Жанр: Детектив
Военная тайна
...чением воскликнул Коля.
- Да, к сожалению, - ответил Ларцев, с интересом разглядывая его красивое лицо с
прямым носом, светлыми волосами и большими, широко расставленными глазами. Он обратил
внимание на то, что Коля действительно несколько бледноват и выглядит немного старше
своих лет.
Через несколько минут, поблагодарив Грейвуда и простившись с ним, Ларцев и Коля уже
ехали к себе. По дороге, сидя рядом с юношей, Ларцев стал расспрашивать его о том, как он
прожил последние годы. Коля коротко сообщил, что до окончания войны работал на
авиационном заводе, а затем, когда американцы заняли этот район, содержался в лагере для
перемещённых лиц. Юноша рассказывал обо всём этом довольно связно, не входя в то же время
в подробности, и Ларцев подумал, что ему, видимо, неприятно эти подробности вспоминать.
Фрау Лотта и профессор Вайнберг, которым Ларцев ещё утром сказал, что едет встречать
сына Леонтьева, выбежали им навстречу, приветливо поздоровались с юношей и повели его в
дом. В столовой уже был накрыт стол, но фрау Лотта предложила Коле до обеда принять ванну,
которая была для него приготовлена. Коля всё с той же застенчивостью поблагодарил молодую
женщину и воспользовался её предложением.
Обратив внимание на то, что Коля смущён своим явно потрёпанным костюмом, Ларцев
после обеда повёз юношу в ателье, где заказал ему новый костюм и рубашки, а потом, поехав с
ним в магазин, приобрёл для него обувь и бельё.
Затем он доставил Колю обратно на виллу и сказал:
- Ну, милый друг, вы теперь отдыхайте, а я поеду на работу.
- Я очень прошу вас сообщить папе о моём возвращении, - сказал Коля. - Может
быть, он сумеет сразу приехать со мной повидаться.
- О вашем приезде отец будет знать, - ответил Ларцев, - но я должен предупредить
вас, что по крайней мере в течение ближайшего месяца он не сможет с вами встретиться.
Полковник Леонтьев сейчас выполняет особое задание и лишён возможности сюда приехать.
Очевидно, вы встретитесь с ним уже в Москве, Коля.
- В Москве? - удивлённо спросил юноша.
- Да. Мы сговорились с вашим отцом, что пока вы переедете в Москву, где поселитесь в
квартире своего дяди.
- Дяди Коли?
- Да, у Николая Петровича. Вы помните своего дядю?
- Ну как же! Хотя я уже давно не видел его, - ответил юноша. - Как жаль, однако, что
моя встреча с отцом откладывается на целый месяц!..
- Ничего не поделаешь, - служба, - заметил Ларцев, - наберитесь терпения, Коля, вы
увидите своего отца довольно скоро.
Приехав в комендатуру, Ларцев вызвал подполковника Бахметьева и надолго заперся с
ним в своём кабинете.
Теперь Ларцев подробно проинформировал Бахметьева о результатах передопроса Вирта,
о проверке эпизода с записной книжкой и обо всех своих окончательных выводах. Бахметьев
вздохнул с облегчением, узнав наконец, что подозрения в отношении полковника Леонтьева
полностью отпали и Ларцев вполне убедился в его невиновности.
- Теперь, товарищ Бахметьев, - продолжал Ларцев, - я хочу ввести вас в курс своих
дальнейших планов. Прежде всего я полагаю, что пока не следует сообщать полковнику
Леонтьеву о возвращении его сына. Леонтьев, узнав об этом, будет очень нервничать и
мучительно переживать вынужденное пребывание в Брамбахе, которое пока ещё необходимо. С
другой стороны, я не хочу ему об этом сообщать и потому, что не совсем убеждён в том, что
возвращение сына - такая уж большая радость для его отца...
- Вы подозреваете, что этот юноша обработан Грейвудом? - прямо спросил Бахметьев.
- Во всяком случае, мы не можем это исключить, - ответил Ларцев. - Ведь теперь
абсолютно ясно, что Грейвуд пошёл на возвращение сына Сергея Павловича лишь после того,
как сделал всё возможное, чтобы устранить полковника.
- А какое впечатление произвёл на вас этот юноша, Григорий Ефремович?
Ларцев задумался.
- Как вам сказать? - после небольшой паузы медленно протянул он. - Ничего
особенно подозрительного я пока не заметил. Это довольно красивый паренёк, имеющий
несколько измождённый вид. И ведёт он себя немного застенчиво, что мне понравилось. Он
связно ответил на все мои вопросы, хотя избегает подробностей, что, впрочем, тоже легко
понять, если учесть, что ему достаточно много пришлось пережить. Однако я не тороплюсь с
выводами...
- Я понимаю, - произнёс Бахметьев.
- Теперь пойдём дальше, - сказал Ларцев. - Хотя может показаться, что мои функции
в этом городе уже исчерпаны, я считаю необходимым здесь задержаться на некоторый срок.
Между тем этого юношу следует отправить в Москву, к его дяде Николаю Петровичу
Леонтьеву, которого, как мне известно, вы отлично знаете.
- Да, - ответил Бахметьев, - я дружу с Николаем Петровичем, и даже в своё время мне
пришлось, как вы знаете, присвоить себе его имя.
Ларцев засмеялся.
- Ну как же, как же, - сказал он. - Я часто вспоминаю о том, как в форме офицера
гестапо принял на борт самолёта вас и господина Петронеску, уверенного, что он захватил
конструктора Леонтьева. Забавная была операция! И любопытно, что теперь судьба нас снова
столкнула в связи с тем же Леонтьевым. Так вот, я хочу командировать вас в Москву, где вам
придётся меня заменять, пока я буду находиться в этом городе. Разумеется, вы захватите с
собой этого юношу и отвезёте его Леонтьеву.
- Понимаю, - ответил Бахметьев. - А Николай Петрович уже знает о возвращении
племянника?
- Нет, - сказал Ларцев, - но я сейчас свяжусь с ним по телефону и поставлю его в
известность об этом. Уверен, что Николай Петрович обрадуется возможности снова вас
повидать...
И Ларцев приказал соединить его с Москвой, назвав номер телефона Леонтьева. Через
несколько минут разговор с Николаем Петровичем состоялся.
Когда междугородняя телефонная станция сообщила Николаю Петровичу Леонтьеву, что
его вызывает абонент из Германии, в его кабинете случайно находился профессор Маневский,
докладывавший своему шефу о положении дел в лаборатории.
Услыхав, что Николая Петровича вызывают из Германии, профессор Маневский, делая
вид, что полностью погружён в свои бумаги, стал очень внимательно слушать.
Разговор, который вёл Леонтьев по телефону, и его заметное волнение в ходе переговоров
показались профессору Маневскому заслуживающими серьёзного внимания.
- Да, да, здравствуйте, - кричал в трубку Леонтьев. - Ну как же, как же!.. Что?
Вернулся Коленька?.. А где же брат? Как отсутствует?.. Почему надолго?.. Не понимаю...
Что?.. Я плохо слышу, говорите громче!.. Да где же он в конце концов, скажите прямо!..
Почему не телефонный разговор? Вы скажите: что-нибудь случилось?.. Что за вопрос: конечно,
ко мне!.. Когда же они вылетают? Но вы скажите всё-таки, что случилось с братом?.. Опять не
слышно!
Этот разговор казался Маневскому всё более подозрительным. Профессор знал, что у
Леонтьева есть двоюродный брат и что сын этого брата был вывезен в Германию и до сих пор
не возвратился. Теперь, судя по отрывистым фразам Леонтьева и его нарастающему волнению,
с его братом что-то случилось - случилось такое, о чём нельзя говорить по телефону...
Маневский крайне заинтересовался всем этим - в глубине души он очень не любил
конструктора Леонтьева и мучительно завидовал ему.
Когда Николай Петрович закончил разговор, Маневский вкрадчиво спросил:
- Извините, Николай Петрович, мне кажется, что вы чем-то очень взволнованы... Может
быть, отложить мой доклад на следующий раз?
- Да, да, - пробормотал Леонтьев. - Извините меня, но произошло что-то непонятное с
двоюродным братом... Нашли наконец и привезли племянника Коленьку - я вам как-то
рассказывал об этом, - а вот брат куда-то исчез... Не пойму, в чём дело!..
- То есть как - исчез? - спросил Маневский, сделав сочувственную мину. - Этого
ещё не хватало!.. Может быть, он нездоров или выехал в командировку?
- Да нет, что-то непохоже, - как бы разговаривая с самим собой, продолжал Николай
Петрович. - Говорят, что его долго не будет, а где он - по телефону не хотят сказать... Что
там могло случиться, ума не приложу!..
- Зачем же так волноваться, не зная даже толком, в чём дело? - всё тем же
сочувственным тоном утешал Маневский. - Ну, Николай Петрович, вам, право, сейчас не до
моего доклада, я зайду к вам в другой раз. И очень прошу вас: не волнуйтесь, что бы там ни
произошло.
Выйдя из кабинета Леонтьева, Маневский прямо направился в приёмную директора
института и попросил секретаршу доложить, что у него срочное дело, всего на несколько
минут.
Приглашённый в кабинет, Маневский плотно притворил за собой дверь, подошёл к
директору, уже пожилому человеку, с худым тонким лицом и белыми как лунь волосами, и
почтительно начал:
- Здравствуйте, Иван Терентьевич. Извините, что побеспокоил вас, но дело, как мне
кажется, серьёзное... И вам о нём следует знать...
- Что случилось, профессор?
- Вы знаете, как я уважаю и ценю Николая Петровича, - ответил Маневский, - тем не
менее, как говорится, дружба дружбой, а служба службой... Особенно, если учесть абсолютную
секретность нашего института и работ, доверенных Николаю Петровичу...
- Ну-ну, что такое? - нетерпеливо спросил директор, которого Маневский всегда
раздражал своим многословием.
- Я только просил бы, чтобы это осталось между нами, - продолжал Маневский. -
Дело в том, что десять минут назад я невольно был свидетелем того, как из Германии
позвонили Николаю Петровичу и сообщили весьма странные вести...
- Именно?
- Одним словом, загадочно исчез брат Николая Петровича, занимавший там довольно
видный пост...
- Как исчез? Куда исчез?
- На вопрос - куда? - я могу ответить лишь предположительно, - развёл руками
Маневский. - Либо он арестован, либо, что ещё хуже, бежал... Впрочем, подчёркиваю, - это
всего лишь предположение. Замечу только, что Николай Петрович необыкновенно взволнован,
я ещё никогда не видел его в таком состоянии... И это нетрудно понять, ещё бы!..
- Гм... Пожалуй, надо мне его вызвать, - произнёс директор.
- Иван Терентьевич, ни в коем случае! - с беспокойством возразил Маневский. - Вы
поставите меня в чудовищное положение. Ведь, кроме меня, при этом разговоре никого не
было, и Николай Петрович сразу поймёт, что это я вам доложил, будет рассматривать меня как
доносчика, шептуна, ябедника... Мне же с ним работать, поймите это, Иван Терентьевич!..
- Вы точно слышали, что его брат исчез? - переспросил директор. - Вам не
показалось?
- Я пока ещё в своём уме, Иван Терентьевич, - обиженно ответил Маневский. - Я не
только слышал это своими собственными ушами, но, закончив телефонный разговор, Николай
Петрович сам мне это повторил. Мне было больно видеть, как взволновался этот дорогой для
всех нас человек. Согласитесь, однако, что я был обязан немедленно поставить вас в
известность о случившемся, тем более что Николай Петрович может об этом умолчать...
Человек есть человек, Иван Терентьевич, и всякому человеку присущи свои слабости, особенно
если учесть нашу работу и специфические требования, справедливо предъявляемые к каждому
из нас. Ну, я пошёл, Иван Терентьевич. Ещё раз напоминаю, что я вам ничего не говорил.
И, кивнув головой директору института, профессор Маневский вышел из кабинета,
внутренне ликуя, что имел возможность вполне благовидно и безнаказанно бросить тень на
конструктора Леонтьева.
Директор института, поразмыслив, пришёл к выводу, что надо выждать: несомненно,
Леонтьев, как это положено, сам доложит ему обо всём, что произошло с его братом.
Между тем Маневский, войдя во вкус, отправился к секретарю парткома и также "больше
чем доверительно" поставил его в известность о беде, случившейся с братом Леонтьева.
Разумеется, у секретаря парткома Маневский добился обещания, что тот ни в коем случае не
выдаст Леонтьеву своей осведомлённости о случившемся.
Рабочий день подходил к концу, а директор института, ожидавший, что Леонтьев придёт к
нему с сообщением о судьбе брата, так и не дождался этого. Тогда директор под каким-то
предлогом сам пошёл к Леонтьеву и, войдя в его кабинет, убедился, что конструктор
действительно чем-то угнетён и взволнован.
- Здравствуй, Николай Петрович, - как всегда, приветливо обратился к Леонтьеву
директор. - Ну, как идут дела?
- О каких именно делах вы спрашиваете, Иван Терентьевич? - как-то рассеянно
спросил Леонтьев, явно думая о другом.
- Меня интересуют результаты вчерашнего эксперимента по третьей лаборатории, -
ответил директор. - А вы что, нездоровы? У вас какой-то болезненный вид.
- Нет, Иван Терентьевич, вероятно, я просто устал, - ответил Леонтьев, подумав, что до
приезда Бахметьева и выяснения вопроса о брате нецелесообразно информировать директора
института. Ведь ничего определённого он сообщить не может, а директор, как знал Леонтьев,
был весьма щепетилен в такого рода вопросах ввиду особой секретности работ института.
Поговорив для вида ещё несколько минут на деловые темы, директор вышел из кабинета
Леонтьева, внутренне озабоченный тем, что конструктор пока ничего не захотел рассказать о
судьбе своего брата.
На следующий день Николай Петрович зашёл к директору института и поставил его в
известность, что во второй половине дня отлучится, - он должен поехать на аэродром
встретить самолёт из Берлина.
- Пожалуйста. Если не секрет, кого встречаете? - с интересом спросил директор,
рассчитывая, что уж теперь Леонтьев расскажет ему о происшествии с братом.
- Племянника, - коротко ответил Леонтьев. Ему и в голову не приходило, что он
должен информировать директора до того, как сам всё узнает...
И Леонтьев вышел из директорского кабинета. Посмотрев ему вслед, директор только
покачал головой: молчание Леонтьева начинало всё больше беспокоить его.
Приехав в аэропорт и выяснив, что до прибытия самолёта из Берлина остаётся ещё
полчаса, Николай Петрович вышел из здания аэровокзала на огромное поле аэродрома. Стоял
чудесный, тихий, прохладный вечер. Огромное, румяное, как яблоко, солнце садилось на
горизонте. За кромкой Внуковского аэропорта уже по-весеннему синели леса. Неповторимое
спокойствие Подмосковья и прозрачность воздуха, напоенного испарениями пробуждающейся
после зимней спячки земли, способны были, казалось, успокоить самую смятённую душу. И
всё-таки какие-то тревожные и грустные мысли не оставляли Николая Петровича. Вот через
несколько минут, думал он, прибудет самолёт и он увидит своего племянника, того самого
белокурого, светлоглазого Коленьку, с которым когда-то так хорошо было бродить по
окрестностям украинского местечка, где выдались пред самой войной несколько тихих,
счастливых дней. Всего несколько лет прошло, но как изменился за эти годы мир, какие бури
пронеслись над ним, как много дорогих и близких людей потеряно!.. Бедная, бедная Нина
Петровна, как мило и ласково хлопотала она за чайным столом в вечернем саду, когда вся семья
садилась ужинать... Как заразительно смеялась, как трогательно обо всём заботилась!.. Знает
ли уже Коленька о смерти матери? Если нет, как сказать ему об этом? Как объяснить отсутствие
отца, которое самому Николаю Петровичу совсем непонятно? И почему Ларцев, разговаривая
по телефону, не счёл возможным сказать, где находится Сергей? Что же могло с ним случиться,
почему он так неожиданно покинул город, где был комендантом?
Мысли и воспоминания теснились в голове Николая Петровича. Смутно было у него на
душе, и вдруг, непонятно по какой ассоциации, вспомнилась ночь в купе международного
вагона, когда он ехал из Челябинска в Москву и тоже, как будто без всякой видимой причины,
испытывал это непонятное чувство тревоги. Тогда предчувствие не обмануло его - ведь
именно в вагоне он познакомился с добродушной на вид женщиной, которая охотилась за
ним... Однако это всё было давно, в начале войны, которая уже закончилась нашей победой.
Всё идёт хорошо, работа отлично продвигается, он окружён уважением и любовью своего
коллектива, не за горами время, когда будет достигнуто то, что рождалось в напряжённом труде
бессонных ночей, во внезапных озарениях, ослепительных, как молния... Почему же ему так не
по себе сейчас и смутная тревога опять гложет душу?
Но когда берлинский самолёт наконец прибыл и из него вышел Бахметьев с высоким,
худощавым, светлоглазым юношей, Николай Петрович сразу позабыл обо всех своих думах.
Повинуясь чувству радости и нежности к племяннику, которого он знал ребёнком и которому
довелось столько пережить и перенести, он бросился к нему и крепко прижал его к своей груди.
- Коленька! Коленька! - восклицал Леонтьев, обнимая племянника, охотно отвечавшего
на его поцелуи и тоже взволнованного.
Да, да, юноша был явно взволнован, и это хорошо видел Бахметьев, тактично стоявший в
стороне и наблюдавший за встречей.
Потом, обнявшись и расцеловавшись с Бахметьевым, Леонтьев повёл их к поджидавшей
машине. И снова, как почти год тому назад, Бахметьев увидел квартиру Леонтьева на Чистых
прудах, где они вместе провели ночь после войны, вспоминая о прошлом и мечтая о будущем.
Ласково встретила Коленьку и Бахметьева домашняя работница, тётя Паша, крепкая
старушка с живым, добродушным лицом, служившая у Николая Петровича уже много лет, ещё
до смерти его матери, и относившаяся к нему, как к родному сыну.
Коленька, немногословный и тихий, не без интереса оглядывал московскую квартиру с её
тремя комнатами - столовой, спальней и кабинетом Леонтьева с большим письменным
столом, книжными полками вдоль стен, низким широким кожаным диваном и стальным сейфом
в углу.
Показав племяннику кабинет, Николай Петрович сказал:
- Вот, Коленька, комната, в которой ты будешь жить.
- Как много книг, дядя Коля! - произнёс юноша, с интересом оглядывая полки. - Вот
уж начитаюсь вдоволь!..
- Да, да, - озабоченно произнёс Николай Петрович. - Ведь тебе надо наверстать
упущенные годы. Я уже думал об этом. Отдохнёшь, а потом подыщем педагога и начнёшь
догонять своих сверстников. По математике и геометрии сам буду с тобой заниматься, а
остальные предметы будешь штурмовать без меня, дорогой.
- Николай Петрович, - произнесла, войдя в кабинет, тётя Паша, - соловья баснями не
кормят. Люди с дороги, не иначе как проголодались... ужин на столе.
Все пошли в столовую, где уже шумел маленький самовар, который тётя Паша упорно
отказывалась заменить электрическим чайником, уверяя, что "без самовара чай - не чай и
удовольствия никакого".
Когда Леонтьев шутя разъяснял тёте Паше, что теперь век электричества, а не пара, время
радио и самолётов, тётя Паша неизменно отвечала:
- Что вы там с самолётами выдумываете - ваше дело, и я не вмешиваюсь, а уж насчёт
самовара бросьте, тут я больше разбираюсь. А если и впрямь до Луны доберётесь и там
стоящие люди живут, помяните моё слово - и они без самовара не обходятся...
После ужина, отправив Колю отдохнуть, Николай Петрович наконец остался наедине с
Бахметьевым и взволнованно спросил:
- Скажите мне прямо: что случилось с Сергеем Павловичем?
- Ничего особенного, Николай Петрович, - стал уверять его Бахметьев, - просто по
ряду обстоятельств пришлось ему на время уехать в другой город...
- В какой? Зачем? Какие обстоятельства? - добивался Николай Петрович.
- Признаться по совести, я сам толком не знаю, - ответил Бахметьев, чувствуя себя
глупейшим образом. Дело в том, что в последней беседе с Ларцевым они договорились не
посвящать Николая Петровича во всё, что произошло, - не хотели его волновать, да и
опасались, что, будучи осведомлён о всей игре американской разведки и истинных причинах
"устранения" Сергея Павловича, конструктор может каким-нибудь неосторожным словом или
поступком, сам того не понимая, помешать выполнению дальнейшего плана их действий.
Теперь Бахметьев решительно не знал, как ему успокоить Николая Петровича, настойчиво
желавшего узнать, что случилось с братом.
Выслушав Бахметьева, Николай Петрович почувствовал, что тут что-то не так, и в
глубине души немного обиделся на старого приятеля. Его беспокойство за судьбу брата лишь
возросло.
Приехав на следующий день на работу, Николай Петрович пришёл к директору института,
с которым ему нужно было переговорить по служебным делам. Поздоровавшись с
конструктором, директор сразу спросил:
- Ну что, встретили вчера племянника?
- Да, Иван Терентьевич, - не очень охотно ответил Леонтьев, пока ещё не желавший
говорить на эту тему с директором, тем более что он сам по-прежнему не знал, что же
произошло с его братом.
Заметив, что Леонтьев уклоняется от этой темы, директор перешёл к деловым вопросам.
Но когда Леонтьев вышел из кабинета, директор позвонил секретарю парткома и попросил его
зайти.
Как только директор начал рассказывать секретарю парткома о том, что его беспокоит,
тот сказал:
- Я в курсе этого дела, Иван Терентьевич, профессор Маневский со мной тоже говорил,
но просил, чтобы разговор остался в секрете.
- А сам Леонтьев ничего не говорил? - спросил директор.
- К сожалению, нет, - ответил секретарь парткома. - Давайте подождём ещё день-два,
посмотрим, чем это кончится. Но я тоже заметил, что Николай Петрович чем-то озабочен и
ведёт себя не так, как обычно. Что-то его тяготит...
Компаньоны встречаются вновь
Вскоре после того как Коля Леонтьев с Бахметьевым уехали в Москву, господин Бринкель
решил съездить в Ротенбург к своему компаньону. Ещё две недели тому назад Бринкель
получил от компаньона письмо, пересланное со знакомым, направлявшимся в советскую зону
оккупации.
Вот что писал своему компаньону господин Винкель:
"Мой уважаемый и дорогой господин Бринкель! Вам не следует обижаться на
меня за то, что в течение столь длительного срока я не информировал Вас о ходе
наших дел.
Это объясняется только тем, что все время не было подходящей оказии, и, видит
бог, это в высшей степени меня огорчало.
Я рад сообщить Вам, что наше дело развивается самым успешным образом.
Правда, господин майор, о котором Вы в своё время столь предусмотрительно меня
информировали, оказался человеком с чрезмерным аппетитом, и это, к сожалению,
несколько снижает эффект того, что мне удалось здесь наладить. Но что делать - в
такое время нам, немцам, приходится, стиснув зубы, исполнять самые чрезмерные и
нахальные требования. Тем не менее после достигнутого с этим неприятным
господином соглашения я получил рабочую силу на довольно выгодных условиях, и
дело пошло. Завод наполовину загружен производством напитка "Кока-кола", хотя,
должен Вам сказать по совести, большей гадости, сильно отдающей аптекой, мне не
приходилось пить за всю свою жизнь. Ни в какое сравнение с немецкой вишнёвой
водой, лимонадом и крем-содой знаменитая "кока-кола" идти не может. Но мир
населён неожиданностями: дело в том, что этот напиток имеет довольно широкий
спрос, что я объясняю дурацким тяготением к моде. Кроме того, конечно, имеет
значение и реклама, которую господин майор, надо отдать ему справедливость,
поставил очень широко.
Помимо "кока-кола" я наладил производство наших добрых старых немецких
напитков и частично, в связи с сезоном, занялся пивоварением.
Таково, в самых общих чертах, положение дел.
Я был бы очень рад, как и фрейлейн Эмма, вполне разделяющая симпатии своего
отца к Вам, если бы Вы, мой дорогой Бринкель, приехали сюда хотя бы на несколько
дней погостить. Откровенно говоря, я опасаюсь появиться в советской зоне, чтобы не
влипнуть в беду.
Итак, жду Вас с большим нетерпением, тем более что я намерен честно
произвести с Вами расчёты по всем операциям.
Ваш Винкель".
Без особого труда господин Бринкель перебрался в американскую зону и прибыл в
Ротенбург, где был встречен самым радушным образом. Винкель недурно устроился на новом
месте, сняв отдельную квартиру недалеко от замка, в одном из старинных средневековых
домов, сохранившихся в этом своеобразном городе-заповеднике.
После сытного обеда и соответствующих возлияний Винкель повёл своего компаньона в
замок, в огромных подвалах которого был расположен его завод.
Внимательно осмотрев оборудование лаборатории, изготовлявшей фруктовые эссенции, и
произведя дегустацию разных видов готовой продукции, в том числе и напитка "Кока-кола" -
чуть коричневатой, пенящейся жидкости, действительно немного отдававшей лекарством, -
господин Бринкель отдал должное организаторским талантам своего компаньона и признал, что
дело поставлено отличнейшим образом.
Около двухсот молодых рабочих трудились на этом предприятии. Всё это были, как
сообщил Винкель, русские, украинцы и белорусы.
- Я очень опасаюсь, мой дорогой, - тихо сказал Винкель, - что рано или поздно могу
лишиться этой дешёвой рабочей силы, если американские власти согласятся вернуть их на
родину. Правда, господин майор делает всё возможное, чтобы отбить у них стремление
вернуться домой, но мне кажется, что большинство этих молодых людей не очень поддаётся
обработке. Эти волчата стремятся в лес.
- А где все они живут? - спросил Бринкель.
- Они содержатся в лагере под охраной и под конвоем доставляются на работу и
обратно. В этом отношении дело поставлено солидно. Правда, мне пришлось пойти на
кое-какие дополнительные расходы, чтобы начальство этого лагеря было довольно. Начальство,
кстати, тоже состоит из русских - некий господин Пивницкий, его заместитель Мамалыга и
другие. Они на меня не в обиде, - подмигнул, ухмыляясь, Винкель, - но в общем это
обходится не так уж дорого.
Осмотрев завод, компаньоны вернулись обратно и вечером вместе с сухопарой
белобрысой фрейлейн Эммой немного посидели в маленьком кафе, единственном в Ротенбурге,
а затем, погуляв по средневековым улицам городка, послушав бой старинных часов и
посмотрев, как при этом в окошечке над часами появляются и чокаются кружками две
деревянные фигуры, вернулись в квартиру Винкеля.
На следующий день господин Бринкель встал, по обыкновению, очень рано и,
убедившись, что хозяева ещё спят, вышел погулять. Бринкель подошёл к замку и, недолго
думая, спустился по каменным ступеням древней лестницы в подвал, мимо какого-то
здоровенного мужчины с автоматом в руках, который охранял вход в это помещение и
почтительно поклонился господину Бринкелю, замеченному им ещё накану
...Закладка в соц.сетях
