Жанр: Детектив
Военная тайна
...лай Петрович, иногда возможны ситуации, при которых в интересах дела
следует нарушить это золотое правило...
- Решительно ничего не могу понять, - развёл руками Николай Петрович. - Объясните
мне, какой в этом смысл? Я уезжаю в командировку и не могу даже отвечать за сохранность
секретных документов. Мало ли что может быть...
- А вам не приходит в голову мысль, что, может быть, именно поэтому я обращаюсь к
вам с подобной просьбой? - как-то странно улыбаясь, сказал директор. - И уж позвольте в
таком случае сказать вам прямо: это не моё личное предложение, мне приказано так
поступить... Чтобы у вас не было сомнений, я дам вам письменное предписание.
- Что я могу сказать? Приказ есть приказ, - сказал Леонтьев. - В квартире моей
остаются племянник и домашняя работница. Я надеюсь, что речь идёт не о недоверии к ним?
- Конечно, конечно, - согласился директор. - Но в конце концов это не наше с вами
дело, и те, кому следует, знают лучше, как поступить. Вот, возьмите этот портфель, Николай
Петрович, - и он протянул конструктору объёмистый кожаный портфель, туго набитый
какими-то документами. - А предписание прочтёте в спецотделе и распишетесь в том, что
ознакомлены с ним.
Взяв портфель, Леонтьев отнёс его в рабочий кабинет и положил в служебный сейф. До
позднего вечера в связи с предстоящим отъездом Николай Петрович занимался своими делами.
Уже в одиннадцатом часу он поехал домой, захватив с собою портфель.
Приехав домой, Николай Петрович хотел было посмотреть документы, лежавшие в
портфеле, но в кабинет вошёл племянник, только что вернувшийся из театра, и стал оживлённо
рассказывать о понравившемся спектакле.
Николай Петрович, очень внимательно относившийся к племяннику, разговорился с ним.
Портфель был положен в домашний сейф конструктора. Потом неожиданно приехал Бахметьев,
нередко навещавший Николая Петровича, сели пить чай, и завязался общий весёлый разговор.
Было уже за полночь, когда Бахметьев, зная, что Николаю Петровичу надо выехать рано
утром на аэродром, простился с ним и Колей, сказав, что хозяину следует перед отъездом
отдохнуть.
Коля, как всегда, пошёл спать в кабинет, а Николай Петрович, приняв ванну, тоже лёг в
постель. Вспомнив о том, что хотел посмотреть документы, лежащие в портфеле, он решил не
тревожить сейчас племянника и проглядеть документы утром, перед отъездом.
В половине шестого утра звонок будильника разбудил Николая Петровича. Вскоре, уже в
дорожном костюме, он вошёл в столовую, где тётя Паша приготовила завтрак.
- А Коленька ещё спит, тётя Паша? - спросил Николай Петрович.
- Да ещё как, вовсю похрапывает, - ответила старушка. - Хотела я его разбудить,
чтобы он с вами простился, да, признаться, пожалела... И так он целыми днями всё учится да
над книжками сидит... Пусть хоть выспится как следует, совсем парень извёлся...
- Да, да, не надо его будить, - согласился Николай Петрович. - Нелегко ему
наверстать потерянные годы, бедняге...
И он решил, что, собственно, никакой нужды знакомиться с документами, рискуя
разбудить племянника, у него нет - ведь они были переданы ему лишь для хранения в связи с
какими-то странными обстоятельствами.
Позвонил шофёр, приехавший за Леонтьевым, и он, простившись с тётей Пашей, поехал
на аэродром.
По дороге Николай Петрович задумался о племяннике. За эти месяцы Коля, уже
привыкший к новой обстановке, по-видимому, чувствовал себя в квартире своего дяди как
дома; Николай Петрович очень внимательно и заботливо к нему относился.
Юноша вёл себя скромно, старательно учился и, по-видимому, всячески стремился
расположить к себе дядю. Николай Петрович это замечал и, в сущности, не имел никаких
оснований быть недовольным поведением племянника.
Но - странное дело - в то же время Николай Петрович ловил себя на том, что этот
красивый, светлоглазый юноша с аккуратным пробором, тихим голосом и примерным
поведением как-то не совсем понятен ему. Коля был немногословен, очень неохотно говорил о
прошлом и, как заметил Николай Петрович, не так уж тосковал по отцу. Что было особенно
удивительно, почти никогда юноша не вспоминал о матери, и это тоже неприятно поражало
Николая Петровича.
Иногда Леонтьеву казалось, что, несмотря на свою молодость, племянник был довольно
расчётлив и холодноват, и трудно было понять, что он думает, о чём мечтает, чем живёт.
Странно было и то, что Коля ни с кем не подружился, хотя Николай Петрович нарочно
познакомил его с одногодками - сыновьями некоторых своих друзей по институту.
Даже такая благодушная старушка, как тётя Паша, приветливо и с большим теплом
принявшая Колю, месяца через два после его приезда как-то сказала Николаю Петровичу:
- А племянничек-то ваш, я погляжу, не так прост...
- А в чём дело, тетя Паша? - спросил Николай Петрович.
- Сама не пойму, - развела руками старушка, - вроде и послушный, и тихий, и
ласковый, а сердце к нему не лежит, Николай Петрович... Почему, сама не знаю...
Николай Петрович тогда задумался над словами тёти Паши и с огорчением подумал, что в
чём-то согласен с ней. Но, вспомнив о том, что пришлось пережить племяннику, Николай
Петрович устыдился собственных мыслей и решил, что несправедлив в своём отношении к
Коле: по-видимому, парень до сих пор по-настоящему не оправился от тяжких впечатлений
искалеченного детства.
Преждевременная радость
Господин Крашке наслаждался жизнью. Уж много лет ему не приходилось отдыхать столь
безмятежно, как теперь, в Малаховке. В самом деле, только раз в неделю, по воскресеньям,
Крашке выезжал в Москву, где встречался с Игорем Крюковым-Мамалыгой. Потом он вновь
возвращался в Малаховку, играл в подкидного дурака со своей квартирной хозяйкой, пил
парное молоко н перед сном совершал обязательную прогулку. Никуда не надо было мчаться,
никого не надо было бояться, никто на него не кричал. К тому же он не был стеснён в деньгах,
располагал вполне надёжными документами и, таким образом, имел все условия для полного
душевного покоя, по которому так стосковался за последние годы.
В Малаховке было множество дачников, и по вечерам, после работы, они приезжали на
электричке; на террасах шумели самовары, звенели тарелки, играли патефоны.
Вскоре после приезда в Москву Крашке познакомился с дачниками, поселившимися
поблизости, нередко гулял с ними или играл в городки. Крашке избегал обширных знакомств,
но, с другой стороны, считал, что чрезмерно замкнутый образ жизни тоже может показаться
странным.
Из числа новых знакомых он чаще всего встречался с пожилым, седоусым человеком,
поселившимся со своей десятилетней внучкой как раз напротив той дачи, в которой жил
Крашке. Этот человек - его звали Семёном Петровичем - рассказал, что его дочь с мужем -
геологи, находятся в экспедиции, а он решил на всё лето поселиться с внучкой в Малаховке.
Крашке понравилось, что этот высокий, ещё довольно крепкий старик не задаёт ему лишних
вопросов и не проявляет излишнего любопытства, вполне удовлетворившись теми сведениями,
которые Крашке после знакомства сообщил о себе.
Они часто гуляли вдвоём по окрестностям Малаховки, иногда ездили в Кратово купаться
в пруду.
Как-то на очередной встрече Крашке с Игорем тот подробно рассказал ему о своём
житье-бытье. Юный Мамалыга тоже вполне вошёл в роль и чувствовал себя очень спокойно.
Однажды Игорь сообщил, что Леонтьев собирается выехать в командировку. Он передал
Крашке восковой слепок от сейфа, стоявшего в кабинете Леонтьева, и попросил изготовить по
этому слепку ключ.
- На всякий случай надо иметь ключ, - сказал Игорь. - После отъезда Леонтьева в
командировку я смогу без всякого риска ознакомиться с содержанием сейфа: ведь тётя Паша
ежедневно уходит на рынок и я остаюсь один в квартире...
Крашке похвалил Игоря и сказал, что ключ изготовит. После этого по явке, данной ещё в
Германии Грейвудом, Крашке встретился с одним иностранным журналистом, проживающим в
Москве. Этот журналист был предупреждён о приезде Крашке, взял у него слепок и сказал, что
через несколько дней сможет вручить ему ключ.
Они сговорились встретиться в Центральном парке культуры и отдыха, у "чёртова
колеса", где обычно собиралось много публики и можно было незаметно передать ключ. Так и
было сделано.
В следующее воскресенье Крашке передал Игорю ключ.
- Очень кстати, - с довольной усмешкой произнёс Игорь. - На днях мой дорогой
дядюшка, кажется, выезжает в командировку...
- Это недурно, - заметил Крашке. - Правда, я не рассчитываю на то, что он хранит в
своём домашнем сейфе настоящие секреты, но, с другой стороны, может быть нам и повезёт:
сейф, что там ни говори, сейф, не зря же он поставил его в своём домашнем кабинете...
Сговорившись, что на этот раз они встретятся во вторник, Крашке и Игорь расстались.
Во вторник Игорь, встретившись с Крашке, сообщил, что Леонтьев уезжает в среду.
Сговорились снова встретиться в четверг.
Утром, когда Леонтьев уехал на аэродром, а тётя Паша ушла на рынок, Игорь открыл сейф
Леонтьева, достал оттуда портфель с документами и внимательно их рассмотрел. Портфель был
набит чертежами, пояснительными записками к ним и какими-то непонятными Игорю
расчётами. На каждом из этих документов имелся гриф "Совершенно секретно".
Игорь обрадовался. Теперь можно было не сомневаться, что задание полковника Грейвуда
будет успешно выполнено.
В четверг, переложив все документы в свой портфель, Игорь вышел из дому и направился
на Казанский вокзал, где на этот раз должен был встретиться с Крашке. Они зашли в буфет,
делая вид, что не знают друг друга; Крашке занял столик у окна и заказал пиво. Игорь сел за
соседний столик. В этот час публики в вокзальном буфете было мало. Игорь выпил лимонад,
расплатился с официантом и медленно пошёл к выходу, нарочно оставив свой портфель на
стуле, словно он его забыл.
Крашке оглянулся. Никто из публики не заметил оставленного портфеля. Тогда - за пиво
он заранее расплатился - Крашке быстро встал, схватил оставленный портфель и побежал к
выходу с таким видом, как будто он хочет вручить портфель его рассеянному владельцу. Но и
тут никто не обратил внимания на Крашке.
В тот же день Крашке встретился с иностранным журналистом и передал ему портфель -
этот "журналист" должен был сфотографировать все документы и вернуть их Крашке. Через
сутки документы были возвращены, и "журналист" сказал Крашке:
- Насколько я понимаю, это то, что нужно... Во всяком случае, уверен, что наш общий
шеф будет доволен. Фотокопии документов уже в воздухе, дорогой партнёр...
- Как в воздухе? - спросил Крашке.
- Они преспокойно летят за океан, - ответил "журналист". - Мы можем поздравить
друг друга с успехом...
И в самом деле, через пару дней после этого полковник Грейвуд получил в Нюрнберге
шифрованную телеграмму от Маккензи:
"Дисекретно, Нюрнберг, полковнику Грейвуду.
От всей души поздравляю Вас, дорогой полковник Грейвуд, с первым и весьма
значительным успехом операции.
Сегодня поступили фотокопии документов, связанных с секретными работами
русских в области ракет. Таким образом, наши с Вами совместные усилия увенчались
большим успехом. Вызовите лично Мамалыгу и выдайте ему пятьсот долларов в
качестве первого аванса в счёт причитающегося ему и его сыну вознаграждения.
Примите мои пожелания здоровья и дальнейших успехов!
Маккензи."
Прочитав эту шифровку, Грейвуд пришёл в восторг и даже простил Маккензи эту
дурацкую фразу насчёт "совместных усилий". Дьявол с ним, в конце концов каждому хочется
примазаться к выгодному делу!
Такой успех следовало, конечно, отпраздновать. Грейвуд раньше обычного закончил свои
занятия и по пути домой заехал в комиссионный магазин, где приобрёл по сходной цене
ожерелье для фрейлейн Эрны.
Вечером вместе с фрейлейн Эрной Грейвуд отправился в "Опера-хауз", как теперь
именовалась бывшая нюрнбергская опера, чудом уцелевшая от бомбёжек. Послушав отличный
концерт немецкого симфонического оркестра, Грейвуд закончил вечер в "Гранд-отеле", где
очень весело провёл время. Там играл превосходный джаз, Грейвуд и фрейлейн Эрна много
танцевали. Полковник с удовольствием отметил успех, которым пользовалась его красивая,
нарядно одетая дама. Да, надо уметь пользоваться жизнью. Для своего возраста он отлично
сохранился, прекрасно выглядит, имеет великолепную, хорошо вымуштрованную любовницу,
его служебные и денежные дела идут более чем успешно. Теперь, после успеха московской
операции, не исключено, что он будет произведён в генералы - пора, давно пора! И потом -
не век же он будет сидеть в этом разрушенном Нюрнберге. Закончив дела, он получит отпуск,
вылетит с фрейлейн Эрной в Париж или в Италию, куда-нибудь на взморье - морские купанья
отлично укрепляют нервную систему.
В самом великолепном настроении полковник Грейвуд возвратился со своей подругой
домой и лёг спать. Утром он с аппетитом позавтракал и поехал на работу, где только что на его
имя пришла новая шифровка от Маккензи. Увы, она резко отличалась своим тоном от первой:
"Дисекретно. Нюрнберг, полковнику Грейвуду.
Мне поручено Вам передать, что Ваша дурацкая затея с направлением сына
Мамалыги в Москву, как я и предвидел, поставила нашу службу в самое нелепое
положение. Когда эксперты ознакомились с фотокопиями документов Леонтьева,
выяснилось, что эти документы представляют собою чертежи и расчёты самых
первых и весьма неудачных немецких ракет, секрет которых давно уже всем известен
и не представляет ни малейшего интереса.
Более непристойного скандала я не припомню за все годы своей деятельности.
Телеграфьте Ваши объяснения и предлагаемые меры, чтобы выйти из того положения,
в которое поставлена наша служба из-за этой истории.
Маккензи".
Так выяснилось, что радость Грейвуда была преждевременной. Прочитав шифровку
Маккензи, полковник побледнел от злости. Какой наглый, издевательский тон!.. "Как я и
предвидел", - пишет этот мерзавец. Он предвидел!.. Можно представить, что он наговорил
дома, если даже в телеграмме этот негодяй так пишет!.. Да и пишет-то, без всякого сомнения,
специально для начальства - дескать, смотрите, я и Грейвуду прямо написал, что был против
его плана... Разумеется, он уничтожит первую шифровку, в которой писал о "наших
совместных усилиях". Но нет, полковник Грейвуд тоже не молочный телёнок, которого готовят
на пасхальный стол!.. Уж он-то сохранит первую телеграмму Маккензи и, более того,
предъявит её, кому следует, - пусть видят, что за фрукт этот Маккензи!..
Но что же всё-таки произошло в Москве? Скорее всего, конечно, что мальчишка налетел
на старые, никому не нужные чертежи, но... но, может быть, это всё гораздо сложнее и
опаснее... Судя по шифровке кретина Маккензи, он пока не задумался над этим вопросом, хотя
именно это и есть самое важное. Если всё, что произошло, - результат глупой случайности,
нет смысла огорчаться: сегодня добыли старые чертежи, завтра добудем новые. Но если это ход
советской контрразведки, специально подсунувшей нам старые чертежи, - операция позорно
провалена...
Эти мысли совсем расстроили Грейвуда. Вдобавок ко всему болела голова - вчера в
"Гранд-отеле" он основательно выпил, забыв, что ему не тридцать лет и всякое нарушение
режима теперь не проходит бесследно. Да, ничто так не старит, как возраст!.. Куда девались
пилюли против головной боли?
И Грейвуд поспешно проглотил две пилюли, решив, что теперь самое важное -
позаботиться о своём здоровье. Но пилюли на этот раз не помогли - голова продолжала
болеть. Полковник вызвал машину и поехал за город основательно проветриться.
Машина выбралась из города и помчалась по широкой бетонной автостраде, посреди
которой выстроились в два ряда, как солдаты, липы. Мотор успокоительно пел. Мягкий шорох
автомобильных шин и свежий, напоенный баварским летом воздух, со свистом врывавшийся в
открытое окно машины, несколько успокоили Грейвуда. Хладнокровие, хладнокровие,
старина!.. Волнение только способствует развитию склероза...
И, всё более приходя в себя, полковник Грейвуд обдумывал текст своего ответа на
шифровку Маккензи. Надо поставить на место этого нахала. Ответ должен быть спокойным,
корректным, но полным достоинства. Надо подчеркнуть, что первая неудача с документами
отнюдь не может рассматриваться как поражение. Более того, она лишь подтверждает
правильность всего плана с внедрением в квартиру Леонтьева надёжного агента. Располагая
таким козырём, можно не сомневаться в том, что игра рано или поздно будет сделана.
Через три часа полковник Грейвуд вернулся в Нюрнберг и отправил ответ на шифровку
Маккензи. В этом ответе он, придерживаясь намеченного тона, подчеркнул, что проживание
Игоря Мамалыги в Москве, в квартире главного объекта операции, есть факт, значение
которого трудно переоценить. Никакие временные осложнения или неудачи, писал Грейвуд, не
снижают значения этого факта и его деловых перспектив.
Шифровальщик доложил, что телеграмма передана по радио, и Грейвуд, уже совсем
успокоившись, поехал обедать. Он никак не ожидал, что очень скоро получит новый, ещё более
сокрушительный удар.
Громов выполняет задание
Как-то вечером, когда господин Винкель и его дочь Эмма мирно сидели за ужином, к ним
позвонили. Фрейлейн Эмма вышла в переднюю и оттуда донесся её возглас:
- О, как я рада!.. Отец, отец, посмотрите, какой гость!..
Господин Винкель выбежал в переднюю и искренне обрадовался, увидев своего
компаньона.
После объятий и шумных приветствий, как всегда весёлый и румяный Бринкель
рассказал, что приехал на несколько дней немного отдохнуть от дел и отчитаться перед своим
компаньоном.
- Рад вам сообщить, дорогой компаньон, - говорил он, с аппетитом уплетая яичницу с
ветчиной, - что в связи с летним сезоном наши фруктовые воды опять пошли хорошо.
Особенно большим спросом пользуется "немецкая вишнёвая вода", изготовляемая по вашим
старым рецептам. Мы уже реализуем часть нашей продукции в Дрездене, Веймаре, Цвикау,
Хемнице и других городах. Словом, надо благодарить всевышнего!.. Я захватил с собою все
отчёты, и как-нибудь вечерком мы вместе их рассмотрим...
- Ну-ну, это всегда успеется, - добродушно заметил Винкель. - Я рад видеть вас и без
всяких отчётов, мой дорогой компаньон. Гораздо важнее, чтобы вы действительно отдохнули у
нас как следует. Ты, Эмма, - обратился он к покрасневшей дочери, - должна развлечь нашего
дорогого гостя, чтобы он ни в коем случае не скучал... Недавно мне удалось приобрести хотя и
старенький, но ещё вполне сносный автомобиль; надо вам вдвоём покататься, посмотреть
окрестности и даже, если хотите, совершить путешествие в Мюнхен, или в Нюрнберг, или
куда-либо ещё, - добавил Винкель, всё ещё питавший надежду выдать свою дочь замуж за
румяного и делового толстяка, своего компаньона.
- Я буду очень признателен фрейлейн Эмме, если она составит мне компанию, -
любезно ответил Бринкель. - Кроме того, я захватил с собой "лейку" и хочу сфотографировать
живописные окрестности Ротенбурга и его достопримечательности... И, разумеется, вас, милая
фрейлейн Эмма!..
Господин Винкель довольно ухмыльнулся. Его надеждам, по-видимому, было суждено
оправдаться.
Несколько дней гость прожил в Ротенбурге. Вечерами он гулял с фрейлейн Эммой,
катался с ней на стареньком, но ещё бойком "оппеле". Днём, когда фрейлейн Эмма была занята
по хозяйству, Бринкель гулял один. Ротенбург и его окрестности были очень живописны, и не
удивительно, что всякий раз, направляясь на прогулку, Бринкель захватывал с собою
фотоаппарат.
Не было ничего удивительного и в том, что несколько раз господин Бринкель заглянул в
лагерь, где жили девушки и юноши, работавшие на заводе его компаньона. А то, что он -
компаньон Винкеля, уже для многих не было секретом; сам Винкель как-то представил его
Пивницкому.
Вот почему однажды, встретив у ворот лагеря господина Бринкеля, объяснившего, что он,
гуляя, случайно сюда забрёл, Пивницкий самым любезным образом принял совладельца завода
фруктовых вод, пригласил его к себе - он жил на территории лагеря - и стал ему
рассказывать о том, как он управляет своим сложным хозяйством.
- Правда, после того как майору Гревсу пришла в голову счастливая мысль вывезти из
лагеря главных зачинщиков всяких неприятностей, - рассказывал Пивницкий, - мне стало
гораздо легче, но и теперь ещё, уважаемый господин Бринкель, приходится тратить много сил
на то, чтобы поддерживать необходимую дисциплину и порядок...
- О да, я понимаю вас, - ответил немецкий коммерсант. - В каждом деле важно
установить твёрдый порядок. Мы, немцы, всегда считали, что дисциплина и порядок основа
всего... Я отлично понимаю вас, господин Пивницкий, и глубоко сочувствую вашим идеям...
Имеете ли вы, однако, надёжных помощников в своём трудном деле?
- Увы, хвастать нечем, - горестно вздохнул Пивницкий. - Мой заместитель Мамалыга
уже стар. Кроме того, говоря между нами, он любит предаваться воспоминаниям о своём
прошлом, о своём городе, одним словом, о всякой чепухе. Эта глупая славянская
сентиментальность, господин Бринкель, мне совсем не по душе. Я человек трезвый и презираю
иллюзии.
- Странно, я однажды видел этого Мамалыгу, и он произвёл на меня впечатление вполне
разумного человека, - небрежно заметил Бринкель. - Как опасно поддаваться первому
впечатлению!.. Неужели этот чудак ещё думает о возвращении в Россию?
- Вероятно, он понимает, что это просто невозможно, - заявил Пивницкий. - Однако
предаётся воспоминаниям, что мне тоже не нравится. Я, например, раз и навсегда выбросил из
головы своё прошлое и не хочу о нём вспоминать.
Покидая Пивницкого, Бринкель поблагодарил за любезность, покровительственно
похлопал его по плечу и сказал, что одобряет его трезвые взгляды на жизнь.
- Да, да, господин Пивницкий, - сказал он. - Я надеюсь, что рано или поздно ваши
мысли и дела будут полностью оценены по заслугам. Со своей стороны, я был бы искренне рад
принять участие в этом... Можете не сомневаться.
Обрадованный Пивницкий проводил своего гостя и просил его всякий раз, когда он гуляет
в этом районе, запросто приходить в лагерь.
Бринкель воспользовался этим приглашением и через два дня снова зашёл в лагерь.
Однако на этот раз Пивницкий отсутствовал и гостя встретил Мамалыга.
- Здравствуйте, господин Мамалыга, - сказал Бринкель. - А где же ваш начальник?
- Вчера вечером майор Гревс вызвал его в Нюрнберг, - ответил Мамалыга.
- Понимаю. Не потому ли вы так грустны? - спросил, улыбаясь, Бринкель.
- Да нет, просто есть о чём подумать, - вздохнул Мамалыга. - Меня не очень балует
судьба...
Они сели, закурили, Бринкель оглянулся - никого вокруг не было. Сделав несколько
затяжек, Бринкель неожиданно сказал:
- А у меня для вас есть приятный сюрприз. Ведь ваш сын теперь, как мне известно,
находится в Москве под видом Николая Леонтьева...
- Что? Почему вы так думаете?.. - вскочил Мамалыга, страшно побледнев.
- Спокойно, спокойно! - сказал Бринкель. - Моя осведомлённость об этом факте не
сулит вам никаких неприятностей, господин Мамалыга. Я не только могу вам сообщить о
судьбе вашего сына, но даже показать его последнее фото. Он сфотографирован у Большого
театра. Вот, посмотрите.
Мамалыга затрясся, схватил фотографию сына и принялся её жадно рассматривать.
- Да, да, он, - пролепетал Мамалыга, - действительно, снят на фоне Большого
театра... десять лет тому назад я там слушал "Евгения Онегина"... Боже мой! Боже мой!..
- Успокойтесь, господин Мамалыга, и выслушайте меня, - продолжал Бринкель. - О
том, что ваш сын на самом деле не Николай Леонтьев, за которого он себя выдает, известно не
только мне, но и советской контрразведке. Известно также, что он приехал в Москву, чтобы
выполнить шпионские задания полковника Грейвуда. Вы сами понимаете, что теперь судьба
вашего сына полностью в руках органов Советской власти...
- Он арестован, я так и знал!.. - воскликнул Мамалыга и, не выдержав, заплакал.
- Нет, пока он не арестован, - ответил Бринкель, - но это может случиться в любой
день, если вы не захотите облегчить его судьбу. Короче - будущее вашего сына в ваших
руках... Как и ваше собственное будущее, Мамалыга...
- Как это понять? - всё ещё всхлипывая, спросил Мамалыга. - Какое будущее? Чем я
могу помочь? Откуда вы всё это знаете?
- Отвечу по порядку, - спокойно произнёс Бринкель. - Ведь вам известно, что я
приехал из той зоны?
- Да, я слышал...
- Ну вот и отлично. Пойдём дальше. Я разговариваю с вами по прямому поручению
советских властей, передавших мне портрет вашего сына и все прочие подробности. Лично я,
как вы знаете, немец и не очень разбираюсь в ваших русских делах, но я согласился помочь
вам, тем более, скажу прямо, я рад оказать услугу и советским оккупационным властям,
поскольку мне приходится как коммерсанту иметь с ними дело... Итак, вы способны
выслушать меня внимательно, а не хныкать?
- Говорите, говорите, я вас слушаю! - воскликнул Мамалыга.
- Превосходно. Предложение советских властей, о котором идёт речь, даёт возможность
спасти не только вашего сына, но и лично вас... Да, да, ведь, насколько я понимаю, вы далеко
не в восторге от того положения, в котором находитесь, будучи заместителем господина
Пивницкого?
- Не говорите об этом негодяе! - пробормотал Мамалыга. - Вы даже не представляете,
какой он вымогатель и бандит!.. Дайте мне честное слово, что он не узнает о нашем разговоре, я
умоляю вас!..
- Охотно даю, - произнёс Бринкель. - Более того, если вы сами вздумаете кому-либо
рассказать о нашем разговоре, то я заявлю, что вы лжец и провокатор или просто сошли с ума...
Надеюсь, вам ясно, что мне поверят скорее? Кроме того, ваше легкомыслие немедленно
отразится на судьбе вашего несчастного сына...
- Да что вы, что вы! - Мамалыга даже вскочил и замахал руками. - Кому можно
что-либо говорить об этом... в этом притоне!.. Да, да, господин Бринкель, я прошу меня
понять... И я уверен, что вы поймёте меня, как интеллигентный человек интеллигентного
человека... Я нотариус, юрист, а выполняю здесь обязанности не то тюремщика, не то
обыкновенного шпика. Этот подлец Пивницкий
...Закладка в соц.сетях
