Жанр: Детектив
Умножающий печали. Райский сад дьявола.
...бимая! Когда я обнимаю тебя, меня можно напугать только
угрозой кастрации...
- Ты, Кот, душевнобольной!
- Я, наоборот, исключительно душевноздоровый. Хочу учинить соревнование по
душеперетягаванию, этакий соулрестлинг... Буду чемпионом...
- Хвастун ты, а не чемпион! - усмехнулась Марина. - Душевноздоровые ходят
по улицам с портфелями и авоськами, а не с ружьями бегают...
Господи, как любил я сейчас ее косую челку, разноцветные шальные глаза,
серебряные горошинки картавого "р"! Она говорила "рлужьями"!
В подъезде я остановил ее, посмотрел через стекло на улицу. Людей было
немного, у дверей припаркован красный спортивный "мерседес". Чуть поодаль
торчал на своем рыжем танке Карабас.
- Я вывезу тебя отсюда на моей машине, - сказала Марина и показала на алый
"хэтчбэк". - А где будет удобнее, ты пересядешь к другу.
- Нет, любимая, давай свалим отсюда на чем-нибудь менее приметном. Твою
машину заберешь опосля...
Я взял ее за руку, и мы побежали через дорогу к "роверу", из которого
грузно лез нам навстречу Карабас.
Мы бежали вприпрыжку, легко и радостно, будто не по серому, искапанному
масляными каплями асфальту, а по батуту, пружинистому, прозрачному,
связанному из утренних облаков, и качался он на концах радуги во весь
небосвод, и подсвистывал нам весело попутный ветерок, пахнущий тополиным
медом и вянущей травой, и судьба ласково шелестела, нашептывала - вот ты и
счастлив, дуралей... лети над жизнью, над бедой... лети к радости...
И Карабас, приветственно машущий нам, был, наверное, счастлив, смеялся или
гримасничал, зачем-то нырнул в машину и появился снова с ружьем "мосберг"
в руках, и орал он сейчас отчетливо:
- Ложись!..
Еще не обернувшись, резко толкнул в сторону Марину и в плавном развороте
скинул с карабина лист обоев, пришел в боевую стойку на колено и увидел
едущих на нас - во всю ширину проезда - два джипа. И торчащие из окон
автоматные стволы. Резкий, рвущий уши треск и короткие дымки у
пламегасителей.
Грохот выстрела за спиной из карабасовской пушки и его крик:
- Я вам, суки рваные, еще скажу предпоследнее прости!..
Но я уже взял левый джип - со стороны Марины - в прицельный створ...
АЛЕКСАНДР СЕРЕБРОВСКИЙ:
БИТВА
Однажды приходит день, в который прошедшее утро кажется незапамятным
прошлым, а предстоящий вечер - недостоверным и очень далеким будущим.
Я бился. Большой лесной пожар не собьешь огнетушителем. Только встречным
огнем.
Старый трусливый Палей сказал бы, что это я сам вызвал сход финансовых
лавин. Глупость! Просто я первым правильно оценил масштаб распада этого
карточного домика, который считался финансово-экономическим пространством
великой державы. И своевременно вынул из этой сплошь крапленой колоды свои
карты. Настоящие, заметьте, а не фальшивые!
Честно говоря, моя ошибка в том, что я не рассчитал, как все сгнило
глубоко, не мог представить, что кризис может стать крахом.
Я много заработал.
Я много сейчас потеряю.
Может быть, больше, чем приобрел.
Но я выстою.
Я ввязался в свалку первым, и теперь меня не затоптать.
Утратив многое, я останусь на рынке.
Большинство исчезнет, они будут разрушены дотла.
Мир узнает их страшную и смешную тайну - они не олигархи, они еще не
магнаты, они и не были могулами, они только казались тайкунами.
Они - как все в нашей жизни - попса. Зажиточная финансовая попса.
Оказалось, что в нашем доме от великого Билла Гейтса до смешного Мавроди
один шаг.
Олигархами, денежными столпами мира еще надо становиться - долгие годы.
Я стану. У меня нет другого пути.
А пока я сражался - говорил по телефону, уговаривал, грозил,
договаривался, рассылал по электронной почте срочные указания, обещал,
посылал к черту, выдавал гарантии, отзывал обязательства, перегонял
деньги, останавливал зарплаты, консервировал предприятия, замораживал
кассовую наличность, стопорил платежи и диктовал директивы руководителям
подразделений холдинга на территориях и в наших представительствах за
рубежом.
Потом в этом хаосе, испуганной суете и сумасшедшем мельтешений возникла
пауза, лакуна тишины, дырка во времени, клочок неподвижности. В бизнесе,
как в теннисе, для продолжения игры мяч должен вернуться из-за сетки.
Очень захотелось есть - я только сейчас сообразил, что ничего не ел больше
суток. Вызвал секретаршу:
- Надя, очень хочется щи из крапивы. Может наш шеф сделать?
- Бог с вами, Александр Игнатьич! Какая же крапива на щи в августе? Это в
конце мая, в начале июня хорошо. А сейчас она как бурьян...
- Ладно, обойдусь...
- Александр Игнатьич, завтра к нам вылетает Лазаренко из Аргентины. Там
сейчас весна - хотите, позвоню и скажу, чтобы свежей крапивы привез? Он с
удовольствием! Вот только не знаю - а растет крапива в Аргентине?
- Крапива, Надя, растет везде. Лазаренко не звони, забудь. Скажи, чтобы
мне сделали большой сандвич - отварное мясо на черном хлебе. С острой
горчицей. И бокал пива. "Грольш"...
Она ушла. Загнанно сидел я за своим столом, бездумно смотрел в синеватую
прорубь поляризованного стекла, хотелось есть, спать, не быть здесь -
испариться.
Прикрыл глаза на миг - просто мигнул, услышал звон металла и ощутил острый
запах конского пота. Царь Александр спешивался со своего Буцефала тяжело,
неуклюже, будто был он ранен или болен. Я не видел его три года, а
выглядел он так, будто прошла жизнь. Слуги бережно поддерживали его -
чтобы не показать, как он слаб, и не дать ему качнуться или упасть пред
лицом поверженных. Я пошел ему навстречу с поклоном.
- Приветствую тебя, великий государь македонян, властитель мира, могучий
царь Искендер...
Он обнял меня за плечи, и я ощутил, что он весь горит.
- Я рад тебя видеть, Мидас, брат моей царственности, мудрый и богатый
владетель Фригии...
Он трудно, с кряхтением и стоном усаживался на походное сиденье из шкуры
льва. А вокруг меня стояли мои верные псы, тихо рычали - их тревожил и
возбуждал не выветрившийся запах льва.
- Моя мудрость, великий царь, короче жизни ночной бабочки. И богатство
наше мнится нам как сон. Проснулся - и черепки кажутся золотом...
- Не прибедняйся, Мидас, - я не пришел разорять твою землю, и дань мне
твоя не нужна. Я властвую над половиной мира, и всадник за год не объедет
границы моих владений... - Он говорил с хриплым придыханием. Сейчас ему
должно быть тридцать три года. Древний, изможденный старик. Желтые редкие
пряди на бугристой в шрамах голове, ужасные язвы на лице.
- Что привело тебя к нам, царственный стратег? - спросил я, глядя в землю.
Мне было боязно-больно смотреть на него.
- Я возвращаюсь домой. Я покорил Бактрию и занял половину Индии. - Он
протянул мне руку и сжал горячечными пальцами мою ладонь. - Спасибо тебе,
мудрый Мидас, что ты согласился с миром пропустить мою армию домой, в
Македонию. Если бы ты отказался, мне пришлось бы разрушить твое царство,
тебя убить и быстрее пройти к Понту. У меня нет времени...
Я молча поклонился, а он тихо сказал:
- Я умираю, Мидас...
Не мог я унизить великого героя лживыми утешениями - я почтительно и
скорбно молчал.
- Мой славный родитель царь Филипп Македонский когда-то говорил мне, что
твой отец, смиренный и тихий государь Гордий, владел секретом мира... На
ярем повозки, везущей его на коронацию, навязал он удивительный узел,
секрет которого сообщил ему орел - вестник богов. Ни одному из смертных не
удалось развязать этот узел - в нем тайна бессмертия. Гордий умер, не стал
развязывать узел смерти, который открыл бы ему вечность. Но он не мог не
сказать этого секрета тебе, своему сыну. Спаси меня, Мидас! Я не хочу
умирать, я молод, я нужен миру, я его воля и ум! Я сила мира! Только я
могу спасти мир от подступающей тьмы дикости!
- Великий господин, вели слугам поднять тебя! Я хочу показать тебе
магический узел, чтобы ты поверил в искренность моих слов.
Я сопроводил его под священный шатер, где на беломраморных плитах стояла
рассохшаяся, источенная древоедами, почерневшая от старости повозка. А псы
мои расселись у входа в шатер, смотрели, слушали.
Круглый коричневый узел с человеческую голову размером, связанный из
старого коричневого вервия, истончившегося, сбившегося в кудели, со
множеством торчащих по сторонам концов, узелков и завязок.
- Мой отец Гордий умер, когда я был младенцем. Он не мог объяснить мне
секрет бессмертия. А никому, кроме меня, он не захотел доверить тайны, ибо
владеющий этим секретом становится сильнее меня - ребенка-царя...
- Почему же он сам не воспользовался великим тайным знанием? - хмуро
спросил Александр.
- Он любил меня больше своей жизни и хотел дать этот небывалый дар мне. Я
думаю, он надеялся, что я сделаю больше его. Время принадлежит
позжеродившимся...
- Но он и тебе не передал этот дар! - с досадой крикнул царь.
- Гордий надеялся, что я сам догадаюсь и открою для себя тайну бессмертия.
В молодости я пытался это сделать...
- А потом?
- А потом я понял, что мне оно не нужно. Я не хочу жить вечно. Я уже стар,
и я бы со счастьем отдал для твоего исцеления эту тайну. Но я не знаю ее -
моя мудрость и богатство бессильны...
Александр долго, пристально смотрел на магический Гордиев узел, потом
спросил меня:
- Знаешь, брат мой, что лучше богатства и мудрости?
И, не дожидаясь ответа - он им не интересовался, он ему был не нужен, -
выхватил из ножен короткий бронзовый меч, мерцающий искрами от острой
наточенности, надсадно крикнул:
- Сила!..
Он рубанул старый веревочный узел наискосок, попер„к изношенных связочек,
и толстый коричневый шар распался на куски, а из сердцевины полетели пыль,
прах, моль, слепые бабочки.
Александр покачнулся, силы покинули его, я подставил плечо, он тяжело
навалился на меня, сбивчиво, с всхлипом сказал:
- Мидас, боги посмеялись надо мной! Сначала они мне дали все, о чем я
просил их в молитвах и мечтах... А теперь я понял, что беспокоил их
глупостями...
Он закашлялся, из горла его черной струей хлынула Кровь.
- Мне страшно, Мидас, - прошептал, захлебываясь, неустрашимый Александр. -
Я отхожу... Или это мир погибает?
- Александр Игнатьич!.. Александр Игнатьич! - заполошно кричала Надя. -
Сафонов звонит - у вас перекрыта линия. "Бетимпексовцы" обстреляли машину,
в которой ехала Марина Сергеевна... Она ранена...
СЕРГЕЙ ОРДЫНЦЕВ:
СДЕЛКА
Марина была убита сразу, одной пулей. Я это понял, пока бежал к ним. Она
лежала поперек дороги, и в ее позе была стылая неподвижность,
окончательная.
Марина - мертвая?! Навсегда? Какой-то жуткий навязчивый сон. Долгий
тошнотворный кошмар. Мы же с тобой, Марина, говорили полчаса назад по
телефону! Господи, я же просил тебя...
Кот стоял перед ней на коленях, гладил по волосам, он тихонько
неразборчиво разговаривал с ней.
Огромный бородатый мужик с пушистой косой валялся в луже крови рядом с
разбитым "ровером", в который уткнулся расстрелянный корейский джип "КИА".
Через распахнутую дверь джипа были видны тела людей, оттуда доносились
затихающие стоны.
Много каких-то машин, милицейские автомобили, несколько испуганных редких
ротозеев - еще не успели набежать толпы зевак.
И над всем этим упористо возвышался, как межевой камень, Алексей Кузьмич
Сафонов, окруженный мелколесьем своих холуев из службы безопасности и
малых милицейских начальников. Они явно ждали, пока Кузьмич молвит свое
слово, указующее и направляющее.
В конце переулка заорала с судорожным подвизгом, заполошила синими огнями
"скорая помощь".
Я подошел к огромному мужику, опиравшемуся головой на скат искореженного
"ровера", - когда-то я видел его с Котом.
Он был еще жив, но черно-багровые дыры на груди и животе уже слились в
сипящее кровавое месиво. В руке он сжимал разбитое пенсне.
- Ты Ордынцев? - спросил еле слышно, и в дырках на груди булькнули розовые
пузыри. - Нас здесь ждали. Это была засада... Предупреди Кота - всех
перебитых я возьму на себя... Если выживу... А нет - тем паче... Валите
все на жмурика...
- Разрешите! Дайте пройти! - оттолкнул меня врач со "скорой".
Я повернулся - Сафонов по-прежнему немо и неподвижно следил за моими
маневрами. Он не хотел до разговора со мной обозначать свою позицию. Да и
суетиться было ни к чему - за спиной Кота уже стояли его ребята, этакие
бронеподростки со свинцовыми кулаками.
Я подошел, и Кузьмич горько сказал:
- Видишь, Сережа, какая беда пришла! Говорил я, добром не кончится,
отследит их "Бетимпекс"...
- "Бетимпекс"? - переспросил я без выражения.
- А кто же еще? - рассердился Сафонов. - Вот их черный джип, это из их
охранного агентства "Конус". Да и парни, которых Кот в машине положил, это
"конусовцы"... А второй джип ушел все-таки!
- Ага, понял, понял... - медленно произнес я и предположил: - Думаю,
недалеко он уйдет!..
- Что ты хочешь сказать? - спросил Кузьмич.
- А ваши ребята за ними вплотную едут, - ответил я. - До вечера ни одного
из них не останется.
Сафонов смотрел на меня, откинув назад брыластую голову, и всем своим
озабоченно-осанистым видом демонстрировал: "Что-то я не пойму, о чем ты
тут толкуешь?"
- Не хотите поговорить со мной, Алексей Кузьмич?
- Хочу! - сразу согласился он, взял меня под руку и вывел из круга
почтительно внимавшей обслуги.
- Помните, мы с вами в кафе на площади пиво пили, о жизни толковали? -
напомнил я.
- Помню.
- Я еще спросил вас - приняли вы предложенный вам миллион или нет?
- Ну помню, помню!
- А вы мне не ответили тогда...
- Ну и что?
- Так вот, теперь я знаю - вы его взяли...
- Хм, воображение у тебя, Серега, хорошее и смелости не занимать, коли ты
набираешься духу говорить мне такое, - огорченно помотал тяжелой башкой
Кузьмич. - Ладно, пускай это на твоей совести остается, если ты в такой
момент мне - за все мое, за доброе - так ответил. Зачем это тебе?
- Затем, что я хочу забрать Кота и уйти отсюда. Поэтому мы и должны прямо
сейчас договориться.
Кузьмич упер руки в бока, быком попер на меня:
- Ты меня шантажировать собрался? Щенок! Чем ты меня пугануть можешь?
- Дискетой! Дискетой, которую Кот передал боссу и которая вам покоя не
давала! - пошел я в атаку и вдохновенно наврал: - Я-то дискету читал и с
вашими подвигами знаком...
Кузьмич растерялся, неуверенно-зло сказал:
- Ты совсем оборзел! Что ты молотишь?
- Это вы навели сюда охранников из "Конуса"! Позвонили их шефу Павлюченко
и вызвали на точку. Сказали им, что Кот выйдет отсюда со своей бабой и
можно бить на поражение! Пусть они Кота убирают!..
- Сережа, окстись! Как ты мне такое говорить можешь? - Сафонов выставил
вперед руку, будто защищался
от меня.
- Могу, могу, Алексей Кузьмич! Я правду говорю - они ведь, козлы, и
понятия не имели, что это жена Серебровского. К ночи вы их всех положите -
некому и рта открыть будет. Одним звонком вы и решили все проблемы
сразу... Только вышло все по-другому!.. Понятно я говорю?
Сафонов горько-грустно вздохнул:
- Понятней не бывает! Эх, дурачок, зачем ты в это полез? Головы не
сносишь...
- Не ваша печаль! Решайтесь быстрее, у вас нет выхода! Сейчас наедет
пресса, примчится босс, у меня руки развязаны! А молчать я не стану.
Серебровский вас всех в прах превратит! И запомните - меня вы просто так
не пришьете, я вам не беглый зек Кот Бойко!
- Пуленепробиваемый, что ли? - усмехнулся Кузьмич.
- Очень даже пробиваемый! Поэтому я подстраховал себя, чтобы у вас и
соблазна не возникало...
- В "Богстрахе" полис купил?
- Почти! - подтвердил я. - Справку с описанием всех этих дел я забросил в
свой служебный компьютер в Интерполе. На русском языке. Пока все
нормально, никто мою тарабарщину на кириллице и смотреть не станет. А не
приведи Господь, случится что-нибудь со мной, там переводчики найдутся! И
уверяю вас - вот тогда генеральный секретарь сэр Раймонд Кендалл сюда сам
пожалует. Так что давайте разойдемся без матерщины и мордобоя...
- Н-да, хорошо ты используешь свой служебный пост, - вздохнул Кузьмич и
добавил: - На который я тебя, на свою голову, направил...
- Спасибо, я это помню. Что вы решили?
- А чего мне решать? Ты молодец - хорошим сыскарем стал. Но самый лучший
сыщик - это живой сыщик. Значит, шустрый, вумный и везучий. - Кузьмич
думал мгновение, потом добро, по-стариковски заперхал: - Да ладно, что ты,
Сергей, возбух, как геморрой! Если ты дашь мне слово, что этот бандюга
здесь больше не появится, - забирай его...
Вздохнул, печально помолчал и грустно сообщил:
- Все, Сережа, все затопил ледяной плывун безверия, половодье общего
обмана...
Он протянул мне руку, я взял его мясистую пухлую ладонь, наклонился и
плюнул ему в пригоршню. Сжал с силой его пальцы и тихо сказал:
- Будьте вы все прокляты, христопродавцы...
Подошел к Марине, глядящей широко открытыми глазами в выцветшее
августовское небо. Разноцветные радужки стали в смерти одинаковыми - почти
черными. Она улыбалась! Честное слово, она улыбалась!
Прости нас, дорогая девочка, ничего не изменить - разорвалась серебряная
цепочка. Наверное, это ты нас с Котом спасла на рассвете своим букетом
ненормальных цветов, лилий-стрелиций, похожих на птиц.
Поцеловал ее в теплый еще лоб и сказал Коту:
- Пошли.
Он смотрел на меня в упор, не понимая, что я ему говорю.
- Пошли, Кот!
- Куда? - спросил он. - Зачем?
- Не знаю. Может быть, ты захочешь рассчитаться за нее.
- Захочу, - кивнул он механически.
- Пошли, Кот! Здесь больше нельзя... Пошли, друг...
Кот взял в руки ее лицо, и голова Марины послушно повернулась к нему - она
улыбалась ему ободряюще и утешающе. У меня сердце зашлось.
Он поцеловал ее в эти всегда приоткрытые для поцелуя и смеха
чувственно-нежные губы, прикрыл ей ладонью глаза, и лицо ее сразу стало
строгим и успокоенным.
- Пошли, Кот...
Он встал, раскачиваясь как пьяный, подошел к затих шему бородачу,
опустился на колени, положил ему руку на лоб, тихо сказал:
- Прощай, Карабас... Прости, дружище...
АЛЕКСАНДР СЕРЕБРОВСКИЙ:
ДО СВИДАНИЯ
Ну что же, Марьяша, жизнь моя прошедшая, горькая моя любовь неутоленная,
острое мое, щемящее счастье, - давай попрощаемся.
Последний раз мы с тобой наедине.
Больше нам уже не быть вдвоем - с утра повалит толпа злорадных
соболезнователей, лицемерных утешителей, а потом будут официальные
государственные похороны - все то и все те, кого ты остро ненавидела.
Кортеж длиной в пол-Москвы, море цветов, реки венков. А пожалеет тебя,
может быть, только прислуга в доме - они тебя любили, по темноте своей
считали простой русской душой, забубенной пьющей бабой.
Ты переиграла меня, обманула, ушла непобежденной. Простое, нелепое
объяснение - да не любила ты меня!
А я тебя любил больше жизни.
Я не вру тебе - нельзя хвастаться слабостями, а это моя слабость.
Как наркотик.
Давным-давно ведь знал - нам лучше расстаться, эмоциональная абстиненция
всегда была сильнее, не мог я вырвать тебя из себя.
Любил больше жизни, готов был всегда умереть с тобой в один день.
Но ты мне не верила. И правильно делала.
Потому что умереть я был готов, а поменять свое дело, мое жизненное
призвание на жизнь с тобой - ни за что!
И сейчас, когда ты перешагнула порог всех тайн, я признаюсь тебе - лучше
пусть будет так, чем если бы ты ушла с Котом.
Прости меня, но никто из нас не волен изменить себя. И подчинить судьбу.
По законам античности Герой бессилен перед Роком.
Секретарша Надя пожалела, она хотела "подготовить" меня к страшной вести -
сказала, что ты ранена. Но я сразу знал, что тебя больше нет.
Потому что вместе с тобой умерли остатки моей души. Острая боль, похожая
на инфаркт.
Какое-то время я буду болеть, как чахоточник, отхаркивать омертвелые куски
души, потом сердечное кровотечение утихнет, на том месте, где была душа,
возникнет твердый рубец, похожий на пяточную мозоль.
Тогда я вернусь к своей работе. Я буду дальше держать на плечах свод мира.
Это не я выбрал себе такое странное занятие. Меня сюда поставила судьба. И
я буду стоять, дожидаясь, пока подрастет сын Иван Александрович
Серебровский, чтобы ему - единственному любимому на земле человечку -
переложить на плечи этот невыносимый груз, это проклятие, всегдашнюю боль
и грех, эту великую миссию. Избранничество.
За что?
Зачем?
И согласится ли он взять ее?
Не знаю.
Но я буду стоять. На том месте, где ты оставила меня, мой срезанный
цветок, мое улетевшее облачко, моя умершая душа, моя ушедшая весна...
Оттуда, куда ты ушла, взглядом, свободным от пристрастий, зла и суеты,
посмотри на меня. Ты увидишь, что я не злодей. Хирург ножом и болью несет
исцеление. Уляжется пыль и летящие обломки смутного времени, и люди
узнают, и ты увидишь, как много важного, нужного, тягостного и доброго
сделал я. И там, в новом воплощении, ты дашь мне то, что я так и не смог
получить здесь, - твою любовь.
Это и будет Рай. Я заслужил его своим адом здесь. Ибо сказано навек:
вершителям Добра будет Добро, и ни пыль, ни бесславие не покроет их лиц, и
будут они жители Рая, в котором пребудут вечно...
До свидания, моя любовь.
До свидания в Раю...
КОТ БОЙКО:
РЫВОК
Заходящее солнце раскалило Серегино лицо до индейской красноты. Строго, не
отрываясь, смотрел он перед собой на дорогу, шевелил беззвучно сухими
губами - с собой разговаривал.
- Марина знала бездну стихов, - почему-то вспомнил он. - Часто со смехом
повторяла Белого: "Жизнь, говорил он, стоя средь зеленеющих могилок, -
метафизическая связь трансцендентальных предпосылок"...
- А я все хотел тебя спросить или в словаре посмотреть - что это значит?
Но так и не удосужился. И сейчас не знаю, что это за метафизика...
- Плюнь, забудь! - посоветовал Серега. - Не нужно это тебе...
- Наверное... Страшное дело - у людей самые разные таланты, а у меня один
- здоровье! На кой он мне? Надоело мне все, Серега!
- Пройдет, - пообещал он твердо.
- Знаешь, я последний раз по найму работал лет двенадцать назад. И так я
надоел своими фокусами руководству, что когда подал заявление об уходе по
собственному желанию, мой начальник Фима Головчинер наложил резолюцию: "С
наслаждением!"
- Ты это к чему?
- Не знаю... Иногда мне кажется, что это Фортуна расписалась на моем
заявлении...
Серега недовольно покачал головой:
- Не разговор! Сейчас тебе надо собраться... Как никогда!
- Зачем, Серега?
- Пока Сафонов не опомнился. Он сам напуган, поэтому дал слабину и
выпустил нас. Это ненадолго... Сегодня-завтра тебя начнет искать вся
милиция...
- Для чего?
- Тебя загребут - поводов достаточно - и придушат в камере. Вопрос будет
решен радикально, - серьезно сказал Серега.
- И что мне делать? Собравшись, как ты говоришь...
- Сваливать! Осталась узенькая щель - в нее надо проскользнуть. Если
удастся...
- Каким образом?
- Мы сейчас приедем в аэропорт, купим билет на первый зарубежный рейс, и
ты улетишь по моим документам. С удостоверением Интерпола тебя не станут
особенно проверять. Пройдешь...
Серега говорил это обыденно, спокойно-деловитым тоном, как о вещи, хорошо,
основательно продуманной. И не допускающей обсуждения.
- Спасибо, Верный Конь! - положил я ему руку на плечо. - Не буду я это
делать. Тебя сотрут в прах...
- Бог не выдаст, свинья не съест - не сотрут, зубы изломают!
- Серега, ты отдаешь себе отчет, что будет, когда выяснится - по твоим
документам убежал разыскиваемый уголовник?
- Ничего не выяснится. Во-первых, тебя сейчас еще не ищут. Надеюсь! А
во-вторых, я завтра официально заявлю, что все мои документы украли.
Конечно, не поверят и вышибут из конторы. Так я и сам решил уходить!
Резолюция "С наслаждением!" мне гарантирована...
Серега свернул с Ленинградки на указатель "Аэропорт Шереметьево-2".
Громадный биллборд обещал, что все наши проблемы решит корейская компания
"Сань„". Может быть. Кто их знает. Во всяком случае, ясно, что в моей
жизни теперь все ссанье, кроме говна. Эта банда смотрит на меня, как на
падаль.
Нет, ребята, не могу я вам этого позволить! Рано! Я не падаль! И пришибить
меня при задержании или придушить в камере я вам не дам!
Серега разорвал аккредитив своей жизни и отдал мне контрольный купон. Он
мне дает дополнительный тайм, утешительный заезд. Такой долг нельзя
выплатить. И нельзя отказаться от ссуды на жизнь.
Ладно, пока мы живы. Счеты не закончены. Рассчитаемся судьбой...
Сидя в кафе на втором этаже аэропорта в мучительно-неподвижном ожидании,
пока Серега где-то сновал в кассах, я пил с отвращением пиво, бесплодно,
тупо думал о своей жизни, о Марине - и не ощущал боли, как под наркозом,
как после контузии. А может, я еще не мог представить, понять,
почувствовать, что больше ее нет со мной.
Мне мешала думать о Марине, о Сереге, Хитром Псе компания за соседним
столиком. Толстого среднеазиата с депутатским значком провожала куда-то
свора холуев, и они громко шутили, тоненько смеялись, заискивали перед
ним, говорили за него тосты и лезли из кожи вон, чтобы он, не дай Бог, не
подумал, что им не нравится быть его холуями. А он был добр,
снисходительно разрешал.
Появился Серега, протянул мне небольшую дорожную сумку.
- Это я внизу купил. Напихал туда газет, журналов...
- Зачем? - не понял я.
- Никто, даже офицеры Интерпола, не летает за границу с пустыми руками.
Он достал из кармана, положил на столик портмоне:
- Возьми... Здесь билет на транзитный рейс Токио - Москва - Франкфурт. Мой
международный паспорт, служебное удостоверение... И там еще осталось
триста шестьдесят долларов.
- Серега, забери деньги... Мне надо долететь... У меня есть. Я богатый...
Серега долго, печально смотрел на меня, потом осторожно сказал:
- Кот, мне надо предупредить тебя... У тебя нет денег. На твоих счетах
пусто, ветер гуляет.
Занятно. Ну, проказница Судьба, что еще придумала интересного? И смех, и
плач - как дребезги души.
- А! Плевать! Бог дал, черт взял!.. Я все равно богатый. Не пропадем...
Перед таможенным досмотром обнялись. Серега сказал:
- Фото в паспорте будут смотреть один раз - погранцы на пасконтроле...
Ненавязчи
...Закладка в соц.сетях
