Жанр: Детектив
Три дня в дагезане
... что думал, и о рисунках, и главное — как человек жить
должен, дорожить собой, если его коснулось настоящее, искра таланта.
Короче — сказал то, что тысячу раз повторял себе и во что сам не смог
поверить, потому что дара-то подлинного не было и многого другого не
хватило, не коснулось. А его коснулось! И он поверил — и выжил. Как
художник выжил, понимаете? За это он и ценил меня. А за рукав и охранник
схватить мог:
Стой, мол, парень! Не положено тебе жизнью своей
распоряжаться!
И мне от этого легче жить стало. Ведь не зря
просуществовал, не без пользы все-таки...
Мазин видел, что старика остановить трудно, да и жестоко прерывать,
но необходимо было осмыслить новые факты, найти связь между ними.
— Алексей Фомич, по-вашему, Калугин скрывал прошлое исключительно по
соображениям моральным, личным, не практическим?
— Практическим?
— Он поступал учиться, проходил различные официальные рубежи,
заполнял анкеты, писал автобиографию... Утаивал ли он и там...
Кушнарев сидел у самой стены. Круг неяркого света, ограниченного
абажуром, не достигал его.
— Именно! Добрались, докопались! Ну почему вы не способны мыслить за
пределами уголовного кодекса? Почему не верите, что человек сам себя и
осудить и оправдать может?
— Так поступил Калугин?
— Не спрашивал! Не интересовался, потому что видел, справедливо он
поступил. Нет больше мальчишки, что дрожит на углу, пока дружки замок
сворачивают. Того судить нужно было за то, что не думал, голову на плечах
имея, не ведал, что творит. Дурак был, не человек, не личность. А Михаил
Калугин формальностям не подсуден. Долги выплатил, имя заслужил чистое.
Человек, художник. Совесть ему судья. И мелочные подробности роли тут не
играют.
— Играют, — возразил Мазин. — Получается, что Калугин фамилию сменил
незаконно и прошлое скрывал сознательно, а не просто не любил о нем
распространяться.
— Кровью, пролитой на фронте, он заслужил... талантом своим...
— Алексей Фомич, не понимаете вы меня! Формальностям друг ваш
действительно уже не подсуден. И не о том я хлопочу, чтобы память его
очернить. Поступки его меня с другой стороны интересуют. Как они самому
ему навредили! И не подписал ли он себе смертный приговор сам, когда
впервые чужой фамилией подписался?
Кушнарев приблизился к лампе.
— Вот вы как повернули!
— Ощупью продвигаюсь, ориентиры в тумане. А тут еще самолет... Не
могу его от смерти Калугина отделить. И соединить не могу. В самой смерти
логики не вижу. Предположим, нашелся подлец, задумал нажиться на прошлом
Калугина. Но тогда художник шантажиста убить должен, а не наоборот!
Получается, не Михаил Михайлович боялся, а сам он кому-то мешал. Вот
главная неувязка! И вам приходила эта мысль в голову, пока вы решали
тяжкий вопрос, сказать мне, что знаете о Калугине, или нет. В том и
тяжесть — жертва ли Калугин? Убит злодейски или была тому причина?
Колебались вы, даже в неискренности к себе его заподозрили...
— Во мне колебаний больше нет.
— Но были! И шли они от поступка, который теперь оправдали, а меня
убеждаете (а не себя ли?), что имел Калугин право присвоить чужие
документы! Чьи? Все документы кому-то принадлежат. Где же их владелец?
Калугин-два? Вернее, Калугин-первый?
— Понятия не имею. И плохого думать не желаю.
— Мне тоже не хочется. Больше ничего вам не запомнилось?
— Есть еще зацепка, но ничтожнейшая. Собирался Михаил в тот день
беседовать с Валерием.
— О чем?
— Если б знать! Заглянул я к нему, а он мне:
Погоди, Алексей, с
сыном потолковать нужно
. —
Уму-разуму поучить?
—
Да нет, — отвечает, —
хуже
. Но пояснять не стал. А выспрашивать, сами понимаете, как я мог?
Разговор этот был нарушен Сосновским. Но и сам Сосновский пришел
говорить. Не поговорил. А потом стало поздно
.
— Зацепка не ничтожная, Алексей Фомич, а характерная. С двумя людьми
собирался говорить Калугин. С очень близким и вовсе не близким, но
сведущим в законах. Он собирался посоветоваться с Борисом Михайловичем. И
с сыном. Знаменательное сочетание. Предположим, Калугин решился довериться
обоим. Такое можно объяснить только так: ему грозило большее, чем
разоблачение прошлого. Он знал об угрозе! Но что успел Калугин сказать
Валерию?
Он мог назвать имя предполагаемого убийцы, человека, который
заинтересован в тайне Калугина больше, чем он сам. Но если верна эта
версия, таким человеком должен быть кто-то немолодой, современник тех,
давних лет. Таких двое — Кушнарев и Демьяныч. Однако Кушнареву я верю,
Демьяныч же с Калугиным раньше знаком не был, да и зачем ему было
покушаться на человека, который, как он знал, заведомо мертв? Но если
Валерию что-то известно, как объяснить его поведение? Почему молчит? Ждет
милицию? Или ничего не знает? А что, если замешан вовсе не пожилой
человек? Мало ли тут возможных связей, взаимодействий, последствий?
— Пойдемте к Валерию, Алексей Фомич!
И тут Кушнарев негромко рассмеялся.
— Иначе я вас представлял, Игорь Николаевич. Логическим,
рациональным, не поддающимся увлечениям.
— Разочаровались? Ах, вспомнил: вы за высшую истину — через сто лет.
Спешку не одобряете.
— Не обижайтесь: молоды вы еще. Но умны. Пойдите к Валерию,
попытайтесь. Верю я в вашу справедливость. Амне идти к нему не хочется.
Зачем я там? Уличать, если откажется? Вы и без меня с ним справитесь. Даже
лучше без меня, потому что беда эта всех ожесточила, подозрительными
сделала. Валерий тоже озлился. Я это чувствую. Сказать я уж все до предела
сказал. Не нужен больше. И больно мне будет, если что худшее откроется.
Михаил, Игорь Николаевич, дорог мне. На ногах я ему помог удержаться и
заслугу свою в этом вижу. Так не отбирайте ее у меня.
— Хорошо, Алексей Фомич. Схожу сам.
Он запомнил комнату Валерия, хотя и не был в ней, и без труда
сориентировался в темном коридоре. Нащупав ручку, Мазин подергал ее сверху
вниз. Из комнаты не ответили. Тогда он повернул ручку до предела. Дверь
оказалась запертой. Валерий или не желал откликнуться, или отсутствовал.
Кушнарев стоял на пороге, поглядывал в его сторону.
— Не достучались?
— Нет. Возможно, он в хижине.
— Пойдете?
— Придется.
— Я с вами.
Мазин удивленно посмотрел, как архитектор натягивает на голову берет.
В комнате Игорю Николаевичу казалось, что на дворе еще светло, на
самом деле ночь давно наступила. Самозваный снегопад кончился, ветер угнал
последние, ненужные тучи, и луна, скрывавшаяся в горах, появилась над
ущельем, огромная, тяжелая, круглая, провисшая, как переспевший апельсин,
готовый сорваться с пригнувшейся к земле ветки. Она-то и освещала все
вокруг.
— Сколько ненужной красоты, — сказал Кушнарев, оглядываясь.
Весь горизонт над черной, зубчатой стеной гор светился неодолимым
лунным пламенем. Зато напротив скалы, которые отражали поток этого
удивительного, живописного света, припорошенные застывшим на несколько
ночных часов хрупким и неглубоким летним снегом, подсекали белизной совсем
другое небо. Не пуская туда свет, они возвращали его, обрушивали целиком в
долину. В этой стороне небо было ровнее и глубже. В высоте его, стесняясь
своего ничтожества в присутствии такого гигантского, напоенного энергией
светильника — луны, мерцали небольшие ледышки-звездочки. Невозможно было
поверить, что это многоцветное импрессионистское чудо возникло на том же
месте, где несколько часов назад не было ничего, кроме вымокшего насквозь
серого тумана.
По глубокому скрипучему снегу шагалось легко и быстро. Мазин первым
заметил, что дверь хижины открыта.
Жарко ему, что ли? Перетопил,
наверно
. Но дыма над трубой не было.
— Валерий! — позвал Игорь Николаевич.
Никто не отозвался. Кушнарев смотрел в сторону. Мазин шагнул через
порог.
В комнате было пусто. Печь погасла, видимо, недавно. Ощутимо слышался
запах дыма, хотя заслонка в трубе была выдвинута до предела. На койке, как
и днем, царил хаос — подушка смята, одеяло перекошено. Зато разбитое пулей
стекло успели заменить прибитой к раме фанеркой. Мазин перевел взгляд на
стол и увидел бутылку с водкой. Рядом стояли два пластмассовых стаканчика,
но никакой закуски. Пить не начинали. Тускло мерцала керосиновая лампа.
— Очередная загадка! — развел он руками. — Где же Валерий?
— Следовало бы зайти к Марине Викторовне.
— Пожалуй. А почему он не потушил лампу?
— Рассеянность, волнение, влияние алкоголя.
— Предположим, хотя бутылка полная. Любопытно, с кем он собирался ее
опустошить?
Мазин передвинул по столу стаканчики.
— Вы видели такую примитивную посуду у Калугиных?
— Не приходилось.
— Типичный ширпотреб. Мечта любителя раздавить бутылочку на троих.
Может быть, Валерий пригласил гостя и побежал на угол за колбасой. Вас не
шокирует мой юмор, Алексей Фомич? Мы слишком долго беседовали всерьез.
— С вашего позволения я выйду на воздух. Здесь угарно.
Собственно, Мазину в хижине оставаться тоже было незачем. Не ждать же
гостя. Лучше поискать хозяина. У печки стояло ведро со щепками для
растопки. Поверх щепок валялась еще одна бутылка, на этот раз пустая. Днем
ее не было. Игорь Николаевич взял бутылку за горлышко и поднес к носу.
Несмотря на насморк, ошибиться было трудно. Пили недавно. Но Мазин не
успел оценить новую находку.
— Игорь Николаевич! — послышался голос Кушнарева. — Здесь...
— Иду, Алексей Фомич.
После накаленных переговоров оба стремились быть подчеркнуто
вежливыми.
— Обратите внимание!
Кушнарев вытянул руку в сторону реки. От хижины по узкому лугу до
самого берега виднелись следы.
— Вот так открытие! — воскликнул Мазин.
— Интересно? — спросил Кушнарев, сомневаясь.
В следах не было ничего криминального, ни капель крови рядом, ни
примет того, что владелец рифленых подошв тащил какой-то подозрительный
предмет. Поразило Мазина направление следов. Они вели не к тропе, и не
мимо пруда в сторону дороги, а прямо туда, где луг обрывался над речкой
крутым откосом. Игорь Николаевич двинулся рядом, стараясь не затоптать
след. Он был далек от скоропалительных предположений, но тревога уже
появилась, шевельнулась, засосала в груди. У обрыва он остановился. Следы
прерывались, будто человек пошел дальше, полетел по воздуху. Но он не мог
полететь, он мог только упасть.
Игорь Николаевич наклонился над обрывом. Внизу катилась вода,
пенилась, натыкаясь на изогнутый берег, поворачивала и убегала через лес,
вниз по ущелью. Она не бурлила, да и было ее гораздо меньше, чем днем, но
сейчас, ночью, темный поток пугал, отталкивал. Мазин осмотрел берег метр
за метром. И не увидел ничего, кроме воды и камней.
Кушнарев тоже пересек луг.
— Куда же он девался?
— Мысли приходят мрачные. Обратного следа нет.
— Сумасшедший парень!
И Сосновский считал Валерия способным на отчаянное решение. Если они
правы, нужно искать труп. Труп пораженного ужасом, сломленного, убившего
себя преступника? Или очередной жертвы?
— Придется спуститься и поискать по течению.
Архитектор покачал головой.
— Не рано ли мы его похоронили, Игорь Николаевич? Человек молодой,
полный сил. Задиристый, не меланхолик. Такие не склонны к самоубийству.
В словах Кушнарева слышалась разумная мысль. Вина Валерия не
доказана, и самоубийство не больше чем гипотеза.
— Однако пройтись по речке, не замочив ног, ему не удалось бы.
Мазин еще раз оглядел
пейзаж в лунном свете
. Что-то изменилось во
втором плане. Со стороны леса двигалась неожиданная фигура.
— О-го-го! Игорь!
— Борис Михайлович, — узнал Кушнарев Сосновского.
— Я ищу тебя по всему поселку, — сказал запыхавшийся Борис.
— А мы ищем Валерия.
— Зачем?
— Чтобы узнать, как он переправляется через горные реки.
Сосновский вытаращил глаза.
— Да он сейчас через собственную кровать не переправится. Набрался
как бегемот.
— Валерий?
— Кто ж еще!
— Где он?
— Дома. В спальне.
— Ты уверен?
— Еще бы. Он обложил меня такой руганью...
— Убедительно, — заметил Кушнарев.
— Реальнее, чем мистика со следами, — согласился Мазин с облегчением.
— Какими следами?
— Видишь? Уперлись в обрыв. А мы — в следы. Что скажешь?
— На самом берегу снега нет. Он спустился и вернулся берегом.
— Просто, как колумбово яйцо. Хотя спускаться крутовато, да и зачем?
— Спросишь у этого психа сам. Я с ним больше не имею никакого дела.
— Так обругал?
— Было...
— Через дверь обругал?
— Игорь, не поддавайся лунному гипнозу. Я видел его, даже пощупать
мог, но чересчур несло сивухой. Парень так проспиртовался, что возле него
курить опасно. Хоть табличку на трех языках вешай:
Ноу смокинг!
— Почему он ушел из хижины? Он был здесь недавно.
— Я знаю. Он сказал.
— Что?
— Полностью процитировать не могу, но, исключив нецензурные
выражения, приблизительно так: убирайтесь, прокурор, я не в настроении и
сильно пьян. И готов отстаивать свое одиночество вплоть до применения
физической силы. В хижине мне... забыл точные слова... Смысл — не
нравится. Поэтому он пришел домой, и из спальни его никто не вытащит.
— Ясно. Побеседовать с ним не удастся. Остаемся на точке замерзания.
Зачем ты искал меня?
— Не понимаешь? Нырнул и исчез. Я беспокоился о тебе.
— Борис, я тронут. Предлагаю вернуться маршрутом Валерия. Пойдемте
вдоль речки.
Мазин не хитрил, он не собирался осматривать берег. И он не знал, что
увидят они всего в ста метрах от места, где оборвались следы, ему и в
голову не приходило, кого они увидят.
На отмели под обрывом в напряженной позе изготовившегося к старту
бегуна лежал человек. Голова его находилась в реке, шапку снесло, и почти
успокоившаяся вода скользила по редко поросшему черепу, а согнутая нога в
новом резиновом сапоге ярко блестела в лунном свете. Другая нога, разутая,
в носке домашней вязки, зацепилась за выступивший из песка камень.
Секунду или минуту все молчали.
— Демьяныч? — спросил Сосновский.
Мазин спустился по скользкому склону, придерживаясь за обнаженные,
мокрые и холодные корни. Непромерзшая глина предательски уходила из-под
ног, но он не упал. Он подошел к трупу и глянул в его лицо. На отмели
лежал мертвый пасечник.
Следом скатился Борис и остановился, стряхивая комья грязи с колена.
— Я ошеломлен, Игорь... Кто его сюда?.. Как?..
Мазин не ответил. Все, что с трудом выкапывал он из хаотического
нагромождения несопоставимых фактов, оказалось ненужным, ошибочным. Он
испытывал чувство человека, сбитого с ног неотразимым ударом, хотя и
стоял, и внешне спокойно рассматривал залитый холодным, издевательским
светом труп, похожий на перевернутую скульптуру спортсмена, какие любили
устанавливать в парках культуры двадцать-тридцать лет назад.
Предположим, он пришел в хижину повидать Валерия. Не застал его...
Пошел и бросился в реку? Глупо. Пойти и броситься в реку мог любой, кроме
Демьяныча. И бросить в реку могли любого, кроме него! Так ты думал. И вот
смотри, пожалуйста. Он лежит рядом. Мертвый!
Игорь Николаевич вобрал глубоко воздух. Нужно было выходить из
нокаута. Раз! Два!.. Пять... Семь... Пора вставать!
— Сними-ка с него сапог, Борис. Прежде всего нужно установить
идентичность следов. Они исчезнут вместе со снегом, как только появится
солнце. А труп никуда не денется. Вода падает, да и что мы поймем без
экспертизы! Синяки могут быть и от ударов об камни, его несло по течению.
На бледном, застывшем в ледяной воде лице пасечника выделялись темные
пятна. След удара был заметен и на затылке, но от чего наступила смерть —
от ударов, или старик захлебнулся, или от того и другого вместе, или по
третьей, неизвестной причине — гадать не стоило, требовалась экспертиза.
Заняться нужно было тем, что вело к фактам.
Сосновский наклонился и потянул за каблук. Сапог легко скользнул по
ноге. Он перевернул его и вылил воду. Стало понятно, почему другая нога
оказалась разутой.
— Второй смыло. Сапоги номера на два больше.
— Вижу. Неудачный подарок. Старик это сразу заметил и не захотел
примерять при тебе. Помнишь?
— Деликатный был мужик.
Они поднялись на луг. Появились легкие, прозрачные облака. Ветерок
гнал их навстречу лунному диску, но казалось, что сама луна заспешила,
прорезая и расталкивая облака, чтобы укрыться за ближайшей горой.
Найдя особенно четкий след, Мазин приложил носок к передней его части
и опустил сапог. Подошва совпала с углублением в снегу. Игорь Николаевич
надавил, прижимая сапог к земле, потом поднял. След не деформировался. Все
углубления совпали с выступами.
— Как в аптеке! — обрадовался Борис. — Это он шел от хижины к обрыву.
Кушнарев наблюдал за ними, скрестив руки на груди.
— А дальше?
— Дальше очутился в реке.
— Вот именно: очутился.
— Причины смерти будут установлены, пока же я склоняюсь к
самоубийству. Он шел один.
— Демьяныч гораздо меньше, чем Валерий, походил на человека,
склонного к самоуничтожению, — сказал Мазин, к которому постепенно
возвращались здравый смысл и логика.
— Ты видишь...
— Вижу одно. Если тут произошло самоубийство, то оно напоминает
любовную драму девятнадцатого века.
— Ну, скажешь!
— Посмотри сам.
Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду
. Вспомни
рост Демьяныча и сравни со следами. Это же следы бегущего человека!
Характернейший нажим на носки.
— Поищем причину.
— Смертельно пьян и ничего не соображал?
— В рот не брал, даже по праздникам.
— И бутылка в хижине полная. Пил, видимо, Валерий один. Второй
вариант: сошел с ума. Внезапное помешательство.
— Теоретически не исключено. Отчего? Сознайся, у тебя мелькала мысль,
что Демьяныч убийца?
— Мелькала, — признал Мазин коротко.
— Но ты ее отверг? Он не похож на убийцу.
— На графиню, обуреваемую страстями, еще меньше.
— Далась тебе графиня! Как могли его убить, если это не самоубийство?
Кто-то позвал с берега, старик поспешил туда и получил камнем по голове.
— Масса возражений. Как убийца пробрался на берег, не оставив следов?
Как он должен был вопить, чтобы его услышали в хижине! Откуда он знал, что
старик там в одиночестве?
— Мы не подумали о несчастном случае.
— Вам пора подумать об отдыхе, — вмешался Кушнарев. — Не
пренебрегайте вековой мудростью. Утренние мысли — лучшие мысли.
— Ночь же — время ошибок, — согласился Мазин.
— Что подтверждается статистикой преступлений, — присоединился
Борис. — Коллектив всегда прав. Отбой до рассвета?
— Я, пожалуй, останусь здесь, — сказал Мазин.
— Здесь?!
— Передремлю в хижине. Подумаю.
— Запрись, по крайней мере!
Игорь Николаевич помахал рукой. Луна скрылась, потемнело, и два
силуэта быстро затерялись на фоне леса и гор. Он остался один. Только
этого он и хотел, потому что никаких конструктивных мыслей по-прежнему не
было. Два человека боролись в Мазине. Один усталый, потерпевший поражение,
мечтающий отдохнуть... Самолюбие другого не могло смириться с неудачей. А
может быть, не самолюбие, а профессиональное чутье, которое подсказывало,
что победа приходит нередко в самую трудную минуту, что вот-вот возникнет
второе дыхание и сквозь мучительную бессмыслицу проступят контуры
единственно возможной системы. Но где же эта критическая точка?
Нужно было прилечь, успокоиться, сосредоточиться, уснуть, на худой
конец. Вместо этого он снова зашагал к реке.
Труп Демьяныча, невзрачного, худощавого старика, склонного к
доморощенной философии, в промокших носках, порванных на пятках, лежал
теперь в полуметре от воды. Река больше не могла, да и не пыталась
дотянуться до пасечника, предоставив его полностью людям и закону. Мазин
обратил внимание на сжатые в кулаки руки. Одну прикрывала пола
расстегнувшейся куртки. Он приподнял ее и увидел кусочек белой ткани между
скрюченных пальцев. Это был тот самый, выпачканный краской платок Михаила
Калугина, который Мазин захватил в хижине и вернул вечером Валерию.
Если бы я был суеверным, мне следовало бы выбросить эту тряпку
немедленно. Не платок, а эстафета смерти! Калугин вытирал им краски, я
сунул в карман после выстрела, Демьяныч сжимал его в агонии. Остается
Валерий... Что за чертовщина! Находка для Шекспира! Или для меня? Стоп,
Игорь Николаевич! На сегодня достаточно
.
На этот раз решение было принято неколебимое. Спать! Мазин приоткрыл
дверь в хижину и поежился. Из комнаты улетучились последние остатки тепла.
Он зажег лампу и присел над печкой. Разжечь ее не составляло труда. Щепки
и дрова были заготовлены впрок.
Разумеется, здесь еще могут обнаружиться интересные вещи. Если
милиция со своей техникой поспеет завтра и осмотрит хижину при дневном
свете, а не при мерцающей коптилке, в которой догорают последние капли
керосина, то...
Никакой техники не потребовалось. И дневного света тоже. У самого
поддувала между поленьями лежал портсигар, старый, без папирос, со
сломанной пружиной. Когда Мазин взял его в руки, портсигар раскрылся. Он
был недавно вычищен, но в углублениях осталась темная грязь, такая, что
скапливается от долгого пребывания в сыром месте. На серебряной матовой
поверхности Игорь Николаевич прочитал:
Костя! Всегда жду!
Любимый город другу улыбнется,
Знакомый дом и нежный взгляд!
Т в о я К л а в а. 14.X.39
.
А чуть ниже надписи были нацарапаны отдельные буквы и цифры. Царапины
были повторены несколько раз. Видимо, писавший хотел углубить их, сделать
заметнее.
В — 137 ссв.
КС — 54 ююв
.
Мазин закрыл портсигар. Цифры могли обозначать градусы, если
ссв
означает север-северо-восток, а
ююв
— юг-юго-восток. Но что такое В и
КС? Водка и коньяк старый? Он усмехнулся и прилег на кровать.
Радуга
Ему снились война и нарастающий треск пулеметов. Треск усиливался,
переходя в грохот орудий и моторов.
Сейчас!
— подумал Мазин,
изготавливаясь к атаке, и открыл глаза. Он лежал одетый на койке, печь
давно погасла, в хижине было холодно, зато в окно врывалось слепящим
потоком омытое дождем утреннее солнце. Над ущельем не осталось ни облачка,
вершины самодовольно сахарились в синем небе, а рядом с хижиной громыхала
зеленая металлическая стрекоза, размахивая свистящим винтом, как татарин
саблей. Потом вертолет подпрыгнул неуклюже и устремился вниз, к лугу, где
вместо снега снова зеленела мокрая трава. Дверца машины отворилась, и в
отверстии появился незнакомый человек в кожаной тужурке, а за ним офицер
милиции в кителе и фуражке с высокой тульей.
— Игорь Николаевич! — закричал он удивленно и радостно и, спрыгнув на
землю, побежал навстречу Мазину.
— Волоков! Дмитрий Иванович! Неужто ты? Здравствуй, дорогой!
— Здравия желаю, товарищ...
— Подполковник, — закончил за него Мазин. — По-прежнему на одно
звание впереди. Не ожидал тебя встретить.
— Нам в Тригорск позвонили из района. Калугин-то личность заметная,
да и вертолета у них нет. Знакомьтесь с товарищами... Капитан из
райотдела... А это Глеб, медик наш. Помните, когда
паука
брали?..
Мазин пожал руки приехавшим.
— Нарушил я ваше курортное времяпрепровождение? К вам даже
преступники и те нарзан пить приезжают, лечатся, не работают. Ну ничего,
немного разомнетесь.
— После вас-то?
— После меня. Каюсь, пытался разгрызть орешек на общественных
началах, да зубы попортил. Положение, майор, серьезное. Пока вас
дождались, произошло второе убийство. Думаю, убийство, хотя и другие
предположения не исключены.
Волоков присвистнул.
— Про второе девушка не сказала.
Тут только Мазин заметил учительницу. Галина стояла поодаль в брюках
и спортивной куртке.
— Галочка! Как же это вы?
— Ночью вышла. Когда подморозило. Светло было.
— Пришла в райцентр перед утром, — подтвердил майор. — Оттуда
сообщили нам, мы забежали за ними, вот и прибыли все вместе.
— Где же Матвей?
— Дома папка, — ответил Коля.
Он только что примчался и во все глаза разглядывал вертолет.
— Хорош охотник!
— Кто еще убит, Игорь Николаевич?
— Я хочу сделать официальное заявление. Но без посторонних.
Это сказал не Мазин, а Олег. Журналист подошел, запыхавшись.
Волоков посмотрел на Мазина.
— Можно побеседовать в домике, — предложил тот.
— Вы, конечно, с нами?
— Если Олег не возражает.
— Я не возражаю. Докт
...Закладка в соц.сетях
