Жанр: Детектив
Фальшак
... не мент, никак не связан со
спецслужбами, ни с уголовным элементом. Я
живописец. В свое время знатоки утверждали, будто я подавал большие надежды.
Теперь ничего такого уже не говорят.
Впрочем, это не важно. За вашу работу я хорошо заплачу.
- Хорошо это сколько? - Пенкин любил точные цифры.
- Задатка хватит, чтобы купить костюм за тысячу баксов. Ведь юрист без
хорошего костюма вовсе не юрист.
- Хм, хороший костюм мне действительно не помешает, - в тусклых, Пенкина,
кажется, навсегда погасших глазах Пенкина
огоньки жизни.
- И еще кое-что останется на карманные расходы, - Бирюков подмигнул юристу.
- Разумеется, разговор доверительный, я
не хочу, чтобы о нем узнал господин Костин с компаньонами. Когда вы заканчиваете
работу?
- Сегодня - поздно. А разговор, надо думать, длинный? Если не возражаете,
перенесем это дело на завтрашнее утро. На
десять часов. Вечерами я совею, а для важного разговора нужна ясная голова. Тут
неподалеку есть кафе "Парус". То самое,
что за углом. Подходящее место, там всегда мало народу. Выходите из арки и
направо.
- В таком случае, жду вас завтра в кафе, - Бирюков поднялся со стула. - Ну
как, я уложился в отпущенные полчаса?
- Представления не имею. Когда наша беседа меня заинтересовала, я остановил
часы.
Уже второй час директор комбината минеральных удобрений Артур Дашкевич
протирал штаны в здании областной
администрации, точнее, в приемной своего тестя. Решив, что времени с момента
последней ссоры прошло достаточно, старик
оттаял сердцем и, пожалуй, готов забыть все прежние обиды, фотографии той
московской шлюхи и оскорбления, слетевшие
с языка зятя. Дашкевич прибыл к тестю на работу ровно в три часа дня. Как раз в
это время Герман Викторович заканчивает
обед, пребывая в добром расположении духа, устраивается в мягком кресле, полчаса
мусолит местные и московские газеты.
Секретарь Яковлева, немолодая увядшая женщина, одевавшаяся во все черное,
как старуха на похоронах, сняла трубку и
сообщила тестю, о том, что Дашкевич явился и сидит в приемной. Непонятно, что
тот ответил, но секретарь объявила, что
Герман Викторович пока занят.
- А скоро он освободится? - тупо спросил Дашкевич.
Старая грымза только пожала плечами и промолчала. Она, как бывало в прежние
времена, не предложила Дашкевичу чая
с печеньем, не сказала доброго слова, поспешив уткнуться в бумажки. На ее
бесцветных губах играла змеиная улыбочка.
Яковлева была в курсе семейных дел своего начальника, она знает, что тот
разругался с зятем и даже перевез к себе на
квартиру дочь Веру. И вот теперь Дашкевич пришел вымаливать прощения, ползать на
коленях. Время тянулось мучительно
медленно, стрелки настенных часов, кажется, остановились. С улицы не доносилось
ни звука, в коридоре стояла мертвая
тишина. То ли служащие, проходили мимо начальственного кабинета на носках,
сбавляя шаг, то ли звуки шагов гасила
толстая ковровая дорожка. Дашкевич делал вид, что не тяготится унизительным
ожиданием. Он забрасывал ногу на ногу,
обмахивался буклетиком, хотя в помещении было прохладно. Наконец эта игра ему
надоела.
- Послушайте, - он повернулся к секретарю. - Если вас это не очень
затруднит... Напомните вашему начальнику, что я его
второй час дожидаюсь по личному делу. Наверное, он уже забыл, что я тут сижу.
Ну, понятно... У пожилых людей это бывает
сплошь и рядом. Склероз, провалы памяти и даже глубокий маразм.
- У Германа Викторовича нет ни провалов памяти, ни маразма, - прошипела
змея секретарь. - А прием по личным
вопросам у него в пятницу. С трех до шести. Это написано на двери с другой
стороны. Запишите, чтобы не забыть.
- А вы все-таки напомните. Я директор крупного комбината, а не ваш уборщик,
с которым можно разговаривать в
подобном тоне. У меня работа стоит, пока я тут... Пока я здесь...
Секретарь подняла трубку, что прошептала и снова принялась писать
бумаженцию.
- Он вас вызовет, - не отрываясь от писанины сказала Яковлева. - Когда
освободится.
Дашкевичу хотелось плюнуть на красный ковер и уйти, но он продолжал
терпеливо ждать. Сейчас он вспомнил, что
начальник службы охраны комбината Ремизов провалился неизвестно куда, как в воду
канул. Впрочем, Дашкевича это
обстоятельство не беспокоило. С Серегой такое и раньше случалось: провернув
удачное дело, он всегда позволят себе
расслабиться. Простительный грех. Путь пощупает московских девочек и вольет в
себя столько водки, сколько влезет.
Ремизов хочет сообщить своему боссу приятную новость не по телефону, а лично,
глядя в глаза, насладиться минутой своего
торжества. Не сегодня, так завтра он вернется и расскажет в деталях о том, как
подыхал этот Бирюков, как визжал перед
смертью. Приврет, конечно, не без этого, все приукрасит, распишет так, что
заслушаешься. А потом получит премиальные,
три дня отгула и продолжит гулянку в уже в родном городе.
Смежив веки, Дашкевич представил себе Бирюкова, лежащего в гробу. В дешевом
гробу из непросушенных сосновых
досок, обитом никчемной бросовой тканью. Рожа наверняка так обезображена, что
даже профессиональные гримеры из
морга, мастаки своего дела, не смогли вылепить из этого месива некое подобие
человеческого лица. Да и другие части тела,
надо думать, пострадали не меньше морды. У гроба тусуются скорбные родственники,
успокаивают друг друга, мол, Бог дал,
Бог взял, жену или сожительницу отпаивают вонючими каплями, но она безутешна.
Скоро гроб с жалкими останками
бывшего художника отвезут в церковь, там пьяненький дьяк отслужит молитву по
невинно убиенному рабу божьему. Ящик
закопают в неглубокой могиле, полной дождевой воды, и на том точка.
Картина была настолько приятной, реалистичной, что не хотелось открывать
глаза.
- Можете войти.
- Что? - видения исчезли.
- Заходите в кабинет, - усмехнулась Яковлева. - Или вы передумали?
Дашкевич встал, одернул пиджак, поправил узел галстука, через двойную дверь
тамбура прошмыгнул в кабинет тестя.
Герман Викторович, сидя за большим письменным столом, делал вид, что поглощен
работой. Не встал, руки не протянул.
- Здравствуйте, Герман Викторович, - сказал Дашкевич, не дождавшись
приглашения присесть, он стоял у стола, как
провинившийся школьник. - Я пришел поговорить по-мужски. У нас были проблемы, и
я хочу их решить.
Тесть отложил в сторону ручку, смерил Дашкевича презрительным взглядом.
Прикурил сигарету, откинувшись на спинку
кожаного кресла, пустил дым.
- По-мужски это как? А насчет проблем, они у тебя, не у меня. Были и
остаются. Кстати, как самочувствие? С конца не
капает?
- Не капает, - Дашкевич был готов выслушать и переварить все тирады тестя.
- К счастью.
- Ну, все еще впереди, - ободрил Герман Викторович. - Инкубационный период
венерических болезней, бывает,
затягивается на недели. Советую уже сейчас, не откладывая, найти хорошего
венеролога.
- Я так и сделаю.
- Хорошо, если обойдется триппером. С сифилисом сложнее.
- Знаю, - кивнул Дашкевич. - Я пришел просить прощения. Я был не прав во
всем. Эта поездка в Москву, эта женщина...
Дашкевич откашлялся в кулак и выдал хорошо отрепетированное выступление.
Да, он последняя свинья и подлец. Да,
осознает всю низость и глубину своего морального падения. Он не имел права
вступать в половую связь с первой
попавшейся шлюхой, тем самым, поставив под удар даже не самого себя, а высокую
репутацию тестя. Кроме того, он сделал
больно своей жене Вере, которая носит под сердцем плод любви, их будущего
ребенка. Дашкевич по-прежнему любит жену
всем сердцем. Он готов искупить, загладить, вымолить у Веры прощение.
Тесть слушал молча, не выказывая никаких эмоций. Это добрый знак. Кажется,
он ждал этого покаяния. Ведь, если
разобраться, старому хрычу не хочется, чтобы его дочь осталась одна с ребенком
на руках. Факт, не хочется. Впрочем,
одиночество этой женщине не угрожает, она и с тремя детьми найдет себе хорошую
партию. С таким-то отцом и остаться без
мужа... Ревизия, которую Герман Викторович обещал устроить на комбинате
минеральных удобрений, пока не начиналась. И
это тоже добрый знак. Разумеется, тесть не забыл обещания натравить на Дашкевича
ревизоров, но помедлил, дал зятю
время, дал шанс задуматься о скорбных делах и придти с повинной головой.
Которую, как известно, меч не сечет.
- Сладко ты поешь, я прямо заслушался, - сказал Герман Викторович. Видимо,
он уже принял какое-то решение. - Ладно...
Я тебе, конечно, не верю. Потому что знаю, что ты за хрен такой собачий. Но если
хотя бы сотая доля того, что ты сказал, это
правда... Что ж... Попробуйте с Верой начать с начала. Только не вздумай на этой
неделе приезжать ко мне и просить у нее
прощения. Она еще не остыла. Увидит своего так называемого мужа и разобьет о
твою пустую башку подарочный сервиз на
двадцать четыре персоны. Мне не репу твою жалко, как ты, наверное,
догадываешься. Посуду жалко. Позвони сюда дней
через десять, если у Веры будет настроение тебя слушать, приедешь. Все, больше
не задерживаю.
- Спасибо, Герман Викторович, - Дашкевич прижал руки к груди и выразительно
шмыгнул носом, будто собирался
пустить слезу. - Вы даже не представляете, как я вам... То есть, как я вас...
Тесть раздраженно махнул рукой, и Дашкевич, не закончив фразы, пятясь задом
и прижимая к груди руки, покинул
кабинет. На злыдню секретаря даже не взглянул, промчался через приемную, вылетел
в коридор, словно на крыльях. Чуть не
бегом спустился к машине и велел водителю гнать на комбинат. Развалившись на
заднем сидении, Дашкевич думал о том,
что пройдет пара недель и его семейная жизнь склеится, все пойдет по-старому. А
уже через месяц о том злосчастном
эпизоде с фотографиями ни он, ни Вера даже не вспомнят. Но, главное, что Герман
Викторович почти простил его. Впервые
Дашкевич подумал о тесте с теплым чувством: все-таки он мужик свойский, не
злопамятный. Мог бы зятя вместе с дерьмом
сожрать, но нет...
Когда рабочий день подходил к концу, Дашкевич решил просмотреть сегодняшнюю
корреспонденцию. Он выглянул в
окно, увидел хорошо освещенную территорию комбината, приземистый корпус главного
цеха, склад, машины, ожидающие
погрузки. Задернув шторы, присел к журнальному столу, на который секретарь
сложила письма и газеты.
Внимание привлекла продолговатая картонная коробочка с фирменной этикеткой
"Ди Эйч Эл": доставка заказных писем,
посылок и бандеролей в по любому адресу в течение суток. Интересно, от кого
пришла фирменная бандероль. Вместо
обратного адреса шариковой ручкой нацарапано: "Город Москва". И все. Буквы
корявые, видимо, отправитель писал левой
рукой, или изменил почерк другим способом. Сердце защемило.
Взяв конторские ножницы, Дашкевич разрезал картон, вытряхнул на стол
содержимое бандероли. Часы "Сейко" на
металлическом браслете, водительские права и паспорт на имя Ивана Николаевича
Золотарева, проживающего в поселке
Лысьва Пермской области. Удостоверение главного технолога молочного завода,
книжечка думского депутата. И еще черное
портмоне с выдавленным на коже логотипом известной фирмы. Еще не веря тому, что
случилось худшее, Дашкевич раскрыл
портмоне, вытащил деньги, несколько неоплаченных квитанций на оплату стоянки
автомобиля и сложенную вчетверо
бумажку.
Буквы прыгали перед глазами. "В следующий раз присылай кого-нибудь
поумнее". Подписи не было. Дашкевич поднялся
на ноги, поднял руку и, размахнувшись, запустил в стену часы "Сейко".
Хрустальное стекло разлетелось на тысячи мелких
осколков. Он неверной походкой дошагал до секретера, заменявшего бар, открыл
крышку и набулькал стакан водки пополам
с томатным соком. Сморщившись от отвращения, влил в глотку коктейль, упал в
кресло и прижал ладони к лицу. Когда
зазвонил телефон, Дашкевич хотел не снимать трубку, но почему-то передумал.
- Ты получил мою посылку? - голос Бирюкова звучал спокойно.
Дашкевич на минуту потерял дар речи.
- И ты смеешь мне звонить после того, что произошло?
- Я просто защищался, - ответил Бирюков. - У меня не было выбора, не было
время на раздумья. Он или я. Так стоял
вопрос.
- Ты смеешь звонить, Господи... Ты уже расчлененный труп, который смердит
на обочине дороги. И ты мне звонишь.
Выпросить пощады? Это невозможно, ты обречен. Все слова не имеют смысла.
- Я звоню сделать деловое предложение.
- Этот человек был моим другом, - сказал Дашкевич. - Возможно, лучшим и
единственным другом. Впрочем, до тебя все
эти высокие материи, понятие "дружба" доходят, как до фонаря. В каком морге
сейчас Серега?
- А с чего это ты решил, что он вообще в морге? Можешь не стараться, не
искать его там, не обрывать телефоны. Тело
прикопали возле леса. Земля сейчас холодная, труп сохранится лучше, чем в
холодильнике.
Дашкевич слушал и не верил своим ушам. Он выдержал паузу, плеснув в стакан
водки, сделал пару жадных глотков, но
водка не брала.
- Я хочу знать, где его тело. Мне нужно похоронить Серегу на родине. На
нашем кладбище, где лежит много его старых
корешей. Ты покажешь место, где он лежит. По-хорошему или по-плохому, но
покажешь. Пойми, я все равное его найду, но
не обещаю легкой смерти ни тебе, ни твоим родственникам. А я умею держать слово.
- Если я соглашусь показать место?
- Умрешь легко и безболезненно. А твоих родственников вообще не тронут. Это
неплохое предложение. Лучшее
предложение, которое я могу тебе сделать.
- У меня есть другой вариант, - сказал Бирюков. - Гораздо лучше твоего. Я
покажу тебе место, где лежит твой Сергей. Его
все рано не вернешь, даже если пролить целое море крови. Я чувствую перед тобой
что-то вроде вины. Хотя ни в чем не
виноват. Не я кинул тебя на деньги, а наоборот. Не я прислал те порнографические
карточки твоей жене. Не я натравил
наемного убийцу. Я только защищался. Но все равно, как ни посмотри, доля моей
вины здесь есть.
- Не пойму, куда ты клонишь.
- В Гамбурге в одной довольно престижной галерее я выставлял два с
половиной десятка своих картин. Эту выставку
устроил один мой близкий знакомый. Неожиданно для меня, мои работы маслом ушли
за довольно приличные бабки.
Сегодня я обналичил чек.
- Неужели на твоей мазне можно заработать хоть пару долларов?
- Я сам не рассчитывал на такой прикуп. Но оказалось, что в Европе русская
живопись не последнее дерьмо, да и мое имя
там известно любителям кое-кому из знатовов. Итак, предложение таково: ты
получаешь тело и трриста баксов в качестве
компенсации за моральный и материальный ущерб. Деньги помогут немного сгладить
боль от потери старого друга.
- Ню... Уу...
- Хорошо, четыреста тысяч сотенными купюрами и ни цента больше. Я ведь не
Рокфеллер. Наличными, подумай.
- Деньги неплохие.
В голове Дашкевича щелкнул какой-то клапан. Он подумал, что Бирюков изредка
может рассуждать, как разумный
человек. Сережу не вернуть, не воскресить. Порнографические карточки, что
получила по почте жена, скоро забудутся, как
вчерашний сон. Легкое любовное приключение, простительное хорошему семьянину и
отцу будущего ребенка. Дело идет не
просто к перемирию с женой и тестем, идет к доброму миру. А смерть этого горе
художника, все равно что гибель
беспородной собаки. Что она даст? Ни радости, ни чувства мести... Плюнуть и
забыть. Совсем другое дело четыреста тысяч
баксов. Звучит заманчиво.
- Теперь мои условия. Ты приезжаешь в Москву один. В закрытом фургоне типа
"газель", в котором можно будет
спокойно перевести труп обратно до места назначения. Снимешь номер в мотеле
"Варшавский", там есть неплохой кабак,
чтобы убить свободное время, и большая автомобильная стоянка. Сидишь и ждешь
моего звонка. Мы сделаем так, так
говорю я. Иначе ничего не получиться. Да, и прихвати с собой лопаты и хороший
фонарь.
- А где гарантии моей безопасности? Я не хочу лежать в земле, пусть даже
рядом с моим дружбаном.
- Ну, мне ли тебя учить? Проинструктируй своих парней, кого и где искать в
том случае, если ты не вернешься из Москвы.
Поверь, мне не нужны неприятности. И я хочу жить. От меня живого не отстанут,
пока я н смогу с тобой договориться. Это и
есть главная гарантия твоей безопасности.
- Мне нужно подумать.
- Даю тебе полчаса, над, даю целый час на размышленья.
Утром буднего дня в кафе "Парус", "стекляшке", на углу двух переулков, не
наблюдалось стечения народа. Заняв столик в
дальнем углу, Бирюков заказал дежурное блюдо: яичницу с колбасой, овощной салат
и чашку кофе. Юрист Пенкин появился
за пять минут до назначенного времени. Он сдал плащ гардеробщику, остановившись
возле зеркала, поставил тощий
портфель из свиной кожи на декоративную тумбу, долго прилизывал расческой седые
волосы и протирал очки. Бирюков
поднялся, протянул Пенкину пятерню. Рука у юриста оказалась мягкой и горячей,
как булка свежей выпечки. Присев к столу
Пенкин, положил портфель на колени, пальцем поманил официанта и заказал
бутерброд с сыром и чашку фруктового чая.
- Один нетактичный вопрос, - сказал Бирюков. - Сколько вы зарабатываете в
своей шарашке?
Юрист, любивший прибедняться, вздохнул, назвал сумму, несколько приуменьшив
свои доходы, и добавил:
- Впрочем, грех жаловаться. На жизнь хватает. Я не ем деликатесов и редко
покупаю новую одежду.
- Ясно, - кивнул Бирюков. - Вместе с такой зарплатой нужно выдавать брошюру
под названием "Как не умереть голодной
смертью".
- Как видите, я жив. Хотя брошюру мне еще не выдали.
- Тогда перейду к делу. Как любил повторять знаменитый композитор
Прокофьев: сначала бухгалтерия, потом репертуар.
Получите аванс. Здесь пять тысяч долларов.
Бирюков положил на стол пухлый конверт. Оглядевшись по сторонам, Пенкин
взял деньги, не пересчитав, сложил конверт
вдвое и сунул в карман пиджака.
- Вообще-то я не беру авансов, до тех пор, пока не познакомлюсь с делом
своего клиента и не подпишу официальный
договор, - сказал он. - Но я не формалист. Изменять своим привычкам даже
полезно. Время от времени.
- Мое дело может показаться вам странным.
- Все уголовные дела - странные. Одна просьба: прошу вас быть предельно
откровенным. Мне нужно знать подробности
не из праздного любопытства, это необходимо в наших общих интересах. В последнюю
очередь меня интересует степень
вашей виновности. Я адвокат и выполню свой профессиональный долг.
- Вижу, что мы сумеем договориться, - кивнул Бирюков. - Возможно, вы что-то
слышали о перестрелке на территории
брошенных гаражей в районе Силикатного проезда? Там погибли два милиционера. И
еще пристрелили двух кавказцев.
- Да, припоминаю. Об этом много писали в газетах. Но убийства по сей день
не раскрыты.
- Так вот, я был у тех гаражей. И лично положил тех кавказцев. Они похитили
моего приятеля и тянули с него деньги.
Одному бандиту удалось уйти. Именно он пристрелил ментов, оказавшихся у него на
дороге. Поймите, я вынужден был
защищаться. Иначе...
- Я все уловил с полуслова, - улыбнулся Пенкин. - Но я уже сказал, что
степень вашей вины меня не интересует. Мы
играем за одну команду.
- И все бы ничего, но нашелся свидетель, - продолжил Бирюков. - В одном из
гаражей местный паренек по имени Сергей
Шаталов забавлялся со своей девицей. Он запомнил номер моей машины, прокуратура
вышла на меня и устроила опознание.
Шаталов заявил, что не узнал меня. Соврал, он почему-то недолюбливает
прокуроров. Меня выпустили из изолятора
временного содержания, подписки не взяли. Но, боюсь, вольная жизнь продлится
недолго. Прокурор дожмет парня, устроит
новое опознание. И тогда я сяду надолго.
- Гараж, из которого наблюдал за вами парнишка, очевидно, некогда
принадлежал ему или его родителям? Поэтому
именно там он оборудовал свое лежбище, туда таскал девчонок?
- Какое имеет значение, кому именно принадлежал старый брошенный гараж?
- Детали в нашем деле мелкие детали вроде этой - не последняя вещь. Уж
поверьте моему опыту.
- Кажется, во время опознания Липатов сказал о том, что парень торчал
именно в своем гараже. У них в семье была
машина, которую после смерти отца продала мать.
- Хорошо, - обрадовался адвокат. - Уже теплее. А вы говорите детали...
Пенкин отрыл портфель, вытащил блокнот. Раскрыл его, задал три десятка
уточняющих вопросов, что-то записал на
бумаге.
- Вы хотите, чтобы я побеспокоился об этом пареньке, я правильно понимаю
свою задачу? - спросил юрист. - Чтобы он не
наговорил лишнего? Не оклеветал невиновного человека?
- Совершенно верно.
- Это можно устроить. Я поговорю с Липатовым. Буду настаивать на том, чтобы
все следственные действия с Шаталовым
приходили в присутствии адвоката. Если Липатов откажется допустить меня к
материалам дела, внесу протест прокурору по
надзору. И получу добро. В противном случае дело развалится в суде. Шаталов
покажет, что его показания получены под
давлением следствия. Возможно, парня уже обработали. Ну, как они это умеют. И
Шаталов уже подписывает бумажки,
которые подсовывает следователь.
- Положение можно исправить?
- Разумеется, - Пенкин глотнул фруктового чая. - Это будет сложнее и
дороже. Сколько денег вы готовы выделить на
обработку Шаталова?
- Сколько потребуется, но в разумных пределах. Боюсь, как бы у парня не
разгулялся аппетит. Не хочу стать его дойной
коровой.
- Положитесь на меня. Я увижусь с Шаталовым, и мы с ним все спокойно
обсудим.
- Спасибо. Но это лишь первая часть моего дела. Остальное касается вашего
коллеги Льва Юрьевича Самойлова. Волею
случая мы с ним оказались замешаны в одну очень неприятную истории. Со временем,
я раскрою все подробности. А сейчас
прошу рассказать об этом человеке все, что вы вспомните. Понимаю, это
противоречит этике адвоката. Но к черту этику и
эстетику заодно, Самойлов столько наложил мне на голову, так меня подставил, что
плевал я на высокие материи.
Пенкин неторопливо дожевал бутерброд, запивая его остывшим чаем, вытащил
бумажную салфетку из стаканчика и вытер
губы. Он не торопился с ответом. Вести откровенные разговоры о своих коллегах с
мало знакомым человеком, открывать
служебные и личные тайны не в правилах Пенкина. С другой стороны, те пять штук,
что уже лежат в кармане нужно
отрабатывать. А ведь светят другие, еще большие деньги...
- Если я вам скажу, что Самойлов навсегда исчез из Москвы, точнее из
России, вам станет легче говорить? - спросил
Бирюков. - Исчез и уже никогда не вернется.
- Вы серьезно? Это проверенная информация? Что ж, тогда другое дело.
Самойлов работает в нашей фирме уже шесть или
семь лет, со дня ее основания. Он плавает не так мелко, как я. Никаких
консультаций и прочей мелочи. Защищает в суде
людей, и почти всегда выигрывает процессы. Он работает мало, но эффективно.
Клиентуру подбирает сам.
- Его интересуют прежде всего деньги?
- Не совсем, - покачал головой Пенкин. - Я бы предположил, что его основной
источник дохода - не адвокатская практика.
Он имеет какой-то другой побочный заработок. Адвокатские гонорары - это во
вторую очередь. Чтобы Самойлов взялся за
защиту обвиняемого, он должен заинтересоваться его делом. В противном случае
ничего не получится. О его личной жизни я
знаю не так много. Года четыре назад развелся с женой. Падок до молодых девочек.
Часто меняет подружек. Что вы еще
хотели бы знать?
- Я хотел, чтобы все дела, которые вел Самойлов за последние шесть лет,
оказались у меня. Хотя бы на денек. Меня
интересуют те личности, которых он защищал. Все до одного. Папки с делами вам из
конторы не унести, слишком тяжело.
Но наверняка существуют их электронные версии, записанные на дискеты или
лазерные диски.
- Разумеется, дела переносят на электронные носители.
- За эту услугу вы получите еще пять тысяч.
- Это очень сложно устроить, - Пенкин помотал головой. - Я не набиваю цену,
но это действительно сложно. Войти в его
кабинет я, пожалуй, смогу. Дубликат ключа есть внизу, у секретаря. Я скажу, что
забыл у Самойлова свои бумажки. Это не
вызовет подозрений. Но ключ от сейфа... Ключ есть только у Самойлова. И,
насколько мне известно, он существует в
единственном экземпляре. Нет, ничего не получится. Я же не могу пригласить в
нашу контору медвежатника, чтобы под
покровом ночи вскрыть сейф.
- Пожалуй, я смогу помочь. Вы когда-нибудь видели ключ от сейфа Самойлова?
Помните, как он выглядит?
- Да, разумеется, ключ я видел. Самойлов ни раз при мне открывал и закрывал
сейф.
Бирюков запустил руку в карман и положил на стол фигурный ключ на шнурке из
черной бархатной ткани.
- Этот?
Пенкин повертел ключ в руках.
- Кажется, он. Очень похож. И шнурок их черного бархата. Откуда у вас этот
ключ?
- Самойлов потерял, а я нашел. Когда вы сможете пошуровать в сейфе?
- Скажем, завтрашним вечером. Сегодня работает очень противный секретарь,
почему-то она меня на дух не переваривает.
Я засижусь на работе допоздна. Дождусь, когда в здании останутся два охранника.
Обычно они в дежурке играют в домино.
Чего тянуть-то...
- В таком случае, гонорар получите послезавтра утром. На этом самом месте в
это же время.
- Один вопрос, впрочем, вы можете не отвечать, если не хотите, - сказал
Бирюков. - Интересно, почему такой опытный
адвокат, как вы, подрабатывает в заштатной юридической фирме, консультируя всех
подряд? Неужели с вашим-то опытом
трудно найти более прибыльное дело?
- Поскольку вы мой клиент, доверенное лицо, отвечу честно, хотя мог бы
соврать. Еще недавно я не мог пожаловаться на
жизнь, меня даже называли евреем счастливчиком. Однажды я защищал одного
законного вора. Едва ли не половина
уголовных авторитетов балуются наркотой или крепко сидят на игле. И мой
подзащитный не исключение. Его содержали в
Бутырском СИЗО, и этот тип проел мне плешь, все умолял принести в следственный
кабинет, где у нас проходили встречи,
несколько доз кокаина. Ему казалось, что без этой дряни он просто сдохнет. Наши
разговоры менты писали на пленку,
потому что этот авторитет их очень интересовал. Во время следующего свидания я
пронес в "Бутырку" кокаин.
- Но вы же знали...
- Да, я знал, на что шел, поэтому могу написать жалобу только на самого
себя. В момент передачи в следственный кабинет
ворвались менты, на меня надели наручники. А мой клиент успел слизать со стола
половину рассыпавшегося порошка.
...Закладка в соц.сетях
