Жанр: Детектив
Можете на меня положиться
...троили по блату,
станет вдруг в один прекрасный день богатым, не приложив к этому ни малейшего
усилия, а он, Марат, действительно по-настоящему одаренный и трудолюбивый человек, в
лучшем случае будет после окончания института три года корпеть над книгами в
аспирантуре за жалкие сто, но, даже защитившись, обречен ещё очень долго пробиваться
- и зачем? Чтобы к старости даже не обрести того, что иным, более счастливым, падает
на голову в молодости - именно тогда, когда единственно нужно!
Впрочем, ему не суждено было и это. В конце четвертого курса его арестовали за
спекуляцию: он отирался возле антикварной комиссионки, где наметанным глазом,
определял уникальные вещи. Реже - на прилавке, чаще - в руках у людей, пришедших
сдать их в магазин. Он предлагал наличные, к тому же объяснял, что не надо стоять в
очереди, ждать, пока продастся, терять семь процентов, и старушки (почему-то чаще всего
это были именно старушки) обычно легко доверялись этому милому, обходительному
молодому человеку, интересующемуся стариной. У него были два-три знакомых барыги,
которым он перепродавал товар с доставкой на дом, но кое-что, самое ценное, оседало, и
постепенно в его комнате в коммуналке на Чистых прудах скопился небольшой
собственный музейчик - основа будущей счастливой и обеспеченной жизни.
Все рухнуло в одночасье благодаря его собственной глупости и жадности, что
Марат видел с жестокой ясностью. Он здесь же, у магазина, перепродал только что
купленный предмет двум холеным иностранцам и получил за это два года, разумеется, с
конфискацией. Вот тогда-то, ворочаясь на жестких нарах и в бессильной злобе кляня
свою несчастливую судьбу, он вдруг отчетливо понял, что возврата к прежним планам
нет. Он, как некий Фауст нашего времени, возмечтал перехитрить всех, соединив
молодость; деньги и большую науку. Но вышло так, что Фауст перехитрил себя. Наука
отпала начисто, осталась молодость, но к ней нужны были деньги - теперь уже во что бы
то ни стало.
Позавчера они позвонили старому Калгану из автомата напротив. Марат
представился приезжим коллекционером из другого города, объяснил, что телефон ему
дали в нумизматическом обществе. Он знал, на чем подловить старика: сказал, что у нею
в обменном фонде имеется уникальная русская монета - свадебный рубль, а ему
требуются кое-какие другие. Нельзя ли встретиться с Давидом Моисеевичем, чтобы все
это обсудить? Осторожный Калган предложил увидеться в обществе, приезжий с
легкостью согласился. Договорились через час. Когда старик открыл дверь, чтобы выйти
из квартиры, они с Шурой втолкнули его обратно, связали и положили на кровать. И все
время, пока укладывали кляссеры с монетами в чемодан, Марат с мстительной радостью
видел перед собой лицо Борьки - розового обалдуя. Вечером он сам позвонил в милицию
и сообщил об ограблении: в их планы не входило, чтобы старик отдал Богу душу.
На следующий день они пошли к старухе, вдове известного художника. Когда-то её
муж читал лекции на факультете, и студенты теперь иногда помогали вдове: выполняли
небольшие поручения в городе, перевозили летом на дачу. Она отплачивала им вкусным
липовым чаем и потрясающими воспоминаниями - с ней водили дружбу Бенуа, Фальк,
Лентулов, Бакст, Коровин, кажется, даже Кандинский. К восьмидесяти годам старушка
ослабела телом, но дух все ещё сохраняла светлым и ясным.
В бытность студентом сам Марат не бывал здесь, все не хватало времени. Но от
однокурсников знал, что свидетельствами этой старинной дружбы висят по стенкам
великолепные картины. Знал он и про домработницу, постоянно живущую в квартире.
Когда обсуждали план, Стариков предложил так и сказаться - студентами. Но
Марат был категорически против: студенты - это конкретная привязка, оглянуться не
успеешь, как выйдут на него. Нужен ход простой, доступный в принципе каждому, а
значит, максимально безликий. И вот несколько дней назад вдове позвонили из
домоуправления, поинтересовались, как работают краны, не гудят ли трубы. Дом был
старый, давно без капремонта, и трубы, разумеется, гудели, и краны, конечно, текли.
Пообещали на днях прислать слесарями вчера наконец слесарь явился.
Домработница открыла сразу, так, кажется, ничего и не поняв до тех пор, пока её
не заперли в ванной. Марат выдернул на всякий случай шнур телефона, стоящею в
коридоре на тумбочке, и вошел в спальню к вдове.
В комнате было полутемно из-за спущенных штор, стоял застарелый запах
лекарств. Хозяйка лежала на широкой кровати и даже не пошевелилась, когда вошли
посторонние. Марат сразу бросился к стене с картинами, заранее твердо решив не
отвечать ни на какие вопросы или мольбы. Но, к его удивлению, старуха не проронила ни
слова во все то короткое, впрочем, время, что понадобилось ему для отбора лучших
полотен и рисунков - Фальк, Кустодиев, Бенуа и Юон летели в один мешок. Стариков
стоял в дверях. Под конец Марат даже хотел, чтобы она сказала хоть что-нибудь. И
дождался.
- Мерзавец, - произнесла вдова только одно слово неожиданно чистым, какимто
молодым голосом. А больше ничего.
Видимо, у неё рядом с кроватью стоял параллельный телефон. Ничем иным
невозможно было объяснить, что милиция подъехала так скоро. Они разминулись
буквально в несколько секунд.
И вот сегодня третий, последний раунд, и он, Марат Галай, стоит у забора дачи
профессора Бочарова, думая о том, что старуха права: он - мерзавец. А ещё он с тоской
думает, что перестать быть мерзавцем ему уже не дано - назад дороги нет.
Тонкий, условный свист пробился к нему сквозь кусты. Похоже, дело сделано!
Не найдя ни одного открытого окна на первом этаже, они принесли из сарая за
домом длинную садовую лестницу, о которой говорил Марат, и приставили её к чердаку.
Шалико, дрожа вместе с лестницей на осеннем ветру, влез наверх и выдавил чердачное
окошко. Через несколько томительных минут входная дверь была открыта.
Марат поднялся на крыльцо уже в специально сшитом для этого случая капюшоне
с прорезями для глаз. Сегодня у него имелись основания не открывать своего лица: когдато
он был одним из любимых учеников профессора Бочарова. Таким любимым, что не раз
бывал у него дома и на даче.
"Допрошенный в качестве потерпевшего Бочаров И. И. показал, что 11 сентября он
и его жена Бочарова А. Г. находились у себя на даче. Примерно в 22 часа они легли спать.
Ночью на даче он услышал шум. Почти одновременно в его комнату вошли двое мужчин с
фонариком. Один из них, угрожая ножом, отвел его в комнату, где находилась его жена.
Ему связали руки. В комнате постоянно находились двое преступников (Стариков и
Гаглидзе). Кроме того, часто заходил третий преступник (Филонов), который проявлял
наибольшую активность, требуя выдачи денег, золота, драгоценностей, а также ключей от
московской квартиры, угрожая ему и жене раскаленным утюгом. Четвертого преступника
(Галая) он видел лишь непродолжительное время, когда тот заглянул в комнату. На лице
при этом у него была какая-то тряпка с прорезью для глаз..."
Увидев в руках у Филонова раскаленный электроутюг, Илья Ильич сказал жене
негромко и спокойно:
- Леля, отдай им все, что они просят. Не стоит оно того...
По плану в город должны были ехать Марат со Стариковым, а Филонов с Шалико
оставались сторожить Бочаровых и ждать звонка. Но в последний момент Филон вдруг
взбунтовался: он, дескать, тоже желает на "сладкую квартиру". При этом глаза его
поблескивали хитро и зло: "Меня не проведешь!" Марат выругался, но препираться уже
не было времени: вот-вот отходила последняя электричка.
Стариков с Гаглидзе так и не дождались звонка с известием, что все в порядке.
Городская квартира Бочаровых оказалась на охране, и Галая с Филоновым взяли с
поличным на месте преступления. Шуру и Шалико задержали на вокзале, когда они с
первой утренней электричкой прибыли в столицу. Похищенные монеты и картины вскоре
изъяли у Одинцовой Елены Сергеевны, сводной сестры Старикова, уголовное дело в
отношении которой было прекращено за недоказанностью. Она утверждала, что ничего не
знала о происхождении оставленных у неё на хранение чемоданов, а фактов, говорящих об
обратном, в распоряжении следствия не имелось.
На этом дело и кончалось.
Я перевернул последнюю страницу. Вошел Сухов.
- Ну как, понял что к чему? - спросил он, отбирая у меня папочку и пряча в
сейф.
Я кивнул. Я действительно понял, кажется, главное, что хотел мне внушить Сухов.
Мы имеем дело с опытными рецидивистами, которые вышли на свободу отнюдь не с
чистой совестью, взялись опять за свое и, судя по всему, готовы черт знает на что.
- Значит, так, - сказал я. - За последнее время в городе было совершено
несколько ограблений квартир с антиквариатом, причем преступники до сих пор не
найдены.
Сухов посмотрел на меня с удивлением:
- Я тебе этого не говорил...
- А недавно, - продолжал я уже уверенней, - ограбили квартиру генерала
Долгополова, причем забрали его именной пистолет. Никита Долгополов - приятель
Саши Латынина. А пистолет обнаружился у Кригера. Следовательно, найдя Сашу, можно
выйти на тех, кто ограбил Долгополова, а может быть, и убил Кригера.
- Молодец, - сказал Сухов с уважением. - Тебе бы у нас работать.
Вот она, похвала профессионала! Дождался наконец. Теперь надо было развить
достигнутый успех.
- И в этом свете, хоть ты меня и ругаешь, а я кое-что сделал. Положим, Старикова
вы бы и так нашли, по номеру машины. А вот Марат...
- Да, насчет Марата, - перебил меня Сухов. - Забыл тебе сразу сказать. Я тут
проверил, пока ты читал, это не тот Марат.
- А какой? - спросил я довольно бессмысленно. От растерянности я, видимо,
утратил способность нормально формулировать.
Но Сухов понял меня. Правда, по-своему.
- Интересно, да? - спросил он с хитрой улыбкой. - Ладно, узнаю для тебя
лично.
Вот тебе и мгновенное озарение! Еще одно грустное подтверждение, что я не
Моцарт и не Менделеев.
- Ничего, - утешал меня Сухов, подписывая пропуск на выход, - это бывает.
Особенно, когда очень уж хочешь, чтоб так было. Видишь одни "за", а "против" будто и
нету. Между прочим, в нашем деле - вреднейшая штука.
Я понял, что, войдя в это здание дилетантом, дилетантом из него выхожу.
- Короче, договорились, - сказал Сухов, пожимая мне на прощание руку. -
Больше ты с ними не вяжешься.
Полчаса назад я бы ответил ему что-нибудь вроде: "Хорошо бы ты их тоже об этом
предупредил". Но теперь промолчал.
У меня было над чем поразмыслить, шагая по длинным коридорам здания
московской милиции. Опять стало неясно, откуда они узнали, что я живу у Феликса. А
сейчас к этому прибавился вопрос, как меня обнаружили в Доме журналиста. Я чего-то не
учитываю? Или тут нагромождение случайностей? А может, то и другое?
Когда я вышел на улицу, меня очередной раз озарило - без всякой связи с
предыдущим. Но теперь я уже был научен скептически относиться к такого рода
проявлениям своего организма. Осторожно, словно полное до краев блюдце, я донес свое
открытие до ближайшего телефона-автомата и набрал номер Сухова.
- Забыл, что ли, чего? - поинтересовался он.
- Наоборот, вспомнил, - ответил я. - Эту сводную сестру Старикова зовут
Елена Сергеевна и жену Латынина - тоже 'Елена Сергеевна. Может, стоит проверить, а?
Сухов молчал.
- Алло! - крикнул я в трубку.
- Не кричи, слышу, - сказал он, как мне показалось, с досадой. - Проверили
уже.
- Ну, и?..
- Опять ты суешь нос не в свои дела!
- Понял! - ответил я радостно.
- Учти, я тебе ничего не говорил, - сказал Сухов и повесил трубку.
А почему я, собственно, радуюсь, пришла мне в голову мысль. Разве это открытие,
которое к тому же сделано до меня, что-нибудь проясняет? Нет, надо признать. Скорее уж
наоборот - ещё больше усложняет.
25
В кабинете было накурено до потолка. Протасов сидел за своим столом перед
пепельницей, полной окурков, и читал какой-то журнал.
- Ну как тебе понравилось? - спросил он меня вместо приветствия.
- Что именно? - не понял я.
- Как "что"? Ты собственную газету читаешь когда-нибудь?
Тут только я вспомнил, что у Протасова в воскресенье должен был быть материал.
Притом, что ему, кажется, все на свете давным-давно надоело, он к каждой своей
публикаций относится трепетно, будто она первая. На следующий день приходит в
редакцию с самого утра и бродит по коридорам, нарываясь на похвалы. Я сам люблю,
когда меня хвалят, отмечают и все такое: газетная статья живет недолго, и, если не
заслужила сиюминутного признания, на вечность рассчитывать уже не приходится. Но в
последнее время мне стали что-то все меньше нравиться протасовские очерки, начало
казаться, что он повторяется... Скрывать это с каждым разом было все труднее, он и так
посматривал на меня волком, и я приноровился отнекиваться: не читал, не было времени.
Сегодня у меня было к тому законное основание.
- Ты же знаешь, Валя, я дома-то не живу.
- Громов тоже газету выписывает, - проворчал Протасов.
- Прочту, сегодня же обязательно прочту, - пообещал я - Мне звонил ктонибудь?
- Завражный тебе звонил.
Я отправился в кабинет ответственного секретаря.
- Наконец-то! - закричал Глеб, увидев меня. - Там, в приемной, тебя с утра
девушка дожидается, говорит, хочет беседовать только с тобой. Оч-чень милая, оч-чень
симпатичная! Если там материал - умоляю, сделай к пятнице!
У Завражного все девушки очень милые и симпатичные.
- Глеб, - сказал я, - у меня удостоверение пропало.
- Получишь выговор.
- Глеб, - сказал я торжественно, - у меня его похитили при исполнении
служебных обязанностей! Мне неохота было получать выговор.
- А милиция в курсе?
- Да, - ответил я честно, имея в виду Сухова.
- Ладно, разберемся. Пойди к завредакцией, пусть выпишет тебе другое. Но чтоб
к пятнице был материал.
Девушка и впрямь оказалась довольно милая. Одета во все простенькое,
отечественного пошива, на лице ни следа косметики, никаких украшений, звать Ира
Уткина. Мы с ней пошли ко мне в кабинет, я прогнал оттуда Протасова, растворил окно и
сел слушать.
Два года назад она вышла замуж. Познакомились они в Крыму, на отдыхе, и,
честное слово, ничего между ними даже не было. Он из Курска. Обменялись адресами,
просто так. А осенью приходит от него письмо: то да се, как живешь, я живу ничего,
костюм себе купил и так далее. Она ответила, он в следующем письме карточку свою
прислал - на фоне призов и грамот, спортсмен, мастер спорта по боксу. И вдруг ни с
того ни с сего - телеграмма: "Встречай десятого. Сергей".
Ира переполошилась. Как встречай, куда встречай?! Живет-то не одна, с матерью,
старой женщиной. А что ей объяснить, когда сама не знаешь, зачем он едет? Но Сергей
прямо с вокзала заявился к ним и все сомнения в три минуты (я так понял даже, что не
сняв пальто) рассеял. Сказал: "Выходи за меня замуж". Она и вышла. По-моему, в
основном потому, что никто ей до сих пор никогда такого предложения не делал.
Поначалу все шло неплохо. Как зарегистрировались, Сергей сразу прописался к
ним, переехал в Москву, устроился на работу. Иногда выпивал, загуливал. По-настоящему
наискось жизнь пошла через полгода после свадьбы, когда Ира забеременела. Тогда
Сергей первый раз избил её, досталось и теще, которая попыталась вмешаться. Суть его
претензий сводилась к тому, что никакие дети им сейчас не нужны, а сопровождалась эта
декларация матом, побоями и мутными намеками, что если она хочет с него всю жизнь
алименты лупить, так вот ей хрен!
С тех пор уже полтора года живет Ирина как между небом и землей: не мужняя
жена, не вдова, не разведенка. Муж живет тут же рядом, но вроде как не муж. Денег
домой не носит, пьет, водит каких-то приятелей, орет, чуть что: "Я прописан, чего хочу,
то и ворочу!" Она хотела было с ним развестись, подала даже заявление в суд, но он
пригрозил, что всех убьет, её и мать, и теперь она боится. Дело в том, что у них в районе
Крылатского частный деревянный дом, их скоро ломать собираются, а жителям будут
давать новые квартиры. Вот он, значит, и опасается, что ему, как недавно прописанному
да разведенному, укажут вообще из Москвы.
Я пошел к Завражному и сообщил ему, что материал вроде есть. Конечно, не бог
весть какая сенсация, но, во-первых, можно людям помочь, а скотину эту призвать к
порядку и, во-вторых, написать столь любезный сердцу ответсека моральный "кусок".
- Действуй! - сказал Глеб.
С Ириной мы договорились встретиться завтра, она специально пораньше
отпросится с работы (медсестра в поликлинике), иначе сам я не найду их дом. Сергей
сейчас как будто в отпуске, целыми днями сиднем сидит на квартире и пьет, так что сами
сможете убедиться во всем. Жалко, мама уехала к родственникам в деревню, а то бы и она
подтвердила.
Проводив девушку до выхода, я заглянул к Феликсу:
- Какие новости?
- Новости такие, что твоя директриса тебе обзвонилась. Говорит, у тебя все время
занято. Материал, что ли, брал?
Я кивнул. Во время важных бесед я всегда у себя в кабинете снимаю трубку - чтоб
не отвлекали.
- Она не говорила, что-нибудь срочное?
Феликс пожал плечами:
- Я ж говорю, десять раз звонила.
- Ну уж и десять, - усомнился я, набирая номер.
- Три, по крайней мере, - уступил Феликс.
- Что случилось? - спросил я Светлану.
- Час назад мне звонил Саша Латынин, - ответила она. Я присвистнул:
- Зачем?
- Сказать, что больше учиться у нас не будет. Просит отдать документы.
- Так, - сказал я, собираясь с мыслями. - Хорошо. Сам придет или пришлет
кого?
- Ни то, ни другое. Хочет, чтобы через некоторое время мы выслали их ему до
востребования.
- Куда, конечно, не говорит...
- Да, обещает сообщить потом. Но я тут же придумала, что роно не позволит мне
выслать документы неизвестно куда, если мы ничего не будем знать о судьбе своего
ученика. В общем, я из него вытянула, что он собирается в геологическую партию куда-то
на Дальний Восток, что ему там будто бы обещают работу. Но ведь мог и наврать, а?
- Света, ты гений! - заорал я. - Он не врет! Считай, что мы его нашли, или...
или я полный идиот!
- Ты уверен? - с сомнением спросила она.
- Да! Мы с тобой сегодня вечером увидимся, и я тебе все объясню!
- Сегодня не могу, - сказала Светлана. - У бабушки именины, придут гости.
- О Господи! - простонал я, - когда бабушка уже наконец уедет?
- Скоро! - ответила она.
Телефона Елина у меня, разумеется, не было, Я позвонил Марине Костиной.
- Ты не заболел? - спросила она в ответ на мою просьбу. Ей было известно о
наших с Елиным взаимоотношениях. Но номер дала.
- Только имей в виду, это - домашний, к родителям, - предупредила Марина.
- А он, по-моему, большую часть времени проводит у себя в "кабинете", - она выделяла
голосом последнее слово.
- Это что такое?
- Снимает квартиру где-то в Перове и ни адрес, ни телефон никому не дает, даже
родителям, представляешь? Чтоб не мешали работать!
- А служебный телефон у него есть?
- Есть, да только на работе он редко бывает. Творческая личность, сам
понимаешь.
На всякий случай я записал и служебный.
Я теперь не сомневался, что Елин знает о местонахождении Саши Латынина, если
вообще сам не прячет его. Достаточно мне было сопоставить его речь на похоронах
Кригера и наш смутный разговор по дороге с кладбища со словами "Дальний Восток" и
"геологическая партия", чтобы все стало ясно. А если вспомнить также пресловутое
идиотское отношение Елина к органам охраны порядка, можно понять, почему он вместо
того, чтобы взять мальчишку за руку и отвести в милицию, собирается помочь ему
убежать из города. Ах, Елин, снова мы с тобой на беговой дорожке!..
Пожалуй, Кригер мог решить привлечь к этому делу не только меня, но и его. Быть
может даже, он хотел предпринять ещё одну попытку свести нас, объединить общим
делом. Наверное, я фантазирую. Но так или иначе, а Елин и на этот раз опередил меня.
Если у меня и есть перед ним преимущество, то разве только в том, что я теперь гораздо
лучше вижу опасность. Поэтому я должен найти его как можно скорее.
Ни дома, ни на работе Елина не оказалось. Я всюду оставил свои телефоны и
попросил передать ему, чтобы связался со мной в любое время, немедленно.
Положив трубку, я сидел, весьма довольный таким развитием событий,
прикидывая уже, какие вопросы задам Саше Латынину, когда в голову пришла неприятная
мысль, что я совсем недавно уже оскандалился с чересчур поспешными выводами. Больше
оскандаливаться не хотелось. Никаких дел на сегодня не осталось, до вечера далеко, и я
решил не лениться, съездить кое-что проверить.
Все те же старушки все так же сидели на лавочке у кригеровского подъезда,
который теперь, впрочем, уже не приходилось называть кригеровским. Проходя мимо
них, я вежливо поздоровался, авось они мне сегодня ещё пригодятся. Второй лифт
починили, и я без колебаний выбрал его. В благодарность он без задержек вознес меня на
шестнадцатый этаж. Я подошел к двери в тамбур, нажал на кнопку с номером 128 и
услышал далекий музыкальный перезвон.
На этот раз полоска света выпала далеко не сразу, шаги в коридоре протопали
грузные и неторопливые, замок щелкнул без предварительных переговоров.
Увидев меня, толстяк заулыбался:
- Проходите, проходите. Ну как, нашли супостатов?
Он явно причислял меня к одному с Суховым ведомству. Я решил пока его не
разубеждать.
- Ищут, - ответил я коротко и неопределенно. Мы зашли в квартиру. На толстяке
поверх майки был кухонный фартук, руки мокрые.
- Я тут по хозяйству, - со смущенной улыбкой пояснил он. - Ушел в отставку,
на пенсию, времени теперь много. Одну минуточку.
Он исчез в комнате и вскоре вернулся зачем-то в кителе. Так ему, наверно,
казалось более удобным беседовать с представителем власти.
- Вы не курите? - спросил он и, не дожидаясь ответа, предложил: - Пойдемте
на лестницу, покурим, а то жинка моя не любит, когда тут смолят.
Кругляк открыл узенькую дверь рядом с лифтом, и мы по лестнице спустились на
площадку между этажами. Возле люка мусоропровода стояла аккуратненькая скамеечка,
над ней прибита полочка с консервной банкой, полной окурков. Щелкнул выключатель,
зажегся свет.
- Это я тут все так оборудовал, - сказал Кругляк не без гордости. - Тепло,
уютно. Можно и газетку почитать.
Мы закурили.
- Дмитрий Михайлович, - сказал я, - у меня, собственно, к вам один вопрос. В
тот день, когда убили Кригера, никто к нему не приходил с утра?
- Да я уж докладывал: приходил! Но раненько, часиков в девять, я как раз за
молоком собирался и аккурат дверь ему открыл. А как возвращался обратно, часика через
пол это было, и он выходит. Сосед, значит, сам за ним и закрыл. Мы потом постояли ещё
маленько в коридоре, покалякали о том о сем, да и разошлись. Кто ж знал, что через два
часа всего такое приключится!..
- А как он выглядел? - спросил я нетерпеливо.
- Да как? Обыкновенно! Высокий такой, вроде черный. Дак ведь кабы знать, я в
получше запомнил... Это Анюта у меня запоминать мастерица, а ее-то, как на грех, и не
случилось.
Елин высок и темноволос. Вроде подтверждается.
- А не заметили вы, Дмитрий Михайлович, когда выходили, не стояла у подъезда
какая-нибудь машина?
- Нет, - ответил он сокрушенно, - чего не заметил, того не заметил. Не помню.
Легкая тень проскользнула по стеклянной двери над нами, и Кругляк всполошился.
Вскочил, загасил окурок.
- Моя пришла, - сообщил он, - а у меня картошка недочищена. Пойдемте, с ней
побеседуете.
- Спасибо, - сказал я. - Мне пора.
Лифт опустил меня вниз, на этот раз, правда, с задержкой. На четвертом этаже
вошла женщина, которую я сразу узнал: та самая, которой я так галантно придержал тогда
дверь. Она меня тоже узнала и грустно улыбнулась. Ах, если бы не эта галантность!
Выходя из подъезда, я снова пропустил её вперед...
- Бабушки, - спросил я, подсаживаясь на лавочку, - а к Эрнсту Теодоровичу,
которого убили, не ездил ли такой - высокий, чернявый?
Старушки помолчали, раздумывая.
- Это который на "Волге", - сказала наконец одна, обращаясь почему-то не ко
мне, а к товаркам.
- Ездил, - сообщила мне результат совещания вторая, интеллигентного вида, в
очках.
- А в тот день?.. С утра?..
Женщины переглянулись.
- Элеонора Максимовна, - строго сказала та, что в очках, соседке. - Утром как
будто вы сидели.
Элеонора Максимовна покачала головой:
- Часов в одиннадцать я вышла, не раньше.
- Приезжал, - неожиданно подала голос четвертая. - Под самые окна мне
машину свою поставил. Но уехал скоро.
Все. Больше у меня не было сомнений, что Кригер и Елина тоже привлек к этой
истории.
Уже под вечер я заехал в редакцию и узнал, что мне никто не звонил. Значит, ни на
работе, ни дома он так и не появился. Мне оставалось одно - ждать. Больше я пока
ничего не мог.
Звонок поднял меня среди ночи. С вечера я предусмотрительно поставил аппарат в
изголовье раскладушки, но в темноте и спросонья никак не мог сразу нашарить трубку, а
он все звенел и звенел. Наконец я поднял её. Голос сначала показался мне незнакомым,
каким-то лающим. Потом я узнал Марину Костину и понял, что она рыдает.
- Труп... за городом... Канаве какой-то...
- Кого? - крикнул я, холодея.
- Андрю-у-шу Е-елина...
Утром, раскладывая по тарелкам нашу обязательную яичницу, Феликс говорил:
- Мне бы на твоем месте просто было страшно. Этот мальчишки узнал что-то
очень важное, настолько важное, что они не оста на вливаются ни перед чем. Он теперь
вроде лакмусовой бумажки - определяет, кого надо убрать. Рассказал Кригеру -
Кригера убили. Рассказал Елину - убили Елина. Они и его самого могут убить, если
найдут.
- Вот именно, - вставил я вяло. Спорить мне не хотелось, голова болела адово.
Остаток ночи после звонка Костиной я спал очень плохо, какими-то урывками, как мне
казалось, но нескольку минут, и снилось мне все время одно и то же: мы с Андреем
Елиным поднимаемся вверх по нашей школьной лестнице, мирно о чем-то беседуя.
- Позвони Сухову, - продолжал убеждать меня Феликс, - и все ему расскажи.
Он двадцать раз прав, каждый должен заниматься своим делом.
- Позвоню, - соглашался я.
- И кстати, насчет этой Елены Сергеевны. Я тут думал вчера... На кой черт ей
грабить собственного
...Закладка в соц.сетях
