Жанр: Детектив
Умножающий печали. Райский сад дьявола.
...— Расскажите, Улочкина, о ваших отношениях с гражданином Левоном
Бастаняном, — предложила Мила.
— А чё о них рассказывать? - удивилась Тойоточка. — Мужик как мужик!
Немолодой, естественно. Но веселый... И широ-о-кий!..
— Когда вы виделись последний раз? — поинтересовалась Мила.
— Дней пять назад... А что?
Я взял телефонную трубку, набрал номер и спросил:
— Это городская инфекционная? Соедините меня с главным врачом... Скажите,
это Ордынцев из милиции...
— Когда вы виделись с Мамочкой? — напирала Мила.
— Не знаю я никакого Мамочку... Впервой слышу...
— Про Мамочку слышите впервой, но знаете, что это не она, а он! — заметила
Мила.
У меня в трубке раздался надтреснутый, глухой голос Степановой:
— Слушаю вас, Сергей Петрович...
— Мое почтение, Валентина Сергеевна... Деловой вопрос у меня. Даю
вводную...
Мила нарочно сделала паузу, чтобы не рассредоточивать внимание Улочкиной.
— Валентина Сергеевна, я тут задержал одну очень привлекательную девицу...
Она профессионально занимается проституцией...
— Ты это докажи еще, ментяра! Козел противный! — заорала Улочкина. — Под
грамотного фраера рядится, а сам волчина противный...
Я зажал микрофон ладонью и вежливо попросил Тойоту:
— Ну что же вы так кричите, Надежда Тимофеевна! Вы же мне разговаривать по
делу мешаете. — И сказал Степановой: — Не обращайте внимания на помехи,
Валентина Сергеевна... Вы же знаете, у нас с вами пациенты мнительные... Так
вот, есть у меня подозрение, что она заразила сифилисом нескольких почитателей
ее сексуального таланта...
Вот тут Улочкина заблажила: так, что Кромко зазвенели хрустальные подвески
на люстре. Она вскочила из кресла, и ее распахнувшийся прозрачный пеньюар вновь
оскорбил чувства общественных приличий Милы Ростовой — коротким тычком она
водворила Тойоту обратно в кресло и со звяком нацепила ей наручники.
А я разъяснял ситуацию Степановой:
— Мне надо поместить ее в ваше отделение сифилидологии... Нет, нет, нет!
Никакой у меня спешки нету — вы ее тщательно исследуйте неделю-другую, никуда
не торопитесь! По-моему, вы всех инфицированных СПИДом держите там же?
Замечательно! Подберите ей палату с симпатичными спидоносцами. Ага! Вот пусть
она у вас и побудет... А мы охрану обеспечим — никуда она не денется... Я вас
обнимаю, Валентина Сергеевна, до скорой встречи...
У Тойоточки был по-настоящему испуганный, затравленный вид. Я положил
трубку, и тут в номер ввалился наконец Любчик.
— Быстроногий ты наш, — сказала ему ласково Мила.
— Да, Любчик, ты незаменим, если тебя за смертью посылать, — подтвердил я.
— Дорогие товарищи по партии! Боевые соратники и отцы-командиры! Чего вы
взъелись сегодня? — возмутился Любчик. — Что вы меня с утра макаете в какашки?
Сначала вручаете мне в вестибюле какие-то мясные отбросы, велите грамотно
упаковать, потом...
— Все, все, остановись! Засуромил ты нас, обидчивый! Займись лучше
одинокой женщиной, — скомандовал я.
— Вот это с наслаждением! — включился Любчик.
— Отвезешь ее в инфекционную больницу на Короленко...
— У нее что — проказа? — деловито переспросил Любчик.
— Как врач-общественник, думаю, что у нее СПИД... Или уже есть, или через
неделю будет...
— Командир Ордынцев, а СПИД обязательно передается половым путем? — с
надеждой спросил Любчик.
— В палате Надежду Тимофеевну будут ждать еще четыре спидоносца. Вот ты их
расспроси, как там было дело — половым, бытовым или
баяном
... .
Уточкина тихо, тонким голосом спросила:
— Чё вам надо от меня? Нет у меня ничего, никакого сифилиса...
— Очень может быть, — согласился я -и присел перед ней на корточки, так
что мы смотрели в упор друг на друга, глаза в глаза. — Вы знаете, Надежда
Тимофеевна, что проституция у нас наказуема. И Бастанян для вас просто
немолодой, веселый щедрый мужик. А про Мамочку вообще не слышали. И вы
надеетесь, что ничего доказать я не смогу. Так что все взятки с вас гладки.
Верно я излагаю?
Я придвинулся вплотную к ее лицу, будто хотел поцеловать, — ее плоская,
круглая, симпатичная, ненавистная мне рожа заслоняла мир, свет застила.
Улочкина испуганно отшатнулась, а я сказал ей свистящим шепотом:
— Твой садун Мамочка убил моего товарища. Позавчера. Или ты своего бандита
сдашь немедленно, или сгниешь в спидовальне! Я тебя оттуда не выпущу, пока жопа
не отвалится...
— Вызываю конвой? — деловито осведомился Любчик.
— Да погоди ты! — завопила Улочкина, и снова зазвенел хрусталь на люстре.
— Не знаю я ничего! А что знаю — скажу...
30. ВЕНА. ХЭНК АНДЕРСОН. ПРЕДЛОЖЕНИЕ
Ричард Батлер, руководитель антиправительственной организации
Сопротивление белых арийцев
, на объединительном съезде милитантов в Колорадо
заявил:
Мы обязательно создадим в Соединенных Штатах арийское государство...
Но чтобы защитить ценности белого человека, нужно "в первую очередь истребить
всех евреев! Сделать то, ч-то не довел до конца сын Бога Адольф Гитлер. Только
уничтожив еврейскую власть в нашей стране, Америка станет тем, о чем мечтали
наши предшественники, — нацией белых господ!
— Деньги принес? — спросил Хэнк.
— А як же! — кивнул Монька и подвинул к нему ногой стоящий на полу кейс. —
Здесь четыреста тысяч...
Хэнк положил на темно-зеленый мрамор стола никелированный ключик:
— Центральный вокзал, камера хранения, бокс двенадцать двадцать четыре.
Расчет закончен...
— Это мы сможем сказать завтра...
— Почему завтра? — удивился Хэнк. Монька засмеялся:
— Завтра узнаем — или ты мне не впарил фальшак, или я тебе не всунул
полпуда фантиков...
Хэнк пожал плечами и медленно повторил:
— Расчет закончен! Надежность наших отношений основана, слава Богу, не на
доверии...
— А на чем?
Хэнк покачал головой, откинулся на спинку кресла, достал неспешно из пачки
солдатскую сигарету
Лаки страйк
, звякнул исцарапанной металлической крышкой
старой зажигалки
Зиппо
, высек огонек, пустил острую — стрелой — струю
серо-синего дыма и только после этого медленно переспросил:
— На чем? — И сам себе ответил спокойно и очень уверенно: — Мы с тобой,
Иммануил, как твой старый немецкий тезка Кант, знаем единственный нравственный
императив — врага надо убить. Мы с тобой не аферисты. Мы — серьезные люди. И ты
знаешь: если ты разочаруешь меня, я убью тебя...
— Ты, Хэнк, думаешь, это так просто? — усмехнулся весело Монька.
— Нет, Иммануил, я так не думаю, — серьезно сказал Андерсон и ткнул
сигаретой в сторону столика у входа в бар, где сидели четверо охранников
Моньки. — Но эти здоровенные дураки тебе не помогут!
— А вот эти ландскнехты тебе помогут, если я рассержусь на тебя? — спросил
Монька и показал на столик в торце зала, где сидели Рудольф Кастль, Лоренцо и
Магда.
— Не знаю, — пожал плечами Хэнк. — Это будет зависеть от многого. Но они
отличаются от твоих сильно...
— Чем? — поинтересовался Монька.
— Мои ребята убивали только министров и полицейских. И еще — грязных
политиканов и банкиров. Они не знают страха, и жизнь для них не имеет цены. Их
нельзя испугать и перекупить...
Из ресторана на втором этаже доносилось пронзительно-визгливое тирольское
пение
йодли
— йохохахиха-о! Хэнк сосредоточенно курил, а Монька с грустью
смотрел на него, раздумывая о том, что никто никому ничего не может объяснить.
Хэнк хвастает неподкупной идейностью своих подхватчиков — мелких
уголовно-политических людоедов. Ему и в голову не приходит, что господин
Гутерман, по прозвищу Монька Веселый, почти тридцать лет носит венец вора в
законе, члена высшей в России криминальной касты, самого консервативного
противозаконного сословия, замкнутого сообщества людей с убежденностью
религиозных сектантов, исповедующих и соблюдающих традиции и заветы поведения,
послушников свода миропредставлений, именуемого
блатной закон
и возводящего
их тем самым в достоинство уголовного дворянства. А принадлежность к любой
аристократии дает не только особые права и преимущества, но и налагает
несокрушимые обязательства.
И одно из таких обязательств вора в законе Моньки Веселого, принятых им
еще в бесконечно далекие времена, когда в преступной иерархии вор стоял над
бандитом выше, чем барон над коногоном, было неприятие кровопролития, презрение
к мокрушникам и костоломам и твердая уверенность: вор может убить, только
защищая свое достоинство. Долго объяснять, а может быть, и вообще невозможно
растолковать чужому, отчего для настоящих, козырных, жуковатых вор-карманник,
щипач, или хитрый домушник, или ловкий
майданщик
были всегда фигурами
несравненно более почтенными, чем любой громила.
До тех пор, пока не ринулись в криминальное поле беспределыцики,
отморозки, бессмысленные жадные скоты, из которых самые удачливые и
бессовестные опускались до покупки воровской
короны
и титула
законника
.
Монька понимал, что виноваты в этом не новые, современные воры, которых
презрительно называли
апельсинами
, а его собственная былая недоступная каста
воров-законников,
синих
— это они опустились до того, что эти грязные блатные
объедки покупали себе у них венец! Раньше, давно, в былые славные поры, если бы
кто-то из таких пидорасов просто заикнулся об этом, его бы вмиг распустили на
восемь клиньев...
— Ты прав, Хэнк, — сказал Монька. — Пожалуй, действительно расчет
закончен. Но ты меня огорчил...
— Чем? — удивился Хэнк. Он очень сильно не любил этого грязного еврея, но
показать этого не мог — Монька был ему нужен, он был надежен. И кроме того —
Хэнк это остро чувствовал, — исходил от старого еврейского гангстера мощный
невидимый ток силы, огромной пугающей уверенности, могущество какого-то
противного тайного знания, почти неощутимого презрительного превосходства. И
потому спросил снова: — Чем я тебя огорчил?
— Если следовать твоим правилам, — вздохнул Монька, — мы с тобой на земле
останемся вдвоем. Остальных придется Убить...
— Пусть живут, — усмехнулся Хэнк. — Еще понадобятся...
Подумал и, чтобы хоть как-то достать мерзкого еврея, сказал:
— И вообще, Иммануил, речь идет о такой ничтожной сумме, что она не стоит
столь серьезного разговора...
— Сумма нормальная, — пожал плечами Монька. — Двадцать процентов от
среднеаукционной цены...
— А ты собираешься выставлять ее в
Сотби
или в
Кристи
? — с издевкой
полюбопытствовал Хэнк.
— Я не собираюсь ее выставлять. Зачем? — невозмутимо ответил Монька. — Она
уже продана...
— Ого! — восхитился Хэнк. — И деньги получены?
— Естественно! — подтвердил Монька. — Картинка давно продана. Под заказ...
Монька видел, что Хэнка разбирают злоба и любопытство — кто эти
замечательные клиенты? Швейцарские гномы или техасские керосинщики? Кто под
пустую стенку в своей тайной галерее выдает авансом два миллиона? Ах, если бы
можно было выйти на них напрямую!
Шалишь! Тебе, дорогой Хэнк, этого знать не полагается. Монька был в курсе,
что Левой Бастанян, партнер Джангирова и оператор на подпольном рынке, уже
очень давно ничего не продает западным тайным коллекционерам. Нет смысла!
Русские! Вот это и есть сейчас лучшие клиенты на художественном маркете
ворованного антиквариата высочайшего мирового класса. Там немереные деньги и
бешеный поиск их надежной капитализации.
— А если бы мы вчера не взяли картину? спросил Хэнк. — Ты вернул бы
деньги?
— Нет... — покачал головой Монька. — Картину взяли бы другие. Или взяли
другую картину в другом месте. Равноценную. Но я и думать не хочу, что ты бы не
справился с такой чепухой. Тебе ведь нужны деньги...
— Это не деньги. — Хэнк пренебрежительно пнул кейс под столом. — Мне нужны
большие деньги...
— Похоже, - кивнул Монька. — Позволь спросить — а зачем тебе большие
деньги?
Хэнк покатал на губах ледяную улыбочку и мягко заметил:
— Иммануил, я думаю, это не твой бизнес, я хотел сказать — тебя это не
касается...
Монька засмеялся, потряс седеющей шевелюрой, благодушно сказал:
— Речь идет о таких больших деньгах, что я обязан знать не только, где они
вспухнут, но и куда они уйдут. Дело в том, что власть берет нас за жопу не
тогда, когда деньги взяты, а в момент, когда мы начали их плавить в наши
радости... Поэтому я хочу понять, зачем тебе большие деньги и что ты можешь
поставить за них...
— Это зависит от того, насколько они велики, эти большие деньги, —
прищурился Хэнк.
— Миллионы. Много миллионов симпатичных североамериканских гринбаксиков...
И все — кэшем...
— Это подходит, — уверенно согласился Хэнк. — За них я могу не очень много
поставить... Но мне пока нужное... Свою жизнь...
— Ты не ответил, зачем тебе такие бабки, — напомнил Монька.
Хэнк не раздумывал ни секунды:
— Я выполню обет. — Чуть помедлил, будто раздумывал, стоит ли делиться. —
Я создам независимый фонд помощи военным инвалидам и ветеранам. Таким, как я
сам...
Монька с недоверием глянул на Хэнка, пожал плечами — каждый пусть сходит с
ума по своему усмотрению.
— Наркота или оружие? — спросил Хэнк.
— Дурь.
—
Мальчик
или
девочка
?*
* Героин или кокаин? (жарг.)
— Синтетик.
— Объем поставки?
— Неограниченный.
— Моя задача?
— Распространение в Штатах и Канаде... Я получаю товар из России и
перебрасываю его через океан. Дальше действуешь ты. Ты понимаешь, почему я
выбрал именно тебя?
— Пока нет...
— Ты — боец. И ты не вмазан в уголовные структуры Штатов. Нам нужна новая,
абсолютно закрытая и автономная сеть. Три существующих системы сбыта не
подходят. Мы не можем договориться ни с латиносами, ни с какими колумбийскими
картелями. Они торгуют естественной наркотой, а мы синтетиком. Это другая цена,
другой рынок, другие объемы — мы с ними самые острые конкуренты. И второй путь
— партнерство с итальянцами — тоже не годится.
Коза ностра
разрушена и
насквозь проедена стукачами, они за грош друг друга сдают...
— А третий путь? Русские?
— Русская братва в Штатах — нам не компания. Их ФБР держит под прицелом
всех. Как что-нибудь всерьез залепят — курок нажмут сразу. Всех за ночь
поберут. Поэтому нужны не просто другие люди, нужна другая система...
Монька замолк, мгновение подумал и нейтральным тоном добавил:
— Что-нибудь вроде твоих инвалидов и ветеранов...
Хэнк быстро взглянул на него — лицо Моньки было невозмутимо благодушно, и
Хэнк с отвращением подумал, что этот мерзкий
каик
, этот жид расколол его в
одно касание.
— Подумай, по силам ли тебе такая игра... Не торопись, все взвесь... Время
есть. Дело это очень серьезное, за ним стоят большие крупняки... Надеюсь, что
ты не будешь разочарован...
— Я никогда не бываю разочарован, потому что я никому не верю, — желчно
сказал Хэнк. — Как мы рассчитываемся?
— По-честному, — добродушно улыбнулся Монька. — Хозяева товара перед
отправкой называют мне минимальную цену. Они в курсе всех этих дел. Я
перебрасываю товар к тебе. Через три месяца ты возвращаешь мне деньги — две
трети названной суммы в кэше...
— Какая приблизительно цена первой поставки?
— Пока я затрудняюсь тебе сказать точно, — почесал в затылке Монька. — Ну,
думаю, миллиончиков на сто потянет...
Хэнк подумал, что никогда еще он не был так близок к цели своей жизни —
Великому Отмщению. Сглотнул ком в глотке и равнодушно сказал:
— Согласен. Я сделаю это...
— Ну и прекрасно! — хлопнул Монька в ладошки, короткопалые, ловкие,
быстрые. — Значит, будешь держать связь и работать с моим советником. Васенко.
Он умный и хорошо подготовленный парень...
— Да, я видел его, — сказал Хэнк, засунул в карман свои солдатские
сигареты и исцарапанный
Зиппо
. — Он, по-моему, из спецслужб?
— Наверное, — прикинулся Монька. — И что?
— Я не буду с ним работать. Я работать буду только с тобой. Лично.
— А почему?
Хэнк встал, положил легонько руку на плечо Моньке и вежливо сообщил:
— Император Аврелиан сказал тот кто не пощадил родину, не останется верен
и мне...
С 1980 года Соединенные Штаты Америки потратили более 500 млрд долларов
на борьбу с наркотиками. Однако, похоже, мы проигрываем. Сегодня американцы
нюхают, вдыхают, курят, вкалывают и глотают больше наркотиков, чем когда-либо
прежде
, — заявил генерал Барри Маккафри, который руководит работой более 50
различных агентств, так или иначе участвующих в борьбе с наркотиками .
Маккафри, которого именуют
Царь наркотиков
, сообщил, что в текущем году
власти потратят на борьбу с наркотиками около 120 млрд. При этом он не высказал
твердой уверенности в значительных успехах. Некоторые критики говорят, что
властям следует просто объявить о своей
победе
и прекратить борьбу, как
сделали США во Вьетнаме.
31. НЬЮ-ЙОРК. ПОЛК. ГАЛЕРЕЯ
Драпкин на заднем сиденье негромко уныло бормотал:
— Когда мы только приехали сюда, моя жена Эмма, наверное, еще любила
меня... Она все время повторяла:
Если, не дай Бог, кто-нибудь из нас умрет, я
сразу перееду в Лос-Анджелес
...
Полк подумал, что его речь звучит как компьютерный перевод. У Драпкина
своеобразное чувство юмора, основанное на твердом убеждении, будто ничего
жальче и нелепее в этом мире, чем он сам, придумать невозможно.
Красавчик Конолли понимающе кивнул Драпкину:
— Я поэтому и не женюсь — терпеть не могу Лос-Анджелес...
Драпкин, почувствовав в Конолли родную сочувствующую душу, сказал ему
доверительно:
— У меня была знакомая в Киеве — очень умная старая женщина, адвокат по
семейным делам. Я пожаловался ей однажды, что моя жена стала любить меня
меньше.
Наверное, Конолли решил выяснить бесплатно, как решаются такие дела у
русских. Он энергично закивал головой:
— Очень, очень интересно! Что посоветовала вам старая умная леди?
— Она сказала:
Драпкин, не будь поцем! Для начала вывези из дома все
сколько-нибудь ценное. После этого обсудим эмоциональную сторону проблемы...
Майк восхищенно захохотал:
— Все-таки я убежден: адвокат — это не профессия, это национальность! И
что вы, Драпкин, сделали?
— Я послушал ее совета, — вздохнул Драпкин. — Я взял Эмму и вывез ее из
дома в Америку...
Конолли засмеялся, а Полку показалось, что это не смешно. Грустно.
— Вот здесь остановите! — показал Драпкин. — Вот эта галерея... Я сюда
возил Лекаря... Полк переспросил:
— Вы уверены, что никогда не заходили внутрь? И не видели Бастаняна?
— Я же вам говорил!.. Я никогда не был внутри... Бог свидетель!.. Он все
видит... Конолли подтвердил:
— Верю!.. Надеюсь, что он все видит! Но мне трудно пригласить его для дачи
свидетельских показаний... Хотелось бы знать заранее, не ждут ли нас здесь
какие-нибудь сюрпризы...
— Хватит, Майк, пошли... — тронул его за плечо Полк.
С утра ему испортил настроение судья Джеф Харки.
Они были давно и довольно близко знакомы — вместе учились в университете,
но Джеф Харки был на три курса старше — Полк еще ходил во
фрешменах
, а Харки
финишировал. Джеф был старшиной в студенческом клубе
Альфа-гамма-бета
, когда
Полк поступил туда. Уже в те времена все говорили о выдающихся способностях
Харки. Мол, индекс
ай-кью
, определяющий умственные возможности, у.Харки
какой-то огромный — 1200 или 1400 очков, — Полк так этого и не запомнил.
Сам-то Полк проходить тест
IQ
опасался - вдруг выяснится, что он
безнадежный болван? И что тогда? Задавиться? Но его отец, в чьем спокойном и
дальновидном уме Полк никогда не сомневался, над всей этой системой
ай-кью
подсмеивался. Старик отшучивался на вопросы Стива, потом сказал осторожно:
— Может быть, людской разум и подлежит тестированию... Но человеческий ум
экзаменуют не профессора, а жизнь... Один русский писатель сказал, что мудрость
— это ум, настоянный на совести... Вот это тебе надо помнить твердо. Большие
злодеи, как правило, большие умники...
— Ты говоришь совсем о другом! — сердился Стив.
— Наверное, — соглашался старик. — Но для меня всегда было важно именно
это — другое...
В клубе
Альфа-гамма-бета
Джеф Харки был большим забиякой. Робеющего
Полка он встретил вопросом:
— Ну, так! Расскажи-ка нам, юный талант, о разнице между Ирвингом Стоуном,
Ирвином Шоу и Вашингтоном Ирвингом?..
Полк засмеялся, как абитуриент, вынувший счастливый билет. Если бы
грамотей Харки побывал у них дома и увидел библиотеку старика Полка, он бы,
наверное, не задавал таких дурацких вопросов.
Но ответил Полк совершенно серьезно:
— Мне, молодому Рип Ван Винклю, одержимому жаждой жизни, надо думать, кем
быть — богачом или бедняком. А не корпеть над книжками...
Дружный хохот и аплодисменты студиозов — Стивена Полка приняли в
Альфа-гамма-бету
.
И за свою толковость Полк был сразу приглашен вместе со всеми членами
клуба на празднование Дня благодарения в имение Харки на Лонг-Айленде.
Там было на что посмотреть! Это было не обычное человеческое жилье, а
серия из телепрограммы
Богатые и знаменитые
. Величаво-строгий дворец в
колониальном стиле, изыск стола, разливанное море самой дорогой выпивки, ящики
с сигарами
партагас эминенте
по 25 баксов штука, лакеи в смокингах — все это
наводило на мысль, что папаша Харки для праздника младшего сына Джефа и его
товарищей заодно заказал и этот прозрачно-голубой ноябрьский день, подсвеченный
мягким осенним солнцем. И оплатил. Кэшем, чтоб было без обмана. Ну и за
компанию, чтобы молодые не заскучали, гостевали там же Джек Николсон, Синди
Кроуфорд и модельерша Дона Каран. И с приятной улыбкой ходил по изумрудной
лужайке губернатор штата со своей свитой.
И Стивен Полк облегченно вздохнул. Догадался — скорее всего у начинающего
юриста Джефа Харки с его фантастическим
ай-кью
жизнь, наверное, получится.
Все, даст Бог, сложится хорошо. Если, конечно, есть справедливость на земле.
Одно огорчало Полка. Чем больше он общался с Джефом Харки, тем больше
удивлялся. Почти с испугом Полк обнаруживал, что Харки со всеми его
невероятными баллами
ай-кью
— просто бойкий, очень уверенный в себе, сильно
нахватанный дурак.
Полк с завистью наблюдал, как Харки самозабвенно легко управляется с
жизнью, которая вся до остатка принадлежала ему — вроде огромного поджаристого,
ароматного
омаха-стейка
на тарелке. После университета Харки легко прошел
через юридическую школу, с невероятной быстротой сдал экзамен на вступление в
адвокатскую корпорацию —
бар
, тот самый кошмарный
бар
, который трижды
проваливал младший Джон Кеннеди, и сразу же Харки приняли в самую престижную
юридическую компанию
Эйкен — Гамп
. Переехал в Техас, в Хьюстон — поближе к
тревожащему кровь запаху нефти, — и исчез из жизни Полка. Надолго.
А год назад возник в скромной должности Верховного судьи Манхэттена. Ни
больше ни меньше. Когда Полку первый раз надо было пойти к новому федеральному
судье Харки подписать документы, он вспомнил о своем университетском
одноклубнике и однокашнике грамотее Джефе, но это воспоминание никак не
монтировалось с представлениями Полка о личности вершителя третьей власти в
Америке.
— Здорово, Рип Ван Винкль! — заорал из своего огромного, как диван, кресла
Джеф. — Добро пожаловать в храм правосудия...
А обескураженный Полк, смущенно улыбаясь, сказал:
— Здравствуйте, ваша честь... Поздравляю вас с назначением на пост
верховного жреца правосудия.
Полк уже тогда знал, что все молодые судьи — противные. У них какая-то
патологическая потребность казаться хуже, чем они есть на самом деле. Это
происходит по трем причинам. Первая — завораживающее ощущение собственной
власти. Вторая — маниакальная уверенность, что законы Хаммурапи еще не написаны
и, по-видимому, этот основополагающий свод справедливости и мудрости
заповедовано создать им. Третье — скрываемое изо всех сил чувство неуверенности
И боязнь совершить какой-то смехотворный ляп.
С первой встречи Полк з
...Поділитися у соцмережах
