Жанр: Детектив
Умножающий печали. Райский сад дьявола.
...нал, что Джеф Харки — самый молодой верховный
судья. За следующий год он убедился, что Харки — самый противный из всех
молодых. Противность Харки, обильно питаемая двумя первыми причинами
антипатичности молодых судей, бурно росла из-за полного отсутствия третьей —
Джеф не только не испытывал ни малейшей неуверенности в своем опыте, знаниях и
проницательности, но и не скрывал на своей розовой ряшке
иронически-снисходительного выражения:
Погодите, погодите немного, мы еще
покажем и объясним все этим старым пердунам!
Поэтому по любому серьезному вопросу Полк старался попасть на прием как
раз к старым пердунам, а не к Джефу, знающему бездну всякой ненужности, но
совсем не понимающему смысла и тактики оперативной работы, не имеющему ни
сострадательной житейской мудрости, ни способности предвидеть последствия своих
решений. Джеф до смерти надоел Полку своим сердечно-лживым припевом:
Ты мне
друг, Рип Ван Винкль, но закон — дороже!
А сегодня объехать Харки не удалось, пришлось идти к нему и полтора часа
собачиться, объяснять, уговаривать — ордер судьи на прослушивание телефонов
Бастаняна, перлюстрацию его почты, запрос в банк о его счетах и обыск в галерее
были просто необходимы.
А до этого еще полчаса сидеть и слушать, как полицейский эксперт из
Вашингтон-хайтс — района, густо засиженного русскими, деликатно объяснял судье,
всячески изворачиваясь и опасаясь разозлить Харки, что вчерашнее судебное
определение было неправильным, ибо большое количество синяков на спине
потерпевшего является не следствием жестоких истязаний, а следами варварского,
но вполне безопасного русского народного обычая лечить простуду стеклянными
банками...
— И что, потерпевший согласился на это добровольно? — недоверчиво
переспрашивал Харки.
— Конечно! — убеждал эксперт. — У них это традиционный способ... И
говорят, довольно эффективный...
— Дикари! — обескураженно качал головой Харки. — Типичные дикари!
Наконец судья вышиб эксперта и занялся делами Полка. Харки, брезгливо
кривя губы и придерживая двумя пальцами бумаги Полка, как листочки
использованного пипифакеа, спрашивал:
— И все это по информации какого-то бродяги? Он нам даст показания в суде?
— Скорее всего нет...
— Ага! Замечательно! И ты настаиваешь, чтобы я по такому дерьму дал
разрешение на чрезвычайные следственные действия?
— Конечно! Настаиваю! — ярился Полк. — Предполагаемая мной цепь: русский,
убитый в лифте аэропорта, скорее всего курьер, привез чемоданчик с золотыми
зубами погибшему через двадцать минут гангстеру Лекарю... По косвенным
показаниям, Лекарь возил в галерею Бастаняна какие-то произведения искусств. Не
думаю, что Лекарь приобретал их на аукционе
Сотби
, и Бастанян тоже в этом не
сомневался...
— Стив, это все твои предположения, фантазии... Доказательной базы не
существует... Ты представляешь, что с нами сделают на слушании адвокаты?!
— Вот я и собираюсь найти эти доказательства... А что касается адвокатов,
то тебе надо выступить с законодательной инициативой — половину наших адвокатов
депортировать в Россию. Там возникнет правовая система, а у нас станет можно
дышать...
— Иди к черту...
Еще полчаса свалки и пустоговорения, и Харки подписал ордера.
— Смотри, Стив, обделаешься — я тебе голову оторву.
Они постукались, почокались своими университетскими перстнями на
безымянном пальце, и Полк с облегчением и злобой отвалил, напутствуемый
традиционным:
...а закон мне дороже!
...А сейчас красавчик Майк Конолли деликатно оттолкнул Полка перед дверями
галереи
Алконост
и вошел туда первым. Полк усмехнулся — несмотря ни на что,
полицейские, работающие
на земле
, держат их, федов, за неумех и чистоплюев.
Модный пиджачок на Майке был расстегнут, а рука под полой, на поясе джинсов...
В галерее было безлюдье, плевые картиночки по стенам, пыль, дымящаяся в
косых лучах солнца, ликующий голос Глории Гейнор —
I will survive
, и толстая
молодая блондинка за ампирным столом в углу.
— Хай! — сказал Майк Конолли.
— Хай! — равнодушно ответила двухсотфунтовая девушка, лениво моргнув
черными выпученными глазами размером с калифорнийскую сливу. Симпатичная
блондиночка — у нее были пушистые усики, мечта молодого жиголо.
— Мы хотели поговорить с мистером Бастаняном, — учтиво объяснил Майк.
Девица чуть угомонила Глорию Гейнор, подвернув звук из приемника, но не
выключила — она явно надеялась, что они уберутся как можно скорее.
— Ее нет здесь, — сказала девица.
— Кого — ее? — переспросил Майк.
— Мистер Бастанян...
— Это я заметил, — усмехнулся коп. — А где она, мистер Бастанян?
— Он в бизнес-трипе, — поправилась девица.
— Прекрасно! — восхитился Майк. — И где же пролегает бизнес-маршрут
Бастаняна?
Девица задумалась, наклонив голову, будто прислушиваясь к советам Гейнор —
как надо выживать. Потом серьезно сказала:
— Это бизнес-секрет...
Полк положил на ее шикарный ампир супину — повестку и ордер на обыск,
мягко сказал:
— У вас не должно быть от нас секретов... Прочитайте и распишитесь... Вы,
как я понимаю, секретарь?
Девица долго читала супину, кивнула, грустно ответила:
— Я есть здесь босс. Мистер Бастанян мой служащий... Она — агент...
— Сказка! — восхитился Майк, повернулся к Полку. — Обычная история... Эта
мохнатая задница с желтой крашеной растительностью здесь босс...
Полк, нажимая голосом, спросил:
— Вы, как босс, должны знать, где ваш агент! Ну-ка, быстренько
рассказывайте... И покажите, кстати, ваши документы...
Бесконечный музыкальный рассказ Глории Гейнор о том, как она все-таки
выживет, несмотря на превратности любви, наконец все-таки закончился, и девица
с желтой растительностью, глубоко вздохнув, достала из сумки водительские
права. Там было написано —
Angel Mkrtschn
.
— Это не фамилия ангела, — сказал Майк, возвращая права. — Это шпионская
шифровка...
— Нормальная армянская фамилия, — пожал плечами Полк. — Мкртчан.
— У них что, нет в языке гласных звуков? — удивился Майк.
— Есть, есть, — успокоил Полк. — Для других целей...
Огромный златоглавый ангел с печальными глазами ослицы поделился своими
заботами:
— У меня с именем проблемы... У американцев негибкий язык, они не могут
сказать
Мкртчан
...
— Давайте закончим наши дела, и пойдите поменяйте немного фамилию, —
предложил Майк. — Допустим, Макартур... У нас был такой знаменитый генерал. И
всем станет хорошо. Так где же сейчас находится Левой Бастанян?
— В Москве...
— Что он там делает? — спросил Полк.
— Переговоры...
— С кем?
Ангел долго думала, похлопала сливовыми выпученными очами и сказала вполне
уверенно:
— Не знаю...
— Когда вы с ним разговаривали? — с выражением безнадежности на лице
расспрашивал Конолли.
Ангелок заглянула в настольный календарь:
- В понедельник... Четыре дня назад...
— А как часто вы с Бастаняном говорили по телефону?
— Каждый день...
— А что произошло на этой неделе? — Полк видел, что ангелы готовы тоже
плакать. — Почему не говорили?
— Его телефон не отвечает...
— Раньше такое бывало?
— Нет! — твердо сказал Ангел с будущей фамилией Макартур. — Я звоню ему
утром — в Москве середина дня... А вечером Левон звонит сам... Спрашивает, что
слышно...
— Вот и я вас спрашиваю, — вмешался Майк. — Что слышно?
— Ничего... Никто не заходил в эти дни...
Обыск ничего не дал — пусто, Ангелок безропотно отдала ключи от сейфа
Хоггсон-бразерс, Чикаго
. Замечательная бронированная коробка, старая, таких
сейчас не делают — с двойными сувальдными замками, именным шифровым набором.
Изнутри дверца сейфа была похожа на модель паровой машины в разрезе — какие-то
поршни, шестерни, толстые пружины. Его кислородной горелкой разрезать труднее,
чем титановую подлодку.
Поглаживая корабельную броню, Конолли с усмешкой сказал:
— В таких сейфах обычно хранят очень ценные вещицы...
В сейфе тщательно хранились пакет с окаменевшими пончиками
данкин-донатс
и недопитая бутылка коньяка
Хеннесси
...
Попрощались, уже стояли у дверей, Ангелок сказала:
— С ним что-то случилось... Я это чувствую!
И горько заплакала...
В машине их терпеливо дожидался Драпкин, подавленный и напуганный.
— Вы нашли, что искали? — спросил он.
Полк отрицательно покачал головой.
Когда уже подъезжали к Полис плаза, 1, Майк сказал:
— Все-таки я дурак...
— Да? - осведомился вежливо Полк. — В чем выражается?
— Когда мы пришли туда, посмотрел я на эту крашеную кувалду и подумал — ну
зачем, спрашивается, этому Бастаняну такое чудовище в арт-галерее? Место
специфическое, там должна сидеть цыпочка топ-модельная, клиентов подманивать...
— И что?
— А Бастаняну нужна не ее красота, а верность... Дефицитный сейчас стал
товар...
32. МОСКВА. ПЕТР ДЖАНГИРОВ И ЕГО РОДНЯ
Джангиров и Коля Швец лениво катали по зеленому сукну шары в бильярдной
ночного клуба
Евразия
, принадлежащего Петру Михалычу. Шары были хорошие,
старые, густой желтизны, будто их точили не из слоновой кости, а из бивней
мамонта. Раскат по столу имели ровный, мягкий и друг в друга чокались негромко,
но очень четко. Как реплики игроков, думающих сейчас меньше всего о результате
партии.
— Мне звонил из Вены Монька. Картина у него, - сказал Джангиров. —
Спрашивает, где Бастанян?
— Боюсь, шеф, об этом надо спрашивать твоего замечательного родственничка,
— осторожно заметил Швец.
- Надо во что бы то ни стало найти Нарика... — велел Джангиров.
— И убить! — готовно предложил Швец. Джангиров, покачав головой, криво
усмехнулся:
— Лев, сожрав ишака, громче реветь не станет...
Швец аккуратно пригладил светлые вьющиеся волоски вокруг розовой лысины,
которую носил вызывающе лихо, как десантный краповый берет, сказал
сочувственно:
— Я тебя понимаю, шеф... Скоро держава шлепнет Ахатку, а если я уберу
Нарика, то прекратится твое существование в качестве дяди. Какой, к хренам,
дядя при дохлых племянниках? Это как президент Горбачев при мертвом эсэсэре. А
тебе всех регалий мало, ты еще хочешь быть заслуженным дядей Российской
Федерации. За это, дорогой босс, надо платить. Родственные чувства в наше время
редкость, большую цену держат...
— Заткнись...
— Могу. Уже заткнулся. Но если мы ему не организуем заплыв в соляной
кислоте — знаешь, есть такая успокаивающая ванна с соляночкой, чтобы от Психа
за неделю следа не осталось, — он нам большие неприятности соорудит...
— Много ты разговаривать стал, — вздохнул Джангиров. -И нахально...
— Прости великодушно, шеф, — поклонился смиренно Швец. — Повинную плешь
меч не стрижет. Или не сечет. Но, любя тебя всей душой, не могу не отметить —
племянничек у тебя невыносимо шустрый. Он как дворняга — если дерьма не сожрет,
у него голова болит. Ему давно надо намордник надеть... Мы сами взрастили этого
говноеда на свою голову.
— Коля, надо найти Бастаняна, ты это понимаешь? — сказал Джангиров. — Пока
власти не трехнулись. Не дай Бог, если его станет вызволять РУОП... Где сейчас
обитает Нарик?
— Понятия не имею, — пожал плечами Швец. — Если честно сказать, я и не
очень старался узнать...
— Почему?
— По причине бесполезности, — развел руками Швец. — Ты меня прости, шеф, я
тебя давно знаю и очень ценю за твою настоящую, а не надувную крутость. Но в
вопросе с Нариком ты проявляешь какую-то непонятную мне либеральную
мягкотелость. Ты ведь до сих пор рассчитываешь уговорить его, урезонить или
напугать.
— Нарика не напугаешь, — хмыкнул Джангиров.
— Вот именно! — воздел палец Швец. — У него особый вид храбрости злых
отвязных дураков, которые просто не понимают опасности. И договориться с ним
невозможно, он любое предложение мира воспринимает как нашу слабость. Поэтому
мне от тебя нужна четкая и ясная команда. Тогда, глядишь, за недельку я этот
вопрос решу. Радикально и навсегда... Мне только надобна ясность...
И от двух бортов резким клопштоссом загнал в лузу партионный шар. Точку
поставил.
Джангиров поместил кий на стойку, бросил на стол купюру с овальным
портретом майора американской национальной милиции Джорджа Вашингтона, устало
сел в кресло, закрыл глаза.
— Покорнейше благодарим-с! — смахнул с сукна банкноту Швец и вроде бы ее и
в карман не клал, а растворилась хрусткая бумажка в его цепких пальчиках
бесследно. Наверное, так же, как должен был исчезнуть Псих Нарик в ванне с
соляной кислотой. Хорошо опробованный рецепт успокоения и упокоения плохих,
вредных людей под названием Аш-Хлор. 50 литров НСl — и шандец котенку! А то,
что сейчас называется противным и опасным сумасшедшим, известным под именем
Нарик Нугзаров, способно будет только немного повредить трубы городской
канализации, куда его придется через несколько дней слить.
— Налей мне коньяку, — велел Джангиров. Он не мог объяснить очень многое
своему помощнику Коле Швецу, который всю жизнь ходил в маскировочном скафандре
веселого, доброжелательно-мягкого, улыбчивого человека, прячущего под этим
камуфляжем безжалостного людобоя. А поскольку Джангиров и ценил-то Швеца больше
всего за этот беспощадный людоедский талант и беспредельно циничный, быстрый,
изворотливый ум, то он ни при каких обстоятельствах не мог допустить, чтобы
Швец заподозрил его в неготовности в любой момент подвергнуть кого угодно
исключительной мере воспитания — преданию смерти.
И говорить Швецу что-либо о памяти, о чувствах, о голосе крови —
бесполезно. Скот. Только сено не ест. А жрет живое мясо. Хищный кровоядный
скот.
Бессмысленно рассказывать Швецу о том, что он знает мальчишек-близнят
Ахата и Нарика двадцать семь лет — со дня их рождения, когда он прилетел из
Москвы на празднества по этому случаю. Молоденький выпускник Высшей школы КГБ
лейтенант Джангиров был допущен пред светлые очи тигрино-желтого цвета своего
шурина — Рауфа Нугзарова. И был обласкан, поощрен и признан полноценным
родственником. Безродный перекати-поле Швец не понимает, не знает, не
предполагает, что это такое — быть членом достойной, уважаемой семьи. Он живет
в уверенности, что
ты, я, он, она — вот и вся моя семья
.
А быть родственником, близким сородичем достопочтенного Рауфа Нугзарова,
доктора юриспруденции, первого заместителя председателя верховного суда
республики, составляло большую честь и невероятные перспективы в будущем. Надо
было только одно — чтобы муэллим Рауф тебя считал хорошим родственником,
надежным человеком, верным, любящим и почтительным парнем.
Молодой Джангиров и был хорошим, надежным, верным, любящим и почтительным
парнем. А кто во всей республике был непочтительным с Рауфом Нугзаровым,
замечательным правоведом и абсолютно неподкупным судьей?
Нугзаров садился председательствующим только в самые трудные, самые
большие хозяйственные процессы — по шесть месяцев, по году слушались дела. И не
было случая, чтобы приговоры, постановленные верховным судьей Нугзаровым,
когда-либо отменялись или пересматривались в надзорных инстанциях. Ни один
виновный не ушел от ответственности, ни один невиновный не испытал боли
незаслуженной кары.
Edem das seine
, — усмехался Рауф в красиво подстриженные
щеголеватые усы. Каждому свое — вековой принцип римского права, кощунственно
оскверненный беззакониями гитлеровцев, развесивших этот священный лозунг права
на воротах концлагерей. А если Рауф Нугзаров отправлял кого-то в лагеря, наши,
исправительно-трудовые, то только за дело, за реально совершенные преступления.
Более того, не часто, приблизительно раз в два года, он демонстрировал
невероятную комбинацию из милосердия и принципиальности, заменяя особо,
разнузданным расхитителям и теневым бизнесменам безусловно заслуженную ими
смертную казнь на максимальный срок лишения свободы — 15 лет в лагерях строгого
режима.
Счастливые родственники строго наказанного хозяйственного злодея приносили
муэллиму Рауфу сто тысяч рублей.
Слава Аллаху, всей системе советского правосудия и верховному судье
Нугзарову в частности!
Родственники твердо знали, что за вторые сто тысяч их нежно любимый злодей
— папа, сын, брат — через три-четыре года не будет догнивать в безымянной
могиле, а воссоединится, уже полностью перевоспитанный, в своем доме с родней,
друзьями и близкими.
Таким образом, эти сто тысяч рубликов были для Рауфа не низкой взяткой, а
актом высокого и разумного гуманизма. И Аллах наградил его за великодушие и
добрые дела в этом мучительно запутанном мире, подарив ему то единственное,
чего не хватало судье для полного счастья, — сыновей-близнецов! Двойное
счастье!
Рауфу уже грянул полтинник, а его жене Динаре, сестре Джангирова, было
вдвое меньше, и любовь-благодарность судьи Нугзарова к ней была безмерна. Она
распространялась даже на ее брата, очень скромного, очень вострого, очень
перспективного парня — этот маленький, невзрачный пострел, похожий на
мальчишку-недоростка, везде поспел. Через неделю для Рауфа он стал незаменим, и
тогда верховный судья позвонил своему дружку и дальнему родственнику —
председателю КГБ республики. Давай, мол, возвратим из Москвы домой такой
замечательный национальный кадр! И звездная карьера Джангирова стартовала. Он
скакал по чинам, званиям и должностям, как джейран по горам.
А между тем прекрасные мальчики-мажоры Ахат и Нарик подрастали, радуя мир
и родителей почти физиологической убежденностью в том, что вся эта прекрасная
жизнь принадлежит им полностью. Учились, к сожалению, неважно. Да ладно! Рауф
шутил, что неучи должны быть умнее ученых — мозги не замусорены лишним. Молодые
пока, пусть перебесятся. Заматереют — остепенятся. А будущее их — обеспечено и
гарантировано.
Десять лет назад — мальчишек Джангиров уже воткнул на первый курс юрфака
университета — его вызвал из Москвы к себе срочно Рауф — разговор не
телефонный.
— Ты мне был все эти годы старшим сыном, — сказал Нугзаров, как всегда
спокойный, величественно-красивый, весь платиново-седой. Только очень бледный.
Джангиров наклонил голову и приложил руку к сердцу.
— Я назначаю тебя своим душеприказчиком, — тихо сказал Рауф и печально
добавил: — Я умираю.
Джангиров испуганно дернулся, но Рауф остановил его:
— Рак поджелудочной железы... С метастазами... Мне осталось два-три
месяца... Я хочу сделать распоряжения...
Джангиров ошеломленно молчал.
— У меня есть кое-какие сбережения. Динара, твоя сестра, будет обеспечена
полностью. Речь идет о мальчиках. Они уже джигиты, но пока еще ветер в голове.
Я хочу, чтобы они ни в чем не нуждались, но оставить им все деньги сейчас я не
хочу — это может им повредить. Мне нужно, чтобы ты разместил деньги в сберкассе
с исполнительной записью, что вклад можно будет получить только через десять
лет — они уже станут зрелыми людьми и смогут тогда распоряжаться этими деньгами
по своему усмотрению. А пока будут жить на проценты...
— О какой сумме идет речь? — спросил Джангиров.
— Сумма серьезная — один миллион двести тысяч рублей...
Джангиров онемел — для советского времени эта цифра звучала как дозировка
пенициллина или межзвездная дистанция.
— Сколько? — недоверчиво переспросил Джангиров.
— Миллион двести, — повторил Рауф и горько усмехнулся. — Добрые поступки в
этом мире вознаграждаются...
Помолчал и со вздохом заметил:
— Я верховный судья. А он — Единственный... — и показал рукой вверх,
куда-то на потолок.
Джангиров лихорадочно считал в уме — три процента на срочный вклад в
миллион двести составляют 36 тысяч в год, то есть племяши в течение следующих
десяти лет будут получать от покойного папаши пенсию по полторы тысячи рублей в
месяц каждый. До вхождения в права собственности на миллион с довеском!
Фантастика! Он сам, полковник КГБ, начальник отдела в центральном аппарате
Комитета, получал со всеми доплатами, выслугами, компенсациями и звездочками
542 рубля в месяц.
— Об этих деньгах никто, кроме Динары, не должен знать. И в первую очередь
— мальчики, — сказал Рауф. — Ты будешь ежемесячно выдавать им их проценты, а
через десять лет, даст вам Аллах дожить в здоровье и благе, ты снимешь вклад и
разделишь между ними... Пусть они живут по-другому, не так, как нам с тобой в
молодости досталось...
Рауф умер через два месяца, был похоронен со всеми государственными
почестями, и тут выяснилось, что управлять его наследством — совсем непростая,
совершенно неслабая работа. Основная проблема была в том, что Джангиров не мог
внести ни в одну сберкассу такую астрономическую сумму, не привлекая к себе
внимания, в первую очередь — собственной конторы.
Но Джангиров сделал.
Он выполнил все, в чем поклялся Рауфу. Для начала он не сдал паспорт
покойного и на его документы открыл счет в одной из московских сберкасс, куда
пробил на должность заведующей свою старую агентессу. Джангиров объяснил ей,
что это один из секретных счетов КГБ и о нем надлежит забыть на десять лет — со
счета он должен будет снимать только проценты. И сам сделал исполнительную
запись от имени Рауфа о том, что вклад может быть востребован наследниками
только через десять лет.
И этой охранительной мерой от безумств подросших лихих братцев
собственноручно уничтожил громадное состояние.
Видит Бог — он выполнил дословно клятву, данную благодетелю Рауфу, ни
одной копейки не прилипло к его рукам. Но деньги эти таяли на глазах, как
брошенная в большой огонь глыба льда. Перестройка, инфляция, павловский
конфискаци-онный грабеж, ГКЧП, распад страны, крах рубля,
черные вторники
,
черная жизнь.
А сделать что-либо Джангиров уже не мог, намертво заякорив миллионный
вклад десятилетним мораторием. И агентесса его надежная, завсберкассой, которую
он мог заставить переделать документы и выдать деньги, сука рваная, кинула его
— потихоньку оформила документы и съехала в Израиль.
А племяши — мальчики удалые Ахат и Нарик — уже давно пустились во все
тяжкие. Университет бросили, резонно рассудив, что юриспруденцию можно изучать
и со встречной полосы права. Они показали себя людям как настоящие жизнелюбы —
не оказалось греха и порока, который бы парни не изведали всласть. Карты, бега,
железка
, рулетка, машины, мотоцикл
хонда
, больше похожий на двухколесный
роллс-ройс
, все кабаки столицы, пробуждающейся от тусклого советского забытья
к сладко-пряной жизни, хороводы блядей, гарнированные нежными томными
блондинчиками.
Тьфу!
Жалкие три тысячи, которые выдавал им Джангиров, иссякали за несколько
дней. Нужны деньги! Деньги! Настоящие деньги, а не эти жалобные гроши, которые
ссужал дядя.
Когда Ахат проиграл в блэкджек за один вечер 240 тысяч рублей, крутой
авторитет Гия Ткварчельский предупредил: или бабки будут у него завтра, или
Ахата ставят на
счетчик
— два процента в день будут набегать на сумму долга.
Впрочем, есть еще один путь — киевские куркули, хохлы мордастые, торгующие
компьютерами, задолжали ему полмиллиона. Пусть, мол, боевые братья отберут
бабки, вернут Гие, и тогда — квиты. Поехали в Киев и с удивительной легкостью
отобрали долг — даже стрелять не пришлось, врезали этим салоедам по кумполу
рукоятками пистолетов и вернули Гие акушерский саквояжик с полумиллионом.
Квиты! И даже с процентами — благодаря Гии получили они удивительное знание о
том, как возникают легко и быстро огромные деньги. Разошлись с ним по-братски,
и началась для Ахата и Нарика шальная, стремная, сладкая бандитская жизнь.
Много позже, когда Джангиров вылетел со службы и всерьез занялся
коммерцией, он пытался неоднократно заинтересовать бизнесом племянников,
привлекая их к своим отдельным делам, старался прикрыть их. Но бесполезно. Им
понравилось быть бандитами. До этого они уже испробовали все вкусности жизни, а
тут вдруг открылась новая невероятная радость — вал-дохать людей по-черному,
испытывая сладостное ощущение власти над маленькими испуганными человечками,
кайфовать от бандитского куража, пьянящего чувства своей силы и ужаса жертв.
Они купили себе воровской венец и
...Поділитися у соцмережах
