Жанр: Детектив
Военная тайна
...не.
Все рабочие уже были на своих местах, и каждый занимался своим делом. Господин
Бринкель прошёл мимо огромных чанов, в которых изготовлялся напиток "Кока-кола" и куда
трое юношей время от времени опрокидывали содержимое больших мешков с порошком,
прибывшим из-за океана.
Заметив, что после очередной заправки парни присели в углу отдохнуть, а поблизости
никого нет, господин Бринкель подошёл к ним и на отличном русском языке спросил:
- Не хотите ли закурить, ребята?
Юноши с удивлением посмотрели на румяного немца, так хорошо владеющего русским
языком, и один из них, белобрысый, веснушчатый, курносый парень, ответил:
- Что ж не закурить, ежели угощают.
Бринкель вынул из кармана пачку "Казбека" и протянул её рабочим.
- Витька, гляди - наш "Казбек"! - воскликнул белобрысый парень.
- Совершенно верно, дружище, "Казбек", - подтвердил Бринкель. - Курите, орлы, не
стесняйтесь.
- Да вы кто такой будете? - с интересом спросил белобрысый. - Больно чисто
по-нашему говорите, папиросы наши.
- Наши? - переспросил Бринкель. - Давно, видать, не приходилось их курить?
- Давно, - со вздохом ответил белобрысый. - А главное неизвестно, когда опять
доведётся... - грустно добавил он. - Сколько времени, как комитет выбрали, а толку
никакого... и от комитета ни слуху ни духу.
- Какой комитет? - спросил Бринкель. - Или это секрет?
- Какой там секрет! - ответил парень. - Сам майор Гревс предложил выбрать такой
комитет за возвращение на родину из пяти человек. Председателем Кольку Леонтьева
выбрали - уж на что боевой парень, и то, видно, ничего добиться не смог...
- Кольку Леонтьева? - переспросил Бринкель. - Вот этого?
И, почему-то оглянувшись, господин Бринкель вынул из внутреннего кармана пиджака
фотографию, на которой был снят Николай Леонтьев. Этот снимок был сделан по
распоряжению полковника Ларцева перед отправкой Коли Леонтьева в Москву. Ларцев
объяснил юноше, что выполняет поручение отца, просившего прислать ему фотографию сына.
- Да нет, - хором произнесли юноши, посмотрев на фотографию, - это не Леонтьев.
Это Игорь Крюков... Его тоже выбрали в этот комитет...
- Ну, ребята, я пошёл, - вдруг сказал господин Бринкель, взяв обратно фотокарточку и
спрятав её в карман. - Здоровеньки булы, как говорят на Украине. Ничего, ребята, не
унывайте, всё ещё впереди... - и, подмигнув молодым рабочим, господин Бринкель быстро
вышел из цеха, в котором изготовлялся напиток "Кока-кола".
А через два дня Бахметьев, сидя в Москве, в служебном кабинете Ларцева, которого он
временно заменял, читал шифровку:
"Точно установлено, что юноша, привезённый Грейвудом под видом Николая
Леонтьева, в действительности является сотрудником американской разведки Игорем
Крюковым, выполнявшим, по-видимому, специальные задания в молодёжном лагере
перемещённых лиц. Не исключено, что фамилия Крюкова является вымышленной, это
будет дополнительно выяснено.
Информируя Вас, сообщаю, что эти новые обстоятельства ни в какой мере не
меняют плана оперативных мероприятий, о котором мы с Вами договорились перед
отъездом.
По понятным причинам конструктор Леонтьев пока не должен знать об этом.
Следует предположить, что в недалёком будущем Грейвуд установит связь с
Крюковым тем или иным способом. Необходимы продуманные контрмеры с нашей
стороны.
Ларцев".
Прочитав эту шифровку, даже видавший виды Бахметьев вскочил с кресла и нервно
закурил. Потом, поразмыслив и сообразив, каким путём удалось выяснить эти новые
обстоятельства, Бахметьев довольно улыбнулся: фруктовые воды господина Бринкеля
оказались более чем полезным напитком...
Новое задание
Полковник Грейвуд ликовал. В самом деле, после всех осложнений и тревог судьба
наконец ему улыбнулась. Сначала, после приезда Леонтьева и нового коменданта полковника
Семёнова в Нюрнберг, дела шли самым отвратительным образом. Этот старый идиот Крашке,
гарантировавший, что применением "третьей степени" он быстро обработает Николая
Леонтьева, через несколько дней с унылым видом доложил, что "с мальчишкой ничего не
получается", несмотря на все старания.
- Вы же ручались за абсолютный успех! - закричал Грейвуд не своим голосом. -
Теперь у меня проваливается вся операция!.. Я не могу больше откладывать возвращение
мальчишки на родину, я вас не раз об этом предупреждал!..
- Ах, господин полковник, что я могу сделать, когда этот щенок, несмотря ни на что,
упрямо твердит одно слово - "нет"... Я применил такие методы обработки, что сам дьявол не
смог бы выдержать, можете мне поверить! - захныкал старый палач. - Впервые мне
встречается такой упрямый парень... Дайте мне хотя бы ещё один месяц, господин полковник,
и тогда одно из двух: либо я добьюсь своего, либо он отправится на тот свет...
Грейвуд только заскрипел зубами - изволь иметь дело с таким кретином, который не в
состоянии понять, что всё может провалиться к чёртовой матери, если отложить возвращение
Николая Леонтьева на родину! Потом, выпив какие-то успокоительные капли,
рекомендованные врачом, Грейвуд стал размышлять, как выйти из создавшегося положения. И,
внезапно просияв от пришедшей ему в голову мысли, спросил Крашке:
- Слушайте, этот парень, которого Гревс в своё время использовал как осведомителя,
достаточно надёжен?
- Вполне, господин полковник, - ответил Крашке, обрадованный тем, что Грейвуд
перестал кричать и, по-видимому, немного успокоился. - Игорь Крюков - под такой
фамилией он был помещён в лагерь - отлично справляется со своими обязанностями... Он
далеко пойдёт, верьте мне...
- Он одних лет с Николаем Леонтьевым? - спросил Грейвуд.
- Примерно, господин полковник.
- Смышлён?
- Весьма, господин полковник.
- Похож на Николая Леонтьева?
- Как вам сказать, не очень... Правда, он тоже блондин... И вообще эти русские парни
более или менее похожи один на другого...
- Сейчас же возьмите мою машину и привезите сюда Крюкова, - приказал Грейвуд, и
Крашке, сообразив, в чём смысл вопроса, заданного Грейвудом, помчался исполнять
приказание.
Через час Грейвуд беседовал с Игорем Крюковым - в действительности сыном
Мамалыги, - рассказавшим, что члены комитета очень взволнованы исчезновением Николая
Леонтьева, хотят объявить голодовку в знак протеста против того, что дело с их возвращением
на родину никак не продвигается, потребовать свидания с советским представителем.
Слушая Крюкова, Грейвуд с интересом наблюдал за ним. Да, в отношении этого парня
Крашке, пожалуй, не ошибся: этот Крюков был очень хитёр, находчив и, несомненно, способен
решительно на всё. Грейвуд подметил, что он не без удовольствия рассказывает о своей
провокаторской деятельности в составе комитета, где продолжает пользоваться абсолютным
доверием своих товарищей, которых ловко предаёт.
- Ах, господин полковник, - продолжал рассказывать Крюков. - Иногда я с трудом
удерживаюсь от смеха, когда они начинают делиться со мною своими планами и советуются,
как им поступить... Право, после того как увезли Николая, они стали совсем как бараны... С
ним-то приходилось быть очень осторожным...
- А что, он так умён?
- Был бы умён - не ломался бы, - ответил с ухмылкой Крюков, и Грейвуд понял, что
он о чём-то догадывается.
- А почему вы думаете, что он ломается? - сразу спросил Грейвуд.
- Недаром господин Крашке где-то пропадает по ночам и иногда приходит весь в
крови, - в том же тоне ответил Крюков. - Он ведь спит со мною в одной комнате и не
очень-то меня стесняется...
- А то, что вы спите в одной комнате с Крашке, не вызывает подозрений со стороны
ваших товарищей? - спросил полковник.
- Нет, ведь раньше в одной комнате с Крашке спал Леонтьев, - ответил Крюков, - а
уже потом, когда его забрали, перевели меня.
Беседуя с Крюковым, Грейвуд убедился в том, что этот высокий юноша с красивыми
светлыми глазами и аккуратным пробором - совершенно законченный негодяй, которому
можно доверить самое грязное дело. И разведчик окончательно решил выдать
Мамалыгу-Крюкова за Колю Леонтьева. Он не сомневался, что даже собственный отец,
видевший сына в последний раз несколько лет тому назад, когда он был ещё мальчиком, теперь
вряд ли сможет его опознать, особенно если учесть, что Мамалыга-Крюков тоже был
блондином, как и Коля Леонтьев. Кроме того, Грейвуд уже не сомневался, что полковник
Леонтьев арестован, и был уверен, что ему уже не удастся когда-либо повидать сына. А у
конструктора Леонтьева уж, конечно, не возникнет сомнений в "подлинности" племянника: он
ведь почти не знал Колю.
Несколько дней было затрачено на то, чтобы самым подробным образом
проинструктировать Игоря Крюкова. Ему, со слов Коли, уже было многое известно о семье
Леонтьевых - о его родителях и бабушке, о дяде Николае Петровиче, о тех местах, где прошло
детство Коли.
Крюков охотно согласился превратиться в Колю Леонтьева, особенно после того, когда
Грейвуд его заверил, что в случае успеха он буден щедро вознаграждён и сможет после
выполнения задания жить вместе с отцом в Америке.
Было условлено, что три месяца после своего приезда в Москву Игорь затратит на
"внедрение" в семью конструктора Леонтьева, а затем по воскресеньям он должен будет ездить
в Измайловский парк культуры и отдыха и от часа до двух дня с книгой в руках сидеть, на
определённой скамье, пока к нему не подойдёт связной, присланный Грейвудом.
- А он меня узнает? - озабоченно спросил Крюков.
Грейвуд улыбнулся и, посмотрев на Крашке, внимательно слушающего их разговор,
спокойно ответил:
- Что за вопрос? Ведь этим связным будет господин Крашке.
- Как вы сказали, господин полковник? - не веря своим ушам, с выпученными от
неожиданности глазами взволнованно спросил Крашке.
- Я сказал, что этим связным будете вы, Крашке, - повторил Грейвуд. - Или вы
намерены со мной не согласиться? - добавил он таким тоном, что Крашке поспешил ответить:
- Что вы, что вы, господин полковник!.. Ваш приказ - для меня закон!..
Через три месяца холодной тёмной ночью господин Крашке был отвезён на аэродром и
посажен в небольшой военный самолёт. Лётчик включил мотор, машина помчалась по беговой
дорожке и косо взмыла в тёмное облачное небо. Развернув машину, лётчик взял курс на
Балтику. Здесь, в районе литовского курортного городка Паланга, его пассажир должен был
выброситься с парашютом.
Сидя за спиной пилота и дрожа от холода и страха, Крашке задумался над своей
злосчастной судьбой. Вот он, уже старый и уставший от передряг, мчится теперь в ту самую
далёкую и загадочную Россию, которую он уже неоднократно посещал в прошлом, всякий раз
еле унося оттуда ноги. Мало того, ему придётся на старости лет, невзирая на больную печень,
грудную жабу и подагру, через каких-нибудь два часа прыгнуть с парашютом за борт самолёта,
для того чтобы приземлиться на советской земле, от которой, кроме неприятностей, он ничего
не ждал... Легко сказать - приземлиться, будь трижды прокляты этот кровопийца Грейвуд, и
майор Гревс, и вся американская разведка, в лапы которой он попал!.. Легко сказать -
приземлиться, когда при одной мысли о предстоящем прыжке у него начинает так колотиться
сердце, что, скорее всего, оно вообще разорвётся где-нибудь в воздухе, между этим ночным
хмурым небом и такой же хмурой, чужой, молчаливой землёй...
Удачный прыжок
Паланга - маленький, уютный и живописный курортный городок Литовской ССР -
прильнула к самому берегу Балтийского моря. Летом, когда начинается сезон, сюда приезжает
на отдых множество людей из Вильнюса. Каунаса, Ленинграда и других городов.
Свежий морской воздух, обширный великолепный пляж, сосновый лес и красивые
окрестности привлекают сюда курортников. Многие приезжают с детьми, потому что Паланга,
как утверждают врачи, полезна для всех возрастов по своим климатическим данным.
В летние месяцы полны многочисленные дома отдыха и санатории. По вечерам на ровных
тенистых улицах Паланги гуляет нарядная публика; с пляжа доносятся песни и весёлые крики
купальщиков.
Но кончается сезон, закрываются большинство домов отдыха и санаториев, пустеют
комнаты, сдаваемые в аренду местными хозяйками, и даже великолепный парк, некогда
принадлежавший графу Тышкевичу, становится пустынным и тихим.
Балтика, такая приветливая летом, приобретает холодный, свинцовый оттенок, и осенью,
когда начинаются штормы, грозный рёв моря пугает даже бывалых местных рыбаков.
Неприветлива бывает Паланга даже и летом, когда задует северный ветер, несущий дожди
и туманы.
Именно в такую туманную, сырую, неприветливую ночь самолёт, в котором господин
Крашке промчался над Балтикой, приблизился к Паланге и сделал над ней на большой высоте
несколько кругов. Пилот, обернувшись к своему пожилому пассажиру, подал знак, что тот
может прыгать: из-за рёва мотора и свиста ветра говорить было немыслимо.
Крашке, мгновенно вспотев от ужаса, тяжело поднялся, глянул за борт машины, и у него
закружилась голова: где-то, очень далеко внизу, еле мерцали сквозь холодный туман какие-то
жалкие огоньки. Прыгать очень не хотелось.
Видя, что пассажир замешкался, пилот обернулся и, неделикатно ткнув Крашке в бок,
напомнил, что пора делать прыжок. Крашке с трудом перекинул ставшую тяжёлой, будто
налившуюся свинцом ногу через борт машины и снова замешкался. Тогда пилот грубым
толчком выбросил своего пассажира за борт.
Крашке от ужаса на мгновенье потерял сознание, камнем полетел вниз, но затем какая-то
чудодейственная сила вдруг мягко рванула его за шиворот, и он догадался, что раскрылся
парашют и, следовательно, есть шанс остаться в живых.
Когда он наконец приземлился и понемногу пришёл в себя, страх снова подстегнул его:
вынув заранее приготовленный нож, он обрезал лямки парашюта и, достав маленькую
сапёрную лопатку, стал рыть землю, чтобы закопать его, как это было строго предписано. На
счастье, здесь оказалась рыхлая песчаная почва, и он без особого труда зарыл парашют и
надетое поверх обычного пальто одеяние из особой баллонной ткани - что-то среднее между
балахоном и спальным мешком, - которое ещё недавно пугало его сходством с саваном. Чуть
прихрамывая - приземляясь, он немного ушиб ногу, - Крашке направился в город, редкие
огоньки которого мигали вдалеке.
Теперь Крашке немного успокоился. В его кармане лежали советский паспорт, который не
мог вызвать абсолютно никаких подозрений, деньги и даже профсоюзный билет. И паспорт, и
профсоюзный билет свидетельствовали, что их владелец, Янис Карлович Озолин, живёт и
прописан в Каунасе и является лаборантом местного аптекоуправления. Помимо этих
документов, Крашке располагал ещё командировочным удостоверением, из которого
явствовало, что Янис Карлович Озолин командируется в Москву сроком на три месяца на
курсы по усовершенствованию аптекарских работников.
Когда Грейвуд обсуждал с Крашке, какую профессию ему лучше всего избрать для
командировки в Советский Союз, старый разведчик вспомнил, что ему однажды уже пришлось
быть провизором, в связи с чем он прошёл в гестапо некоторую подготовку. Он решил вновь
обратиться в фармацевта: во всяком случае, при поверхностной проверке Крашке мог
безошибочно назвать некоторые рецепты, а также способы приготовления лекарств.
Теперь, приближаясь к Паланге, откуда он поедет в Москву, Крашке радовался, что,
вопреки всем ожиданиям, его сердце всё-таки выдержало парашютный прыжок. Откуда, чёрт
возьми, берутся у человека силы в такие ужасные минуты? В чём секрет этих загадочных
потенциальных возможностей человеческого организма? Кто мог бы поверить, что в таком
возрасте человек, никогда в жизни даже не думавший прыгать с парашютом и питающий к
этому органическое отвращение, всё-таки прыгает и при этом остаётся живым? Ведь он сам не
верил в это ещё час тому назад...
Крашке проникался всё большим уважением к собственной персоне и, подойдя уже к
окраинам Паланги, пришёл к выводу, что на этот раз ему в России должно повезти, потому что
очень уж он ловок, смел и находчив.
И в самом деле, дальше всё шло как по маслу. Крашке спокойно, без всяких осложнений
приобрёл железнодорожный билет и сел в поезд, в котором почти не было пассажиров. Заказав
постельное бельё и с удовольствием напившись чаю, принесённого любезной проводницей,
Крашке ласково сказал ей: "Спасибо, милочка!" - разделся и быстро заснул.
По мере приближения к Москве он всё более набирался уверенности. Прибыв в столицу,
Крашке решил для осторожности не останавливаться в гостинице, хотя его документы вполне
позволяли это сделать, и, сев в дачный поезд Казанской дороги, приехал в дачный посёлок
Малаховку. Здесь без труда он сговорился с какой-то старушкой вдовой, что она сдаст в своём
домике на три месяца небольшую комнату пожилому и тихому лаборанту из Каунаса,
прибывшему в Москву на курсы усовершенствования.
Сказав хозяйке, что свой багаж он оставил на Казанском вокзале, в камере хранения,
Крашке снова сел в поезд, купил в Москве дешёвый чемодан и самые необходимые вещи, к
вечеру вернулся в Малаховку, предъявил хозяйке паспорт, дал задаток и лёг спать.
Утром - это было как раз в воскресенье, - отлично позавтракав яичницей с салом,
любезно приготовленной ему хозяйкой, и напившись кофе, Крашке поехал в Москву. Он
погулял по хорошо знакомому городу и после полудня отправился в Измайловский парк. Там,
купив газету, Крашке спокойно расположился на одной из скамеек центральной аллеи и
погрузился в чтение, время от времени поглядывая, не появился ли Игорь Крюков-Мамалыга.
И опять ему повезло: не прошло и полчаса, как появился Игорь, проходивший по аллее с
книгой в руках. Крашке, нарочно закрывшись газетой, чтобы Игорь его не заметил, пропустил
Крюкова мимо себя, незаметно наблюдая, не следит ли кто-либо за юношей. Однако никто из
прохожих не показался Крашке подозрительным, и потому, когда Крюков снова прошёл мимо
него, Крашке поднялся и громко сказал:
- Простите, молодой человек, нет ли у вас огонька?
- Найдётся, - так же громко, не моргнув глазом, ответил Крюков и, достав из кармана
спички, протянул их Крашке.
Тот, делая вид, что прикуривает, чуть слышно прошептал:
- Через час у буфетной стойки Казанского вокзала, живо! - И тут же, кивнув головой в
знак благодарности, пошёл на свою скамью.
Крюков быстро вышел из парка.
Посидев несколько минут, Крашке тоже покинул парк и, остановив проходившее такси,
поехал на Казанский вокзал. Там, считая, что все меры предосторожности приняты, Крашке
встретился с Крюковым, и тот рассказал ему о положении дел.
Ларцев продолжает действовать
Ещё за три месяца до того как Крашке вновь появился в Москве, Ларцев по вызову
Малинина срочно выехал на машине в Берлин, временно возложив обязанности коменданта на
подполковника Глухова.
В Берлине Малинин рассказал, что Бринкелю, всё ещё продолжающему гостить у своего
компаньона, удалось прислать заранее условленным образом шифрованное сообщение о том,
кто такой в действительности юноша, выдающий себя за Николая Леонтьева.
- Бринкель сообщил, - продолжал Малинин, - что принял решение остаться на
некоторое время в Ротенбурге и попытаться выяснить, где находится подлинный Коля Леонтьев
и какова его судьба. Таким образом, Григорий, завод фруктовых вод начинает давать прибыли
и нам, а не только своим владельцам, - с улыбкой добавил Малинин.
- Я думаю, что Бринкель принял правильное решение, - задумчиво сказал Ларцев. -
Правда, я не уверен, что ему удастся выяснить судьбу Коли Леонтьева, но сделать такую
попытку следует. Теперь давай, Петро, решим, как нам быть с полковником Леонтьевым.
Бедняга сидит в Брамбахе, нервничает и, право, грешно оставлять его в таком положении.
- Я тоже думал об этом, - сказал Малинин, - но без тебя не считал вправе решать, как
с ним поступить.
- Я завтра поеду к нему в Брамбах, - решил Ларцев, - и сам с ним поговорю. А ты,
Пётр, пока готовь материалы для нашей комиссии по репатриации. Ведь теперь уже
окончательно установлено местонахождение молодёжного лагеря, хотя американские власти
продолжают заниматься отписками, уверяя, что они всё ещё наводят справки. Надо их
припереть к стенке, показав, что нам известны не только существование и местонахождение
этого лагеря, но и тот завод, на котором заставляют работать молодёжь, а также то, что
начальник окружного управления по делам перемещённых лиц майор Гревс является
совладельцем этого завода и заинтересован в дешёвой рабочей силе. Сам понимаешь, если нам
удастся обосновать все эти вопиющие факты, американским властям не отвертеться от
возвращения ребят.
На следующий день Ларцев выехал в Брамбах и встретился с полковником Леонтьевым.
Тот и в самом деле не находил себе места в ожидании дня, когда он увидит наконец сына,
которого ждал столько лет.
До поездки в санаторий Сергей Павлович, уйдя с головой в работу, всё-таки легче
переносил разлуку с Коленькой. Самые неотложные и разнообразные дела, вопросы,
поручения, выезды, совещания отнимали так много времени и внимания, что мысли о судьбе
сына приходили по большей части поздним вечером, когда полковник возвращался с работы
домой.
Теперь же, освободившись от груза всех этих дел и обязанностей, Сергей Павлович
буквально считал часы и минуты до того дня, когда он обнимет сынишку.
Очень обрадовавшись приезду Ларцева, Сергей Павлович сразу же спросил:
- Ну как, говорите скорее, вернулся?
- Пока ещё нет, - ответил Ларцев. И, взяв полковника под руку, повёл его в парк, где в
этот ранний час почти не было публики.
Теперь Григорий Ефремович находился в затруднительном положении. По правилам он
ещё не мог рассказать полковнику обо всём, что произошло. Да, не мог, потому что операция
ещё не была закончена. Но, с другой стороны, заметив, с какой болью воспринял Сергей
Павлович весть о том, что сын ещё не возвращён, Ларцев заколебался. И так этот честный и
хороший человек, боевой офицер и настоящий коммунист достаточно пострадал ни за что ни
про что!.. Так неужели дальше держать его в полном неведении, которое в его положении
особенно мучительно?
И Ларцев, чуть ли не в первый раз за многие годы своей работы, махнул рукой на правила.
Конечно, он строго предупредил Сергей Павловича, что всё, о чём он сейчас ему расскажет, -
государственная тайна. Рассказывая это, он, Ларцев, действует вопреки правилам, нарушая их
потому, что понимает, что тяжело полковнику. Поэтому он требует, да, именно требует, чтобы
полковник никогда, никому, ни за что не рассказал бы того, о чём сейчас узнает!..
- Я вам даю честное слово коммуниста и офицера! - горячо воскликнул Сергей
Павлович, уже не столько разумом, сколько сердцем чувствуя, что ему предстоит услышать
нечто очень серьёзное.
- Хорошо, я вам верю, - сказал Ларцев. - Теперь наберитесь терпения и слушайте
меня внимательно.
И Ларцев начал рассказывать.
Не слабонервным человеком был полковник танковых войск Сергей Леонтьев, не раз
доводилось ему смотреть смерти в глаза, не раз за годы войны был он на краю гибели. Но
теперь, слушая рассказ Ларцева, изменившись в лице, он несколько раз вскакивал со скамейки,
на которой они сидели, курил папиросу за папиросой, и спички, когда он закуривал, дрожали в
его пальцах...
Когда Ларцев кончил свой рассказ, Сергей Павлович крепко обнял его и тихо сказал:
- Спасибо, за всё спасибо тебе, друг!.. И за то, что ты оказал мне доверие, всю степень
которого я понял только сейчас!.. И за то, что теперь, в мирное время, тебе, как я вижу, ещё
приходится воевать, да, воевать, я не оговорился, Григорий Ефремович!.. И за то, что воюешь
ты мудро, и смело, и расчётливо!.. Вот пришло мне сейчас в голову: не лёгкое дело вести полк в
атаку под огнём противника, да ещё через минное поле... А ведь вашему брату не легче,
Григорий Ефремович, если ещё не трудней!..
Потом, уже немного успокоившись, Сергей Павлович вновь заговорил о судьбе сына.
Может быть, стоит обратиться к правительству, добиваться, чтобы послали ноту?..
- Предоставь всё делать нам, Сергей Павлович, - твёрдо сказал Ларцев. - Пойми, на
любую ноту американцы могут ответить, что Николай Леонтьев уже давно возвращён на
родину. Ведь Грейвуд не знает, что мы разгадали его ход, и хорошо, что не знает! Пусть думает,
что мы одурачены, тем хуже для него, а не для нас... Что же касается твоего сына, то он,
безусловно, жив, ручаюсь... И скажу больше: ты должен радоваться тому, что они пока не
возвращают твоего сына... Да, да, именно радоваться...
- Почему радоваться? - удивился Леонтьев.
- Потому, Сергей Павлович, - медленно протянул Ларцев, - что Грейвуд возвратил бы
твоего сына, только имея гарантию, что он будет работать на американскую разведку.
Сергей Павлович вздрогнул и закрыл лицо руками.
- Скорей всего, как я думаю, - продолжал Ларцев, - Грейвуду пришлось пойти на
подмену из-за того, что Коля не согласился на подлость, отказался стать изменником. Ты
должен этим гордиться, а не приходить в отчаяние.
...Так в течение нескольких часов Ларцев, искренне сочувствовавший горю Леонтьева,
убеждал и успокаивал его.
Когда Ларцев в заключение дал Сергею Павловичу твёрдое обещание, что будет лично
заниматься этим делом, пока не добьётся возвращения Коли Леонтьева и всех других ребят на
родину, Сергей Павлович крепко пожал ему руку и сказал:
- Хорошо, я верю тебе, Григорий Ефремович. И это поможет мне набраться терпения.
Единственное, о чём прошу, - дать мне какую-нибудь работу!.. Я не хочу больше оставаться в
Брамбахе, не хочу и не могу!..
- Пожалуй, ты прав, - подумав, согласился Ларцев. - Тем более, что уже нет нужды
прятать тебя в этом санатории. Постараюсь договориться с командованием, чтобы тебя послали
на работу... Правда, лучше всё-таки не в Германии... Самое верное - послать тебя в Польшу
или в нашу группу войск в Румынии или в Болгарии, подальше от мистера Грейвуда... Словом,
похлопочу...
И, вернувшись из Брамбаха в Берлин, Ларцев договорился с военным командованием -
полковник Леонтьев через несколько дней был командирован в Болгарию.
Оформляя свои документы в Берлине, Сергей Павлович встретился с Ларцевым и
поблагодарил его за содействие. Григорий Ефремович
...Закладка в соц.сетях
