Жанр: Детектив
Три дня в дагезане
... Помогите нам лишить его этой уверенности.
— Как? — спросила Марина, ничего не поняв.
— Вам нужно спуститься и сказать, что Михаил Михайлович жив, но еще
не пришел в себя.
— Это невозможно. Скажите сами. Я не смогу.
— Сказать должны вы. А мы посмотрим, как откликнутся гости.
— Хорошо, я попытаюсь.
Мазин и Борис подняли художника с кресла и перенесли на тахту. Жена
наблюдала за ними, прижав пальцы к вискам.
— Пойдемте, Марина Викторовна.
Сосновский взял ее под руку. Демьяныч поднял свечу.
— Что там стряслось? — спросил первым Кушнарев, когда они спустились.
— Ужасный... ужасный случай... Он заряжал ружье...
— Рана не смертельная. Игорь Николаевич оказал первую помощь.
Попытаемся связаться с больницей, — пояснил Сосновский.
Мазин успел осмотреть каждого, но не увидел ничего, что могло бы дать
повод для размышлений. Все вели себя сдержанно. Даже подчеркнутого
облегчения он не заметил, но и это не было удивительно: ведь слышали
только о несчастном случае, а далеко не каждый такой случай смертельно
опасен. В общем, реакция казалась нормальной. Никто не проявил страха или
растерянности. Впрочем, при свечах многое могло и ускользнуть.
— Сейчас лучше разойтись по своим комнатам, — предложил Борис
Михайлович. — А нам придется пойти позвонить, — повернулся он к Мазину.
Тот кивнул.
— У тебя ключ от почты, Матвей?
Егерь отделил ключ от связки.
Собственно, почтовое отделение в поселке перестало существовать с тех
пор, как расформировали леспромхоз, но жена Филипенко исполняла функции
почтальона и телефонистки, просиживая в бывшем отделении два-три часа в
день. Домик этот находился неподалеку, и Сосновский с Мазиным добрались
туда за несколько минут, однако связаться с райцентром не удалось.
— Похоже, связь повреждена, — предположил Сосновский.
— Не мудрено в такую погодку, — отозвался Мазин меланхолично. Он
совсем не так представлял себе долгожданный отпуск. Дождь продолжал
неукротимо заливать ущелье. Игорь Николаевич пригладил слипшиеся волосы. —
Зато тебе будет что рассказать студентам. Небольшая криминалистическая
разминка солидного ученого... Кстати, ты блестяще принялся за дело.
— Шутки сейчас неуместны.
— Почему? — Мазин слегка качнул керосиновую лампу в решетчатом чехле,
висевшую на крючке, ввинченном в потолок. По тесной, давно не беленной
комнате заметались тени. — Без юмора тебе не обойтись. Особенно когда
останешься наедине с покойником. Ведь ты надеешься, что его придут убивать
во второй раз!
— Считаешь, что затея неудачная?
— Наоборот. Потеряешь за ночь пару килограммов. При склонности к
полноте это хороший выигрыш.
— Я думал, что туда пойдешь ты.
— Я?!
— Конечно. Убийца наверняка будет следить за мной. А ты сможешь
действовать, не привлекая внимания.
Мазин вздохнул.
— Я надеялся, тебя заинтересует необычное дело, Игорь.
— Что ты увидел необычного?
— Хотя бы то, что никто не слыхал выстрела.
— Выстрел прозвучал одновременно с громом. Прибавь дождь, гул реки,
плюс каменные стены — и все станет на место. Расчет!
— Как можно рассчитать удар грома?
— Гроза продолжалась не меньше получаса.
— Но гром мог и не ударить, когда убийца навел ружье на Калугина. Не
мог же он держать его на прицеле несколько минут, дожидаясь очередного
раската!
— Конечно, нет. Ты правильно предположил, что убийца хорошо знаком
хозяину. Он без помех взял ружье и поднял его, когда вспыхнула молния. Она
предваряет гром на несколько секунд. По вспышке, кстати, можно
предположить и силу удара.
— Да... Хладнокровный наглец. Придется нам повозиться.
— Желаю успеха.
— Прекрати, Игорь. Это твой долг. Мы не знаем, когда приедет милиция.
Нельзя его упустить. Я все продумал. Ситуация складывается в нашу пользу.
Благодаря моей хитрости ты вне подозрений — рядовой врач. Мы делим
функции: я брожу по поселку в гороховом пальто с лупой и отвлекаю
преступника, а ты делаешь настоящее дело. Разумеется, и я не ограничиваюсь
показухой.
— Ты перегнул, объявив Калугина живым. Мы имеем дело не с дураком. Он
стрелял в упор из двух стволов, а ты хочешь убедить его в том, что он
промахнулся.
— Не согласен. Преступление не шахматная задача. Всего не
рассчитаешь. И не робот же он! Он должен был опасаться, что Калугин
заподозрит его, что кто-нибудь войдет в мастерскую, что гром задержится...
И так до бесконечности. В подобном состоянии неуверенность неизбежна.
Разве ты не помнишь случаев, когда пуля проходила в миллиметре от сердца?
Он...
— Пуля, но не картечь дуплетом... И почему не она? Что мы знаем о
мотивах?
— Тут я пас. Вообще, это невероятно.
— Задачка! — произнес Мазин, постепенно отступая под натиском
Бориса. — Интересно, что убийца предпримет дальше? Конечно, твой ход —
типичная авантюра, но лучшего, пожалуй, не придумаешь. Однако всю ночь я
там не выдержу.
— Игорь! Ты настоящий друг. Спасибо, старик!
— Боря, не будь сентиментальным. Это не идет лысеющему научному
работнику. Сделаем так: я незаметно поднимусь в мастерскую, а ты покрутись
на глазах. Потом подменишь меня.
— Обязательно заряди ружье! Патронташ на стенке.
Они поспешили к даче. Смутная тень мелькнула впереди. Человек шел без
фонаря.
— Ты, Матвей?
— Я, — ответил егерь. — Дозвонились?
— Нет. Забери ключ.
— Дрыхнут, заразы? Ну ничего. Утром подыму.
Несколько тусклых огоньков светилось в окнах второго этажа и один
наверху, в мансарде. Не доходя подъезда, Мазин шагнул в сторону.
Сосновский поднялся по ступенькам. Игорь Николаевич услыхал слова Марины:
— Наконец-то! Мне так страшно...
— В мастерской никого нет?
— Нет, я сказала, что он забылся.
Мазин обогнул дом и огляделся, но ничего подозрительного не
обнаружил. Дождь немного ослабел, и гроза прекратилась, зато поток в реке
звучал сильнее, тревожнее. Через заднюю дверь Игорь Николаевич проник в
прихожую и остановился, припоминая, где находится лестница. Потом на ощупь
нашел перила и стал подниматься, избегая шума.
Прекрасное начало отдыха
, — попробовал Мазин мобилизовать на помощь
юмор, но это не помогло. Обстановка была жутковатой. В полустеклянной
комнате обосновались холод и сырость. Струйки воздуха, просачиваясь сквозь
щелки, колебали язычок пламени на маленьком огарке. Игорь Николаевич
пересек мансарду и опустился в кресло так, чтобы мольберт отгораживал его
от двери и, он сознался себе, от покойника.
Нервы разболтались
, —
подумал он недовольно, убеждаясь, что присутствие мертвого художника
гнетет, мешает осмыслить происшедшее.
Стоило захватить пару свечей.
Огарок вот-вот догорит. А может, это и к лучшему? Убийца скорее решится.
Если решится! Если попадется на удочку
. И словно подстегнутый этой
мыслью, огонек затрепетал беспомощно и погас. Наступил полный мрак, но
ненадолго. Постепенно окружающие предметы выступили из темноты.
Мазин поймал себя на том, что ему хочется взглянуть на мертвого.
Чертовщина какая! Прямо Вий
! Нет, нужно подойти и посмотреть.
Убедиться, что ничего страшного нет. Обыкновенный мертвец. Но кто убил
этого человека? Зачем?
И снова Игорь Николаевич почувствовал, что не
может сосредоточиться.
Хватит!
Он встал и решительно направил луч
фонарика на художника... И вздрогнул. Из груди мертвого торчал глубоко
всаженный в тело охотничий нож.
Игорь Николаевич опустил фонарик и перевел дыхание. Первым пришло
чувство досады, поражения.
Сам виноват, проболтал, опоздал
. Вторым —
недоумение.
Как он успел? Когда?
Потом стало спокойнее.
Что-то мы и
приобрели, заставили убийцу действовать, а значит, оставить новые следы,
нервничать. Он был в гостиной, когда Борис сказал, что Калугин жив. Хоть
это доказано
.
Мазин покинул мастерскую и спустился на второй этаж. На столе горела
керосиновая лампа с низко забранным фитилем. В кресле, положив голову на
спинку, дремал Сосновский.
— Подъем, Борис. Есть новости.
Сосновский вздрогнул и заморгал.
— Неужели взял?
Мазин влил в стакан вина.
— За блестящую победу криминалистической школы профессора
Сосновского!
— Смеешься? Я ж доцент.
— Это по табели о рангах. Для меня же ты теперь академик. А также
мореплаватель и плотник. И герой на общественных началах. Ты все угадал,
Боря... Сходи, посмотри сам... а я, пожалуй, выпью.
Когда Борис Михайлович вернулся, Мазин заедал вино куском хлеба с
холодной медвежатиной.
— Ничего себе обмишурились!
— Будем точны и справедливы: не мы, а я. — Игорь Николаевич,
отодвинув тарелку, достал записную книжку и карандаш. — Поэтому шутки в
сторону. Начнем с наименее подозрительных. Первым я ставлю самого
Калугина. Он один из трех наверняка не принимавших участия в убийстве.
Двое других — Игорь Николаевич Мазин, о котором мне доподлинно известно,
что он невиновен, и Борис Михайлович Сосновский, пребывавший на виду у
Мазина.
— Благодарю за алиби.
— Оно понадобится милиции. Еще двух людей мне хотелось бы исключить
из круга подозреваемых: Марину Калугину и пасечника. И Демьяныч и Марина с
самого начала знали, что Калугин мертв, и у них не было необходимости
резать его вторично.
— Тогда вычеркни их.
— Охотно бы... Однако история слишком запутана, чтобы быть
категоричным хоть в чем-то. Пока отчеркну их от других, которых ты мне
перечислишь.
— Кушнарев, архитектор.
— Бывший архитектор. Есть. Олег, турист. Два.
— Егерь Филипенко — три. Учительница исключается.
— Посмотрим. Пишу, Галина — четыре. Постой, а сын? Я его весь вечер
не видел, кстати. Валерий — пять, Вот и обойма. Что скажешь?
— Не могу даже отдаленно предположить, зачем одному из них
понадобилось покушаться на Калугина.
— Попробуй от противного. Зачем им, вернее, почему не было нужно?
— Для Кушнарева смерть Калугина — тяжелый удар.
— Они старые друзья?
— Как-то Калугин упомянул, что многим обязан Алексею Фомичу. А тот
фигура странная. Вроде бы пострадал, претерпел, не смог войти в колею,
остался на мели.
— Любопытно, однако неопределенно. Оставим пока. Следующий — Олег.
— Его ты знаешь не меньше моего.
— Почему он живет у Калугина?
— Тот принимал всех, кто ни появится в Дагезане.
— Итак, личность случайная, а ограбление исключено. Но есть в нем
что-то замкнутое, скрытное. И решительное одновременно.
— Психология?
— Увы. Одна психология. Кто на очереди?
— Матвей. Человек наверняка решительный. С Калугиным отношения
неровные. Тот возмущался браконьерством, но охотно покупал у Филипенко
мясо и шкуры. Ему привозил патроны.
— Заметим. Галя? Согласен, что она меньше всех похожа на убийцу, но
не все убийства совершаются в одиночку.
— Чушь! Вычеркни учительницу!
— Номер пять?
— Вот это номер, прости, каламбур. Сын. Сам видел, каков. Но в
отцеубийство верить не хочется.
— Мне тоже. Однако где он был весь вечер?
— Когда мы пришли, Валерий откупоривал бутылки.
— Ножом?
— Тем самым?
— Похожим. Придется проверить. — Мазин посмотрел на часы. — Время
бежит. Положеньице... Природа заключила двух сыщиков в старый добрый мир
Шерлока Холмса. Даже отпечатки пальцев для нас практически не существуют.
Одни умозаключения. А мы избалованы техникой, умными экспертами,
энергичными оперативниками...
Закончить ему не пришлось. Без стука вошел Филипенко.
— Вижу — огонь. Решил зайти сказать. — Он показал пальцем в
потолок. — Марина Викторовна там? С Михайлычем? Как ему?
— Не хуже, чем было. Ты что сказать собрался?
— Если не хуже, тогда хорошо. Помощи-то ждать долго. Связи не будет,
столбы посносило. И мост тоже.
Сообщил он это обычно. Видно было, что здесь, в горах, событие такое
не относилось к числу экстраординарных.
— Откуда вы знаете про мост? — спросил Мазин.
— Да сбегал. Я как стал звонить, молчит, зараза. Факт, столбы
понесло. Значит, и мосту не устоять. Я ремонтникам двадцать раз говорил:
на соплях держится. Все ж, думаю, нужно сбегать. Пошел — точно.
— Трудно было идти?
— Мне-то? Какой тут ход! По дороге километров десять.
— Выпей, Матвей, согрейся, — предложил Сосновский.
Егерь посмотрел на бутылку, причмокнул губами.
— Охота, конечно, но жинке зарок дал. На месяц.
— Хорошее дело — крепкая воля, — сказал Мазин. — Сейчас мы еще раз
проверим вашу выдержку. Давайте поднимемся к Калугину.
— Не потревожим? — заколебался Филипенко.
— Не беспокойтесь.
В мастерской Мазин поднял свечу к лицу Матвея Егерь прищурился и
наклонился над тахтой.
— Шестнадцатый калибр, не иначе, — пояснил он профессионально. — Да и
ножик еще. Ножик зря. По мертвому резали, крови-то нет. Эх, жисть
человеческая, сегодня жив, завтра нету! Кто убил, нужно понимать, не
знаете, раз меня испытываете...
Возразить было нечего.
— Сам-то что скажешь?
— Ничего не скажу. Неожиданное дело. Милиция нужна.
— Связи нет.
— Ну сбегаю. Местечко знаю. Там пихта над скалой сломанная. Если
петлю закинуть капроновую, можно на тот бок перескочить. Только по светлу.
— Хорошо, Матвей. Отдыхай пока.
Филипенко повернулся было, но остановился и еще раз оглядел мертвого
Калугина.
— Ножик интересный. Валерий таким бутылку открывал. Но не один же он
такой на свете.
— Не один, — согласился Мазин. — Нож вынуть придется, Борис.
Сосновский достал носовой платок и извлек нож из раны.
— Нож побывал у Валерия. Что предпримем?
— Самое простое — спросим у самого Валерия. Как тебе показался
Филипенко?
— Хаотичный человек. На каком он счету в заповед нике?
— Выгнать хотят за браконьерство. Ну, идем к Валерию?
— Сначала к хозяйке.
Марина Калугина не спала. Она сидела на кровати в спальне и вязала,
механически перебирая спицами.
— Заснуть невозможно. Пытаюсь забыться, занять хоть руки. Чувствую
себя ужасно. — Она мельком взглянула в зеркало. — Борис Михайлович,
скажите скорее, пригодилось то, что вы сделали?
— Отчасти. Вашего мужа пытались убить еще раз. Вот этим ножом.
Марина бросила спицы на туалетный столик.
— Вы видели... кто?
— Нет, не видели. Но остался нож. Он не знаком вам?
Она смотрела на нож долго, будто не понимая, чего же от нее хотят,
но, когда сообразила, ответила быстро, торопливо:
— Никогда не видела. — И повторила: — Никогда.
— Вечером за столом Валерий открывал бутылки...
— Бутылки? Ножом?
Мазин, отвернувшись, рассматривал безделушки на тумбочке. Их было
много — матрешки, индийские будды, спутник с усиками-антеннами,
язвительный Мефистофель, — двоились, троились, отражаясь в трельяже.
Хотелось сдвинуть створки зеркала, убрать лишние предметы.
— Вы его подозреваете, я понимаю, — слышал он голос Марины и не мог
составить определенного мнения об этой не столько убитой горем, сколько
испуганной, ошеломленной сероглазой женщине с короткими, чуть
подкрашенными, бронзовеющими в свете лампы волосами. — Это не его нож. У
Валерия никогда не было такого ножа, ведь в доме, в семье, все на виду. Я
не обманываю вас. Я думала всю ночь, но никого... ни на кого не могу
подумать.
— Мы, к сожалению, тоже.
— Особенно на Валерия... Михаил Михайлович о нем очень заботился...
любил. Не имеет никакого значения, что он не родной.
Мазин оставил безделушки.
— Валерий не родной Михаилу Михайловичу?
— Нет, он сын его первой жены.
— Он знает это?
— Конечно.
— Никогда бы не подумал! — признался Сосновский. — Михаил Михайлович
меньше всего напоминал отчима.
— Но случались и ссоры? — спросил Мазин.
— По пустякам. Трудно даже вспомнить. Отец говорит: сегодня чудесный
день. А Валерий: нельзя так примитивно воспринимать природу. И
раздражаются, злятся.
— Несхожесть мироощущения? И за этим не было ничего более
определенного?
— Что вы хотите сказать? — насторожилась Марина.
— Я спросил. Иногда бывает, что за пустяками скрываются другие
раздражители, не заметные окружающим.
— Я ничего не замечала.
— Понимаю. Борис Михайлович, Марине Викторовне трудно сейчас отвечать
на вопросы... Постарайтесь заснуть. А мы посидим внизу, если не
возражаете, подумаем.
Короткая летняя ночь шла на убыль. Мазин присел на скамеечку перед
камином и принялся разбивать кочергой несгоревшие поленья. Дрова дымились,
выбрасывая из-под пепла темно-красные искры. Потянуло теплом.
— Валерий скорее всего ни при чем, хотя и ложится в схему. Если
всплывет, что его отношения с мачехой сомнительны, получится типичная
буржуазная судебная хроника. У них там проще. А тут копайся, пока не
обнаружишь, что убийца — старик Демьяныч, который застрелил Калугина
потому, что тот неодобрительно отозвался о качестве его меда.
— Такой вариант нам не грозит.
— Не гаси во мне чувство юмора, Борис. После трудового года не так-то
просто отыскать оптимальное решение в этой дикой ситуации.
Игорь Николаевич снова занялся поленьями.
— Не спится, молодые люди?
Мазин обернулся. Его давно не называли молодым человеком. Из своей
комнаты вышел Кушнарев.
— Не спится, — согласился Сосновский сухо, показывая, что к болтовне
он не расположен.
— Разрешите пободрствовать вместе? — не уловил интонации
архитектор. — Вы, доктор, давно навещали Михал Михалыча?
— Калугину доктор не требуется, — ответил Мазин.
Кушнарев нахмурил кустистые, сходящиеся на переносице брови.
— Как прикажете понимать?
— Убит Михаил Михайлович.
— Вот как... — произнес архитектор почти без изумления.
— Убит, и преступник неизвестен, — подтвердил Борис Михайлович.
— Вас это больше всего волнует?
Игорь Николаевич удивился.
— Разве вопрос, кто убил Калугина, незначительный?
— Важнее знать — почему? А вы спешите на расправу.
— Возмездие не расправа.
— Возмездие? Немного изменили слово
месть
, и вам уже слышится
благородный оттенок?
— Как всегда, оригинальны, Алексей Фомич? — спросил Сосновский.
— Нисколько. Я имею право так мыслить. Мне причиняли зло.
— И вы простили?
— Не в этом суть. Мне нанесли зло непоправимое. Понесут ли кару
виновные или нет, моя судьба не поправится. Что же даст мне мстительное
злорадство? Только черствит душу. Я не верю в графа Монте-Кристо. Любая
месть, даже во имя справедливости, порождает новое зло. Где же конец?
— Месть и правосудие — вещи разные. Убийца нарушил закон.
— УК РСФСР? — перебил Кушнарев с иронией.
— Именно, — ответил Мазин серьезно. — Что толкнуло его на
преступление — неизвестно. И его следует задержать, чтобы узнать истину.
— Истину? Вы самоуверенны. Ну что ж... Только без меня.
— Мы полагали, что Калугин был вашим другом.
Кушнарев ответил без желчи и сарказма:
— Он опекал меня, как приблудившегося старого, беззубого пса.
Мазин отложил кочергу.
— Вы страдаете комплексом самоуничижения.
— Наверно. Хотя это и нехорошо. Здесь скрывается тайная гордость. Я
несправедлив. Михаил заботился не из жалости, он считал это долгом.
— Что это значит?
Старик подумал, стоит ли пояснять.
— Долг не имеет отношения к смерти Михаила. Просто, когда он был
неизвестен и мог навсегда остаться неизвестным, в то давно прошедшее
время, мне понравились его рисунки, и я сказал об этом.
— Авторитетным лицам?
Кушнарев усмехнулся.
— Нет, самому Мише.
— Не много, — заметил Борис.
— Ошибаетесь...
— Не будем спорить. Вы поддержали его морально, и Калугин на долгие
годы сохранил чувство благодарности?
— Именно. Хотя, возможно, не только благодарности.
— Выходит, человек любил вас, поддерживал, — настаивал Сосновский, —
и вот он зверски убит. Сначала выстрелом в сердце, потом еще раз, ножом,
потому что убийца счел свое дело не доведенным до конца. Неужели ж этого
недостаточно, чтобы вызвать справедливый гнев?
Архитектор нервно заморгал.
— Как понять ваши слова? Вы обманули нас вечером? Когда сказали, что
Миша жив?
— Я хотел посмотреть, как поведет себя преступник.
Старик выпрямился.
— Мне отвратительны такие люди, как вы!
Сосновский не нашелся, что ответить.
— За что такая немилость? — спросил Мазин серьезно.
— Нельзя ставить опыты на людях, живых или мертвых. Вы, как я понял,
подозреваете кого-то из нас? Лично я всегда на месте.
И Кушнарев, круто повернувшись, выбежал из комнаты.
— Ненормальный старик, — буркнул Борис смущенно.
— Ты напрасно прервал Кушнарева, когда он сказал, что Калугин
испытывал не только чувство благодарности. Ну ладно. Пошли к Валерию.
— Странно, что он сам не появляется. Слишком крепкий сон для такой
ночи. Впрочем, кто-то идет. Люпус ин фабулис — легок на помине.
Сосновский ошибся. Протирая глаза, в гостиную вошел Олег. Он увидел
людей за столом и надел очки. Заспанное лицо обрело свойственную ему
деловитость.
— Доброе утро. Дежурили у больного? У врача отпуска не бывает? А я
собираюсь на Красную речку, посмотреть самолет. Но дождь...
— Сходите в другой раз.
— Мне нужно.
— Нужно? — переспросил Мазин.
— Да. Я журналист — работаю в аэрофлотской многотиражке.
— О... Почти летчик, — заметил Сосновский.
Олег не среагировал на насмешку. Он был гораздо разговорчивее, чем
вчера, и чувствовалась в его словах какая-то цель, задача.
— Иногда в форме принимают за летчика. Однажды сидел я в Батуми, в
ресторане...
Породистый парень, — думал Мазин, слушая Олега. — Ему должны идти
форма: синий китель, фуражка... Но где я слышал его голос? Неужели? Сам
подсказывает? Батуми, ресторан. Парень в ладном кителе и седой пожилой
грузин
. А он, Мазин, пьет цинандали и с удовольствием закусывает вкусной,
острой зеленью. Зелень лежит на тарелке длинными пучками, и он берет
ароматные стебли пальцами и откусывает маленькими кусочками, заедая
кислое, холодное, веселящее вино. А рядом говорят громко, потому что
выпили, слова доносятся резко, мешают спокойно сидеть и пить спокойно
мешают. Громкие, отрывистые слова раздражают, не задерживаясь в мозгу. Не
думал он тогда, что слова эти придется вспоминать.
В прошлом году? Коньяк пили?
Армянский. Пьешь — и все становится ясно
.
Но говорил он сумбурно. Говорил о самолете. Сбитом самолете!..
— Вы надеетесь, что это тот самый самолет?
— Какой самолет?.. — удивился Олег не очень убедительно.
Мазин не собирался выдавать себя за Вольфа Мессинга.
— О котором шла речь в ресторане. Я сидел за соседним столиком.
— Ну и совпадение! Вы все слышали?
— Бывает и похлестче, — ушел от вопроса Мазин, потому что запомнил из
разговора немногое. — Кажется, вы затеяли поиск вроде Сани Григорьева из
Двух капитанов
?
Он повторял тогда:
Понимаете, я уверен, уверен!
А грузин
поддерживал:
Правильно, дорогой, правильно
. Больше Мазин ничего не
помнил. Да и стоило ли вспоминать? Зачем ему этот самолет в горах?
— Пойду умоюсь, — сказал Олег, не распространяясь о Сане Григорьеве.
Он повернулся и заметил нож, лежавший на краю стола. Рукоятка выглядывала
из-под платка.
— Откуда здесь мой нож?
— Ваш?
— А то чей же? Мне подарил его парень из венгерской делегации.
— Этим ножом пытались убить Калугина.
— Почему ножом? Говорили же про ружье. Про несчастный случай.
— Из ружья Калугин был застрелен. А ножом его пытались убить
вторично. Тот, кто думал, что Михаил Михайлович не умер. Вам придется
объяснить, как попал нож в руки убийцы.
— Что за компот! Калугина убили? И меня запутываете? Я вам ничего не
обязан объяснять. Вы здесь такой же посторонний, как и я.
— Не горячитесь, Олег! — прервал Мазин. — Я полагаю, в ваших
собственных интересах объяснить, кто мог воспользоваться ножом?
Олег кусал губы.
— Вы не разыгрываете меня? Неужели убит? Нож я никому не давал.
— Ножом открывал бутылки Валерий, — напомнил Мазин.
— Это ерунда. Открыл и отдал.
— Хорошо помните?
— Разумеется. Я положил нож в карман.
— А дальше?
— Не помню. Увидел его у вас на столе.
— Пос
...Закладка в соц.сетях
