Жанр: Детектив
Умножающий печали. Райский сад дьявола.
...а год — погибать или радоваться...
Пашка дурашливо выпучил глаза и сказал тихо, будто секрет доверил:
— Я вам, Эммануил Семеныч, так скажу: давным-давно, на заре человечества,
все люди были евреями. Потом многие оставили это занятие. Остались только
упертые...
— Слава Богу! — засмеялся Монька. — Ты можешь представить себе этот ужас —
мир населен одними евреями?
Васенко осторожно заметил:
— Ну, ужас — не ужас, но ситуация, конечно, стала бы критической. Пришлось
бы вызывать инопланетян — антисемитов.
— Ладно, обойдемся наличными силами. Докладывай, что происходит на
территории.
— Есть проблема. Требуется ваше решение в принципе, — сразу посерьезнел
Васенко.
У него была гибкая пластика настоящего шпиона — лицедея по профессии и
призванию, и он трансформировался в разговоре мгновенно, как вода, занимающая
предложенную в этом объеме любую форму. Наверное, он и был хорошим шпионом,
раньше, когда служил старшим офицером венской резидентуры Разведупра. А вот
гляди ж ты, домой, на родину возвращаться не захотел, при Моньке оказалось
служить теплее и сытнее.
— По договоренности с епископом Витбергом мы разместили деньги
католической курии Милана в финансирование четырех веселых домов — два в Вене,
в Граце и в Инсбруке. Бардаки в оздоровительных комплексах. Телки — наши,
привозные из отчизны...
— Зачем ты мне это все мусолишь? - спросил, как сплюнул, Монька. — Я что,
не знаю этого?
— Естественно, Эммануил Семеныч! Я для объемной стереоскопичности
вопроса... — поднырнул Васенко. — У нас там серьезные потери...
— Как это? — вздыбился Монька.
— Большой наезд. Поляки-бандиты блокируют, варшавская бригада. Их здешняя
полиция отмазывает, нашли ходы эти ляхи сраные к нашим бескорыстным
колбасникам.
— Не понимаю, — зло мотнул тяжелой башкой Монька. — Ты, ты! Ты не можешь
разобраться с шайкой варшавских босяков? Ты говорил с ними?
Мерседес
с мягким рокочущим гулом шел по брусчатке набережной Дуная.
Васенко оглянулся, посмотрел в заднее стекло, оценил, не отстает ли от них
машина сопровождения с охраной, потом медленно сказал:
— Нет, конечно, Эммануил Семеныч... С ними говорить нельзя. Они —
отморозки. Я не хотел, чтобы они знали, кому принадлежат веселые дома. Мы не
можем допустить разборки, скандала, газетных воплей — у нас на руках миллионы
шиллингов миланских католиков. И они нам еще понадобятся...
— Предложение?
— Их гасить надо. И срочно.
Монька тяжело задышал:
— А разборки? Скандалы? Газетные вопли?
— Мы к этому отношения иметь не будем, — быстро посу-нулся к нему Васенко.
— Чистота — залог здоровья! Из Москвы бригаду вызовем. Четыре человека, чистые
документы, транзитные визы, прозрачный багаж — все нужное дадим на месте.
— А ты думаешь, у меня в Москве бюро добрых услуг есть?
— Думаю! — лучисто улыбнулся Васенко. —
Пи Эм Джангиров, Инкорпорейтед
.
Вы ему только звякните, и он сразу все сделает. У него ведь тоже интерес в этих
домах серьезный. А нашему здоровому коллективу в эту историю лучше не
встревать...
— Вы не коллектив, а толпа потных пиджаков, — скинул через губу Монька. —
Вот времена настали — чтобы угомонить нескольких польских хулиганов, надо через
три границы возить капеллу мокрушников.
— А чего удивляться? Капитализм! Рынок! То, что я предлагаю, — безопаснее,
значит, дешевле. По цене рисков, я имею в виду.
— Хорошо, я подумаю, — кивнул Монька. — Надо найти какое-то другое
решение. Я крови не люблю...
— Вам виднее, Эммануил Семеныч, — согласился сразу Васенко. — Вы, Эммануил
Семеныч, сидите высоко, глядите далеко.
— Не подначивай...
— Да Боже упаси! Вы же смотрящий по Центральной Европе! Резидент, можно
сказать! Считай, генерал-лейтенант по-старому! Какие подначки, Эммануил
Семеныч? Сплошная субординация! Не велите мочить ляхов — будем думать, как их
упрессовать...
— Думай, голова, полковничью папаху куплю. Что еще?
— Позвонил Хэнк Андерсон. Он в Вене.
— Когда приехал? Где он?
— Ничего не говорит, — развел руками Васенко. — Просил передать вам, что
он готов к взаимодействию.
— К взаимодействию? — переспросил Монька.
— Именно так. Он ждет вас в десять вечера в отеле
Цум кёниг
. В баре.
— Значит, привез все-таки...
23. НЬЮ-ЙОРК. СТИВЕН ПОЛК. МНОГО НЕЯСНОГО...
— Нет, нет, дорогой мистер Лаксман! Обстановка в полицейском управлении не
располагает к доверительным разговорам... — сказал Стивен Полк.
— А вы, простите, кто будете? — вежливо поинтересовался Сенька Дрист.
Полк с любопытством рассматривал Дриста — маленькая меховая голова с
круглыми черными глазами, воспаленные веки, оттопыренные прозрачные уши,
смазанный подбородок в мохнатой плесени небритости. Вылитый детеныш шимпанзе.
— Кем я буду — пока не знаю. А сейчас меня зовут Стивен Полк, я руковожу
подразделением С-24 Нью-Йоркского отделения ФБР...
— Елки-моталки! — выпучил красные глаза Сенька. — Это еще что такое?
— Я занимаюсь русской организованной преступностью, — эпически поведал
Полк. — Конечно, я мог бы взять вас для беседы к себе в офис на Федерал-плаза.
Но боюсь, и там у нас не выйдет душевного разговора...
— Тогда, может, просто разойдемся? — доброжелательно предложил Дрист.
— Э-э, нет, дорогой мой! — покачал головой Полк. — Мы с вами просто так
разойтись не можем... Наши судьбы связал ваш безвременно ушедший дружок бандит
Витя Лекарь...
— А я-то какое отношение к нему имею? — возмутился детеныш шимпанзе. — Не
друзья мы с ним, не соседи, не подельники... У меня от душещипательных
разговоров о нем уже вся душа в синяках от вопросов...
— Может быть, может быть, — согласился Полк. — А вы к нему хорошо
относились? Уважали его? Боялись? Выполняли какие-то поручения?
— Я? — задумался Дрист.
— Ну не я же! Конечно — вы!
Дрист внимательно смотрел на Полка, юное шимпанзе долго прикидывало, и с
лица его не сходило выражение местечкового агрессора:
Я не дам плевать себе в
кашу!
Потом предложило:
— Дайте сигарету...
Полк протянул пачку, Дрист вытащил две — одну закурил, другую ловко
вставил за оттопыренное ухо. Полк опасался, что сигарета выпадет из этих
торчащих в стороны лопухов и Дристу нечего будет курить, ибо этот тип
курильщиков отличается устойчивостью вкусов: они курят сигареты одного сорта —
чужие.
— Я Витю знаю давно. Но плохо. Я бы, может, и стал с ним дружить, да он ни
с кем не дружит... Если по чести сказать, он человек, конечно, выдающий... Но
очень сильно плохой...
— Понятно, — кивнул Полк. — Поэтому мы с вами сейчас пойдем, погуляем и
непринужденно поболтаем... Здесь на вашу искренность плохо влияют полицейские
стены...
— С чего это вы взяли? — насторожился Дрист.
— С того, что вы морочите голову копам, которым вы
поете
. Вы, готов
голову заложить, нормальный полицейский
кенарь
. Но полицейские, в свою
очередь, делают передо мной вид, что вы не имеете к ним отношения...
— А им-то это зачем? — горько усмехнулся Дрист. — Стесняются?
— Нет, они ребята не стеснительные. Но сами пока не знают, как обернется
дело... Может быть, им придется вас предъявлять суду как свидетеля, — спокойно
объяснял Полк. — А закон гласит — свидетелем не может быть агент-осведомитель
по этому делу. Поэтому собирайтесь, и мы пойдем куда-нибудь. В поля, в моря, в
общем — на волю. Поговорим о том о сем, познакомимся поближе... И там нас не
будут слушать копы, и не увидят нас ваши дружки с Брайтона. Вам ведь это ни к
чему?
— Да уж наверное... Только за разговоры с вами мне кирдык могут сделать...
Они спустились в вестибюль — мрачное сооружение храмового типа с
громадными мемориальными досками в память погибших полицейских по стенам и
бронзовым рослым идолом посредине, изображающим, надо полагать, бессмертного
стража правопорядка. Наверное, тоже погибшего.
Полк предъявил офицерам охраны удостоверение и записал в книге регистрации
посетителей, что свидетеля Лаксмана забирает с собой.
На улице Дрист облегченно глубоко вздохнул:
— Епонский бог! Тут у вас, в ментовке, ужасное атмосферное давление... Уши
болят...
— Кислородную маску хочешь? — вежливо спросил Полк.
— Лучше бы пожрать чего-нибудь...
Не спеша они спустились к Бруклинскому мосту, прошли под эстакадой, вышли
к Семнадцатому причалу — живописно-просторной развлекательной площадке. Здесь
были ошвартованы большие океанские парусники — самые настоящие, только никогда
и никуда не плавающие. Ностальгический аттракцион — памятник ушедшим временам,
развеселым разбойным романтическим походам пиратов. Полк подумал, что через век
современный бандитизм тоже будет выглядеть романтично.
Они уселись в кафе
Збарро
напротив клипера
Йорктаун
. Суетливая команда
киношников снимала там какой-то клип. Вокруг сновала, ротозейничала, веселилась
праздная толпа, сверкали вспышки фотоаппаратов в руках бесчисленных туристов,
большинство из которых все-таки составляли разновозрастные японки на своих
коротеньких извилистых ножках. Прозрачная туманная дымка стелилась над заливом,
в голубовато-серой глубине была ясно видна на Эллис-айленде позеленевшая от
старости леди Либерти. Не верилось, что в такой светлый солнечный бездельный
день кто-то кого-то убивает, грабит, травит, рвет из пасти зубы.
Полк велел официанту принести две больших неаполитанских пиццы и пива.
Тогда Дрист осторожно спросил:
— На кой хрен я вам сдался? Я ничего не знаю... А знал бы, не сказал...
— А удовольствие от общения? — засмеялся Полк.
Рядом с ними — за огромным витринным стеклом кафе — толстопузый усатый
пекарь на мраморном столе готовил тесто для пиццы. Это было завораживающее
зрелище — кусок теста размером с футбольный мяч он бросал в воздух, тестяной
пузырь с тугим тяжелым шлепком падал на каменную плиту, превращаясь в здоровый
каравай. Тогда пекарь принимался лупить его кулаками всмятку, пока мяч не
превращался в тощую длинную подушку, а истязатель, шевеля хищно усами,
складывал ее в несколько раз и обрушивал серию ударов ребром ладони — Чак
Норрис умер бы от зависти! Потом пекарь отрывал кусок избитого до беспамятства
теста, сминал в цилиндр и принимался раскручивать его в воздухе, и белоснежный
сдобный ремень будто вырастал из его ладони, превращаясь в лассо, неотвратимую
гастрономическую петлю, миновать которой не сможет никто, увидев, как это
вершится.
— Я ведь не собираюсь разрушать вашу местечковую омерту, — сказал Полк. —
Раз ты дал страшную клятву молчания — это святое! Я искушать тебя не стану. А
прояснить кое-какие вопросы тебе придется.
— И что вам от этой ясности? — ощерился Дрист. — Это как в той истории о
еврее, подавшем на паперти слепому кусок мацы. Тот ощупал дырчатый тонкий кусок
мацы и грустно сказал: слова замечательные, но много неясного...
Полк ухмыльнулся:
— Молодец, Лаксман! Главное, что смысл замечательный. Ты знаешь, что в
России называют
крышей
?
— А то!
— Вот и прекрасно! Тебе повезло, что ты встретился со мной...
На лице шимпанзе было написано сомнение в таком неслыханном везении. Но
официант принес огнедышащие пиццы и зеленые сталагмитики
хейнекен
, которые
дымились ледяным паром. Дрист сразу же откусил ломтище, залил раскаленное
месиво сыра, овощей и теста протяжным глотком холодного пива и кивал непрерывно
головой при этом — да! да! да! — мне очень повезло встретиться с пиццей и
пивом, и вежливым федом в придачу, в погожий солнечный день на Семнадцатом
причале.
Заглотив наконец невломенный кус, Дрист деликатно рыгнул, прикрывая
щербатый рот ладошкой, и проникновенно сказал:
— Уважаемый гражданин начальник из ФБР! Или из ФСБ! Или из ЦРУ! Или
какой-нибудь еще бейсашхиты*! Спасибо за доброту и вкусный завтрак! Но мне
крыша
— силовое прикрытие — совершенно без надобности... Я человек маленький,
безвредный — вон как эти животные!.. — Дрист показал на белоснежных чаек,
подбирающих на настиле корки хлеба. — Ведь они
тоже вроде эмигрантов. Им надо над морем реять, а они тут ходят
побираются. Животное, а ума хватает — черт с ним, с морем, на берегу сытнее.
Вот и я — если кто там чего бросил ненужное, я
подобрать могу. А чтобы самому взять, без спроса, значит, то есть спереть,
или, не дай Бог, силой отнять — это никогда в жизни! Да ни за что!
* Бейсашхита (др.-евр.) — бойня.
Полк засмеялся:
— Ай-яй-яй, Лаксман! Вы легкомысленно отталкиваете протянутую вам руку
дружбы и сотрудничества... Я ведь вас не вербую, мне такие агенты не нужны...
— А чего вы делаете? Приглашаете в Ротари-клуб? — уставился на него Дрист
своими круглыми глазками ученой обезьяны.
— У вас, Лаксман, мания величия... Я из-за такого агента, как вы, могу в
два счета со службы вылететь! Нет, в агенты я вас не возьму. — Полк снова
засмеялся и с удовольствием выпил бокал прохладного пива.
Дрист подумал, что люди здесь в ментовке вообще-то неплохие. И вежливые,
конечно. Но недалекие.
Мятый, грязный Дрист, будто ночевавший на помойке, горестно покачал
рыжеватой меховой головой:
— Это ваше дело! Но если вы намекаете на интимные отношения, то я вас
предупреждаю — я завзятый твердый гетеросексуал...
Полк, похожий на хлыщеватого парня с рекламы Ральфа Лорена, искренне
захохотал:
— Ну и ну! Не грубите мне, Лаксман, иначе я вас очень строго накажу...
— Что же вы предлагаете? — осторожно спросил Дрист.
— Прикрыть вас от моих коллег — копов. И от ваших дружков — гангстеров...
Мне кажется, что у вас дела — швах...
— А шо такое? — прикинулся дурачком Дрист.
— Мне кажется, скоро здесь будет такая свалка, что вам уж точно не сносить
головы...
Полк понял, что напугал Дриста — тот занервничал так, что забылся и
вытащил собственную сигарету из пачки в кармане. Сигареты той марки, что
никогда не вынимают наружу,
их достают в кармане, и от этого у них такой же вид, как у хозяина, —
жалобный, тертый, пользованный.
Дрист оправился, поморгал красными веками, вздохнул:
— Боюсь, что вы меня не за того принимаете...
— Не пугайте меня, Лаксман! Неужели я обознался? По-моему, я принимаю вас
именно за, того... Милого общительного джентльмена, нацеленного у кого-то
всегда что-то съесть, выпить, попросить, получить, взять без отдачи... У ваших
земляков это называется
прожить на дурыку
... Но ваш ресурс исчерпан. Кроме
меня, вам больше никто ничего не даст...
— А что вы мне дадите? Дырку от бублика?
— Я вам дам возможность слинять потихоньку... Пока пыль уляжется...
— Верится с трудом...
— Знаете, Лаксман, когда я учился в академии ФБР в Куантико, мне повторили
тысячу раз первую заповедь оперативника: допрашиваемого надо убедить, что
информация не пойдет ему во вред...
— Как же вы меня можете в этом убедить? — с сомнением прищурил Дрист
круглые глаза примата.
— Как? — удивился Полк. — Да очень просто! Если бы я хотел вам зла, я бы
сейчас отвел вас обратно в полицейское управление, оформил задержание и
отправил в тюрьму...
— За что? — от души возмутился Дрист, на всякий случай обтирая корочкой
пиццы тарелку — неизвестно, как и когда закончится их душевный разговор.
Полк пожал плечами:
— Я велел подослать мне из Службы эмиграции ваше личное дело. Прочитал с
интересом и уважением к вам. Там сказано, что вы дважды сидели в СССР по
политическим мотивам... За это вам в восьмидесятом году, перед Олимпиадой, без
разговоров дали въезд как политическому беженцу...
— Ну?..
— Какое тут может быть
ну
? Я знаю множество русских, которые, готовясь к
эмиграции в США, подготовили себе легенду не хуже профессиональных шпионов. И
повторяют ее столько раз, что в конце концов сами верят в нее. И очень
обижаются, когда им говорят, что вся их биография — сплошной
булшит
...
— Какое же бычачье дерьмо вы нашли в моей трагической жизни? — горестно
вопросил Дрист.
— Я еще ничего не искал. Но знаю заранее, что вы грубо обманули
американские эмиграционные власти. Вы такой же диссидент, как я любавичский
ребе...
Дрист гордо воздел ввысь стесанный подбородок:
— Этими словами вы меня ударили прямо в сердце, как кинжальным ножом... Вы
хотите сказать, что я не идейный эмигрант, а экономический переселенец?
Полк похлопал его по плечу:
— Не морочьте мне голову, Лаксман. Вы не очень похожи на академика
Сахарова. Но если хотите, я запрошу Москву прямо сегодня, и через пару дней у
меня на руках будут приговоры по вашим делам. А там — эмиграционный суд, и
прошу пожаловать в аэропорт Кеннеди — на депортацию... Вы хотите на родину?
— Ага! Моя родина — на другом глобусе...
— Ну и прекрасно! — кивнул Полк. — Поэтому соберитесь и внятно ответьте
мне на некоторые вопросы. Например, Эмма Драпкина была в курсе дел Лекаря?
Дрист удивился:
— Эмма? Тушка у нее, конечно, ничего, хорошо бы отодрать до костей... Но к
делам ее Витя навряд привлекая. Нужды не было...
— А что связывало Лекаря с Бастаняном?
Дрист откинулся на спинку, задумчиво ковырял во рту зубочисткой. Медленно
спросил:
— Вы знаете, что у вас в полиции
течь
? Там
капает
информация...
Полк вздохнул:
— Я это уверенно предполагаю. Поэтому и хотел поговорить на стороне. Все,
что скажете, останется только у меня...
Дрист, отвернувшись, глядя на серую, взморщенную ветром воду залива, глухо
сказал:
— Бастанян гоняет через себя ворованный антик и очень дорогие полотна...
Витя на подхвате был... Я всегда думал, что когда-нибудь он обязательно пришьет
Левона...
— Почему?
— Бастанян очень неплохой мужик, нормальный... А Витя... Дайте сигарету...
Полк протянул пачку, чиркнул зажигалкой, Дрист глубоко затянулся.
— Наш праотец Иаков одного из двенадцати своих сыновей назвал Гадом.
Колено его рассеялось в веках... — Дрист с ненавистью сказал: — Но не без следа
— полно его детишек расплодилось на земле. А Витя и был его самым прямым
потомком — такого Гада свет не видел!..
Дрист говорил долго.
Потом Полк достал сотенную купюру и протянул ему:
— Пишите расписку... Да берите! Вы же мне раз пять сегодня повторили, что
деньги не пахнут...
— Ага! — угрюмо кивнул Дрист. — Они не пахнут, когда их нет...
24. МОСКВА. ОРДЫНЦЕВ.
ДИВИЗИОН
Когда я вошел в кабинет аналитика Константина Константиновича Кузьмичева,
именуемого в миру К.К.К., а нами для простоты и краткости нареченного
Куклукскланом, крутил он по-черному Василия Даниловича Прусика, агента под
псевдонимом Гобейко.
— Да откуда мне знать ее фамилию? — отбивался Гобейко. — Проститутка, и
все тут! А на вид — помесь китайца черт знает с чем!..
Аккуратненький, чисто выбритый Куклуксклан, ровно причесанный, в турецком
костюмчике незаметного цвета, был бесконечно вежлив и терпелив.
— Василий Данилович, в пункте пятом рекомендации по деловому
взаимодействию сказано ясно: не спорь по мелочам, мелочи не должны заслонять
главного! Вспоминайте быстренько — где, когда, при каких обстоятельствах вы
видели милую молодую женщину, которую вы зовете Китайкой... — И защелкал
клавишами компьютера.
— С неделю тому назад... — гнусил Гобейко, и вид у него был вполне
эндокринологический — воспаленный жилистый загривок и глаза-падалицы, выпертые
наружу сумасшедшим напором адреналина.
К.К.К. обернулся ко мне и сообщил удовлетворенно:
— Командир Ордынцев, могу вас заверить, что наше сотрудничество с
гражданином Прусиком развивается вполне плодотворно. Он знает массу всякого
интересного. Но он застенчив, и мне приходится втолковывать ему беспрерывно
смысл параграфа второго наставления по социальному успеху — будь активен,
энергичен, инициативен, не бойся эксперимента!
— Давайте, давайте, Василий Данилыч! Пора расковаться и отбросить
застенчивость, — предложил я. — А то сейчас придет специалист из автосервиса
Кит Моржовый и разберет вас на части, как давеча
хонду
...
— Итак, Василий Данилович, мы остановились на том, что вы видели Китайку
на прошлой неделе, — возвратился к компьютеру Куклуксклан.
Я спросил его:
— А где Ростова?
— Я ее погнал в картотеку. Скоро будет, жду с минуты на минуту...
— Костя, как только закончишь, зайдите ко мне...
Куклуксклан кивнул и снова вцепился в Гобейку:
— Давайте, Василий Данилович, напрягайте мозги, думайте, вспоминайте...
Его привел год назад Гордон Марк Александрович, сказав мне загадочно:
— Парень он, конечно, немного сумасшедший, но с явными приметами гения...
Я долго не мог взять в толк, чем гений будет заниматься у нас. До этого он
работал в нашем министерском Научном центре проблем управления, где был
инспектором в отделе с замечательным названием —
Моделирование социальных
процессов в сфере управления охраны правопорядка
.
Я спросил его тогда:
— А зачем мы тебе? Работенка у тебя сейчас непыльная, можно сказать —
научная...
— Она не научная, она — мифотворческая, — сказал К.К.К. и пояснил: — Науку
интересуют только факты, а ничего так не бесит начальство, как неприятные
факты. Я решил плюнуть и воспользоваться указанием великого американского
менеджера Ли Айякокка —
всегда стремись к тому, чтобы ясно видеть общую цель,
групповую задачу и личную перспективу
...
— А какая у нас тут перспектива для тебя? — усмехнулся я.
— У вас тут интересно. Я всю жизнь стараюсь заниматься только тем, что мне
интересно. Думаю, что кой-какие компьютерные идейки у вас тут можно применить с
полным блеском...
— Занятно, — покачал я головой и поинтересовался: — А что ты умеешь? Что
знаешь? К.К.К. пожал плечами:
— Что умею? Ну, наверное, умею думать. А знаю все. Или почти все...
Я захохотал:
— Ну и наглец! Ничего нет опаснее в любой конторе, чем прослыть
всезнайкой.
— Я в курсе... Но Марк Александрович предупредил меня, чтобы я говорил с
вами откровенно.
Я взял со стола какую-то пеструю газету — на задней обложке был напечатан
громадный суперкроссворд.
— Так... Сейчас проверим... Вот... Как называется гибкая проволока,
которой заматывают пробку на бутылке шампанского? Пять букв...
— Мюзле, — мгновенно ответил К.К.К. — Стандартная длина мюзле пятьдесят
два сантиметра. Это длина проволоки, которую выдернула из своего корсажа
Жозефина Клико, чтобы закрутить пробку своего сорта шампанского
Вдова
Клико
...
— В кроссворде об этом не спрашивают, — опасливо заметил я.
Мне это показалось забавным, и я ради смеха задал еще вопрос из
кроссворда:
— Какова скорость света?
— В газовой среде? — откликнулся К. К. К.
— Черт его знает! А что, различается?
— Различается! Скорость света в вакууме — 299 792 465 метров в секунду...
— Может быть, — неуверенно сказал я и понял, почему не любят всезнаек —
все не любят проигрывать.
Любчик, прислушивающийся к нашему разговору, подскочил к К. К. К. и,
протягивая на ладони коробок спичек, спросил:
— Как мент определяет, есть в коробке спички или нет?
К. К. К. удивленно посмотрел на него.
— То-то! — заликовал Любчик. — Смотри...
Он осторожно поднес коробок к уху и ожесточенно затряс головой:
— Гремит! Всё в порядке...
— Слушай, а ты в
Что? Где? Когда?
не играешь? — спросил я.
— Неинтересно, — махнул рукой К.К.К., и я ему сразу поверил. Мне
показалось, что он не хочет играть в викторины, придуманные для него другими...
Через полчаса — я не успел все необходимые звонки сделать — появились Мила
Ростова и Куклуксклан.
— Сергей Петрович, есть мнение, что нам с Ростовой удалось вычислить эту
разбитную деваху, которую Гобейко-Прусик называет Китайкой, — довольно потирая
лапы, сказал К.К.К.
— Не скромничай, Куклуксклан, - засмеялась Мила. —
Нам с Ростовой...
Мы
пахали — называется. Я ему только ассистировала, как знаток проститутского
мира. После выхода на пенсию К.К.К. рекомендует мне написать
Яму-...
Поділитися у соцмережах
