацканами, поклонился залу и
взмахнул палочкой.
Играла прекрасная музыка, потом раздвинулся огромный занавес,
расшитый темно-золотыми колосьями, и открыл исключительной красоты вид.
Чего там только не было: старинный замок, заснеженные горы, озеро - как
настоящее. Не знаю, сколько прошло времени, но так нравилось мне
представление, что показалось, будто все это промелькнуло в один миг,
как из окна мчащегося поезда, жаль только, Вари со мной не было. Жеглов
толкнул меня сильно в бок, я встрепанно помотал головой, взглянул в ложу
напротив - Ручечника с его красавицей там не было.
Жеглов уже выходил из ложи в коридор, я проскользнул за ним следом,
наши соседки, по-моему, и не заметили, как мы исчезли. Жеглов быстро шел
по коридору, говоря мне на ходу:
- Я возьму Ручечника, он где-нибудь неподалеку пасется, а ты дай ей
надеть шубу.
Перехвати у дверей и зови сразу гардеробщиков...
Она шла мне навстречу, высокая, шикарная, с развевающимися полами
переливчато-блестящей коричневой шубы, голова ее была гордо закинута
назад, она небрежно помахивала сумочкой на ремешке с таким видом, будто,
мол, сто раз она видела такие балеты, не понравилось ей,- стало быть,
сидеть тут, скучая, и не подумает! От мысли, что мне надо ее
арестовывать, всю такую из себя прекрасную, я даже оробел; у меня не
только вроде нее знакомых сроду не бывало, но и разговаривать с такими
королевами не доводилось. Но все-таки сказал я довольно твердо:
- Подождите, гражданочка, мне поговорить с вами надо...
Не останавливаясь, вздернув еще выше голову, она бросила мне на ходу:
- Я с незнакомыми мужчинами не разговариваю!..
И почему-то эти слова сняли с меня неловкость, рассеялось ощущение,
что я совершаю какую-то глупость и все это вообще происходит по
недоразумению. Я взял ее под руку и сказал:
- Я незнакомый мужчина из МУРа, так что поговорить придется.- И уже
манил к себе седенького прилизанного гардеробщика.
Л она вдруг сделала неуловимое движение, струйкой воды скользнула из
гладкой шубы и уже почти успела сбросить ее, но я крепко держал ее за
локоть, так что номер не вышел: шуба повисла на правой руке женщины.
- Очень я вас прошу, не устраивайте, пожалуйста, фокусов, мне будет
совестно к вам применять силу,- сообщил я ей и повернулся к
гардеробщику: - Эта женщина взяла чужую шубу, я вас прошу пройти со мной
к администратору...
Сказал и сам пожалел, потому что старичка чуть удар не хватил. Краска
волнами заливала его лицо - он бледнел, синел, багровел, причитая тонким
голосом:
- Душегубцы! Злодеи! Да нам за эту норку десять лет не расплатиться!
Сволочь! А какая приличная с виду!..
Он блажил, а я не знал, волочить ли мне мою красавицу или старика на
руки брать.
Но в этот момент из-за угла появился Жеглов, и я понял, что его-то
проблемы все уже решены: завернув Ручечнику кисть правой руки за спину
болевым приемом, он в очень быстром темпе гнал его перед собой по
коридору, не обращая внимания на крики и угрозы, что сейчас сюда приедет
городской прокурор и нас, как собак, выгонят со службы к чертовой
матери... В левой руке у него болталась щегольская трость, бросить
которую он не решался - маскарад поломается. Картина от всего этого
получалась совершенно и окончательно нелепая.
Администратор, который раньше не хотел давать Жеглову надлежащих
мест, проникся сейчас важностью нашей задачи. Он метался по кабинету,
воздымал руки, грозил Ручечнику и его подруге ужасными карами, предлагал
всю необходимую помощь Жеглову, беспрерывно повторял:
- Какой позор! Какой позор! Так осрамить нас перед иностранцами!
Очень он мешал, и Жеглов, осмотревшись слегка, скомандовал:
- Прошу всех посторонних на некоторое время оставить кабинет! Кто
понадобится - позову.
Администратор, наверное, не привык, чтобы его вот так бесцеремонно
выставляли из собственного кабинета, и не чувствовал он себя здесь
посторонним, но Жеглов уже внушил ему ощущение бесполезности спорить или
возражать. И, вздохнув, администратор вышел.
- Пусть гардеробщики подождут, не отпускайте их! - крикнул ему вслед
Жеглов, снял телефонную трубку, вызвал дежурную часть и велел пригнать
"фердинанд",-...Пусть Пасюк с Тараскиным едут сюда тоже, им сейчас
найдется работа.
Одной рукой он держал трубку, а другой перевернул сумку воровки и
вытряхивал из нее на стол все, что там было.
А я смотрел на соучастников - лица у них были отчужденные, будто
полчаса назад не они шли под руку, тесно прижимаясь друг к другу,-
совсем незнакомые, чужие люди, испытывающие взаимную неприязнь оттого,
что свело их вместе противное случайное обстоятельство.
Жеглов рассматривал какой-то пропуск или удостоверение, выпавшее из
сумки, потом опять набрал номер и сказал:
- Это снова Жеглов. Ну-ка, браток, запроси в адресном установочные
сведения на Волокушину Светлану Петровну, двадцать первого года
рождения. А может быть, двадцать второго - я ее не крестил, а она со
мной еще не откровенничала. Ну, привет. справочку дайте Тараскину,
побыстрее шевелитесь. Ага...
Положил трубку и сел в кресло администратора - большущее, красиво
изогнутое, обитое полосатым коричневым шелком,- и по тому, как
лениво-хищно потянулся в этом кресле Жеглов, я видел, что кресло ему
нравится. Честно говоря, Жеглов и впрямь хорошо выглядел за этим
огромным красным столом в дорогом старинном кресле. Потянулся он,
погулял комьями мышц на плечах, будто разминался после короткой схватки
с Ручечником, весело заулыбался и сказал:
- Ну-с, дорогие мои граждане уголовнички, приступим к нашим играм?
И Ручечник, и Волокушина даже не посмотрели на него, а ему хоть бы
хны - видно было, что совсем его не обижает воровское пренебрежение,- и
он, быстро выбив пальцами дробь на полированном столе, как на барабане,
спросил:
- Вы мне разрешите раскрыть вам одну маленькую служебную тайну?
Ручечник и его распрекрасная дама и бровью не шевельнули, но Жеглова
это, наверное, устраивало, поскольку он по-прежнему дружелюбно, почти
по-товарищески, продолжил разговор:
- Молчание - знак согласия. Так, по-моему, говорится? Значитца, очень
я вам признателен за то, что вы согласились меня выслушать. В первую
очередь это касается вас, гражданочка Волокушина, или как вас там
по-настоящему? Жаль, что я не художник, а то бы я с вас картины писал...
Волокушина зло усмехнулась уголком рта, но особого испуга я в ней не
заметил. А Жеглов разливался соловьем:
- Рисовать не сподобил меня создатель, а одарил он меня умением
угадывать всякие маленькие людские тайны. И одну такую тайну из вашего
прошлого, не очень давнего, я вам поведаю...
Они одновременно подняли на Жеглова глаза, и это понятно - тайн у них
из не очень давнего прошлого было предостаточно.
- Когда замечательный молодец Петр Ручников уговаривал вас,
Волокушина, совершить с ним первый вынос, вы, как всякая женщина,
естественно, сильно боялись, плакали и говорили, что никогда этого не
делали. А он отвечал, что все раньше никогда этого не делали, надо
просто попробовать, и вы убедитесь, до чего это легко и просто,
поскольку вам и делать-то нечего - главное в его умении взять номерок у
фраера ушастого. Вы это помните, Волокушина?
Жеглов заглядывал ей в глаза добро и заботливо, как исповедник -
заблудшей овце, а она упорно отворачивалась от его взгляда, и только
мочки ушей начали наливаться тяжелым багровым цветом.
- Значит, помните,- удовлетворенно вздохнул Жеглов.- Но вы ему еще не
совсем верили, и он вам даже Уголовный кодекс показывал, доходчиво
объяснял, что за кражу личной собственности полагается трешник - это уж
в самом пиковом случае, а с его мастерством да с вашей красотой и случая
такого никогда быть не может. И однажды уговорил...
- Тебе бы, мент, не картины, а книжки писать,- сказал неожиданно из
своего угла Ручечник, тяжело двигая нижней челюстью.
А Жеглов будто забыл про Ручечника. Журчал его баритончик над ухом у
Волокушиной, и слушала она его все внимательнее.
- С этого момента возникло преступное сообщество, именуемое в законе
шайкой, которая с большим успехом начала бомбить фраеров. Я уже велел
подобрать материалы по кражам в Третьяковской галерее, в зимнем театре
"Эрмитаж", в филармонии в Ленинграде и все прочие песни и рассказы - с
этим мы позже будем разбираться. Но сегодня вышла у вас промашка
совершенно ужасная, и дело даже не в том, что мы сегодня вас заловили...
- А сегодня что, постный день? - подал голос Ручечник.
- Да нет, день-то, как все будни, скоромный. А вот номерок ты не тот
ляпнул...
- Это как же? - прищурился на него Ручечник.
- Вещь-то вы взяли у жены английского дипломата. И по действующим
соглашениям, стоимость норковой шубки тысчонок под сто - всего-то
навсего - должен был бы им выплатить Большой театр, то есть
государственное учреждение. Ты, Ручечник, усекаешь, про что я толкую?
- Указ "семь - восемь" мне шьешь...- ни на миг не задумался Ручечник.
Жеглов выскочил из своего роскошного кресла и воздел руки вверх,
совсем как недавно это делал здесь администратор:
- Я шью? При чем здесь я? Поглядел бы ты на себя со стороны - ты бы
увидел, что Указ от седьмого августа, то, что ты "семь - восемь"
называешь, уже у тебя на лбу напечатан! - Сделал паузу и грустно
добавил: - И у подруги твоей Волокушиной тем паче! По десятке на жало!
По десятке!
Лицо у Волокушиной уже не было неподвижно-каменным, как у мраморного
бюста полуголой богини, что стоял в углу кабинета на высокой деревянной
тумбе. Она испуганно переводила взгляд с Жеглова на Ручечника, потом
снова смотрела на спокойное доброжелательное жегловское лицо. Глеб
сочувственно цокал языком, грустно качал головой, и весь вид у него
сейчас был такой: ай-ай-ай, какая беда приключилась с вами, дорогая
гражданочка Волокушина! А она снова всматривалась в серые глаза
Ручечника, надеясь, что засмеется он, достанет из кармана Уголовный
кодекс и так же быстро, весело и ло
...Закладка в соц.сетях
