Жанр: Детектив
Дочь времени
Джозефина ТЕЙ
ДОЧЬ ВРЕМЕНИ
Перевод Л. Володарской
Josephine Tey "Daughter of Time"
Правда - дочь времени.
Пословица
Джозефина Тей - псевдоним английской писательницы Элизабет Макинтош
(1876 - 1952), автора множества
детективных романов. Первый из них, вышедший в 1929 году, во многом был обязан
успехом своему главному герою -
детективу Алану Гранту, ставшему постоянным героем Тей. Действует Грант и в
последнем романе писательницы - "Дочь
времени" (1951), который считается ее лучшим произведением.
История и современность - основные темы творчества Д. Тей, известной
как автор не только детективов, но
исторических и биографических романов.
Алан Грант лежал на высокой койке, заправленной белоснежным бельем, и
глядел в потолок. Глядел, надо сказать,
с отвращением, потому что уже давно мог бы с закрытыми глазами перечислить все
трещины, из которых составил карту с
реками, островами и континентами для своих нескончаемых мысленных путешествий.
Он все время задавал себе самые
разные задачки, исследовал доступное его взгляду пространство палаты, придумывал
лица незнакомым людям,
фантастические краски для птиц, диковинные очертания для рыб. Делал в уме
сложные математические расчеты и вновь
открывал для себя мир детства. У него отняли все, кроме потолка, и он ненавидел
его лютой ненавистью.
Не выдержав, Грант попросил Пигалицу как-нибудь передвинуть кровать,
чтобы он мог заняться другой частью
потолка, но оказалось, что это непоправимо нарушит симметрию в палате, а в
больничной системе ценностей симметрия
незначительно уступает чистоте, зато стоит намного впереди сострадания. А вот
что вне всякой конкуренции, так это
невежество.
- Почему бы вам не почитать? - спросила его Пигалица. - Вам принесли
cтолько новых дорогих книжек!
- На земле слишком много людей, и почти все что-нибудь пишут. Каждую
минуту типографские машины печатают
Бог знает сколько миллионов слов. Ужасно!
- Похоже, у вас опять начинается запор, - задумчиво произнесла
Пигалица, которую на самом деле звали сестрой
Ингхэм.
Грациозное создание ростом пять футов и два дюйма, похожее на ожившую
статуэтку из мейсенского фарфора.
Поднять ее Грант мог бы одной рукой, будь он на ногах, и его унижало даже не то,
что Пигалица указывала ему, что и когда
делать, но сам факт, что она крутила его, мужчину под шесть футов, с такой
легкостью. А матрасами она манипулировала с
беззаботной грацией жонглера. В отсутствие Пигалицы Грант переходил во власть
Амазонки, богини с руками,
напоминавшими ветви бука. Амазонка, или сестра Даррелл, была родом из
Глостершира и каждую весну, когда зацветали
нарциссы"Нарцисс - национальная эмблема валлицейцев. (Здесь и далее примечания
переводчика.)", изнывала от тоски по
дому. (Пигалица выросла в Ли-там-Сент-Эннз, и в ее жизни не было места ни
нарциссам, ни прочей чепухе.) У Амазонки
были большие ласковые руки, большие ласковые коровьи глаза, с лица не сходило
выражение вечной печали, при малейшем
физическом усилии она начинала пыхтеть, как испорченный насос, - и все-таки
ощущать себя невесомой пушинкой было
менее унизительно, чем неподъемной колодой.
Порученный заботам Пигалицы и Амазонки, Грант был прикован к кровати,
потому что провалился в люк. И это
тоже было унижением, естественным следствием которого стало пыхтение Амазонки и
грациозные манипуляции
Пигалицы. Падение в люк - величайшая глупость со всех точек зрения. Тогда Грант
уже почти догнал Бенни Скола, и сейчас
лишь мысль, что, ускользнув от него, Бенни прямиком попал в объятия сержанта
Уильямса, несколько смягчала муки
Гранта.
Судья дал Бенни всего три года, к великой радости его клана, а хорошим
поведением он может уменьшить и этот
срок, тогда как Гранту не поможет никакое хорошее поведение.
Не в силах больше глядеть на потолок, Грант перевел взгляд на стопку
книг в ярких обложках, о которой ему
постоянно напоминала Пигалица. Верхняя, с прелестной фотографией молодой женщины
в чем-то неправдоподобно
розовом, содержала очередной ежегодный отчет Лавинии Фитч о страданиях героини,
совершенной во всех отношениях.
Судя по тому, что фоном для красавицы на обложке служил большой порт, нынешняя
Валерия (Анджела, Сесилия или
Дениза) была женой капитана.
"Пот и пахота" - опус в семьсот страниц Сайласа Уикли, вечно
озабоченного тем, как бы его не обвинили в
хорошем вкусе. Грант пробежал глазами несколько фраз и еще раз убедился, что
Уикли есть Уикли: женщина лежит в
комнате наверху и рожает одиннадцатого ребенка, ее муж лежит в нижней комнате со
времени появления девятого дитяти,
старший сын лежит в хлеву, накачавшись спиртным, старшая дочь лежит с любовником
на сеновале, все остальные лежат в
сарае. Протекает соломенная крыша, от навозной кучи поднимаются зловонные пары.
Что-что, а навоз Сайлас никогда не
забывает, и не его вина, что пары поднимаются вверх. Если бы ему показали пар,
уходящий в землю, он бы и это описал.
Под книжкой Сайласа лежит упакованное в броскую обложку сочинение
Руперта Ружа "Колокольчики на
башмаках" - смесь эдвардианских изысков с причудами барокко. Остроумие, с
которым автор живописует порок, поначалу
вызывает у читателя неудержимый смех, но уже после третьей страницы становится
ясно, что Руперт - послушный ученик
Джорджа Бернарда Шоу и пользуется приемом парадокса, открытым классиком, как
самым простым и выгодным способом
прослыть остроумным. Дальше читать его неинтересно.
Зеленая ночь и красная вспышка выстрела на обложке последней книжки
Оскара Оукли. Бандиты у него цедят
слова сквозь зубы, но слова эти, заимствованные из американских триллеров, не в
силах выразить ни мысль, ни чувство,
зато он выдает полный набор блондинок, кастетов, головокружительных погонь и
прочей чуши.
"Случай с пропавшим консервным ножом" Джона Джеймса, благодаря трем
юридическим ошибкам на первых
двух страницах, доставил Гранту несколько приятных минут, в течение которых он
мысленно составлял автору язвительное
письмо.
А вот о чем тоненькая голубая книжка в самом низу стопки, Грант никак
не мог вспомнить. Кажется, что-то
реальное, без художественных выкрутасов. О мухах це-це, о калориях, о сексе? Но
даже тут все было известно заранее.
Неужели же никто больше не хочет хоть изредка поменять пластинку? Неужели все
следуют раз и навсегда найденной
формуле? Конечно, авторы знают, чего ждет от них публика, которой подавай
"нового Сайласа Уикли" или "новую
Лавинию Фитч", словно какой-нибудь "новый кирпич" или "новую щетку для волос".
Отведя утомленный взгляд от пестрой стопки, Грант подумал, что неплохо
бы перекрыть этот книжный поток
минимум на одно поколение. Или, например, ввести мораторий на романы. Или же
дать задание какому-нибудь Супермену
изобрести луч, который остановит всех писателей. Тогда уж человеку, прикованному
к постели, никто не пришлет подобной
чепухи, и очаровательной мейсенской статуэтке не придет в голову требовать,
чтобы он ее читал.
Услыхав, что дверь открывается, Грант не только закрыл глаза, но и
мысленно отвернулся к стенке. Кто-то уже
стоял возле него, но Грант решил быть непоколебимым, он не желал ни
глостерширского великодушия, ни ланкаширского
жизнелюбия.
В затянувшемся молчании Грант вдруг ощутил едва уловимый чарующий
аромат. Он посмаковал его и задумался.
От Пигалицы пахло лавандой, от Амазонки - мылом и йодоформом, а этими очень
дорогими духами пользовалась только
одна из знакомых ему женщин - Марта Халлард.
Грант приоткрыл один глаз. Так и есть. Марта наклонилась над ним
посмотреть, спит он или нет, и в этой
несколько неуверенной позе (если к Марте вообще применимо слово "неуверенной")
она разглядывала стопку совершенно
новеньких нечитанных книг. В одной руке у нее были еще две книги, в другой -
огромный букет белой сирени, и Грант
подумал: принесла она сирень потому, что лишь ее считала достойной для украшения
жилища в зимнюю пору (сирень
царила в ее театральной уборной с декабря по март) или же цветы просто
гармонировали с ее бело-черным туалетом. Марта
показалась ему настоящей красавицей, настоящей парижанкой, и, к счастью, в ее
облике не было ничего общего с
больницей.
- Я тебя разбудила?
- Нет, я не спал.
- Кажется, я принесла тебе то, что у тебя и так в излишке, - сказала
она, пристраивая новые книги рядом с уже
отвергнутыми. - Надеюсь, этим повезет больше. Неужели даже наша прелестная
Лавиния и та тебя не увлекает?
- Не могу я читать.
- Очень болит?
- Очень. Только не нога и не спина.
- Так что же?
- Как говорит моя кузина Лора, меня замучили колючки скуки.
- Бедняжка Алан! А Лора права. - Марта вынула нарциссы из непомерно
большой для них вазы и жестом,
исполненным изящества, положила их в раковину, после чего поставила на их место
си рень. - Конечно, хотелось бы, чтобы
скука была великой усыпительницей. Но... Она не более чем глумливая букашка.
- Букашечное пустое место. Глумливое ничто. А ощущение, будто меня
хорошенько отхлестали крапивой.
- Может, тебе что-нибудь попринимать?
- Чтобы стало ясно на душе?
- Чтобы проветрить мозги и заодно поднять настроение. Послушай, а не
заняться ли тебе философией? Йогой,
например? Хотя с твоим аналитическим умом вряд ли ты склонен к абстрактным
построениям.
- Я уже думал об алгебре. У меня всегда было чувство, что в школе я ею
мало занимался. Но я, кажется, слишком
увлекся геометрией, изучая этот чертов потолок, так что, пожалуй, надо немного
отдохнуть от математики.
- Ну, а как насчет кроссвордов? Могу принести тебе их целую книжку.
- Боже упаси.
- Ты мог бы и сам их составлять. Я слышала, это гораздо забавнее.
- Может быть. Но в каждом словаре несколько фунтов весу, и я вообще
ненавижу всякие справочники.
- В шахматы ты играешь? Я что-то не помню. Может, поре шаешь шахматные
задачки? Белые начинают и ставят
мат в три хода.
- Я всегда любил шахматы чисто эстетически.
- Эстетически?
- В них все очень красиво. Слоны, пешки... Очень изысканно.
- Вот и прекрасно. Я принесу тебе... Ну, хорошо, хорошо, оставим
шахматы в покое. Попробуй решить то, что до
сих пор никому не удавалось.
- Ты подумала о нераскрытых преступлениях? Я знаю их все, и ни в одном
нельзя сделать больше того, что уже
сделано, тем более в моем положении.
- Да нет. Я думала о чем-то, как бы это получше сказать, более
классическом, что изумляет мир уже не одно
столетие.
- Что-нибудь из эпохи Марии Шотландской?
- Нет, нет, только не это.
- Почему? - спросила Марта, которая, как все актрисы, идеализировала
Марию Стюарт, носившую белую вуаль.
- Потому что меня еще могла бы заинтересовать порочная женщина, но
глупая - никогда.
- Глупая? - Именно таким голосом Марта обычно произносила монологи
Электры.
- Очень глупая.
- Ах, Алан, зачем ты так?
- Носи она другой головной убор, никто бы о ней и не вспомнил. Именно
ему она всем обязана.
- Ты думаешь, в панаме она любила бы менее страстно?
- Она вообще никогда не любила, тем более страстно.
Грант понял, что только долгие годы, проведенные в театре, и забота о
своем лице, над которым она трудилась не
меньше часа ежедневно, не позволили Марте выразить все ее возмущение.
- Интересно, почему?
- В Марии Стюарт было шесть футов, а слишком высокие женщины редко
бывают сексуальны. Спроси любого
врача.
И тут Грант задумался, почему все эти годы - с тех пор, как Марта
записала его в свой резервный эскорт, - ему ни
разу не пришло в голову соединить ее пресловутую уравновешенность с ее ростом. К
счастью, Марте было не до параллелей,
поскольку все ее мысли были поглощены любимой королевой.
- Так, может быть, она и мученицей не была?
- Мученицей чего?
- Веры.
- Она была мученицей своего ревматизма. Выходя замуж за Дарнлея, она
обошлась без разрешения папы, а
бракосочетание с Босуэлом проходило по протестантскому обряду.
- Сейчас ты скажешь, что она и пленницей не была.
- Беда в том, что тебе мерещится маленькая комнатка с решетками на окне
где-нибудь в чердачной части замка и
преданная старушка, которая постоянно молится вместе с королевой. А на самом
деле у нее сначала была свита в шестьдесят
человек, и она ужасно переживала, когда ей оставили "всего" тридцать, да и потом
чуть не умерла от огорчения, когда
осталась с двумя секретарями - мужчинами, несколькими женщинами для услуг,
вышивальщицей и одним-двумя
поварами. Кстати, Елизавета платила им из собственного кошелька. Она платила
двадцать лет, а Мария Стюарт в это время
сторговывала шотландскую корону любому европейцу, готовому начать революцию и
вернуть ей трон, который она потеряла,
а если получится, то заполучить и трон Елизаветы.
Грант взглянул на Марту и удивился, что она улыбается.
- Теперь их меньше? - спросила она.
- Кого?
- Колючек.
Он рассмеялся.
- О да. Я не вспоминал о них целую минуту. Все-таки одно доброе дело,
которое можно записать на счет Марии
Стюарт.
- Откуда ты о ней столько знаешь?
- Когда-то еще в школе писал о ней эссе.
- И она тебе не понравилась?
- Мне не понравилось то, что я о ней узнал.
- Ты не считаешь ее трагической личностью?
- Как раз считаю, только совсем по другой причине. Ее трагедия в том,
что она, королева, родилась со взглядами
провинциальной домохозяйки, которой хочется одержать верх над миссис Тюдор с
соседней улицы. В сущности, это
забавно и вполне без обидно, разве лишь может привести к тому, что окажешься по
уши в долгах, но это кому как нравится.
Если же такой домохозяйке подвластно целое королевство, беда неминуема. Отдавать
в заклад страну с десятимиллионным
населением ради того, чтобы одержать верх над королевой-соперницей, -
неудивительно, что Мария Стюарт закончила
жизнь столь печально, - сказал Грант и замолчал, что-то обдумывая. - Она была бы
лучшей на свете учительницей в школе
для девочек.
- Что ты говоришь!
- Я не имел в виду ничего плохого. Коллеги бы ее любили, дети обожали.
Она занимала не свое место, и в этом ее
трагедия.
- Ладно, ладно. Какие там еще у нас исторические загадки? Железная
маска?
- Ничего не помню, но человек, не сорвавший с себя жестянку, меня не
интересует. И вообще меня не интересует
человек, лица которого я не вижу.
- Ах да. Как это я забыла о твоей страсти к лицам? Кстати, у Борджиа
есть замечательные лица, и ты мог бы найти
для себя не одну задачку.
Дверь приотворилась, и в проеме показалось родное домашнее лицо миссис
Тинкер в неизменной и потому тоже
родной шляпке, которую Грант помнил со времени своего первого появления в ее
доме. Он просто не представлял свою
домоправительницу в другой шляпке, хотя знал, что у нее есть еще одна, потому
что она иногда упоминала о "моей синей
шляпе", но то было нечто необыкновенное во всех смыслах, и на Тенби-корт, 19,
миссис Тинкер в ней никогда не
появлялась. Она как бы служила мерилом значительности происходящего, и миссис
Тинкер надевала ее в особых случаях.
("Вам понравилось, Тинк? Как там было?" - "Нет, не стоило надевать мою синюю
шляпу".) Она надевала ее в день свадьбы
принцессы Елизаветы, ею отмечены некоторые другие события в королевском
семействе, а также короткий репортаж в
хронике: герцогиня Кентская перерезает ленточку... В общем, этот головной убор
служил для оценки явлений, достойных
надевания "моей синей шляпы".
- Вижу, у вас гости, - сказала миссис Тинкер. - Я уже собралась
уходить, но мне показалось, что я узнала голос. Я
сказала себе: "Это миссис Халлард", - и вот решила войти.
Как всегда, миссис Тинкер принесла множество бумажных пакетов и
пакетиков и еще маленький букетик
анемонов. С Мартой она поздоровалась, как равная с равной, и Грант вспомнил, что
в свое время она служила костюмершей
и потому не испытывала благоговения перед театральными богинями. Потом она
искоса взглянула на великолепную
сирень, расцветавшую под руками Марты, которая не видела лица миссис Тинкер, но
заметила анемоны и без единой неловкости
разыграла сценку, словно год ее репетировала.
- Я выбрасываю кучу денег, чтобы порадовать тебя белой сиренью, а
миссис Тинкер приносит полевые лилии и
сводит на нет все мои усилия.
- Лилии? - недоверчиво переспросила миссис Тинкер. - Вот оно что. Я и
не знала. Так гораздо интереснее. А я
всегда думала, что они в родстве с чертополохом, который растет у любой канавы.
Стоят они все-таки многовато, а выглядят
немного уныло. Значит, они бывают разных цветов? А почему в магазине об этом не
говорят? И почему их называют
лилиями?
Женщины обсудили перевод слова "анемон" и неточности Писания ("Я всегда
удивлялась, что это за хлеб на воде",
- сказала миссис Тинкер), и злополучный момент встречи был забыт.
Они все еще были заняты Библией, когда в палату вошла Пигалица с
цветочными вазами. Грант обратил внимание,
что они не годились для анемонов и, следовательно, предназначались для Марты,
служили как бы паролем к дальнейшему
диалогу, но Марту не интересовали женщины, если только она в данный момент не
испытывала в них нужды, и такт,
который она проявила в отношении миссис Тинкер, был всего лишь avoir
faire"Умение себя вести (фр.)", годами
выработанным рефлексом. Из величины социальной Пигалица была переведена в
величину функциональную. Ей ничего не
оставалось, как собрать выброшенные в раковину нарциссы и молча поставить их
обратно в вазу, а Грант впервые за долгое
время наслаждался прекраснейшим в мире зрелищем - притихшей Пигалицей.
- Все, - сказала Марта, кончив колдовать над сиренью и поставив вазу
так, чтобы он мог любоваться трудами ее рук.
- Я ухожу и оставляю тебя на попечение миссис Тинкер. Пусть ни один пакет не
будет обойден твоим вниманием. Дорогая
миссис Тинкер, не может быть, чтобы в одном из них не было ваших знаменитых
"холостяцких пуговиц".
Миссис Тинкер зарумянилась.
- Вам они нравятся? У меня здесь совсем свеженькие, прямо из духовки.
- Конечно, потом мне придется немножко поголодать, ваши кексики
смертельно опасны для талии, но я не в силах
удержаться. Всего парочку. Сегодня в театре я устрою себе роскошный чай. - Марта
не спеша отобрала себе два кекса ("я
люблю поподжаристей") и положила их в сумку. - Аu revoir"До свидания (фр.)".
Через пару дней я загляну опять, и мы
займемся с тобой вязанием. Ничто так не успокаивает, как вязание, правда,
сестра?
- Правда, правда. Многие мужчины, когда заболевают, на чинают вязать.
Им кажется, что вязание поможет
провести время.
Послав Гранту воздушный поцелуй, Марта ушла в сопровождении
преисполненной почтительности Пигалицы.
- Я бы очень удивилась, если бы мне сказали что-нибудь путное об этой
девчонке, - принимаясь за пакетики,
сказала миссис Тинкер, и ясно было, что говорила она не о Марте.
Марта пришла через два дня, но не принесла ни спиц, ни шерсти. Она
впорхнула в палату вскоре после ленча в
модной шляпе а-ля казак, сдвинутой набок с обдуманной небрежностью, которая, повидимому,
дается долгой серьезной
работой у зеркала.
- У меня совсем нет времени, дорогой, бегу в театр. Сегодня дневной
спектакль. Господи, спаси и помилуй! Ну, кто
там придет, кроме прислуги и дураков, так нет, гони играный-переигранный спек
такль, в котором слова потеряли для нас
всякий смысл. Мне уже кажется, что мы от него никогда не отделаемся. Ужасно!
Одно и то же, одно и то же! Вчера
Джеффри просто заснул в середине второго акта. Будто кто его выключил. Я было
подумала, не случился ли у него удар. А
потом он мне сказал, что совершенно не помнит, как играл половину акта.
- Провал в памяти?
- Да нет. Нет же. Он все делал автоматически, говорил, двигался, а сам
в это время думал совсем о другом.
- Судя по тому, что пишут критики, это не такое уж редкое явление.
- Если честно, не редкое. Джонни Гарсон, например, будет рыдать у когонибудь
на груди, но если его спросить, он
тотчас и совершенно верно скажет, сколько у него в наличии денег. Но это не то.
Не целая половина действия. Представь,
Джеффри выгнал из дому сына, поругался с любовницей, обвинил жену в связи с его
лучшим другом - и все это, думая
совершенно о другом.
- О чем же?
- Говорит, решал, сдать или не сдать квартиру на Парк-лейн Долли Дакр,
потому что Латимер, который теперь
губернатор, продает свой особняк в стиле Карла II на Ричмонд-стрит и Джеффри
хочется его купить. Он знает, что там нет
ванных комнат, поэтому прикидывал, не переоборудовать ли ему под ванную
маленькую комнату с китайскими обоями,
которые бы очень украсили дальнюю комнату на первом этаже, отделанную панелями
викторианской эпохи. К тому же он
еще не знает, в каком там состоянии водопровод и канализация и хватит ли у него
денег на полную замену труб и всяких
там раковин. И вот, размышляя о кухонной плите и кустарнике у ворот, он вдруг
обнаружил, что произносит монолог перед
девятьсот восемьюдесятью семью зрителями... А, одну книжку ты все-таки осилил.
- Да, это о горах; не книжка, а подарок судьбы. От картинок не
оторвешься. Знаешь, только горы могут так
наглядно показать перспективу.
- А звезды?
- Нет. Звезды делают из нас амеб. Они отбирают у нас гордость,
уверенность в себе. А снежная гора дает верную
оценку человеческому бытию. Я лежал тут, разглядывал Эверест и благодарил Бога,
что не карабкаюсь на него. Больничная
койка показалась мне раем, здесь тепло, спокойно и безопасно. А Пигалица и
Амазонка - про сто высшее достижение
цивилизации.
- Вот тебе еще картинки.
Марта разорвала конверт и высыпала на грудь Гранту кучу фотографий.
- Что это?
- Лица, - сказала Марта, не скрывая своего удовольствия. - Полным-полно
лиц. Мужчины, женщины, дети. На
любой вкус.
Грант взял одну фотографию. На него смотрело женское лицо с портрета
пятнадцатого века.
- Кто это?
- Лукреция Борджиа. Правда, похожа на гусыню?
- Возможно. Ты думаешь, с ней связана какая-то тайна?
- Конечно. Кто знает, может, она была соучастницей брата, а мы жалеем
ее как слепое орудие в его руках.
Следующая фотография запечатлела портрет мальчика в платье конца
восемнадцатого века. Внизу с трудом можно
было прочесть: "Людовик XVII".
- А это прелесть, а не тайна, - сказала Марта. - Дофин. То ли ему
удалось спастись, то ли он умер в неволе.
- Где ты их раздобыла?
- Вытащила Джеймса из "Виктории и Альберта", и он отвез меня в магазин.
Я бы без него не справилась.
В этом была вся Марта. Ради своего каприза она оторвала от дела
государственного служащего только потому, что
он еще драматург и специалист по портретам, и потащила его в магазин, где был
большой выбор гравюр и эстампов.
Грант рассматривал фотографию с портрета елизаветинской эпохи, на
котором был изображен мужчина в бархате и
жемчугах. На обратной стороне Грант прочитал, что это граф Лестер.
- Вот он какой был, Робин Елизаветы, - сказал он. - В первый раз его
вижу.
Марта тоже взглянула на немолодое одутловатое лицо.
- Мне только что пришло в голову, - задумчиво проговорила она, - что
одна из главных исторических трагедий
заключается в слишком поздних портретах тех людей, имена которых остаются в
веках. Наверняка Робин был очень хорош
собой. Говорят, Генрих VIII в молодости был ослепительно красив, а что от него
осталось? Портрет, который годен разве
лишь на игральную карту. Зато мы знаем, каким был Тенниссон до того, как
отрастил свою ужасную бороду. Ладно, я
должна бежать, не то опоздаю. Слишком много народу было на ланче у Блага, и я
никак не могла уйти пораньше.
- Надеюсь, ты его очаровала, - сказал Грант, многозначительно глядя на
ее шляпу.
- Конечно. Она хорошо разбирается в шляпах. Хватило одного взгляда.
- Она?!
- Ну конечно, Маделин Марч. И это я пригласила ее на ланч. Что тебя
удивляет? Да ты еще и бестактен к тому же! Я
хочу, и тебе следовало бы об этом знать, чтобы она написала для меня пьесу о
леди Блессингтон. Но там было столько
народу, что, по-моему, я не произвела на нее должного впечатления. Ничего. Зато
я ее прекрасно накормила.
Целый день Грант разглядывал фотографии и не замечал, как идет время.
Грант начал изучать человеческие лица
задолго до службы в Скотленд-Ярде, потом это увлечение стало не только
доставлять ему удовольствие, но и помогать в
работе. Как-то раз, еще в самом начале, он попал на опознание вместе со своим
начальником. К делу они не имели никакого
отношения, оба были случайными зрителями, но решили остаться и внимательно
следили за тем, как мужчина и женщина
по очереди проходили вдоль шеренги из двенадцати чем-то похожих друг на друга
мужчин, выискивая того, которого
следует опознать.
- Кто, как вы думаете? - спросил шеф.
- Не знаю, - ответил Грант, - но догадаться нетрудно.
- Да? Который же?
- Третий слева.
- В чем его обвиняют?
- Понятия не имею. В первый раз его вижу, - сказал Грант и удостоился
недоверчивого взгляда начальника.
После опознания одиннадцать мужчин сразу же отошли в сторону и стали
поправлять воротнички и галстуки перед
выходом в тот мир, который они ненадолго покинули, чтобы помочь правосудию. И
только один не тронулся с места -
третий слева. Он дожидался конвоя и возвращения в камеру.
- Черт возьми! - не скрывал удивления шеф. - Один шанс из двенадцати.
Здорово! - Он обратился к стоявшему
неподалеку инспектору: - Грант узнал вашего подопечного!
- Вы его узнали? По-моему, он попался в первый раз.
- Да нет, я его сегодня в первый раз вижу и не имею ни малейшего
представления, чем он занимается.
- Тогда как вы его узнали?
Грант медлил с ответом, потому что не знал, как объяснить. Ведь проще
всего сказать: "У этого человека такое-то и
такое-то лицо, следовательно, он преступник". Но все дело в том, что вычислил он
его почти интуитивно, значит, ответ
прячется в подсознании. Изрядно помучившись, Грант объявил:
- Только у него не было на лице морщин.
Шеф и инспектор рассмеялись. Но Грант, впервые проверявший свою
интуицию логическим анализом, понял ее
механизм.
- Может, звучит глупо, но... Если у взрослого человека на лице нет
морщин, это
...Закладка в соц.сетях
