Жанр: Детектив
Три дня в дагезане
...не
приходилось замечать, что из таких невзрачных шутов вырастают самые
коварные и злобные
удавы
и
акулы
, не по кличке, а по сущности. Может
быть, на них сказывается и путь в
высшие круги
преступного мира.
С чего обычно начинает
акула
? Он первый парень в своем квартале,
его боятся, его девушки любят, он щедр, не скопидомничает, по-своему
великодушен. Нарушает закон сначала из озорства, из безнаказанности, от
небольшого ума, по нашему недосмотру, а потом уже обнаруживает, что
забрался далеко, что путь назад труден. К трудностям же не приучен. И
появляется злоба. Увы, не на себя, а на окружающих, на жизнь, которая
подвела
. Ведь начиналось все так хорошо, весело, а что вышло? И вот
затерялся, растворился бесшабашный парень. Вместо него
акула
.
Акула
не
озорует на улице. Он там дела делает. И подбирает нужный человеческий
материал. Из младших. Которыми можно помыкать, затягивать и посмеиваться:
Развяжи-ка мне ботинки, Паташон. Постой на стреме, Паташон. Пролезь в это
окошко, тебе, худому, удобно!
Почему же Паташон расшнуровывает ботинки, бегает за папиросами и в
конце концов лезет в окошко? Ему выгодно.
Мальчик не тянется к ученью, зато любит поскоморошничать, скорчить
рожу, передразнить, подметив чужую слабость. Его выходкам смеются, но с
ним не дружат. При случае он и по шее получает — это неопасно, мальчишка
хил, побаивается дать сдачи. Он одинок среди сверстников. Прибавьте, что и
дома не сладко: скорее всего безотцовщина, малокультурная, вечно занятая,
раздражительная мать.
И вдруг все меняется. Замухрышку больше нельзя трогать. Потому что
дело не ограничится ответной затрещиной. Грозят неприятности покрупнее. Он
сам поражен. Те, кто вчера издевался, сегодня боятся. Не его, конечно.
Удава
или
акулу
. Но и его. Ему уступлена частица могущества. И он
увидел, что бойкие классные заводилы не меньшие трусы, чем был он сам.
Помимо прочего, это открытие не способствует правильному восприятию жизни.
Создается обманчивая, но правдоподобная модель. Сила в руках сильного. Это
западает. На всю жизнь. А так как физической силы Паташону не хватает, он
оттачивает изворотливость. Ему нравится не прощать обиды, мстить тем, кто
считает себя сильным. В нем нет великодушия. Он готов при случае
унизиться, но он ничего не забывает. Это опасный преступник.
Я думаю, именно такой человек встретился в колонии с Калугиным. Он
там не в первый раз, он постиг тюремную науку, и сроки его особенно не
пугают. Далеко остался школьник-замухрышка. Паташон — вор в законе, его
обслуживают, ему угождают. Его боятся. Теперь уже его самого. И не без
оснований. Хотя внешне он не так страшен. И комплекция не та, и
шутки-прибаутки не забыты. Некоторые недалекие работники даже считают
Паташона не худшим заключенным. Он не бузит, не режется бритвой, не
устраивает демонстраций. Не работает, правда, но на то он и вор в законе.
Однако отбывать срок ему больше не хочется. Началась война, армия
отступает, ему мерещится анархия, жестокая вольница, безначалие, мерещится
его время
. Так соединяются несовместимые интересы не только разных, но
полярно противоположных людей. Возникает кратковременный трагический союз.
Им
везет
.
О подробностях побега приходится догадываться. Однако детали
несущественны. Можно предположить, что Паташон, у которого были связи в
уголовной среде в Закавказье, выдвинул план пробираться на юг через горы.
Край в этой стороне безлюдный, а перевалы доступны. Чем соблазнился
Калугин, не знаю. Скорее всего Паташон пообещал достать ему документы, без
которых невозможно было попасть в армию, а именно на фронте, как показало
будущее, стремился смыть вину Михаил Калугин.
Теперь о самолете. Летчик Константин Калугин выполнял важное задание.
Ему был доверен ответственный груз. Но не золото.
Олег вскочил.
— Это тоже предположение?
— Нет, это факт, Олег. Груз, который вез Константин Калугин, рядом с
вами. Ящик находится в нише под водопадом.
С волнением металлическую коробку подняли и поставили на брезент.
Открыть ее удалось не без труда. Всем хотелось поскорее взглянуть на
содержимое. Наконец Волоков откинул крышку.
— Бумаги. — И, отделив клочок слипшегося, почти уничтоженного
временем и природой листа, добавил: — Разобрать, что это, на глаз
невозможно.
— Может быть, техническая документация эвакуированного предприятия?
Или штабные документы? Чертежи оборонного объекта или военной продукции? —
предположил Сосновский.
— Я думал о чем-то подобном, — сказал Мазин. — Если золото и возили в
Иран, о чем мне неизвестно, то не из прифронтовой зоны и, вероятно, не
таким образом. Не знаю, как возникла эта легенда, но не в этом дело.
Олег выглядел потесненным с позиции, однако не разбитым.
— Кто же, по-вашему, спрятал ящик? Откуда вы узнали о тайнике?
Мазин подвинул в его сторону портсигар.
— Бумаги спрятал Константин Калугин. Теперь ясно, что он не разбился
вместе с машиной и выпрыгнул с парашютом. Он понимал, что металлический
закупоренный ящик не будет уничтожен, что он может уцелеть. И летчик,
спасая груз, извлек его из-под обломков и спрятал в надежном месте. Он
сделал все, что мог. Унести ящик с собой было нельзя. Хотя в нем и не
золото, он достаточно тяжел для путешествия по тропам и перевалам. Укрыв
груз, Константин Калугин нацарапал на портсигаре координаты. Почему не на
бумаге? Наверно, побоялся довериться ненадежному материалу. Ведь предстоял
путь через реки, снег, и мало ли что еще ждало его!
— Как попал к вам портсигар? — спросил Олег.
— Об этом я скажу немного погодя. Вы видели его? Мне больно
разочаровывать вас, Олег, но летчик Калугин не был вашим отцом.
— Не считаю вопрос доказанным. Имя женщины...
— Клавдия, а не Анастасия.
— Женщина, которая спасла меня, могла спутать имя матери!
— Но ваша мать умерла и похоронена в деревне, где вы оетались. А жена
летчика Калугина прожила еще двадцать пять лет.
Мазин смотрел теперь не на Олега, он смотрел на Валерия. И тот не мог
оторвать глаз от подполковника.
— Зачем вы смотрели мое удостоверение? — спросил он с трудом.
— Ты уже догадался. Мне нужно было узнать твое отчество. Что ты
знаешь об отце?
— Я считал, что он бросил маму.
— Нет. Его убил Паташон. Теперь я в этом не сомневаюсь. Константин
Калугин был тем человеком, в гибели которого признался тебе Михаил
Михайлович. Говорю
признался
, потому что и себя считал он виновником
этой смерти. Для матери же он пропал без вести, а возможно и хуже,
дезертировал, бежал. Не осуждай ее за слабость, Валерий. Молодая женщина с
ребенком осталась одна, тянутся нескончаемо трудные военные дни. И вдруг
случайно (так ей кажется) Клавдия Федоровна знакомится с демобилизованным
солдатом, студентом. Он учится в Москве, собирается стать художником, в
Казань приехал на короткое время, однако заинтересовался ею, пишет,
помогает. Какая женщина останется равнодушной к таким знакам внимания,
особенно когда — будем откровенны — мужчин стало гораздо меньше!
Между тем молодой художник предлагает выйти замуж. Чем еще можно
объяснить его поведение, кроме настоящей любви? И любовь находит отклик.
Ведь пять лет прошло, как исчез Константин Калугин. Война кончилась,
надежды на его возвращение угасли... Мы все верим в людей, нам больно
обманываться в них, но требовать от Клавдии Федоровны безграничной
верности памяти мужа, требовать отречения от жизни ради памяти было бы
несправедливо. Особенно потому, что ей и в голову не могло прийти, что
привело к ней Михаила. Еще не Калугина...
На каждый поступок обычно влияет большой комплекс соображений. Думаю,
очень многое повлияло и на решение Михаила Михайловича. Но уверен, в
основу легла потребность загладить вину.
Какую?
— спросите вы, и
особенно ты, Валерий. Я, как и ты, убежден: будущий художник Калугин не
убивал летчика Калугина. Верю и его словам и во всю его остальную,
прожитую с того дня жизнь. Однако существует еще криминалистическая наука,
и я надеюсь, найдутся доказательства, и неопровержимые.
Вина, которую испытывал Михаил Михайлович, была глубже, чем сознание
того, что он не уберег летчика, стал невольным пособником его гибели. Мне
кажется, что случай этот подвел итог, завершил цепь ошибок, начавшихся с
того ужасного дня, когда согласился он охранять приятелей-преступников,
грабивших киоск или ларек. И тогда, когда пришло впервые решение бежать,
был он виноват. И когда пытался броситься под поезд, и когда бежал,
наконец,
удачно
.
Поступки эти, конечно, разные, и рассматривать их следует по-разному,
но было в них и общее: с каждой ошибкой росла вина перед жизнью, перед
людьми, перед самим собой, суживалась дорожка, впереди становилось темнее,
мрачнее. И тут вспышка — смерть летчика! Убийство...
Зачем убил его Паташон? Чтобы заполучить пистолет или избавиться от
лишнего свидетеля, на которого неожиданно наткнулись в пути? Во всяком
случае, не для того, чтобы завладеть грузом. Он был спрятан до встречи. О
грузе беглецы и не подозревали... Но убийство наверняка было подлым,
зверским. И оно ошеломило парня. Наконец-то он понял, куда ведут неверные
тропки.
Не знаю, как расстались они с Паташоном. Его последующие похождения
еще придется проследить, но ясно, что пути его с Михаилом разошлись круто.
К большому сожалению, не навсегда.
О дальнейших событиях судить легче. Испытавший глубокое потрясение
юноша добрался до фронта и не щадил там жизни. На гимнастерке появились
орденские ленточки. Он пролил кровь, он имел основания считать, что
расплатился сполна за небольшое, в сущности, преступление, совершенное по
мальчишескому недомыслию. Но прийти и рассказать правду он не решился.
Внешней необходимости в этом как будто и не было. После бесконечных
неудач пришла полоса везенья. А когда начинает везти, то везет во всем.
Даже там, где сначала удачи не замечаешь. Михаил Михайлович жил и воевал
под доставшейся по случаю фамилией. Неблагозвучной фамилией. Вы знаете ее,
Валерий?
— Да.
— Марина Викторовна тоже знала. Эта фамилия сохранилась в документах.
Нарочно фамилию Дураков не выберешь. И не только по эстетическим
соображениям. Она режет слух, привлекает внимание, запоминается. Значит,
выбора не было, пришлось воспользоваться тем, что подворачивалось под
руку. Как это произошло, пока неизвестно, но каким образом Михаил
Михайлович избавился от неприятной, постоянно грозящей разоблачением
фамилии, я знаю, как знали и в его семье, не подозревая об истинной
причине перемены.
Многие ли мужчины принимают фамилии своих жен? Единицы. Если кто и
решится, то не от хорошей жизни. Нужны убедительные основания, чтобы такая
замена показалась окружающим оправданной, не вызвала подозрений. Но что
может быть естественнее, чем желание молодого художника сменить фамилию
Дураков? Каково читать на афише:
Выставка Дуракова
? Какой повод для
шуток! А люди искусства самолюбивы. И жена это понимает. Правда, фамилия
Калугин принадлежит первому мужу, но зато и сыну! И это почти усыновление.
Так появляется художник Калугин. Везенья здесь больше, чем расчета.
Да и расчет не шкурнический. Вина перед погибшим летчиком, перед его
сыном, стремление расплатиться за ошибки, начать новую жизнь, в семье,
по-настоящему — все это просматривается очевидно.
Мне кажется, я понимаю этого человека и его поступки. Даже то, что,
привязавшись к тебе, Валерий, он не пошел на формальное усыновление.
Думаю, что он не считал себя вправе лишить тебя отца, вычеркнуть его из
твоей жизни. Единственный в семье, он знал правду, знал, что Константин
Калугин — жертва обстоятельств и злой воли. И он не мог обокрасть убитого
и оболганного человека. Полагаю не без оснований, что Михаил Михайлович
всегда собирался раскрыть тебе правду.
Ложь давила на него, отравляла радости и успехи. Он мирился с ней в
надежде, что придет час, когда он восстановит справедливость, сможет
довериться тебе, Валерий. Но как это было трудно! Как воспримет правду
Клавдия Федоровна? Поверит ли до конца? Не заподозрит ли в убийстве
Константина? А сам ты, Валерий?
Калугин бесповоротно осудил первую часть своей жизни, но во второй
ему было чем гордиться. Успех он завоевал трудом и талантом, завоевал
заслуженно. В семье он поступал так, как казалось ему единственно
правильным. Годами складывалась уверенность, обретался смысл
существования. И все это нужно было отдать на суд тебе, Валерий, человеку
незрелому, не пережившему столько, сколько пережил он, многого не
понимающему. Однако иного пути не было. Калугин уклонился от суда
государственного, но не мог полностью довериться и суду собственному. Лишь
ты имел в его глазах право на суд. Не юридическое, но по-своему
неоспоримое. Потому что ты был сыном Константина Калугина.
Однако вернемся к фактам. Не зря считают, что мир тесен. Работая над
картиной о летчиках (не случайно, наверно!), Калугин познакомился с Олегом
Перевозчиковым, который разыскивал отца, погибшего якобы при известных нам
обстоятельствах. Еще раз уточняю, Олег! Вы не сказали о золоте?
— Нет.
— Это в вашем характере, но не думаю, что это его лучшая черта.
Олег провел пальцами по бородке.
— На первый взгляд Михаилу Михайловичу снова повезло. Судите сами!
Видимо, он рассуждал так: Олег заблуждается, пусть же он найдет самолет.
Правда о летчике Калугине вскроется, позорное пятно будет смыто. Валерий
узнает об отце все... кроме того, что отчим был недобрым свидетелем его
последних минут... Таким образом, откроется правда только необходимая. По
счету будет выплачено, тайна же умрет на этот раз навсегда. И Михаил
Михайлович после колебаний, не сразу, а письмом приглашает Олега в
Дагезан, выдвинув условие...
— Довольно хитро придумано, — сказал Олег.
— Нет. Калугин не был хитрецом. Скорее он был человеком слабовольным,
склонным к решениям, которые напрашивались сами, лежали на поверхности. Он
постоянно опасался противопоставить себя обстоятельствам. Даже когда
бежал... Его тяготила ложь, но он предпочитал оставаться на грани
полуправды. Полуправда и привела его к гибели. Но не вам упрекать его,
Олег! Вы тоже скрыли то, что считали истиной! А две полуправды — это уже
ложь, та ложь, которая и определила ход трагических обстоятельств.
Олег подергал бороду, но возражать не стал.
— Калугин старается, чтобы вы не тратили время впустую. Когда
выяснилось, что проникнуть в теснину затруднительно, он посылает сюда
Матвея — верное доказательство, что о грузе он не подозревал. Зато вас,
Олег, это взволновало сверх меры.
— Мне важно было найти золото и вернуть его государству.
— Знаю. Поэтому вы и решились с большим опозданием довериться
Калугину. Как он воспринял ваше сообщение?
— Он был поражен.
— Наверно, сообщение ваше не только изумило, но и обрадовало
Калугина. Помогая вам, он не предполагал, что делает дело уже не личное, а
государственное. Он поверил вам и одновременно поверил в то, что Матвей не
видел никакого золота. Вам он поверил, потому что знал, что летчик не
погиб в машине, а спустился с парашютом и успел побывать на месте
катастрофы. Следовательно, он мог спрятать груз. Где? Ключ к разгадке
лежал в кармане Калугина. Об этом я узнал от Коли.
Егерь подвинулся поближе.
— Это вы про портсигар, Игорь Николаевич?
— Да. Когда ты отдал его Калугину?
— Сразу, Игорь Николаевич, как вернулись мы с Колькой, я сперва к
Михал Михалычу зашел. Говорю, так и так, лавина, значит, мостом тут легла,
и пройти можно, хоть и трудно, а там самолет, здесь, значит, и скелет
лежит, а в кармане у него, значит, где карман был, — эта штука. Я его
подраил малость.
— Ты прочитал надпись в портсигаре?
— А то как же! Клава, значит, ему подарила. И еще буквы там. Я
подумал, летчицкие ориентиры, не подумал, что здесь...
— Ясно. Что сказал тебе Михаил Михайлович?
— Говорит, оставь, Матвей, мне покаместь, потому что парень этот с
бородой тут ищет, и в газету писать хочет, и про тебя, про меня, значит,
напишет, но потом, а пока все не нашли, не нужно говорить, чтоб не
помешать сбору материала, что ли...
— И ты больше никому о портсигаре не сказал?
— После нет.
— Разрешите спросить мне, — вмешался Олег. — Когда Калугин сообщил
тебе о золоте?
— В жизни не говорил! Не сойти мне с места!
Мазин остановил зарождавшийся спор:
— Успокойтесь! Калугин спрашивал о находке у Николая, который ходил
сюда вместе с отцом. Он ведь не говорил вам, Олег, что беседовал с
Матвеем. Он сказал только, что Филипенко золота не брал. Ведь Матвей вряд
ли отдал бы портсигар, если бы понимал, что значат нацарапанные там цифры.
— Это наивно! Не понимаю, зачем вам так упорно выгораживать
Филипенко? Предположим, что отдал портсигар. Но с мальчиком-то разговор
был! Или вы думаете, что сын ничего...
— Ерунда, Олег! — нетерпеливо поднялся Валерий. — Оставь Матвея в
покое. И так намудрил. Протри очки и успокойся.
— Не горячись, Валерий, — предостерег Мазин.
— Извините, Игорь Николаевич! Спасибо, что вы этот клубок распутали.
Мне трудней всех... Не умещается, что рядом мой отец лежит. Страшно встать
и подойти. Но не сомневаюсь, что мысли и жизнь Михаила Михайловича такие
были, как вы рассказали. Все это я видел, чувствовал, но не знал... вы ж
понимаете... Он тоже мне отцом был. И я от него не отрекусь. Но почему вы
про того, кто дважды отца убил, молчите? У вас система, доказательства...
я понимаю. Но мерзавец ускользнуть может!
— Нет, Валерий. Он умер.
— Умер?! Я видел его, когда садился в вертолет.
— Ты видел Кушнарева, а не Паташона. Это разные люди. Так и сказал
тебе Михаил Михайлович. Паташон же — Демьяныч. Остальные его имена уточнит
Дмитрий Иванович.
— Но его убили. Неужели я?..
— Нет. Однако можешь считать, что ты с ним расквитался. Больше того,
удар этот, я полагаю, спас твою собственную жизнь. Постараюсь
аргументировать свою точку зрения. Олег пояснил, как Михаил Михайлович
узнал о спрятанном грузе. Но как узнал о нем Паташон?
Сам он сказал мне, что они встретились на базаре в Тригорске.
Художник Калугин и... пасечник Демьяныч.
Между прочим, самые отчаянные, бесшабашные преступники старательно
пекутся к старости о своем здоровье. Может быть, они понимают, что это,
собственно, чудо — то, что они дожили до старости, и стремятся продлить
это чудо по возможности. Паташон же вряд ли отличался бесшабашностью, да и
здоровьем похвалиться, видимо, не мог. Поэтому его обращение к природе не
так уж загадочно. Объяснима и склонность к доморощенной философии.
По-своему и он пытался осмыслить прожитое, хотя и не увидел в жизни
ничего, кроме
мудрой беспощадности
, как он мне доверительно сообщил. Так
или иначе, старость пришла, силы дряхлели; возможно, ему казалось, что и в
самом деле с мирской суетой покончено, завозился с пчелками, не без
пользы — и доход, и медок целебный...
Обманчивая тишина! Такой человек не способен измениться, даже если б
и захотел. Без малого полвека преступной жизни — не ошибка молодости. Да и
вряд ли Паташон сожалел о прошлом. Он не стал другим, он только растерял
зубы. На беду, не все...
Калугин, очевидно, не сразу узнал Паташона. Это не удивительно. Не
виделись они десятилетия, а знали друг друга недолго, да и выглядели в то
время по-другому. У
Демьяныча
же память оказалась лучше. Сказалась
волчья закалка, вечно в бегах, раздумывать некогда, и врага и своего
узнавать с ходу нужно, а то головы не сносишь! Однако и он сомневался. И
если б Калугин по широте характера не пригласил пасечника в Дагезан,
возможно б, и обошлось.
Но возникли контакты, появилось время присмотреться. И Паташон
убедился — он! Что же делать? Умнее было бы отойти от греха подальше. Нет!
Не та личность. Жажда поживиться, и не только поживиться, покуражиться,
испытать садистское наслаждение, издеваясь над беспомощным, попавшим в
капкан человеком, — вот что подмывало Паташона. И тактику он выбрал
подлую: объявляться не открыто, а постепенно, намеками: я или не я, сам
догадайся, а покоя не будет, и пощады тоже не будет.
Калугин, как ты помнишь, Валерий, мрачнел, но еще надеялся, что
свойственно людям в самом безысходном положении. И тут — золото!
Понимаете, что это слово для Паташона значило? Это не деньги, бумажки,
которые он шантажом выудить собирался. Это сам смысл его жизни, символ,
если хотите. Так определились пружины действия. Помножьте золотой мираж,
вспыхнувший ярко, на злобу, ненависть к Калугину, которому, с точки зрения
Паташона, в жизни несправедливо
повезло
, на страх, возникавший по мере
того, как приоткрывалась история гибели летчика, представьте психологию и
опыт профессионального преступника, и вам станут понятны и, решимость
этого хилого на вид старичка, и его неожиданная энергия, и, скажем прямо,
недюжинная смекалка, которая долго сбивала меня с толку. Впрочем, на
каждый ловкий ход приходилась и обязательная ошибка, пусть малозаметная,
но неизбежная. Это закономерность.
Как узнал он о золоте? Я не смогу ответить на этот вопрос без вашей
помощи, Олег.
Что-то переменилось в Олеге. Он не воспринял слова Мазина как
очередную нападку.
— Не исключено, что он подслушал мой разговор с Михаилом
Михайловичем. Помните, мы ехали вместе в машине, когда я узнал от Гали,
что самолет найден? Я с ней зашел к Матвею.
— Было, — кивнул егерь.
— От тебя я направился прямо к Калугину. Он сам открыл мне. Я сказал,
что нужно поговорить по важному делу. Он предложил выслушать меня во
дворе.
— Не пригласил в дом? — уточнил Мазин.
— Да. Теперь понятно. У дома был привязан к дереву ишак. И Калугин
говорил тихо. А я волновался. Кажется, мы стояли недалеко от открытого
окна. Но около гаража.
— В гараже есть внутренний выход, — сказал Сосновский.
— Да, есть. Увидев меня, Паташон мог спуститься в гараж и
подслушивать, стоя у окна. Но как я мог это предположить?
— Предположить было трудно, — согласился Мазин. — Хорошо, что этот
факт прояснился. Спасибо, Олег. В последние дни Паташон наверняка следил
за каждым шагом Калугина. Не спускал с него глаз и одновременно поспевал
за всеми, кто так или иначе соприкасался с погибшим самолетом. Не исключая
тебя, Матвей.
— Виноват, Игорь Николаевич.
— Договаривай, что не успел. Повинную голову меч не сечет.
— Перехватил он меня, гад, когда я с Красной речки вернулся. Иду,
значит, к Михал Михалычу, а он, зараза ласковая, на ишаке трусит.
Здравствуй, Матвей, — гундосит. — Откуда идешь, куда?
Короче, растрепал
я ему и портсигар показал. Щупал он его, щупал, отдал.
— Это произошло до разговора с Калугиным?
— Ну да. А потом я, дурак, еще хуже сморозил. Зашел к нему и ляпнул:
Ты, Демьяныч, за портсигар помалкивай покуда. Михал Михалычу я его
передал
.
— Важная деталь, Матвей, — сказал Мазин удовлетворенно. — Новая для
меня. Итак, Паташон в результате слежки собрал обширную информацию, и час
от часу она приобретала для него характер угрожающий. Провел он почти
всех. Мы с Борисом Михайловичем, увы, не исключение. Сидя в нашем домике,
он узнал, что Калугин собирается говорить с Сосновским, с юристом, и, хотя
разговор не состоялся, медлить невозможно Калугин решился...
Но и Паташон решился. Прогремел выстрел. Дерзко, неожиданно и, к
сожалению, удачно. Подробности не так важны. Возможно, поднимаясь в
мансарду, он и не спланировал все в деталях. Возможно, пытался запугать
художника, вынудить его отказаться от признания... Наверно, Михаил
Михайлович остался тверд, наверно, не сообразил, что гром покроет грохот
выстрела, да и не верилось ему, наверно, в такое, много лет прожил он в
другом, человеческом мире...
Обманчивая удача пришла к Паташону. Выскользнул из гостиной и
вернулся он незаметно. Потом по желанию Марины Викторовны отправился в
мастерскую,
обнаружил
мертвого и позвал нас с Сосновским. Когда
подозрение пало фактически на каждого, Демьяныч выглядел светлее других.
Но преступник неизбежно находится в состоянии опасения. Он склонен
переоценивать, преувеличивать опасность и стремится всеми средствами
увеличить, расширить подлинную или мнимую безопасность.
И тут-то перед Паташоном возникла уникальная возможность заполучить
первосортное психологическое алиби. Он слышит предложение Бориса
Михайловича объявить, что Калугин жив, и предпринимает ход, я бы сказал
незаурядный.
Убить
художника вторично! Кто с
...Закладка в соц.сетях
