Жанр: Детектив
Военная тайна
... пожелал ему успеха в новой работе на
новом месте и сказал на прощание:
- Езжай, спокойно работай, но непременно соблюдай одно условие...
- Какое, Григорий Ефремович? - спросил Сергей Павлович.
- С братом, с Николаем Петровичем, пока не встречайся. И по телефону ему не звони. А
то он ещё возьмёт да поделится с твоим "сынком" и тогда провалит мне всю операцию...
- Значит, брат не знает, кто у него живёт под видом племянника? - удивился Сергей
Павлович. - И принимает его за настоящего Коленьку?
- В том-то и дело, - ответил Ларцев. - Не знает и знать не должен. Мы, по
оперативным соображениям, заинтересованы в том, чтобы этот мерзавец продолжал спокойно
жить у Николая Петровича. Если же твой брат узнает, кем в действительности является этот
тип, то при всём желании не сможет скрыть своих чувств и играть роль нежного дядюшки...
Ведь он конструктор, а не актёр, насколько нам известно... Кроме того, не говоря уже о наших
оперативных интересах, мы обязаны по заботиться о том, чтобы Николай Петрович спокойно
продолжал свою работу... Но разве он останется спокойным, узнав, что в его собственном доме
живёт агент американской разведки?
- Да, теперь я начинаю понимать сложность положения, - задумчиво сказал Сергей
Павлович. - Даю слово - ни звука брату не скажу и пока с ним встречаться не стану...
Каждый день Ларцев разговаривал по телефону с Бахметьевым, подробно
информировавшим его о ходе дела. Игорь Крюков, как доложил Бахметьев, благополучно
здравствует, уже начал учиться и пока, по данным установленного за ним наблюдения, не
приступил к выполнению задания Грейвуда и не встречался с кем-либо из его связистов.
Николай Петрович очень заботливо и нежно к нему относится, не сомневаясь в том, что это его
родной племянник.
- Должен, однако доложить, Григорий Ефремович, - продолжал Бахметьев, - что
одного обстоятельства мы не предусмотрели, к сожалению...
- А что такое? - встревожился сразу Ларцев.
- Николай Петрович крайне обеспокоен судьбой своего брата, - ответил Бахметьев. -
Я, как вы сами знаете, ничего объяснить не могу, и он страшно волнуется. Кроме того, когда вы
звонили Николаю Петровичу по телефону, в его кабинете случайно был профессор Маневский,
и он теперь наводит тень на божий день...
- Именно? - спросил Ларцев, сразу оценив остроту создавшейся ситуации.
- Маневский решил, что с братом Николая Петровича стряслось что-то нехорошее, и по
секрету наябедничал директору института, секретарю парткома и некоторым другим. Сам
Николай Петрович об этом ещё не знает, но вокруг него уже сложилась атмосфера недоверия и
подозрительности. Положение усугубилось тем, что Николай Петрович пока не сказал ни
директору, ни секретарю парткома, что волнуется за брата, а те, естественно, понимают это как
нарушение этики, что ли...
- Ах, чёрт возьми, как неприятно! - огорчился Ларцев. - Это моя вина, не продумал я
всё до конца... Что касается Маневского, то это вообще пренеприятный тип - завистник,
карьерист и шептун... В своё время он немало крови испортил Николаю Петровичу...
- Должен добавить, Григорий Ефремович, - продолжал Бахметьев, - что и к нам
поступили довольно пакостные анонимки на Николая Петровича - одна непосредственно нам
адресована, а вторую переслал министр.
- Как, уже и до анонимок дошло?
- Да, представьте себе. В обеих анонимках пишется, что Николай Петрович Леонтьев,
мол, подозрительный человек, что ему не место в секретном институте, что он приютил
племянника, приехавшего из Западной Германии, что у него неприятности с братом, которые он
скрывает от руководства института...
- Вот и прекрасно! - довольным тоном произнёс Ларцев.
- Что - прекрасно? - удивился Бахметьев.
- Что анонимки пришли, - ответил Ларцев. - Обязательно и всенепременно, товарищ
Бахметьев, выясните, кто автор анонимок. Если это Маневский, а скорее всего это он, мы
получим наконец повод поставить на место этого склочника... Он у меня давно на примете! А
что касается сомнений, возникших в институте в отношении Николая Петровича, я продумаю,
как нам исправить свою оплошность...
После разговора с Бахметьевым Ларцев, раздосадованный своей
непредусмотрительностью, пришёл к Малинину и рассказал ему о том, что произошло в
институте с Леонтьевым.
- Вот, Петро, какая неприятность, - сказал он. - Простить себе не могу такой
оплошности!.. Сделай это кто-либо из моих работников, я бы дал ему жестокий нагоняй...
- Позволь, позволь, ничего же особенного пока не случилось, - заметил Малинин. - В
конце концов не поздно всё исправить...
- Случилось уже то, что надо исправлять, - с горечью заявил Ларцев, - и чего
случиться не должно, если бы я оказался на высоте положения. Кроме того, оказывается, при
моём телефонном разговоре с Николаем Петровичем присутствовал некий профессор
Маневский, эдакий сверхбдительный товарищ, будь он проклят!.. Я давно понял, что этот
профессор с его ложнозначительным видом и сладкими манерами - довольно противный
тип... Подхалимствует перед Николаем Петровичем, а на самом деле - отъявленный его
враг...
- Даже враг?
- Да, представь себе.
- Странно. Николай Петрович причинил ему какие-либо неприятности?
- Никогда никаких.
- Тогда в чём же дело? На какой почве этот профессор мог стать врагом Николая
Петровича?
- На какой почве? - сердито воскликнул Ларцев. - На почве зависти, дорогой Петр,
если хочешь знать. Да, да, зависти!.. Это мелкое чувство иногда обладает большей силой, чем
любой двигатель внутреннего сгорания. Именно так! У завистника тоже происходит процесс
этакого "внутреннего сгорания" от желчи, от злобы, от сознания того, что другой успел больше,
чем он, что он талантливее, или умнее, или моложе, что к нему лучше относятся люди, что он
занимает более высокий пост, что ему легче даётся наука. В результате такого "внутреннего
сгорания" возникает страшная энергия мощностью в десятки лошадиных сил!..
- Верно, бывает такое, - согласился Малинин.
- И, к нашей беде, довольно часто. Знаешь, Петро, ведь нашей партии, нашему строю
пришлось выдержать борьбу со многими враждебными силами, и борьба эта ещё продолжается.
Но я твёрдо верю, что придёт день, когда в числе прочих враждебных сил мы объявим
беспощадную борьбу зависти, причиняющей нам огромный ущерб. Мы объявим и докажем, что
слово "завистник" - синоним слова "враг", "шкурник", "подлец"!.. В нашем уголовном праве
прямо названы низменными чувства мести, корысти, ревности - и это действительно так. Пора
и зависть причислить к этим низменным и опасным чувствам.
- Да ведь в судебной практике зависть всегда рассматривается как низменный мотив, -
возразил Малинин.
- Знаю, я говорю о другом: я хочу, чтобы само понятие зависть было официально и
прямо объявлено низменным в нашем уголовном законе, - уточнил Ларцев. - Возьми, к
примеру, этого прохвоста Маневского...
- Ты уверен, что он действительно прохвост?
- Знаю я его, очень хорошо знаю! Я ведь отвечаю за этот институт и имею представление
о его сотрудниках. Вся беда в том, что формально к такому Маневскому не придерёшься.
"Позвольте, - скажет он, - я считал своим гражданским долгом сообщить директору
института и секретарю парткома о том, что с братом Леонтьева что-то стряслось. Да, я, может
быть, не должен был рассказывать об этом другим профессорам, но ведь я ничего не выдумал,
никого не оклеветал, я только заботился о чистоте наших рядов"... И выскользнет, как угорь,
этакий ловкач из положения и затем, опять-таки на почве зависти, при первой возможности
бросит тень на другого учёного или на его работы, на его гипотезы или открытия, разумеется,
снова декларируя, что делает это в интересах государства и народа... Тебе разве не
приходилось встречать таких типов?
- Увы, гораздо чаще, чем хотелось бы, - ответил Малинин. - Вот смотрю я на тебя,
Григорий, и радуюсь...
- С чего бы это? - удивился Ларцев такому неожиданному повороту разговора.
- Дожил ты почти до старости, умудрён жизнью и опытом, голова седая, а вот сердцем,
темпераментом, чувствами - такой же, как много лет назад, когда пришли мы с тобою в
ВЧК... Как говорят дамы, вы отлично сохранились.
- Ладно, будет вздор молоть! - махнул рукой Ларцев. - Видать, не очень сохранился,
если такие ошибки делаю... Не иначе как склероз... Давай лучше пораскинем мозгами, как
найти выход из создавшегося положения, в которое угодил благодаря мне бедный Николай
Петрович.
- Что ж, давай пораскинем, - согласился Малинин.
Стрептококковая ангина
Получив задание Ларцева выяснить, кто является автором анонимок, в которых делалась
попытка оклеветать конструктора Леонтьева, Бахметьев с великой радостью принялся за это. За
многие годы своей следственной и чекистской работы Бахметьев пришёл к выводу, что
анонимщики, как правило, подлецы и клеветники.
Бахметьев ненавидел эту гнусную породу людей, всегда готовых нанести удар
исподтишка, ничем при этом, как думалось им, не рискуя. В подавляющем большинстве
случаев они сводили таким способом личные счёты и руководствовались узко личными
низменными мотивами.
Социальная опасность таких провокаторов давно уже была ясна Бахметьеву, и он
ненавидел их, как ненавидел всех врагов своей Родины и народа. Да, Бахметьев был убеждён,
что такие проходимцы - враги, потому что они приносят огромный вред, нередко отравляя
жизнь честным людям, из-за шкурных, глубоко низменных побуждений мешают работать и
жить.
Вот почему Бахметьев, гуманный и добрый человек, в своё время терпеливо и настойчиво
перевоспитывавший уголовников и бурно радовавшийся каждому случаю, когда это удавалось,
яростно, непримиримо и беспощадно относился к провокаторам, анонимщикам и клеветникам.
Бахметьев знал и то, что анонимки бывают не только внутреннего, но, так сказать, и
внешнего происхождения: некоторые иностранные разведки иногда прибегали и к таким
методам, желая скомпрометировать того или иного работника.
Такая возможность не исключалась и в данном случае. Более всего можно было
заподозрить Маневского. Однако в институте из-за болтовни профессора уже многие знали, что
с братом конструктора что-то произошло, а на квартире Леонтьева живёт племянник,
прибывший из Западной Германии. Следовательно, автором анонимок мог быть и не
Маневский.
Итак, выполнить задание Ларцева было совсем не просто. Бахметьев уже знал наизустьАктивный баланс
Ларцев всё ещё находился в Берлине. Однажды вечером, когда он работал в кабинете
Малинина, раздался звонок внутреннего телефона.
Малинин поднял трубку.
- Да, товарищ дежурный, - сказал он. - Господин Бринкель? Очень хорошо, дайте ему
пропуск... Да, можно без сопровождающего... - Малинин положил трубку и обратился к
Ларцеву: - Благополучно прибыл наш коммерсант. Сейчас придёт.
- Прекрасно, - улыбнулся Ларцев. - Давно его жду.
Через несколько минут дверь отворилась и в кабинет вошёл, как всегда, румяный, весело
улыбающийся Бринкель в своём неизменном котелке, элегантном габардиновом плаще, с
роскошным толстым портфелем в руке.
- Разрешите войти, уважаемый господин полковник, - произнёс он по-немецки,
улыбаясь самым непринуждённым образом.
- Входи, входи, капиталист, - ответил по-русски, поднимаясь навстречу пришедшему,
Малинин. И, обращаясь к Ларцеву, сказал: - Позволь, Григорий Ефремович, представить тебе
майора Максима Ивановича Громова, а в миру - господина Бринкеля.
- Очень рад, - приветливо улыбнулся Ларцев, крепко пожимая руку Громову и с
интересом его разглядывая.
- Здравствуйте, товарищ полковник, - щёлкнул каблуками Громов. - Разрешите
докладывать?
- Давай, давай, Максим Иванович, - произнёс Малинин. - С нетерпением ждали
твоего возвращения. Всё благополучно?
- Кое-что удалось сделать, - ответил Громов. - Прежде всего удалось всё-таки
получить списки нашей молодёжи, которая содержится в лагере и работает на заводе Винкеля.
Вот эти списки...
- О, это важно, - заметил Ларцев, перелистывая списки.
- Затем удалось установить фамилии пяти членов комитета, избранного по предложению
майора Гревса. Всех их майор увёз в Нюрнберг, где они теперь и содержатся. Вот их фамилии.
Председателем комитета был избран Коля Леонтьев. Игорь Крюков, о котором я вам прислал
донесение, тоже был избран в комитет. Но самое любопытное: удалось выведать у некоего
Пивницкого, абсолютного прохвоста, являющегося начальником лагеря, что этот Крюков в
действительности сын заместителя Пивницкого - Мамалыги.
- Странная фамилия, - заметил Ларцев.
- Да, товарищ полковник, его фамиля Мамалыга. Это бывший орловский нотариус,
работавший при немцах сначала в "русской полиции", а потом заместителем бургомистра...
Опасаясь ответственности за сотрудничество с гитлеровцами, Мамалыга ушёл из Орла вместе с
ними и в конечном счёте оказался в Западной Германии...
- Так, так, всё это существенные данные, товарищ Громов, - сказал Ларцев, всё
ласковее поглядывая на румяного "коммерсанта". - Известно ли, где содержатся члены этого
комитета в Нюрнберге и что с ними?
- По словам Пивницкого, они содержатся под охраной на конспиративной квартире
американской разведки в Нюрнберге, вблизи дворца "карандашного короля" Фабера.
Конспиративная квартира существует под "крышей" пивной, называющейся "Золотой гусь". К
этой пивной пристроена целая квартира, специально оборудованная.
- Откуда это известно Пивницкому? И можно ли ему верить?
- Один из охранников, работавших в лагере, власовец Воскресенский, на некоторое
время был прикомандирован к этой квартире, где использовался Гревсом для охраны членов
комитета. Потом его заменили другим охранником, а Воскресенский вернулся в лагерь. Он и
теперь находится там и иногда доставляет заключённых на работу в наш завод. Я лично с
Воскресенским не говорил - из осторожности. Однако мой компаньон, господин Винкель,
постоянно угощает конвоиров шнапсом, чтобы они не очень придирались, когда рабочих
приходится задержать на лишний часок. На одной из таких пирушек с Винкелем Воскресенский
проболтался, и это сразу стало известно мне.
- И хорошо сделал, что сам не говорил, Максим Иванович, - произнёс Малинин. -
Одно дело, когда коммерсант Бринкель беседует с начальником лагеря, другое - с каким-то
охранником... А в общем - ты молодец!.. Ну что ж, возьми мою машину и отправляйся прямо
ко мне на квартиру, отдыхай. Завтра опять увидимся. В буфете найдёшь что закусить и,
главное, что закусывать... Ферштеен зи, майн либер герр Бринкель?
- Яволь, герр оберст! - засмеялся Громов. - Их данке!.. О, русска вотка зер гут, герр
оберст!..
Малинин и Ларцев расхохотались. Уж очень уморительно произносил Громов "русска
вотка".
- Артист! - всё ещё продолжая смеяться, сказал Малинин. - Вжился в образ, как
говорят в театре...
- Да, только с той незначительной разницей, что актёр в театре рискует, максимум,
провалить роль, - серьёзно добавил Ларцев. - Но головой при этом не рискует... Устал,
Максим Иванович, по совести говоря?..
- Устал, - тихо ответил Громов. - Неделю прожил в этом Ротенбурге, и знаете, что
было труднее всего?
- Догадываюсь, - в тон ему ответил Ларцев. - Ночью боялись проговориться во сне?
Как штабс-капитан Рыбников? Читали этот рассказ Куприна?
- Знаю его наизусть, - сказал Громов. - Но Рыбников был разведчик, а я поехал в
Ротенбург и превратился в Бринкеля не для разведки. Я поехал выручать наших ребят, товарищ
полковник. Мне поручили святое дело!.. И страшнее всего было не справиться с таким
поручением! Не за себя было страшно - за них!.. Ну, хватит, поеду отдыхать... Да, кстати,
Пётр Васильевич, положите, пожалуйста, этот портфель в свой сейф. В нём, как-никак, больше
ста тысяч западных марок...
- Каких марок? - удивился Малинин. - Откуда?
- Я и мой компаньон подвели баланс за последние три месяца, - улыбнулся Громов. -
И это моя доля прибылей. Прикажите бухгалтерии оприходовать...
И опять засмеялись Малинин и Ларцев.
- Лихо!.. - произнёс Малинин. - Начальника финчасти сейчас нет. Ладно, давай твои
прибыли, положу их в сейф, а завтра оприходуем. В общем, Максим, как говорят бухгалтеры, у
тебя активный баланс... Я имею в виду не марки...
- Служу советскому народу! - коротко ответил Громов.
Отпустив Громова, Ларцев и Малинин принялись за обсуждение дальнейших
оперативных действий. Теперь, в свете данных, полученных Громовым, открывались новые
перспективы для освобождения советских ребят, томящихся в лагере под Ротенбургом.
- Понимаешь, Пстро, - говорил Ларцев, расхаживая по своей привычке из угла в угол
кабинета, - теперь, когда мы знаем адрес конспиративной квартиры, где содержатся члены
комитета, было бы сравнительно просто перебросить в Нюрнберг нескольких боевых парней,
поручив им пробраться ночью в этот "Золотой гусь", связать часового, освободить наших ребят
из этого лагеря и перевезти в нашу зону. И по справедливости, так сказать, по всем законам
божеским и человеческим так и следовало бы поступить... Однако, помимо законов божеских и
человеческих, существуют, как тебе известно, всякого рода дипломатические правила и нормы.
И приходится с этим считаться...
- Что ты хочешь сказать? - спросил Малинин, хотя догадывался, о чём идёт речь.
- Нюрнберг находится в американской зоне оккупации, и с этим нельзя не считаться. В
отличие от американцев, довольно бесцеремонных в таких вопросах, мы всегда очень
щепетильны в своих отношениях с союзниками, хотя они не всегда этого стоят. Вот почему,
Петро, надо действовать иначе...
- В таком случае, Григорий, - вздохнул Малинин, - я просто не представляю себе, как
освободить несчастных ребят, тем более что речь идёт не только о членах комитета,
находящихся в Нюрнберге, но и о тех, кто содержится в лагере...
- А я знаю, - весело улыбнулся Ларцев. - Слушай меня внимательно. Благодаря
расторопности твоего Громова нам теперь известно, что Игорь Крюков - родной сын
заместителя начальника лагеря Мамалыги. Так?
- Ну и что?
- Не торопись. Судя по данным Громова, этот Мамалыга - я имею в виду отца -
одинок и, кроме сына, не имеет близких. Так?
- Так, - подтвердил Малинин с интересом.
- Мы не знаем этого Мамалыгу, но я убеждён, что на старости лет, не имея никого,
кроме единственного сына, он не может не волноваться за его судьбу. Ведь и шакал защищает
своего детёныша. Я не знаю, как и почему этот орловский нотариус стал изменником - это
вопрос особый, - но уверен, что теперь он раскаивается в том, что наделал, хотя бы из чисто
шкурных мотивов. Вряд ли он доволен своей нынешней судьбой - не так уж она заманчива.
- Рано или поздно всякий предатель жалеет о том, что сделал, - произнёс Малинин. -
Так и надо этой сволочи!..
- Верно, хотя огульный подход неприемлем и тут. Среди так называемых перемещённых
лиц немало людей, совершивших те или иные преступления против Родины. Но это - разные
люди, они разное совершили и по разным мотивам. Тебе известно, что многие из них в конце
концов будут амнистированы и получат возможность вернуться на Родину и загладить свою
вину перед ней честным трудом. Такова наша политика в этом вопросе - разумная, гуманная и
мудрая политика. Теперь я тебя спрашиваю: почему бы нам не попытаться вступить в контакт
со стариком Мамалыгой и не предоставить ему возможность хотя бы частично загладить свою
вину?
- О, в этой идее есть зерно! - оживился Малинин. - А ты думаешь, что можно на него
положиться, что он нас не подведёт?
- Маловероятно, чтобы Мамалыга захотел нас обмануть, - задумчиво протянул
Ларцев. - Однако этого нельзя вовсе исключить. Всё может быть. Возьмём худший вариант:
Мамалыга - закоренелый враг и потому захочет нас подвести, пренебрегая даже судьбою
сына, находящегося в Москве. Чем же, позволительно спросить, он может нас так уж подвести?
Чем?
- Он может подвести того человека, который вступит с ним в контакт. Кстати, кому,
по-твоему, это можно поручить?
- Кому как не Громову, - ответил Ларцев. - Это настоящий разведчик, а, кроме того,
ему проще всего проехать в Ротенбург и там связаться с Мамалыгой. На то он и господин
Бринкель.
- А если Мамалыга выдаст его Гревсу или Пнвницкому?
- Прежде всего Громов должен разговаривать с Мамалыгой, продолжая играть роль
немецкого коммерсанта, действующего, однако, по нашему поручению. По реакции Мамалыги
на разговор с ним Громов должен определить, можно ему верить или нет. Если появятся хотя
бы малейшие сомнения, следует срочно уехать из Ротенбурга. Более того, разговор должен
состояться перед самым отъездом Громова и при таких условиях, когда Мамалыга не будет
иметь возможности сразу связаться с Пивницким или Грейвудом.
- А поверит ли Мамалыга Бринкелю, если тот будет говорить с ним от нашего имени?
- Я думал и об этом. Если Бринкель, разговаривая с Мамалыгой, покажет ему
фотографию его сына, снятого в Москве, скажем на фоне Кремля или Большого театра, то
Мамалыга убедится, что Бринкель действительно выполняет наше поручение. Кроме того,
Бринкель ведь скажет Мамалыге, что мы уже знаем, под каким видом и с какой целью его сын
заслан в Москву.
- Да, это логично, - сказал Малинин, всё ещё, однако, колеблясь. - Понимаешь,
Григорий, надо всё тщательно, до самых ничтожных мелочей, обдумать. Громов -
замечательный парень и превосходный работник. Рисковать им, скажу по совести, очень не
хочется... Теперь у меня возникает вопрос, связанный с той стороной дела, с которой ты начал.
Как всё это будет выглядеть с дипломатической точки зрения?
- Законный вопрос, - ответил Ларцев. - Но для того, чтобы на него ответить, надо
прежде всего выяснить, кто будет освобождать членов комитета, потому что начинать надо
именно с них. Вообразим на минуту, что Мамалыга сам поедет в Нюрнберг, проберётся в
"Золотой гусь" - это для него не составит никакого труда, учитывая его положение в
лагере, - и там вместе с членами комитета обезоружит часового и освободит ребят. Ни один
дипломат на свете не сможет при всём желании даже пискнуть: советские люди,
противозаконно задержанные, сами сумели вырваться из узилища, в которое были заключены
вопреки элементарным нормам международного права! Скажу тебе больше: Грейвуд и Гревс
при этом предстают в таком невыгодном свете, что они и не подумают поднять шум. Это ведь
всё равно, что расписаться в очень мерзких делишках...
- Да, превосходная комбинация! - воскликнул наконец Малинин, оценив логичность
всех рассуждений Ларцева. - Только давай ещё посоветуемся с Громовым...
- Безусловно, - сказал Ларцев. - Без его мнения я и не собирался окончательно
решать.
На следующее утро хорошо отдохнувший Громов был посвящён в план. Внимательно
выслушав Малинина и Ларцева, Громов сразу сказал:
- Подходит. Разрешите выполнять?
- Одну минуту, - улыбнулся Ларцев, которому понравилось, что Громов так быстро
реагировал на предложение. - Скажите, вы ведь познакомились с этим Мамалыгой?
- Ну как же, я с ним несколько раз разговаривал. Разумеется, я не заводил с ним
разговора о его сыне, но у меня ещё в Ротенбурге создалось впечатление, что Мамалыга
удручён и очень озабочен. Думаю, что это вызвано тревогой о сыне.
- Как он выглядит? - спросил Ларцев.
- Невысокий, чуть сутулый, вид какой-то, я бы сказал, растерянный. Со здоровьем у него
тоже, по-моему, дела обстоят неважно. Под глазами мешки. Ему немного за пятьдесят, но на
вид можно дать больше. Настроение у него подавленное, однажды даже в разговоре со мной он
прослезился...
- Как вы думаете, удастся вступить с ним в контакт?
- Пожалуй, удастся, - ответил Громов. - Тем более что Мамалыга, как я заметил,
ненавидит Пивницкого и, по-видимому, будет рад от него освободиться. Этот Пивницкий
действительно законченный негодяй.
- Понятно, - сказал Ларцев. - Теперь давайте подробно обсудим, каким путём
Мамалыга, если удастся привлечь его к делу, сможет освободить членов комитета.
И три чекиста стали разрабатывать во всех деталях план операции. Прежде всего они
подробно обсудили, как именно Громов-Бринкель должен начать откровенный разговор с
Мамалыгой. При этом Ларцев, как всегда, старался предусмотреть все возможные осложнения
и препятствия, начиная с позиции, которую может занять в разговоре сам Мамалыга, и кончая
всякими непредвиденными и уже от Мамалыги не зависящими осложнениями и
неожиданностями.
Затем обсуждена была вторая часть операции, в частности роль Мамалыги (если с ним
удастся договориться) в освобождении членов комитета. Надо было заранее решить, как
вооружить Мамалыгу для того, чтобы он при помощи членов комитета мог вывести из строя
часового и, в случае необходимости, его связать.
И эта часть плана была разработана со всеми подробностями, причём Ларцев сообщил
Громову, что он должен будет реализовать задание в то время, когда в Москве будет проведена
другая операция, связанная с сыном Мамалыги.
Ларцев не считал нужным вводить Громова в курс всей операции, готовящейся в Москве,
но в той части, в которой она касалась Игоря Мамалыги, информировать Громова было
необходимо.
"Племянник"
В Москве стояли жаркие дни. Случалось, что в полдень температура достигала 30-35
градусов, у киосков с минеральной водой стояли очереди, пригородные поезда и автобусы были
переполнены людьми, стремившимися провести свободные часы в окрестностях столицы, в
лесной тени, на речных пляжах.
В один из этих жарких дней Николай Петрович Леонтьев собирался в командировку -
надо было поехать на завод, где выполнялся один из заказов института.
Накануне отъезда Леонтьева пригласил директор института, почему-то тщательно закрыл
дверь кабинета и спросил:
- Завтра собираетесь выехать, Николай Петрович?
- Да, рано утром.
- Так вот, есть к вам не совсем обычная просьба: я хочу вам дать портфель с чертежами и
расчётами и просить, чтобы вы перед отъездом положили этот портфель в свой сейф, который у
вас на квартире.
- В мой сейф, на квартире? - удивился Леонтьев. - Не мне вам говорить, Иван
Терентьевич, что это строжайше воспрещено. Вы сами не один раз говорили об этом...
- Совершенно верно, вы абсолютно правы, - улыбнулся директор. - Но жизнь -
сложная штука, Нико
...Закладка в соц.сетях
