Жанр: Детектив
Умножающий печали. Райский сад дьявола.
...2...
К. К. К. разложил на моем столе компьютерную распечатку.
— Мы думаем, что девицу, которую Гобейко называет Китайкой, зовут Надежда
Улочкина, по прозвищу Тойоточка...
— А почему Тойоточка?
— Сладкая девочка, — засмеялась Мила. — У нее в Москве у первой из всех
центровых
девок была
тойота
. Из дальневосточного завоза, с правым рулем.
Она тогда повсюду орала:
Наше дело правое, ходим только "налево"...
25. МОСКВА. ДЖАНГИРОВ. ВСТРЕЧА
Джангиров рассмотрел осадистую тяжелую фигуру начальника тюрьмы, как
только крутящаяся лопасть двери вышвырнула того из сумрака вестибюля в душное
парево улицы. Потапов шел загребущей развалистой походкой разбойника. Озираясь
в поисках Джангирова, он по-волчьи не ворочал головой, а медленно поворачивался
всем корпусом.
Джангиров сухо кинул через губу Швецу:
Быстро в джип!
, поднял стекло и
плавно тронулся из ряда утомительно однообразных черных машин. Подъехал
вплотную к Потапову, который не мог его разглядеть за тонированным фоном
темно-синих окон. Притормозил, и Потапов с удивительной проворностью для такого
тяжелого корпуса прыгнул на переднее сиденье. Джангиров хлопнул сухой
обезьяньей ладошкой по мясной ляжке Потапова, весело спросил:
— Ну, Иван, колись, каких свежих тайн накопал?
Потапов рассудительно сказал:
— Петр, ты ведь, чай, не маленький, должен знать, что тайн свежих не
бывает. Свежая тайна — это сплетня. Тайна, чтобы она чего-нибудь стоила, должна
быть старая...
— Резонно, — заметил Джангиров, усмехаясь потихоньку как бы про себя. —
Хотя знаешь, Иван, я понял недавно, что тайны, как коньяк, не должны быть
слишком старыми. Они умирают от возраста... Ладно, поехали ко мне обедать...
Потапов помотал головой:
— Не могу, Петро! Хотел бы в рай, да грехи мои тюремные не пускают — на
работу надо... Ты меня отвези на мое хозяйство, успеем поговорить.
Джангиров повернул на Якиманку и погнал в центр — мимо расписных теремов
французского посольства, кирпичного сундука
Президент-отеля
, памятника
Георгию Димитрову, тяжело задумавшемуся на развилке с Полянкой — а стоило ли
вообще из-за всего этого поджигать рейхстаг? Время от времени Джангиров
поглядывал искоса в зеркало заднего вида, проверяя сопровождение. Джип
труппер
ехал впритык, не отставая, но и не сокращая расстояния больше чем в
полтора-два метра.
— Итак, Петро, хочу тебя предупредить, пока моя тайна не умерла от
старости, — хмуро сказал Потапов. — До конца этой недели я обязан казнить Ахата
этого самого, брата твоего Психа...
Сообщил, как гирю в воду бросил, и замолчал. Достал из кармана сигареты
Столичные
, закурил, сопя, с пыхтением отдуваясь, как паровоз на сортировке.
Джангиров поморщился от разящей вони сигареты, спросил недовольно:
— Слушай, Иван, тебе что, заработки не позволяют курить нормальные
сигареты? Скажи только, подкину блок
Мальборо
.
Потапов медленно разъял свои жвалы:
— Заработки позволяют, положение не велит. Люди, которым доверяют
исполнение смертной казни, должны курить сигареты по своим скромным
деньжатам...
— Чтобы злее были?
— Чтобы не подумал кто, будто я людей отсюда на тот свет выбрасываю за
свою хорошую житьишку...
— Ну да, — подтвердил готовно Джангиров. — Ты-то это делаешь из простого
чувства долга.
— А то? — удивился Потапов. — Конечно! Это моя работа.
— Когда пришел отказ в помиловании? — спросил Джангиров.
— Вчера, вечерней фельдпочтой... —. Потапов глухо закашлялся.
— Что можно сделать сейчас?
— Молиться, — посоветовал Потапов. — За упокой его грешной души.
— Пока рано, — тряхнул головой Джангиров. — Думай, Иван, думай, что можно
сделать. Побег?
— Это можно, — кивнул солидно Потапов. — Если я тебе больше не нужен на
моем месте... Коли не планируешь, что кого-то еще из твоих ко мне в острог
подбросят, то давай! Ему — побег, мне — по жопе и на пенсию.
— Так что же делать? — нервно спросил Джангиров. — Не сработали мы с
тобой, большие будут неприятности.
— Не мы, а ты, — рассудительно сказал Потапов. — Ты не сработал! Чтобы в
наши-то прекрасные времена не найти концов в суде, прокуратуре, у психиатров!..
Да хотя бы в этой придурочной комиссии по помилованиям... Они, кажись, только
людоеду Чикатиле в прощении отказали.
— О чем ты говоришь! — махнул рукой Джангир. — Этот кретин Ахат, отморозок
долбаный, трех милиционеров на глазах у толпы завалил. Какие тут концы?
— Знаю, читал я его дело, — кивнул Потапов.
Ехали споро, молча, Джангиров лихорадочно соображал, а Потапов курил свою
вонючую сигарету, еле заметно улыбаясь, рассматривал с удовольствием Кремль, и
Джангиров готов был
поклясться, что его спутник чисто профессионально прикидывает — вместятся
ли в случае чего все обитатели из-за высоких кирпичных стен в его хозяйство? И
вздыхал огорченно — нет,
все-таки по традиции часть придется уступить
Матросской Тишине
.
Потапов неспешно сказал:
— Ты человек хитрый, мудреный, на верхах летаешь. Тебе советы тюремного
опорка не нужны. Но я бы, если ты меня спросишь, сказал тебе пару мыслишек...
Джангиров резко повернулся к нему:
— Не выламывайся! Говори!
— То, на что ты меня толкаешь с этим ненормальным идиотом, делают только в
двух случаях... К примеру — родная кровь ревмя ревет от боли и страха... Или
если студеная вода беды под горлышко подкатывает...
Потапов выкинул зловонящий окурок в окно и замолчал.
— Ну? — требовательно подогнал его Джангиров.
— Баранки гну! У тебя ни того, ни другого с этими уродами не наблюдается.
Родня он тебе — десятая вода на киселе, а дела они тебе делали вспомогательные.
По-своему, если его не будет, прости меня Господи, тебе же самому лучше. И
бьешься ты потому, что тебе, по законам гор, нужно показать всем, будто ты для
спасения племяша-единокровца сделал все возможное. Так ты это показал уже! Я
тебе даже могу подсобить, чтобы ты еще больше показал. А сверх, Петь, ничего
нельзя сделать. А всей твоей нагорной кавказской мешпохе есть всегда хорошее
объяснение: Потапов — сука, тюремный скот в сапогах, не смог, гад, и не захотел
сделать, и нет, мол, на него никакой управы...
Джангиров пожал плечами:
— Что значит нет никакой управы? На всех есть управа.
— А на меня управы нет, — шевельнул в ухмылке глиняные губы Потапов. —
Меня можно только убить... Так это никому не выгодно... А ссориться со мной
глупо, как с хирургом перед операцией. Все ко мне попадут! Знаешь, кто не был —
тот побудет, а кто был — не позабудет...
— Что же ты предлагаешь? — спросил Джангир.
— Не суетиться. Не надо дергаться. К концу недели мы твоего сумасшедшего в
установленном законом порядке кончим...
Джангиров заметно дернулся, а Потапов успокаивающе положил ему руку на
плечо:
— Да брось ты, Петро! Мы ведь не дитятки малые. Все когда-то помрем...
Расстрел — это быстро и не больно совсем...
— Не больно, мать твою! — взвыл Джангиров. — Ты что, пробовал?
— Пробовал, — спокойно заверил Потапов. — Других пробовал... А ты сможешь
выполнить перед сородичами и под ельниками свои обязательства...
— Каким образом? — поинтересовался Джангиров.
— Честью джигита! Отстоишь! Тут такое дело — до исполнения приговора я
ничего не смогу сделать. Сто глаз вокруг за каждым моим шагом следят. А после
исполнения, когда мы его в крематорий повезем, — вот это только один наряд
знает, кого они везут. Тебе же нужно традицию поддержать, себя проявить и понт
национальный дожать — надо джигиту могилу иметь! Чтобы положить бойца в землю
честь по чести, чтобы потом родным косточкам поклониться можно было. Правильно
я понимаю?
Джангиров осторожно кивнул:
— Правильно.
— Вот я и сообщу тебе час, когда в крематорий отправят спецнарядом тело
казненного Ахата... Для переработки его, так сказать, в прах и пепел. Вот там,
в крематории, вы легко договоритесь заменить твоего родича на любого другого
жмурика. Все будут более или менее довольны. Тебя устраивает такой вариант? —
спросил равнодушно-спокойно Потапов.
Джангиров долго молчал, потом сказал — через зубы цыкнул:
— Устраивает. Раз ты говоришь, что не больно...
26. ФЛОРИДА. ХЭНК. ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЖИЗНИ
У Эда Менендеса в машине была армейская рация. В руках он держал микрофон,
а также: толстую сигару, четки, раскупоренную бутылку белого рома
баккарди
и
запасную обойму к винтовке
М-16
, которая успокаивающе покачивалась на ремне
между сиденьями. До руля руки, похоже, не доходили. Но ехали быстро.
Хэнк, по неискоренимой привычке пилотов следить за курсом, чувствовал в
кромешной тьме — они двигаются на северо-северо-запад. В Эверглейдские болота?
Места не только непроезжие — непроходимые. Топи, джунгли, крокодилы.
Эд орал в микрофон что-то по-испански, отрывисто, властно, уточнял — будто
на цель наводил.
— Си, сеньор!.. Си!.. — кричал он таким тоном, что было ясно: сеньор — это
он, Эд Менендес, а остальные — просто си с бемолем.
Потом дорога нырнула в небольшую лужу, размером с Мексиканский залив, и
машина стала. На другом берегу океанической лужи мелькал, коротко вспыхивал,
быстро моргал, гаснул сдвоенный красно-зеленый огонь.
— Нон, сеньор! — рявкнул Эд в микрофон, повернулся к Хэнку, сделал хороший
глоток из горлышка, протянул ему бутылку и сообщил: — Возьми, дерни... Мы
приехали...
— А где же тут жить? — удивился Хэнк. Эд захохотал:
— Рано на ночлег устраиваешься... Дорога только начинается...
Эд открыл дверцу, и в салон хлынула вода. Ухватил за ложе винтовку, поднял
над головой — капризная
дура
.
— Все, полезай наружу... — велел он Хэнку и спрыгнул по пояс в воду. Хэнк
следом провалился в теплую густую жижу и, держась края лужи, побрел за Эдом на
свет пульсирующего фонаря.
Сивый от старости мексиканец, заросший бородой до глаз — совершенный
леший, — вынырнул из мокрой мглы им навстречу неожиданно, пригасил пульс-фару,
поклонился Эду и поцеловал его в плечо. На Хэнка не обратил внимания.
По косогору прошли полмили, фонарь старик не зажигал, шагал уверенно. Хэнк
по струйному шуму впереди понял — река. Или проточный канал.
Старик нажал кнопку и желтым острым лучом мазнул, как мачете, вырубил из
тьмы светлый коридор — к дереву на закраине суши был привязан большой катер.
Вскарабкались на борт, леший оказался и водяным — сел на кормовую банку за
румпель, дернул шнур магнето, забился, мягко затарахтел движок, и с плеском,
шелестом, легким шипением лодка вспорола течение.
А Эд заголосил песню
А дондира эса баркито
... С неожиданным припевом:
Ай-яй-яй-ай!..
,
Перед рассветом пришли в какое-то странное становище — три хижины на
высоких сваях стояли прямо над водой. В одном окне теплился багровый отсвет
очага, на нижней площадке стояла огромная молодая женщина — в ней было больше
шести футов роста. Она смеялась и разговаривала с Эдом по-испански, потом
подхватила Хэнка под мышки и легко вынула из катера, прижала к себе — тело ее
было упруго и мягко, она пахла рекой и травой. На руках, как младенца,
перенесла в дом, уложила на дубовую лавку, быстрыми сильными руками сорвала с
него мокрую, грязную одежду и все время смеялась и приговаривала:
Не
стесняйся, мой маленький мальчик... сейчас я тебя помою и уложу с собой... тебе
надо отдыхать...
И цвета она была, и вкуса, как теплый черный сладкий кофе, чуть
разведенный сливками, и только белки глаз и зубы мерцали отблесками углей, и,
уткнувшись в ее круглые твердые груди — две спелые дыньки-канталупы, Хэнк
закрыл глаза, и она объяла его, как Праматерь Ночь.
Наверное, это ее звали ураган
Лиззи
.
Но наверняка этого Хэнк не узнал никогда — когда Эд утром разбудил его,
полыхало уже во все небо душное флоридское солнце, на голубом своде не было ни
облачка и урагана след простыл.
Старик-лесовик, лохматый джанглер, поднял их на катере вверх по реке на
пару миль, они вылезли на сухой берег, и дед сказал Эду:
— Грасио, сеньор...
А тот великодушно кивнул:
— Си, сеньор...
За это древний латинос поцеловал Эда в плечо, а тот похлопал его по спине.
Перешли плешивый лесок и вышли неожиданно на дорогу — заброшенное,
разбитое, растрескавшееся серое шоссе.
— Тут никто не ездит, — разочарованно покачал головой Хэнк.
— Не скажи... — засмеялся Эд. — Джунгли — штука неожиданная...
Они уселись на поваленное дерево, закурили, Эд достал из мешка бутылку
рома.
— Посидим, пошутим, перекурим, дернем по маленькой... — веселился Эд. — А
там, глядишь, какая-нибудь шальная попутка и объявится...
Хэнку показалось, что он слышит в небе знакомый треск. Поднял голову и
увидел, как из-за леса планирует прямо на дорогу старый
бичкрафт
. Истрепанная
машина дымила, как пожилая молотилка, но заходила на посадку жестко. Без
разворота — по прямой — зависла над узкой выщербленной асфальтовой дорогой,
резко коснулась земли, подпрыгнула, визжа тормозами, прокатила ярдов двести и
лихо крутанула на месте в обратную сторону.
Винты остановились, из кабины вылез пилот и, прихрамывая, направился к
ним. На ходу стянул кепку-бейсболку с прикрепленными к ней резинкой солнечными
очками.
— Кейвмен!.. — ахнул Хэнк. — Ты откуда?..
Кевин Хиши пожал плечами:
— Этот вопрос задают себе все оперативные службы ФБР... Ладно, времени
потолковать у нас теперь навалом.
Потом повернулся к Эду Менендесу, обнял за плечи.
— Спасибо, брат... Возвращайся домой, а мы полетим ко мне... С Богом...
— А выпить? — завопил в гневе Эд, потрясая своей початой бутылкой рома.
— В следующий раз... — решительно пресек пререкания в строю Кейвмен. — И
тебе не стоит оставлять надолго свою прачечную без присмотра... Мы с тобой
свяжемся — как пыль уляжется... Я скажу своим ребятам, они тебя доставят ко мне
на Бастион...
27. МОСКВА. МАЙОР ШВЕЦ
Швец сильно нервничал. Никаких вестей из Нью-Йорка не поступало, и все
телефоны, куда звонил Швец, мертво не отвечали. И курьер с чемоданом золота
исчез бесследно.
И ощущал себя от этого Швец сильно вздрюченно. Дело в том, что переправка
в Америку партии зубов бьша в чистом виде служебной
самочинкой
— Джангиров
ничего не знал об этом, поскольку еще полгода назад строго запретил
пользоваться этим каналом. Наверное, имел в этом какой-то расчет, потому что на
все уговоры Швеца твердо сказал:
— Конец! Мы эту деятельность там сворачиваем...
— Шеф! Окстись! Там же у нас все схвачено!.. — горячился Швец.
— Ага! — криво ухмыльнулся Джангиров. — Похоже, ты уверен, что у тебя и
Бог за бороду схвачен. Короче, нельзя!..
Джангиров был единственный человек на земле, которого уважал и боялся
Швец.
А все-таки ослушался. Жадный соблазн одолел — партия зубов заторчала, и
окно
на таможне было в этот день открыто —.дежурил купленный до кишечника
инспектор Зозулин, и идиот, пригодный для роли мула-перевозчика, под рукой
болтался без толку...
Не удержался Швец, рискнул. Мул улетел с чемоданом зубов на прошлой
неделе. И наступила тишина. Сулящая большие потери и неприятности.
А главное, надо это все как-то объяснить Джангирову. Молчать нельзя.
Или повременить пока?..
...Майор Швец слыл фигурой легендарной. Его широкая известность в очень
узких кругах восходила к давним временам бурно цветущего застоя. В те поры он,
молодой, перспективный на выдвижение, лихой начальник ОБХСС Дзержинского района
неожиданно загремел в тюрягу по прокурорско-следственному делу, когда КГБ
сделал разработку на полторы сотни бойцов правопорядка и разразился один из
громких скандалов в правоохранительной системе. Майора Швеца взяли прямо в его
служебном кабинете, быстро оформили задержание и меру пресечения в виде
содержания под стражей и кинули на нары в Бутырскую тюрьму.
Следствие длилось около года, и в течение всего этого времени, когда
коллеги Швеца — прокуроры, начальники отделов, следователи по особо важным
делам в слезах и соплях кололись до исподнего, рассказывая о всех своих
делишках, махинациях и взятках, Швец один стоял нерушимым бастионом честности и
справедливости, утверждая, что все показания на него являются ложью, страшным
наветом и грязной клеветой, а все улики сфальсифицированы. В полной несознанке
и ушел в суд.
Во время трехмесячного процесса Швец так и остался единственным, не
признавшим за собой ни одного эпизода в нарушении социалистической законности и
Уголовного кодекса. Несмотря на это, суд впаял ему 13 лет и отправил в Пермскую
колонию, так называемую ментовскую, для особого контингента.
Швец прибыл к месту своего перевоспитания в понедельник. А понедельники он
любил — все его большие дела начинались в понедельник. Вот и подал он в этот
светлый понедельник по команде жалобу, которая выглядела довольно оригинально:
Его высокопревосходительству, Генеральному секретарю ООН господину Пересу де
Куэльяру от начальника ОБХСС Дзержинского района города Москвы майора милиции
Швеца Николая Степановича. Жалоба
. И дальше он обращался к Куэльяру с
подробным изложением клеветнических нападок и несправедливости социалистической
Фемиды — с просьбой вмешаться.
На другой день Швец написал жалобу председателю Президиума Верховного
Совета Подгорному. На третий день — Генеральному секретарю ЦК КПСС Брежневу. К
концу недели — предсовмину Косыгину.
И так каждый день он обращался во все советские, международные,
государственные, общественные и правозащитные инстанции с горестными, горячими
воплями о совершенной в отношении его несправедливости. Это длилось года
полтора, пока полностью не утих шум от прогремевшего процесса, с одной стороны.
С другой стороны, большинство осужденных борцов за социалистическую законность,
прибыв к месту отбытия наказания, посоветовались со старожилами, поняли, какими
они были идиотами, расколовшись и поверив в то, что чистосердечное признание
облегчит их участь, и написали многие отказные заявления о своих признательных
показаниях.
Шквал жалоб, которые обращал в начальствующие инстанции Швец, видимо, по
диалектическому закону перехода количества в качество однажды сработал, и дело
затребовали для ревизии. Как во всяком крупном заказном деле, там было много
разного рода процессуальных недоработок, и Швеца, чтобы прояснить ситуацию,
этапировали в Москву для доследования отдельных эпизодов.
Швец по межлагерной связи сумел перетолковать со многими из поделыциков,
которые валили его на следствии и процессе. Теперь он с полным основанием мог
орать, что эти люди дали показания под незаконным давлением следствия.
Некоторых вызвали в Москву для дополнительного расследования, часть не смогли
доставить по самым разным причинам: от сложностей этапирования по болезни до
прямого нежелания участвовать в суде. Во всяком случае, дело Швеца, выделенное
в отдельное производство, при вторичном слушании с треском провалилось, и он
был оправдан в связи с недоказанностью предъявленных ему обвинений.
Отбахав в сумме около трех лет, Швец вышел на свободу. И в первый же день
по приезде в Москву явился в ЦК КПСС с визгливым требованием о немедленном
восстановлении его в рядах ленинской коммунистической партии. В отделе
административных органов крутились как могли, потому что почти никто не
сомневался в том, что Швец — матерый взяточник и жулик. Но, с другой стороны,
он был по суду оправдан, и никаких оснований отказать ему в восстановлении в
партии не было. Через несколько месяцев со скрипом, кряхтеньем и сжатыми от
злобы губами чиновники среднего уровня восстановили Швеца в рядах авангарда
человечества.
На другой день после получения партбилета Швец пришел в Управление кадров
Министерства внутренних дел и подал заявление о немедленном восстановлении его
в органах. Матерые кадровики, с усмешкой глядя на шустрого Швеца, сказали, что
никогда больше его присутствие не осквернит священных стен МВД. Швец захохотал
как русалка и сообщил им, что он их пахал во все дыры и покажет им, как очень
быстро восстановится в рядах славных органов внутренних дел, поскольку он
настоящий чекист-дзержинец с холодным умом, горячим сердцем, а главное — с
абсолютно стерильными руками, о чем свидетельствует его восстановление в партии
— самой высокой нравственной институции, которая когда-либо была создана
человечеством.
Ошалевшие кадровики постепенно исчерпали все доводы, почему можно было бы
его не взять обратно в контору. И град жалоб в ЦК, во все государственные и
правительственные инстанции в конце концов вынудил их с болью и отвращением
восстановить Швеца в кадрах МВД.
Швеца вызвали на собеседование и стали обговаривать место работы, куда он
пойдет дальше трудиться. Швец засмеялся и вежливо сообщил кадровикам, что во
всей многотысячной
системе советской милиции существует только одно место, на которое он
пойдет работать, — должность начальника ОБХСС Дзержинского района. Именно
отсюда он был провокаторами
и бериевцами из МВД, прокуратуры и КГБ извлечен с целью дискредитации
органов. Его возвращение именно на эту должность — вопрос престижа органов
внутренних дел.
Кадровики пытались урезонить Швеца, объясняя, что это место давным-давно
занято, там работают люди, и вообще это может быть неправильно понято. День за
днем Швец являлся в Управление кадров, топал ногами, требовал, скандалил,
плакал, угрожал, умолял. В конце концов история закончилась однозначно-—
человека, сидевшего на его стуле в Дзержинском райотделе, перевели с
повышением, чтобы освободить место, и Швец водворился на свою должность.
Он пришел на работу в понедельник утром, издал приказ по отделу ОБХСС о
том, что вступил в должность и принял отдел к руководству, а на другой день
направил министру внутренних дел рапорт об увольнении в отставку. На этом
швецовская героическая эпопея службы в МВД закончилась. Продолжил он ее во
вполне необычных обстоятельствах.
АРИЙСКАЯ АРМИЯ
Арийская республиканская армия
, готовясь к войне с правительством США по
освобождению страны от черных и евреев, только в этом году совершила 19
ограблений банков в Небраске, Огайо, Висконсине и других штатах. Лидеры
политических гангстеров утверждают, что они не грабители, а экспроприаторы
средств, необходимых для покупки оружия и вооруженной борьбы.
АРА — одна из многочисленных организаций людей, именующих себя
милитантами. Они не признают власть федерального правительства и не скрывают
целей свержения существующей власти. Сорокатрехлетний Ричард Мак-Ларен и его
единомышленники провозгласили
Республику Техас
. Мак-Ларен, называющий себя
президентом независимого Техаса, грозит началом третьей мировой войны в случае
его ареста.
По мнению экспертов, в стране существует масса не менее опасных
милитантов. Они взрастили необычайную инфраструктуру по всей территории США.
Они активно привлекают людей, которые видят в масонах, католиках, евреях, в
международных банках суть всех проблем. Наиболее влиятельная сеть называется
Christian Identity
. Основной постулат этих людей — они являются истинными
наследниками Земли, будучи белыми арийцами христианского вероисповедания. Все
остальные — грязь и недолюди. Идейные убеждения охлоса все чаще смыкаются с
идеологией ку-клукс-клана. Милитанты изолируются от общества, образуя
собственные закрытые общины. Рано или поздно они сливаются в
Орден
— систему
правых подпольных организаций. Наиболее типичным
Орденом
является легально
зарегистрированный
Завет, меч и длань Господня
— группа вооруженных людей,
готовых использовать
волю Господню
, то есть те задания, которые, формулируя
библейские тексты, дают им руководители.
Небольшие группы по 5—10 человек, вооруженных до зубов, готовы
противостоять правительству в любых формах и целью своей полагают тотальный
терроризм. Год назад было намечено взорвать здание федерального правительства в
Оклахома-Сити. Покушение не удалось, потому что ракета взорвалась в руках у
террориста. (Здание федерального правительства в Оклахома-Сити было взорвано
Тимоти Маквеем два года спустя.) Среди перехваченных документов существуют
планы запустить в водоснабжение цианистый калий, взрыв больших нефтяных
терминалов, сбор любыми средствами денег на покупку земель для
Белого
бастиона
.
Белым бастионом
милитанты называют находящи
...Поділитися у соцмережах
