Жанр: Детектив
Можете на меня положиться
...женой развелись, он чуть не каждый вечер
ошивается в редакции допоздна.
Конечно, если соблюдать хронологию, то это меня следует называть конкурентом
Протасову, как-никак он работает в нашей конторе лет на десять больше. Когда-то он
тоже, как я сейчас, бегал по городу, влезая в разные скандалы, но со временем ему все это
как-то надоело. Теперь он перешел на другую систему: судебные очерки пишет из головы.
Надо признать, они у него получаются довольно ловко, а главное, гладко. Он, как и
я, имеет много знакомых в судах, в прокуратуре, в милиции. Услышав какую-нибудь
историю, он её додумывает, а потом выводит мораль. Ему, конечно, гораздо легче, чем
мне, он может придумать такие подробности, что мне и не снились, дать сюжету любой
поворот, подогнать факты под какие угодно выводы. И разумеется, он застрахован от
ошибок. Надо мной он посмеивается.
Но однажды у нас с ним вышел серьезный разговор.
- Чего ты добиваешься? - спросил он меня. - Ну, пару мерзавцев отправил в
тюрьму, одного невинного оттуда вытащил. Ты собой хочешь подменить соответствующие
органы, которые должны всем этим заниматься. Ты лезешь в отношения людей и
организаций, ты пытаешься навязать им свое мнение. Но поскольку ты для этого
используешь газету, мнение твое считается общественным. Ты что, действительно
считаешь, что можешь говорить от имени общества?
Я ему ответил, что на мои статьи приходят официальные ответы. Газете сообщают
о принятых мерах, мы публикуем эти сообщения. Разве это не поддержка со стороны
общества?
Он сказал:
- А вот сие, голубчик, просто вредно. Люди видят, что справедливость достигнута
только тогда, когда вмешалась газета. И думают: а если бы не вмешалась?
Я возразил ему, что каждый случай восстановленной справедливости работает на
справедливость вообще. А он ответил:
- Справедливость вообще - чушь. Справедливость бывает только конкретная. Но
газета делается не для одного человека, не для десяти и не для ста, а для сотен тысяч
читателей. И этим читателям абсолютно безразлично, настоящие у тебя фамилии в статье
или придуманные. Мои судебные очерки ничуть не хуже твоих, хоть я и трачу на них
гораздо меньше сил, то есть работаю производительнее. Наше главное дело -
воспитывать. Давать пищу для размышлений, утверждать определенную мораль, а не
копаться в грязном белье. Чужой опыт никого ещё от беды не спасал. Свой, впрочем,
тоже. Все это глупости, будто история повторяется. История - абстрактная наука, вроде
теоретической математики!
Демагог чертов. Я тогда решил не залезать в дебри. Сегодня Протасов схватил меня
за рукав и не отпускал:
- Ну что, опять влез в историю? Я хмуро кивнул и хотел пройти мимо, но он не
дал. Стал приставать, откровенно ерничая:
- Игорек, дай сюжет, у меня творческий кризис.
- Поищи у Конан Дойла, - сказал я.
В кабинете на столе все так же лежало письмо Кригера. Сухов просил завтра
привезти его с собой. Я подумал, что надо бы сейчас зайти в машбюро и попросить, чтобы
с него сняли копию. Потом я взялся за телефон: мне хотелось сегодня же поставить в
известность родственников и кое-кого из знакомых об изменениях в моем семейном
положении.
Когда я открыл дверь в квартиру, то увидел, что Феликс ещё не спит. Он сидел в
кресле и читал. Моя раскладушка была разложена и застелена чистым бельем.
При виде меня Феликс отложил книгу. У него огромная библиотека, которую он
собирает много лет. Она довольно специфическая: его интересуют философия, история,
социология, но только не художественная литература. Я посмотрел, что он читает с таким
увлечением. "Филипп Август в его отношении к городам". Боже мой!
- Хочешь супу? - спросил Феликс. - Возьми на плите. Я выложил на кухонный
стол свои покупки: сыр, колбасу. Феликс тоже пришел, достал тарелки. Я рассказал ему
обо всем. Он выслушал, но от комментариев воздержался. Уже лежа на своей раскладушке
и натягивая одеяло на подбородок, я полусонно спросил его:
- Феликс, ты все знаешь. Что такое история?
Он ответил:
- Философия с картинками.
С тем я и заснул.
5
Разбудила меня какая-то мысль. На грани сна и яви я все старался уловить её и не
мог. Будто огромная рыбина, которую тащат сетями на поверхность, мысль эта неуклюже
ворочалась, уходила ко дну, возвращалась и уже, кажется, плескалась в камышах у самого
берега, а все не давала себя разглядеть, не давала понять, что за улов: толстый ленивый
сом или лох-несское чудовище.
Я сел на раскладушке с ощущением тревоги. И сразу вспомнил про то, что я теперь
холостяк, про смерть Кригера, поездку в морг, а больше ничего.
На кухне пронзительно свистел чайник, Феликс гремел сковородками.
- Вставай, соня! - кричал он. - Яичница готова!
"Опять яичница", - подумал я. И тут мысль сама скользнула мне в руки юрким
словом: как?
Как убили Кригера?
Почему-то этот вопрос не пришел мне в голову вчера. Вероятно, я просто был в
некотором шоке от всего случившегося, и мне было не до него. Но сегодня он разбудил
меня, и, умываясь, натягивая рубашку и джинсы, завтракая, отвечая невпопад Феликсу, я
пытался найти на него ответ.
Кригер сказал, что все время будет дома, разве только выйдет за газетами.
Предположим, что именно за газетами он и вышел из квартиры. Значит, старика могли
убить в его же квартире, по дороге к лифту, на площадке около лифта или в самом лифте.
Больше негде.
Врач сказал, что смерть наступила практически мгновенно. Стало быть, если
убийство произошло в квартире или по дороге к лифту, убийце или убийцам пришлось бы
втаскивать тело в лифт. Втаскивать почти то же, что вытаскивать, а я по себе хорошо знал,
насколько это неблагодарное занятие при автоматических дверях. И потом, зачем это
вообще могло понадобиться?
С другой стороны, я готов был поклясться, что, доехав до шестнадцатого этажа,
лифт задержался там не больше чем на несколько секунд, а потом сам поехал вниз. И
наконец, самое главное: мальчишки!
Те самые мальчишки, которые прошмыгнули у меня под рукой, когда я галантно
придерживал дверь женщине с сумками. Они плюхнулись в лифт и доехали в нем до
самого верха, нигде не останавливаясь. Они должны были видеть Кригера!
Кригера живого или мертвого. Одного или с его возможным убийцей.
Вчера в своих многократно повторенных показаниях я, разумеется, упомянул и про
них, но как-то вскользь, не придавая им особого значения. Позвонив Сухову, я решил ни о
чем не спрашивать его по телефону. Он сказал, что с утра занят, и мы договорились, что я
заеду за ним на Петровку в час дня. Потом мы с Громовым поехали к нам в контору.
Увидев меня, Завражный даже вскочил со своего крутящегося места.
- Ну что? - закричал он.
- В каком смысле? - спросил я, стараясь сбить его с темпа. Но это было
невозможно.
- Что с материалом? Будет к воскресенью?
Я сделал вид, что прикидываю.
- Видишь ли... - мне неохота было рассказывать ему про все свои злоключения.
- Что-то у меня пока осложняется.
Завражный упал обратно в кресло.
- Режешь без ножа, - сообщил он. - Протасов стоит у меня на эти выходные, а
больше ничего нет. Сходи-ка в письма, погляди там что-нибудь.
Я честно пошел в отдел писем, и учетчица Вера Максимовна выложила передо
мной целую папку, куда складывалось все, что имело отношение к моей теме.
- Неделю не разбирал, - строго сказала Вера Максимовна. - Вон сколько
накопилось. Спиши заодно все отклики.
Взяв папку, я направился к себе в кабинет, который делил на двоих с Протасовым,
и стал добросовестно разбирать письма. Одни откладывал налево: на них надо было
срочно ответить или, сняв копию, переслать их в милицию, в прокуратуру, в исполком и
так далее. В основном это всякие жалобы, их нельзя оставить без внимания, но и темы
они не дают. Другие письма я, прочитав, складывал стопкой справа. Это так называемые
отклики, в которых читатели выражают свое отношение к нашим материалам: ругают,
хвалят, возмущаются или благодарят. Кроме редких случаев ответа они не требуют, часто
даже бывают без обратного адреса. Но их-то я всегда читаю особо внимательно, потому
что там попадаются очень интересные "аналогичные случаи", благодаря которым я
написал несколько острых материалов.
Письма разложились на две аккуратные стопки. Посередине не осталось ничего.
Ни одного письма, которое, как говорится, "позвало бы в дорогу".
Я пошел и доложил об этом Завражному. Он поднял глаза от стола с бумагами и
секунду-другую смотрел, явно не понимая, чего мне надо.
- Ищи, - сказал он. - Думай. Время пока есть.
И снова углубился в бумаги.
Ровно в час я остановился напротив знаменитого здания, многократно описанного
в детективах. Сухов вышел из проходной не один, а с товарищем, долговязым парнем в
клетчатой кепке. Я подумал, что если это тоже сотрудник уголовного розыска, то он
совсем себя не бережет: мало того, что виден за версту, так ещё и кепочку завел, как у
Олега Попова. Сухов сел впереди, а кепчатый, изломавшись, как складной метр, на заднее
сиденье. Сухов называл его Вадиком.
- Кепка не мешает? - спросил Вадик, имея в виду задний обзор.
- Мне нет, - ответил я.
На этом обмен любезностями закончился. Мы поехали. По дороге я сказал Сухову
о мальчишках и спросил, что он думает по их поводу.
- Проверяется, - ответил Сухов как-то уж совсем неопределенно, и я понял, что
меня поставили на место. Дескать, мой номер восемнадцатый, нужно будет, меня позовут.
У кригеровского дома он через плечо сказал Вадику:
- Ты давай в жэк за управдомом, или кто там у них. И пусть понятых захватит. А
мы пока поднимемся наверх, разведаем обстановочку.
В полумраке подъезда (в полумрачности, сказал бы я теперь) ничто не напоминало
о вчерашней трагедии. Только на дверях первого лифта появилась теперь лаконичная
табличка: "Ремонт".
Зато второй стоял на первом этаже. Сухов ткнул кнопку. Двери разъехались, но
Сухов остался на месте. Подождав в недоумении, двери стали съезжаться, но тут Сухов
сунул между ними ногу.
- А? - спросил он меня, и я согласно кивнул.
- Ну, тогда поехали, - сказал он.
В этих многоэтажных человеческих поселениях жизнь располагается симметрично
по обе стороны от двух важнейших артерий: шахты лифта и шахты мусоропровода. Два
коридора по четыре квартиры в каждом, и никто не обижен чрезмерным удалением от
метрополии.
- Какая, говоришь, у старика квартира? - спросил Сухов, разглядывая наши
невнятные изображения в матовом стекле коридорной двери.
- 125-я, - ответил я, не сомневаясь ни на миг, что Сухов сам прекрасно знает
какая.
Одно изображение подняло руку. Сухов нажал на кнопку под номером 125.
Резкий дребезжащий звон запрыгал в мутном Зазеркалье. И почти сразу, будто
неизвестный только того и ждал, послышался звук открываемой двери. В коридор выпала
полоска света, прошелестели легкие шаги и замерли по другую сторону стекла.
- Вы к кому? - спросил робкий женский голос.
- Мы, гражданочка, из милиции, - солидно ответил Сухов. Осмыслив эту
информацию, язычок замка удовлетворенно цокнул.
- Здравствуйте, - сказал Сухов, просовывая в образовавшуюся щель руку с
удостоверением.
- Ой, заходите, заходите, - запричитала женщина и сразу повернулась к нам
спиной. как будто утратив всякий интерес. - Вот ведь дела у нас, дела...
Я с облегчением увидел, что свет исходит из квартиры № 128, прямо напротив
кригеровской. Мы с Суховым следовали за женщиной по пятам и как-то так всей
компанией прошли в открытую дверь, хотя никто нас гуда не приглашал. В прихожей
женщина наконец повернулась, дав себя разглядеть. Разглядывать, собственно, было
нечего: вся она походила на маленькую серую мышку с худой невыразительной
мордочкой, на которой выделялись только глазки, юркие, острые, горящие совсем не
мышиным огнем.
- Кругляк Анна Тимофеевна? - спросил Сухов, демонстрируя отличную
осведомленность.
- Так точно, - неожиданно по-военному ответила мышка. Тут в прихожую
открылись ещё две двери, и появились: толстый дядька в штанах армейского образца, в
майке, перекрещенной подтяжками, как пулеметными лентами, и толстый школьник, не
успевший ещё снять пионерский галстук. В нем я сразу признал одного из вчерашних
мальчишек.
- Кругляк Дмитрий Михайлович? - спросил Сухов, продолжая поражать
эрудицией. - А это, вероятно, Кругляк Михаил?
Оба кивнули. Но Сухов уже оставил их.
- Вы что же, Анна Тимофеевна, всегда выходите, когда звонят в соседние
квартиры?
Та, кажется, слегка потерялась. Забормотала:
- Так ведь... Известно же... Я думаю, кто?.. Звонок у них очень громкий? - Она
нащупала почву под ногами. - Супруга-покойница у них глуховата была - вот и
приспособили!
- А вчера, - спросил Сухов, - в это же время вы были дома?
- Была.
- И никто к вашему соседу в дверь не звонил?
- Никак нет!
- Это точно? - настойчиво спросил Сухов.
- Ну я-то, слава Богу, не глухая! - обиделась она. Я толкнул легонько Сухова в
бок, показывая глазами на её сына. Он сразу все понял.
- А теперь, молодой человек, - сказал Сухов, обращаясь к Кругляку-младшему,
которого, как, впрочем, и старшего, вполне можно было бы называть "кругляком" с
маленькой буквы, - нам необходимо побеседовать с вами.
Буквально через пять минут мы знали все. Они с Димкой Корякиным сразу после
уроков побежали сюда, к Круглякам, потому что он. Мишка, поймал во дворе редкого
жука-дровосека и завернул его в бумажку, а он там все время шуршал, и они боялись, что
сбежит, а им хотелось поскорее добавить его к Мишкиной коллекции, то есть добавить
хотелось Мишке, а Корякину хотелось посмотреть, как жука будут пришпиливать
булавкой к доске. В процессе рассказа нас пригласили в комнату младшего Кругляка и в
качестве вещественного доказательства продемонстрировали всю коллекцию проткнутых
булавками насекомых. Жук-дровосек действительно выглядел самым свежим экспонатом.
Так вот, на площадке шестнадцатого этажа они увидели Кригера. Кригер был один.
Они вышли из лифта, а он вошел.
- Миша, - задушевно спросил Сухов, - а не заметил ты случайно, на какой этаж
он нажал?
- А он не нажимал, - ответил Миша.
- То есть как это?
- Очень просто. Я сам нажал ему на первый. Нажимаешь, а сам никуда не едешь,
понимаете? Я всегда так делаю, мне все соседи разрешают, спросите кого хотите.
- А что Кригер? - не выдержал я.
- Ничего, - удивился Мишка. - Улыбнулся - и все...
Я представил себе Кригера, который улыбается мальчишке-соседу, а двери
автоматически закрываются перед его улыбкой. Потом я попытался вспомнить, была ли
улыбка на лице у Кригера, когда мы увидели его на полу лифта. Но не смог.
Пришел Вадик с двумя понятыми и элегантной, ухоженной женщиной лет сорока,
которую представил нам как управдома товарища Соколову. "Товарищ Соколова,
познакомьтесь..." "Товарищ Соколова, пройдите сюда..." Все это Вадик говорил с очень
серьезным видом, отчего мне показалось, что его тоже забавляет этот контраст между
формой и содержанием.
Мы вышли на площадку. Квартиру Кригера ещё вчера опечатали, и бумажная
полоска белела на двери, как стерильная повязка. Управдом товарищ Соколова,
привычный санитар, с треском поддела её лакированным коготком, и мы всей гурьбой
ввалились в прошлое.
Назвать иначе я это не мог. Потому что все, что было связано с Эрнстом
Теодоровичем, окончательно стало теперь прошлым. Единственный сын старика Теодор
был после войны комсомольским работников где-то в Поволжье и тогда же, в конце
сороковых, стал прошлым, о котором Эрнст Теодорович вспоминать не любил. Марта
Ивановна ушла от Кригера в небытие года три назад, оставив ему несколько коричневых
от времени фотографий: девочка в кружевном кринолине, сухощавая девушка с
невыразительным лицом в глухом платье со стоячим воротником, вооруженная зонтиком
дама на курорте под пальмами... Эти картинки былого, окантованные ажурной жестью,
составляли единственное украшение выцветших обоев на стене, свободной от книг. Я знал
еще, что в побитой переездами горке из красного дерева между чайной посудой,
лекарствами и разным стеклянным, хрустальным и металлическим хламом должна
храниться конфетная коробка - саркофаг засохшей магнолии, захороненной вместе с
некоей истершейся на сгибах запиской и парой-тройкой других утерявших теперь
навсегда свой смысл безделушек. Наверное, черты, приписываемые нации в целом, у
эмигрантов обязательны. Кригер был по-немецки сентиментален.
Товарищ Соколова откланялась и ушла. Понятые толклись в прихожей, а мы
прошли в комнату.
- Хорошая библиотека, - сказал Вадик, подходя к полкам. - То-то
родственнички обрадуются.
- Тут в основном по истории, - сказал я. - А родственников у него совсем нет, я
уж рассказывал. По крайней мере, в России.
- Да ну? - удивился Вадик и потянул за кожаный корешок одну из книг. -
"Уложения царя Алексея Михайловича". Антикварная вещица!
Раскиданная во времени Марта Ивановна смотрела нам в затылки холодным
взглядом.
- Не отвлекайся, Вадик, - хмуро бросил ему Сухов. - Пойди лучше на кухню,
осмотрись там.
Не знаю, что хотел найти в квартире Сухов. А ещё мне было непонятно, зачем он
притащил с собой меня. Я даже подумал, не подозревает ли он меня и не рассчитывает ли,
что я расколюсь на месте преступления?
Сухов сидел у кригеровского письменного стола, выдвинув большой центральный
ящик, и без видимого энтузиазма перебирал бумажки.
- Нашли что-нибудь? - спросил я. Он живо ко мне обернулся'
- А что я должен искать?
Я пожал плечами, подошел ближе и встал у него за спиной. Письма и записные
книжки полувековой давности, какие-то записи.
- Поглядите-ка, - сказал Сухов, - это по вашей части. Он протянул мне стопку
листков. Сухов, как видно, разделяет мнение, что человек, который работает в газете,
имеет прямое отношение к литературе. В стопке были стихи. Почерк мало походил на
кригеровский, да и вряд ли старик стал бы вдруг на склоне лет баловаться виршами.
Бумага была совсем свежая, чего я не сказал бы о стихах. Просмотрев несколько страниц,
я понял, что они, скорее всего, принадлежат какому-нибудь культурному юноше,
томимому неясными чувствами. Я ясно представил себе розовощекого акселерата,
тоскующего над листом бумаги. Первое стихотворение начиналось так:
За что же мне такая мука? И долго ли её терпеть? Наука будет впредь, наука! Да
только - будет это "впредь"?
Литература, конечно, призвана ставить вопросы, но не в таком количестве. Я отдал
стихи обратно Сухову.
- Белиберда? - спросил он.
- Не Байрон, - ответил я, и он понимающе кивнул. На кухне гремел посудой
Вадик.
- Ну что там у тебя? - крикнул ему Сухов.
- Старичок жил небогато, - отозвался тот.
- Это все?
- Пока все...
- Послушайте, - сказал я, - а у меня тут какая роль?
Сухов взглянул как бы с интересом:
- Вы сами-то как считаете?
- Не знаю, - честно ответил я.
Он помолчал в задумчивости, а потом заговорил, перейдя почему-то на "ты".
- Подумай сам, что мне делать? Убили человека - да ещё не поймешь, каким
образом. Убили не в квартире, так что это не место преступления. Ограбить не хотели, да
и нечего тут грабить. Что же тогда? Нужны, стало быть, связи, нужны знакомства, хоть
какая-нибудь зацепка. Я тут могу двое суток все перерывать, стены могу простукать и
полы, а все без толку. Потому что я не знаю не только, где искать, по даже, что искать.
- И я не знаю, - сказал я.
- Не знаешь, - согласился Сухов. - Но тебе есть над чем подумать.
И вдруг сказал просительно:
- Подумай, а?
Я оглядел комнату. Я не очень-то верил, что мы найдем что-нибудь в квартире. Что
это может быть? Письмо, записка, дневник? Кригер был человек одновременно
увлекающийся, открытый, рассеянный и прямой. Конспиратор, в моем представлении, из
него был бы никудышный. Если даже это "что-то" было в квартире, куда он мог его деть?
В книги? Исключено! В последние годы он становился все более рассеянным, всегда не
помнил, куда сунул очки, забывал, платил ли он уже в этом месяце по счетам, и сам над
собой за это посмеивался. Нет, в книги он не сунул бы ничего ценного, побоялся бы
потом не найти. Тогда куда? Кроме застекленной, открытой со всех сторон горки, других
шкафов в доме нет, все свои носильные вещи Кригер держал в стенном. Там? И тут я
подумал про конфетную коробку.
- Где она у него лежит? - спросил Сухов.
- Всегда лежала в горке.
Сухов быстро осмотрел горку снизу доверху:
- Какого она примерно размера?
- Большая. Сантиметров тридцать на двадцать.
- Тут её нет.
Осмотрели стенной шкаф в коридоре. Безрезультатно.
- Где ещё не смотрели? - спросил Сухов.
- Антресолью - ткнул пальцем из кухни Вадик.
- Залезай, - скомандовал ему Сухов. Вадик принес табуретку. Я подумал, что
при таком росте ему можно было бы и не утруждаться. Искал он недолго.
- Фу, ну и пылища там, - сказал он, слезая на пол. - Эта, что ли?
В руках его была коробка, перевязанная лентой. Пыли на ней совсем не было. Я
сказал:
- Эта.
Сухов принял её у Вадика и перенес на стол в комнате. Мы все встали у него за
спиной. Сухов развязал ленту и снял крышку.
Врать не буду - эффект был потрясающий. Мертвый Кригер на полу лифта
поразил меня меньше, чем то, что я увидел в его полинялой конфетной коробке. Поверх
записок, безделушек, поверх засохшей магнолии лежал, нахально придавив все это,
черный пистолет.
- "Макаров"! - ахнул у меня над головой Вадик, а Сухов быстро накрыл коробку
крышкой. Но я успел разглядеть на рукоятке пистолета металлическую пластинку с
дарственной надписью.
- Вадик, - сказал Сухов, не отрывая рук от коробки, - звони в отдел, скажи:
нашли ствол. Тот самый. Пусть присылают группу, будем искать тут подробней.
- Какой "тог самый"? - спросил я у Вадика, крутившего диск.
- Три недели назад обчистили, сволочи, квартиру у одного генерала... - начал
он.
- Петренко? - рявкнуло у меня над ухом, и я увидел, как Вадик сделался меньше
ростом.
Сухов отпустил наконец коробку, но теперь повернулся к столу спиной, закрывая
её телом.
- Вас, - обратился он ко мне, - я больше не задерживаю. Спасибо за помощь.
Я пожал плечами и пошел к выходу.
- Не обижайся! - крикнул он вслед. - Если что узнаешь - звони!
Только выйдя на улицу, я понял, что не обижаюсь.
У каждого своя работа - вот что подумал я. И между прочим, пора мне вспомнить
о своей. Часы показывали без десяти минут три, я прикинул, что вполне могу застать
кого-нибудь на месте, и пошел не к машине, а в противоположную сторону, через двор.
Дорогой, которой ходил тысячи раз.
Все тут поменялось. И двор-то теперь двором, если по-честному, не назовешь. Так,
пространство между домами. Во всей округе остались стоять два-три пятиэтажных дома
довоенной постройки, да ещё пара маленьких, имеющих, как сейчас выяснилось, важное
историческое значение. Все остальные сломали, а вместе с ними сломали гаражи, сараи,
сарайчики и голубятни. Голуби летают теперь над крышей кригеровского небоскреба, и
никто их не гоняет, у нынешних мальчишек нет этого в заводе. Впрочем, спутником их
тоже уже не удивишь.
А все-таки я узнавал места своего детства. Как угадываешь знакомого актера под
гримом новой роли. Вот здесь стоял мой дом, а здесь был забор, он отделял двор от
школы. Школа была видна из нашего окна, но идти к ней приходилось в обход, огибая
целых два квартала. Это потом здесь догадались сделать калитку, а до этого мальчишки
перекидывали на ту сторону портфели и лезли напрямик. Однажды уговорили и меня,
взяли на "слабо". Ходил я тогда то ли в первый класс, то ли во' второй. Зимой было дело.
Я, как все, перекинул портфель и даже мешочек со сменной обувью, но замешкался и
полез последним. Летом я, может, и справился бы. А тут край забора обледенел, пальто
проклятое мешает, шарф лезет в рот, шапка на глаза. Сорвался я, а варежки на заборе
остались. Ну уж без варежек мне точно не забраться! Мальчишки все убежали вперед, во
дворе в такую рань никого нет, а идти в обход - боязно портфель с мешком бросить: такто
они вон в щель видны. Темно, холодно, руки мерзнут, и слышно, как в школе звонок
звенит... Сел я в снег и заплакал.
Открывая тугую школьную дверь, я подумал: а сейчас, двадцать лет спустя, могу я
найти выход из того положения? Пожалуй, нет. Ситуация из категории безвыходных.
Жаль, не помню, чем дело все-таки кончилось.
Директорский кабинет был закрыт.
- В учительской поищите, на третьем этаже, - посоветовала мне женщина в
синем халате, вероятно, завхоз. И, равнодушно отвернувшись, побрела по пустынному
коридору, гремя ключами.
Странное ощущение: все здесь знакомо, а меня принимают за постороннего. Будто
я слетал ненадолго в соседнюю галактику и вот, вернувшись, не нахожу ни одного
родного лица. В сущности, это не такое уж нелепое сравнение.
Если память мне не изменила, учительская должна быть рядом с кабинетом
истории. Кригер входил со звонком, небрежно кидал журнал на стол и оглядывал нас
отсутствующим взглядом. Он никогда не ждал, пока в классе наступит тишина, не
смотрел пристально на расшумевшегося ученика, не стучал указкой. Он просто начинал
говорить. Потом как-то он объяснил мне, что не считал себя вправе заставлять слушать,
если неинтересно. Это было правдой и позой одновременно. Кригер знал, что
неинтересно не будет, что класс будет сидеть, замерев, как один человек.
Эрнст Теодорович был хорошим учителем.
Рассказывая, он бегал по комнате, ероша свою густую тогда шевелюру, так что
после урока с объяснением нового материала у него бывал вполне безумный вид.
- В 1147 году Юрий Долгорукий назначил свидание своему другу и союзнику
князю, новгород-северскому Святославу Ольговичу, - слышу я его не дребезжащий ещё
тенорок. - Он послал сказать ему: "Приди ко мне, брате, в Москову". Святослав ждать
себя не заставил, и на следующий день по его приезде хозяин устроил гостю, как
сообщает летописец, "обед силен" и было многое питие и естие князю и приехавшей с
ним "мале дружине". Надо сказать, что предки наши любили и умели вкусно покушать.
Собственно, это считалось по тем временам одним из основных развлечений. И уж если
обед удостоился внимания летописца, это было что-то грандиозное! Быть может,
благод
...Закладка в соц.сетях
