Жанр: Детектив
Три дня в дагезане
...ор отчасти в курсе. Пусть будет свидетелем.
— Какой доктор? — не понял майор.
— Я не доктор, Олег.
— Тем лучше.
Мазин пропустил вперед Волокова и Олега и задержался, чтобы
представить капитану подошедшего Сосновского.
— Борис, покажи, пожалуйста, где лежит Демьяныч.
Когда он вошел в комнату, Олег барабанил пальцами по столу. Заметно
было, что он настроен решительно и не сомневается в своей правоте.
— Я буду говорить коротко, главное.
— Почему же? — возразил Волоков. — Говорите обо всем, что вас
волнует. Главное мы с Игорем Николаевичем отберем.
— Я не волнуюсь. Я журналист. Моя фамилия Перевозчиков. Но это не моя
фамилия. Это фамилия женщины, которая спасла меня во время войны. Мне было
несколько месяцев, когда моя мать эвакуировалась из Ленинграда. Она умерла
в пути, а я остался у этой деревенской женщины, которую очень уважаю и
люблю. Она спасла меня, но ей самой приходилось туго. Я попал в детский
дом, окончил школу, получил образование, как видите.
Я поставил цель узнать о своей семье. Но документы затерялись, а
Перевозчикова помнила только, что мы из Ленинграда, что маму звали Тася, а
отец был летчик. Мама говорила, что он погиб и называла его Константином.
— Константином? — переспросил Мазин. — А мать?
— Тася. Наверно, Анастасия.
— Спасибо. Продолжайте, пожалуйста.
Вошел Сосновский и присел в углу.
— Вы понимаете, как мне было трудно. В Ленинграде тысячи людей носят
такие имена. О возрасте родителей можно было только догадываться. Маме
могло быть и двадцать, и тридцать с лишним. Внешний вид ничего не говорил,
она же пережила блокаду! С отцом еще сложнее. Двадцать пять или сорок?
Лейтенант или полковник?
Искал я долго. Даже в аэрофлотовскую газету поступил, чтобы
находиться среди авиаторов. Многие из них сражались на фронте, у них были
друзья, бывшие пилоты. Я спрашивал, не знал ли кто летчика по имени
Константин, погибшего в начале войны, у которого оставались в Ленинграде
жена и маленький сын. Однажды командир нашего авиаотряда говорит:
Утверждать, Олег, ничего нельзя, но есть у меня приятель в Батуми...
Летом гостил я у него, прошлое вспоминали. Рассказал и твою историю. Он
человек горячий, взмахнул руками. Вай! — кричит. — Это же Калугин Костя,
мой лучший друг!
— Калугин?
Фамилия произвела впечатление, но сам Олег не подчеркнул ее.
— К Михаилу Михайловичу мой отец никакого отношения не имел. Они
однофамильцы.
— И летчик Калугин оказался вашим отцом? — спросил Мазин.
Олегу послышалось недоверие.
— Я уверен.
— Мы не спорим с вами. Рассказывайте.
— Теперь к сути дела. Когда я стал расспрашивать командира отряда об
отце, он замялся. Слетай сам попутной машиной в Батуми, — предложил. —
Чанишвили лучше знает
. Я немедленно полетел. Нашел Чанишвили. Он
полковник запаса, встретил меня отлично. Обнял, говорит: Вылитый отец!
Сразу видно — Костин сын!
Но рассказывать не торопится. Отдохни с
дороги, в море выкупайся, вина нашего грузинского отведай. Куда спешишь,
дорогой!
Выпили мы, он и начинает: Отец твой, Олег, был настоящий
человек. Мы с ним еще на Халхин-Голе с самураев стружку снимали. Он орден
Красного Знамени получил, я тоже. Потому, прошу, верь в отца своего, как
мы, друзья его, верили. Бывают несчастья хуже, чем смерть в бою...
Олег замолчал, собираясь с мыслями.
— В чем же заключалось несчастье?
— Отца очернили. Его память. Осенью сорок первого года, в разгар
боев, он неожиданно получил приказ срочно вылететь на юг с секретным
грузом. Перед вылетом Чанишвили видел его в последний раз. Отец негодовал,
что его, боевого летчика, используют как воздушного извозчика. И вот что
важно! Чанишвили спросил, что за груз повезет отец, и тот ответил: Не
знаю
.
— Он не вернулся из полета?
— Он погиб. Последняя радиограмма была помечена здешними
координатами. Отец сообщил, что полет продолжается, но в двигателе
неполадки.
— На днях егерь Филипенко нашел в горах остатки разбившегося
самолета, — пояснил Мазин внимательно слушавшему Волокову.
— Самолет разбился, — продолжал Олег. — Но тогда это не смогли
установить, и отца заподозрили в измене. В том, что он перелетел к немцам.
Радиограмму сочли обманом, приемом, чтобы отвести подозрения. Работала
комиссия, опрашивали и Чанишвили. Он сказал, как и мне, что не верит в
предательство отца. Ему сделали внушение. Аргументировали тем, что отец
якобы бежал к немцам не с пустыми руками. Чанишвили доказывал, что отец не
знал характер груза. Ответили: он мог догадываться. Поиски с воздуха
разбитой машины не принесли результата. Официально отец считался пропавшим
без вести, но на память его легло пятно.
— Чем доказал Чанишвили, что погибший летчик был вашим отцом? —
спросил Волоков.
— Он не мог доказать. Но ведь все совпадает! Имя. Он — ленинградец, у
него осталась жена с трехмесячным ребенком. Чанишвили писал в Ленинград;
ему ответили, что Калугина эвакуировалась и по месту прописки не
вернулась. Это мой отец!
— И вы взялись восстановить его доброе имя?
— Я решил найти самолет. Это единственная возможность доказать
правоту отца раз и навсегда.
— Вы достигли цели. Поздравляю. Но какое отношение имеет погибший
самолет к смерти художника Калугина?
Игорь Николаевич почувствовал, что волнуется. Каким окажется ответ на
вопрос, так его занимавший и до сих пор не решенный?
— Калугина убил Матвей Филипенко. Убил, чтобы присвоить золото,
находившееся в самолете.
Олег произнес эти решающие слова и снял очки, чтобы протереть стекла.
Близорукие глаза утратили блеск самоуверенности. Таким он нравился Мазину
больше.
— Вы сделали чрезвычайно важное заявление, товарищ Перевозчиков, —
произнес Волоков официально. — Мы ждем ваших пояснений.
— Я готов, — ответил Олег чуть высокомернее, чем хотелось бы Мазину.
Очки вернули ему самодовольное выражение.
— Откуда вы узнали, что в самолете было золото?
— Мне сказал Чанишвили. После войны он слышал, что золото отправляли
в уплату долга союзникам за военные поставки. Через Кавказ и Иран.
— И такой груз не был найден! — поразился Волоков.
— Уверен, что искали формально. Убедили себя, что отец сбежал.
Сосновский поймал взгляд Мазина и мигнул слегка:
Видал, старик,
какой поворот! Где нам было знать!
Игорь Николаевич кивнул. Но ему хотелось взять Олега за куртку и
тряхнуть так, чтобы отлетели подальше эти проклятые очки, через которые
парень не видит ничего, кроме самого себя.
— А вы сразу напали на верный след? — продолжал майор.
— На Красную речку меня направил Михаил Михайлович. Я уже рассказывал
товарищам. Мы познакомились случайно. Он делал зарисовки в аэропорту. Я
заинтересовался его фамилией, подумал: не родственник ли? Оказалось, нет,
но я ему чем-то понравился, он написал мне из Москвы. Я взял письмо с
собой.
Олег положил на стол конверт.
Волоков прочитал вслух:
—
Милый Олег!
Вашими молитвами Аэрофлот доставил меня домой без повреждений, и я
занялся обычными делами, то есть включился в московский ритм вечной
спешки, которая часто напоминает бег на месте. Работается в столичной
суете трудно, в душе я остался провинциалом и потому, едва распаковав
чемодан, мечтаю бежать с этюдником на дачу, в связи с чем у меня возникло
одно соображение. Буду рад, если оно вам понравится.
Запала мне ваша история! Я понимаю, что девяносто человек из ста по
лености мысли или, напротив, от повышенной трезвости ума отнесутся к вашим
намерениям скептически, но я, старый прожектер, на вашей стороне и
предлагаю следующее: приезжайте в отпуск ко мне в Дагезан! Места в доме
хватит, с моими, я уверен, вы сойдетесь, нам будет веселее, а для вас
отличная база поиска. Насколько я понял, трасса полета проходила
поблизости. Полазаете по горам, потолкуете со старожилами; если не
повезет, в проигрыше не останетесь: горы вливают в человека жизненные
силы.
Со своей стороны, прошу одно: ни в коем случае никому (даже из моих
близких!) ни слова о том, что я в курсе ваших изысканий. Я достаточно
известен, шумиху не переношу, особенно в печати (простите!). И если вас
ждет удача — это удача ваша. Таково мое единственное условие. Если оно не
покажется вам обременительным, телеграфируйте день приезда. Мы подготовим
комнату.
Жду вашего согласия!
М и х. К а л у г и н
Письмо подтверждало прежний рассказ Олега. Тон его производил
впечатление дружественного, искреннего, немного небрежного, но отнюдь не
двусмысленного.
— Однако, Дмитрий Иванович, — сказал Мазин, — у Олега сложилось
впечатление...
— Нет! Я проанализировал. Это вы с Кушнаревым наталкивали меня...
Калугин не мог знать точного места падения самолета. Он ничего не знал о
самолете до разговора со мной.
— Так он сказал?
— Не считайте меня кретином. Я основываюсь на фактах. Да, Калугин
рекомендовал мне искать на Красной речке, но он не послал бы туда
Филипенко, если бы знал о золоте.
— Как это на вас похоже! — воскликнул Мазин. — Почему же вы не
сказали Калугину о золоте?
— Так было правильно.
— Еще бы!
— Надеюсь, вы не подозреваете, что я собирался присвоить золото? Я не
мог доверить...
— А он вам доверял. В свой дом пригласил.
— Товарищ майор, — повернулся Олег к Волокову, — мне неизвестны
должность и звание Игоря Николаевича, поэтому я прошу вас, как лицо
официальное, дать мне возможность закончить свое сообщение. Мне не
нравится, когда меня перебивают и обращаются, как с преступником.
Повторяю, я не мог доверить дело государственной важности постороннему.
Приглашение же на дачу вопрос сугубо личный.
— Спасибо. Разобрался. — Мазин оставил иронию. — Я не хотел вас
обидеть, Олег. И не заподозрил ни в чем нехорошем. Решили вы так: сын
вернет золото, которое, как считалось, похищено отцом Это ваш долг и ваше
право?
— Да. Что в этом плохого?
— Чуть-чуть ненужного тщеславия, капля самоуверенности, немного
недоверия к людям... Короче, всего понемножку, а результат печальный.
— Можно, конечно, думать и так, но я не согласен. Я ни в чем не
виноват.
— Виновным вы считаете Филипенко?
— Разумеется. Не зная, что находится в самолете, Калугин направил к
озеру Филипенко. Он хотел помочь мне в поиске, хотел, чтобы в окрестностях
не осталось
белых пятен
. Егерь обнаружил машину, но ни слова не сказал о
золоте.
— И вы решили, что Матвей присвоил его?
— А что бы подумали вы?
— Я бы принял такую гипотезу в числе других.
— Каких других?
— Золото могли найти и похитить до Филипенко. При падении оно могло
оказаться в стороне от самолета и не попасть на глаза Матвею. Однако вы
имели основания подозревать.
— Я оказался прав.
Олег поглядел на Мазина, но не с торжеством, а сдержанно. Тот молчал.
Волоков ждал с любопытством.
— Скрывать правду от Калугина больше не имело смысла. Я поделился с
ним опасениями. Михаил Михайлович был невероятно поражен, услыхав про
золото, конечно же, он ничего не знал о самолете, его советы были
совпадениями — и только! Но он, как и вы, не хотел поверить в вину
Филипенко. Это его и погубило.
— Каким образом?
— Он рассказал все Матвею.
— Как все?
— Детали мне неизвестны, но, когда я пришел вечером в гостиную, за
считанные минуты до смерти, до того, как погас свет, Михаил Михайлович
шепнул мне:
Матвей ничего не нашел. Побеседуем попозже, когда гости
разойдутся
.
— И ваш вывод?
— Единственно возможный. Калугин спросил у егеря, нашел ли он золото.
Тот отказался и, воспользовавшись первой же возможностью, убил Калугина.
— А почему не вас?
— Ну, знаете...
— Попытайтесь все же объяснить.
— Это не так трудно. Калугин не назвал мою фамилию, и у Матвея
сложилось впечатление, что он единственный, кто знал о золоте.
— Резонное предположение. И ножом он ударил?
— Что же ему оставалось делать?
— Но как попал нож к убийце, вы не представляете?
— К сожалению. Товарищ майор!..
— Минутку, Олег, — прервал Мазин. — Оставим пока Матвея, с разрешения
Дмитрия Ивановича. Зачем стреляли в меня и кто, по-вашему?
Олег едва успел заморгать, но Мазин не ждал ответа.
— Не знаете? А что случилось с Демьянычем?
— С пасечником?
— Да. Почему он умер?
— Первый раз слышу.
— Охотно верю. Всему, что вы говорили, верю. Не смотрите на меня, как
на противника. Вы сообщили много интересного. Хотя и поторопились. Дмитрий
Иванович еще не вошел в обстановку. Ему нужно ознакомиться с фактами, и
тогда у него появится необходимость побеседовать с вами подробнее.
— Но мои обвинения против Филипенко вы игнорируете?
— Напротив. Я сопоставил их с тем, что вчера вам удалось проникнуть
на Красную речку, и это подтвердило ваши подозрения. Существуют и другие
основания, чтобы задержать Матвея, — сказал Мазин, не расшифровывая своей
мысли, потому что думал он не только о подмененной пуле.
— Несомненно, — присоединился Сосновский. — Помимо прочего, он
незаконно хранит немецкий карабин.
— Возможно сопротивление? — спросил Волоков.
— Если мы не опоздали, — проговорил Мазин. — Я видел его сына возле
дома, а окно открыто. И мальчишка бойкий...
Он не ошибся. Матвей сопротивления не оказал. В доме его они застали
рыдающую жену.
— Говорила я ему, извергу, — кричала она взахлеб, — не доведет тебя
лихость до добра! Дострелялся, живодер! На кого ж ты нас с дитем бросил?!
— Где ваш муж? — спросил Мазин по возможности мягко.
— В горы побег. Как вертолет прилетел, как увидел Матвей милицию,
затрясся весь, а тут Колька бежит:
Папка, за тобой!
Он быстро фуфайку
натянул, оленины вяленой напхал в сумку и через речку подался.
Мазин оглядел поросшие орешником склоны над рекой. Выше их, совсем
как в день его приезда, курились, темнели, смыкаясь в тучу, неизвестно
откуда набежавшие облака.
— А Николай где?
— В сарае ревет. Боится показаться.
— Ладно. Не расстраивайтесь раньше времени. Борис, отдай свою пулю
Дмитрию Ивановичу и расскажи о наших похождениях. А мне хочется с мальцом
потолковать.
И он пошел через двор к сараю.
Охотничий вислоухий пес с опечаленным, растерянным взглядом ткнулся в
ладонь Мазина шершавым холодным носом и отошел от двери, пропустив его в
тесное помещение, где на березовом чурбаке сидел Коля и размазывал по
щекам слезы.
Игорь Николаевич провел пальцами по взбившимся вихрам.
— Ревешь?
— Убью...
— Кого?
— Очкастого. Подстерегу в лесу и убью.
— Этим отцу не поможешь. Навредишь. Самого арестуют.
— Пусть!
— Нельзя, и сыщик!
— Пусть!
— А я сказал нельзя. Дело есть.
Коля поднял синие глаза. Они быстро заплывали слезами.
— Какой ты голубоглазый! Вытрись-ка, возьми платок. Два человека отцу
твоему помочь могут — я и ты. Если тебя задержат, мне вдвое труднее
станет. Поэтому кровную месть отложим до лучших времен. Сейчас работать
нужно. Как думаешь, отец уйдет или поблизости скрываться будет?
Николай нахмурился, заколебался.
— Нужно мне доверять. Иначе нельзя. А я — тебе. Далеко отец?
— Не уйдет он...
— Тогда договор такой, вернее — задание. Не теряя ни минуты,
отправляешься на поиски отца. Найдешь, скажешь: пусть не паникует. За то,
что натворил, ответить нужно. Лишнего я не допущу. Пусть посидит день-два
в лесу. Важно, чтобы ты знал где. И будь под рукой, чтобы я мог с отцом
связаться, когда потребуется. Все запомнил?
— Запомнил.
— Доверяешь? Если нет, можешь отказаться.
Мазин дотронулся до грубо сложенной летней печки.
— Ночью мороз был, а у вас тут тепло.
— Папка топил. Что-то делал в сарае.
— Да... вот еще. Возьми, отдай отцу.
Игорь Николаевич держал в руке гильзу.
— Это... та, да?
— Она. Передай в знак доверия. И возвращайся побыстрее!
Он проводил взглядом мальчика, побежавшего через поляну к речке, и
направился в поселок.
— Игорь Николаевич!
Галя шла навстречу, ступая по непросохшей траве мокрыми синими
кедами.
— Галочка, вы сегодня хорошо выглядите.
— Благодарю, товарищ подполковник!
— Вы решили обращаться со мной официально? А я-то мечтал побродить с
вами по горам, поискать эдельвейсы.
Галя вынула увядший цветок из карманчика стеганой куртки.
— Пожалуйста.
— Что это?
— Эдельвейс.
— Такой невзрачный?
— Я вам тоже невзрачной покажусь, когда присмотритесь. Поэтому
попросите вашего друга, майора, отпустить меня домой. Мама заждалась. Я ж
собиралась туда и обратно, а застряла.
— Возможно, вы ему понадобитесь.
— Зачем? Матвея ловить?
— Вы уже знаете?
— А то! Говорят, из-за золота он рехнулся. Двух человек убить, это ж
нужно! Психопат несчастный!
— Вы верите в эту историю?
— Так сбежал же он. Был бы не виноват, зачем бежать?
— Мысль ваша, Галочка, только кажется логичной.
— Что, не так?
— Не знаю. Много странного.
— Странное знаете что? Вот видишь человека, и в голову тебе не
приходит, что видишь его в последний раз. Михаил Михайлович сказал:
Иду
за лампой!
И не вернулся... Ужасно это! А вчера возвращаемся мы с Олегом,
вечереет, снежок чуть срывается, Демьяныч навстречу.
Здравствуйте, —
говорю, — дедушка! Куда собрались на ночь?
А он ласково так, уважительно:
Матвея иду проведать, подарочек есть для него
. Сверток под мышкой
держит. И пошел... Навсегда...
— Демьяныч направлялся к Филипенко? Что было в свертке?
Галя покачала головой:
— Я вам, Игорь Николаевич, про то, что в душе возникло, рассказываю,
а вы сразу на служебный лад переворачиваете. Сухой вы человек. Потому и
эдельвейс вам не понравился. Не знаю я, что в свертке было.
— Да, Галочка, потерял я, видно, в ваших глазах. Кажется, опять гроза
собирается.
Он посмотрел на тучи, утрамбовавшиеся на этот раз не на пути в
долину, а сбоку, в понижении между горами.
— Это не наша. Сюда не доберется. Над Красной выльется.
Они проходили мимо пруда. Вертолет стоял на лужайке, но в домике
никого не было. На берегу на откосе маячила длинная фигура.
— Валерий осматривает место происшествия.
Художник заметил Мазина с Галиной, побежал через луг.
— Доктор, постойте! Вы искали меня вчера?
— Доброе утро, Валерий! Я не доктор.
— Если я вам нужен...
— Теперь делом занялась милиция.
— Плевал я на формалистику! Если я вам нужен...
— Может быть, я вам нужен, Валерий?
— Черт с вами! Вы мне нужны! Всегда поворачиваете по-своему.
— Успокойтесь. Я хитрю. Вы мне тоже очень нужны, однако я в
двусмысленном положении. Вторжение в сферу чужих полномочий...
— Не будьте служакой! — перебил художник. — Знаю, что вы не доктор,
но как-то не представляю вас в мундире.
— Спасибо за признание. Что ж... Поговорить стоит. Подождите меня
здесь, а? Я провожу Галочку и вернусь.
— Ладно...
Когда Мазин возвратился, Валерий стоял почти там же, только
прислонился плечом к сосне.
— Заждались?
— Нет. Знал, что наврете. Нужна вам эта колдунья! Какую-то мысль
преследовали.
— Была и мысль. Спросил кое-что у Глеба. Перекинулся парой слов с
майором. Но вашего пренебрежения к Гале разделить не могу. В хижину
зайдем?
— Нет. Не хочу туда. Лучше на воздухе. Что вы хотели узнать?
— Боюсь, что теперь, после смерти Демьяныча, это не так значительно,
чем то, что хочется рассказать вам.
— Мне не хочется. Я себя за шиворот тяну! Только не стройте
глубокомысленную рожу, не надувайте щеки, не изображайте гениального
сыщика, который все знает! Ни черта вы не знаете и не узнаете, если я вам
не скажу. Но я скажу, потому что я идиот!
— Нельзя ли помягче, Валерий?
— Нельзя. Столько лет считать себя умником — и вдруг убедиться, что
ты круглый дурак! Такие переходы мягко не даются.
— Что это вы ополчились на собственную порядочность? Зачем?
— Порядочность? Ха-ха-ха! Впрочем, так с дураками и обращаются.
Примитивно! Голыми руками! Я разочарован, доктор. Нельзя меня так
покупать! Я сам, понимаете, сам!
— Я сказал то, что думал, Валерий.
— Тем хуже. Хотя вы правы: дурак и порядочный — почти одно и то же. В
моем случае особенно. Порядочный дурак! Незаурядный.
— Напрасно вы смешиваете эти понятия.
— А есть разница? Тонкие нюансы?
— Чтобы быть порядочным, требуется мужество.
— Как вы меня покупаете! — повторил Валерий. — Скажите еще, что
любите меня, как родного, добра желаете!
— Зачем врать? Родных я люблю больше.
— И все же врете! Играете, как кошка с мышью, и ждете, ждете с
вожделением, когда же сорвусь я, выболтаю. Признания добиваетесь.
— Признания мало, чтобы установить истину.
— Когда брешут. А если правда?
— В чем правда?
— В том, что не могу я, не могу вынести, чтобы вместо меня, за мою
вину вы упрятали за решетку этого примитивнейшего дикаря, ничтожного
живодера Филипенко!
— Он сбежал.
— Потому что идиот. Еще хуже меня. И с карабином наверняка. Пока вы
его возьмете, половину перестреляет — и все ему! Вышка! Или как так у вас
говорится?
Мазин не ответил.
— Молчите? Как удав, который ждет кролика? В одни ворота играете.
Видите же, что у меня нервы сдали!
— Валерий, вы из тех людей, на которых после пьянки находят приступы
покаяния и самобичевания. Я бы вам посоветовал опохмелиться. В хижине
осталась бутылка.
— В хижину не пойду. И прекратите ложь! Ведь дрожите от нетерпения!
— От страха дрожу.
Художник широко раскрыл глаза.
— Боюсь, наплетете несуразного. Ну, лучше мне плетите, чем там, под
протокол.
— Да прекратите ж вы под добряка работать! Глотайте кролика с
потрохами, с ушками, с хвостиком пушистым Пусть правда торжествует на
земле. Пасечника гнусного я убил, а не Филипенко.
— Попробуйте доказать! — вздохнул Мазин.
— До-ка-зать? — Валерий сжал кулаки. — Не жирно ли будет, товарищ
подполковник?
— Валерий, я не понимаю, чем вы возмущены. Вы что, оваций ждали,
букетов? Чем вы хвастаетесь? Какими заслугами? Кровопролитием? Зря!
Признанием? Тоже не подвиг, между прочим. Майор Волоков — работник
отличный. Если вы виноваты, докопается. Так что признание вам одному
нужно. Чтобы на снисхождение и смягчение рассчитывать.
На лице Валерия появилась гримаса.
— Как вы со мной заговорили! Как заговорили!.. Впрочем, ждал.
— Не ждали Привыкли, что нянчатся с вами.
Валерий напрягся.
— Гражданин подполковник! А что, если я побегу? Стрелять будете?
— Мой пистолет остался в служебном сейфе. Да он и не понадобится.
Никуда вы не побежите. Некуда бежать! Поэтому рассказывайте, что у вас
произошло с Демьянычем.
— Произошло! Дал ему по морде — и все! Убивать не собирался.
— И он свалился в речку?
— Зачем в речку? На пол.
— Где вы его били?
— В хате. Не бил. Один раз ударил.
— За что?
— Заработал. Затрещина ему причиталась — это факт. А вот больше.
— Тут вы не уверены?
— Не уверен.
— По-вашему, убитый до берега сам добрался?
— Убитый? Смеетесь?..
— Кто смеется, Валерий? — Мазин перешел на
ты
. — Одно из двух: либо
ты убил старика — и тогда он не мог ходить по берегу, либо ты морочишь мне
голову. Давай уточнять, что ты сделал после того, как ударил Демьяныча?
— Плюнул и ушел.
— И больше его не видел?
— Сегодня. В белых носках.
— Как же он попал в речку?
— Неужели не понимаете? Он очухался и решил сделать холодную
примочку. Пришел на берег, но в голове-то кружилось. Споткнулся.
— И захлебнулся?
— Выпил лишнего.
— Сам виноват, выходит?
— Не знаю, как это по вашему кодексу рассматривать.
— А по-твоему, как?
— Если б я его не ударил, был бы жив. И Филипенко бы не сбежал.
— Филипенко-то в убийстве твоего отца обвиняют.
— Не может быть! Не убивал он отца.
— И это на себя возьмешь?
— Ну! Ну...
— Введи, пожалуйста, глаза в орбиты, Валерий, и не воображай себя ни
жертвой, ни героем. Как родного я тебя не люблю, но помочь хочу Насколько
это возможно для такого избалованного сумасброда.
— Вы, кажется, сочувствуете мне, подполковник?
— Называй меня по им
...Закладка в соц.сетях
