Жанр: Детектив
Горение
...РЕФЕРАТАМИ В МАССОВЫХ АУДИТОРИЯХ
ТЧК
СТОЛЫПИН ОТВЕТИЛ НА ЭТО КАВЫЧКИ СКОРО ПЕРЕСТАНУТ КАВЫЧКИ ТЧК ПРОЩАЯСЬ
МИНИСТР
ЖЕСТКО УЛЫБАЯСЬ СКАЗАЛ ЗПТ ЧТО РУССКИЕ ОТЛИЧАЮТСЯ БОЛЬШИМ СЕРДЦЕМ И
ШИРОТОЮ ДУШИ
ЗПТ ДОБАВИВ КАВЫЧКИ МЫ ГОТОВЫ ПРОЩАТЬ МНОГОЕ ЗПТ МЫ ЗАБЫВЧИВЫ ЗПТ ОДНАКО
МЫ
НИКОГДА НЕ СМОЖЕМ НИ ПРОСТИТЬ ЗПТ НИ ЗАБЫТЬ ЗПТ ЕСЛИ ВО ВРЕМЯ ИНФЛУЭНЦЫ У
ДИТЯ В
СОСЕДНЕЙ КВАРТИРЕ СЛИШКОМ ГРОМКО ИГРАЛИ НА ФОРТЕПЬЯНО И ОТКРЫТО ВЕСЕЛИЛИСЬ
ТЧК
РОССИЙСКОЕ МОГУЩЕСТВЕННОЕ СОСЕДСТВО КО МНОГОМУ ОБЯЗЫВАЕТ КАВЫЧКИ ЗПТ
ЗАКЛЮЧИЛ
СТОЛЫПИН ТЧК ПОЛАГАЛ БЫ ВОЗМОЖНЫМ РЕКОМЕНДОВАТЬ НЕМЕДЛЕННО НАЛОЖИТЬ ЗАПРЕТ
НА
КАКИЕ БЫ ТО НИ БЫЛО ПУБЛИКАЦИИ О СЪЕЗДЕ РУССКИХ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТОВ ЗПТ ЕСЛИ
ТАКОВЫЕ ПОЯВЛЯЮТСЯ В СТОКГОЛЬМСКОЙ ПОВРЕМЕННОЙ ПЕЧАТИ ЗПТ ИБО РУССКИЕ В
ВЫСШЕЙ
МЕРЕ ОБОСТРЕННО РЕАГИРУЮТ НА ПЕЧАТНОЕ СЛОВО ТЧК В СЛУЧАЕ ЖЕ ЗПТ ЕСЛИ
СВЕДЕНИЯ
ПОСТУПИЛИ К СТОЛЫПИНУ АГЕНТУРНЫМ ПУТЕМ ЗПТ ПРОШУ САНКЦИЮ НА НОВУЮ ВСТРЕЧУ
С
МИНИСТРОМ ЗПТ ДАБЫ ЗАПРОСИТЬ У НЕГО ИСТОЧНИКИ ИНФОРМАЦИИ ЗПТ КОТОРЫЕ
ПЫТАЮТСЯ
БРОСИТЬ ТЕНЬ НА ПОСТОЯННУЮ ДРУЖБУ ЗПТ СУЩЕСТВУЮЩУЮ МЕЖДУ НАШИМИ МОНАРХИЯМИ
ТЧК
ПОСОЛ ШВЕЦИИ В РОССИИ ВРАНГЕЛЬ ТЧК".
"Доверительно Губернатору Стокгольмской провинции г-ну П. Бергу Мой
дорогой Пауль!
Посол Врангель передает из Санкт-Петербурга об озабоченности,
проявляемой министром Столыпиным по поводу съезда русских
социал-демократов.
Я пригласил для беседы д-ра Брантинга, который от имени шведской
социал-демократии заявил, что собранию его русских коллег в Стокгольме
обязана быть гарантирована полнейшая безопасность, ибо это соответствует
духу и букве нашей конституции. Брантинг дал понять, что в случае
каких-либо шагов со стороны правительства его партия не останется
безучастной.
Я затребовал от д-ра Брантинга доказательств тому, что русские не
являются анархистами. Я просил предоставить мне доказательства такого
рода, которые бы оказались убедительными не только для правительства Его
Величества, но и для Санкт-Петербурга, с которым мне придется сноситься по
этому вопросу.
Д-р Брантинг ответил в том смысле, что он исследует такого рода
возможность и не преминет поставить меня об этом в известность завтра же.
Полагал бы целесообразным, не дожидаясь ответа д-ра Брантинга, уже
сегодня просить Вас отдать письменное предписание полиции о тщательном
наблюдении за всеми русскими, находящимися ныне в Стокгольме, для того,
чтобы в случае надобности правительство могло предпринять определенного
рода шаги.
Я поручу послу Врангелю ознакомить министра Столыпина с этим Вашим
приказом, который, убежден, удовлетворит его. При этом Ваше указание
начать слежку за всеми русскими заставит Столыпина потребовать от своих
агентов, подвизающихся ныне в Стокгольме, проявлять еще большую
активность, что не может не выявить формы и методы их работы.
Искренне Ваш Тролле".
"Доверительно Господину Шутте.
Мой дорогой друг!
Я был бы глубоко признателен, если бы Вы посчитали возможным поручить
полицмейстеру Стокгольма г-ну Хинтце принять - в высшей мере
конфиденциально - русского социал-демократа г-на Ю. Кжечковского по
вопросу, представляющему для нас с Вами безусловный интерес. Г-н Ю.
Кжечковский назван мне - по поручению д-ра Брантинга - ведущим экспертом
по анархизму и терроризму.
Искренне Ваш Тролле".
41
Аудиенция близилась к концу. Столыпин заканчивал доклад о положении в
столь знакомом ему Поволжье. Письма, полученные им от губернаторов,
свидетельствовали, что там весьма тревожно - пожары, мужицкие бунты; все,
как сулили революционеры из ленинской группировки; медлить нельзя, надобно
действовать.
- Как? - спросил государь.
- Круто, - так же кратко ответил Столыпин и понял сразу же, что Николаю
это не понравилось. - "Юпитер и бык, только кто из нас Юпитер?"
Государь достал из кармана френча сложенный вчетверо листочек, протянул
Столыпину:
- Ознакомьтесь.
Столыпин листок развернул, пробежал глазами, заставил себя улыбнуться.
- Думское министерство доверия во главе с кадетом? В высшей мере
интересно, ваше величество, такое мне в голову не приходило.
- Оттого, что идея слишком рискованна?
- Да как бы помягче сказать... Впрочем, соглашусь с вами: идея довольно
рискованна. Но отчего не попробовать, если вы полагаете такое разумным?
- Я вам не сказал этого.
- Простите, ваше величество, но я думал, что с предложением, не
заслуживающим интереса, вы бы меня знакомить не стали.
Ответ при всей его резкости понравился Николаю своей определенностью: с
дворцовыми ему приходилось трудно, ничего не поймешь, все, как один, в рот
смотрят, боятся попасть впросак, блеют то, чего он, по их мнению, ждет.
"Этот хватать умеет, - подумал царь, - вон глаза какие, татарин, ничего
в них не видно, а это хорошо, если б такой татарин и с т о в о служил, это
достойно, когда бывший ворог становится твоим, во всем, до конца, и мое
слово делается его законом".
- Фамилии запомнили? - спросил государь, протянув руку за листочком.
- Запомнил.
- Поговорите с кандидатами? - Государь листочек медленно сложил и
спрятал в карман.
- Имеет ли смысл моя с ними встреча, ваше величество? Поскольку меня в
списке кабинета доверия нет, и быть, понятно, не может, каков смысл
разговаривать с претендентами?
- А вы смысла особого не ищите, Петр Аркадьевич, вы мою просьбу
выполните.
Столыпин впился глазами-бурами в государя, потом лицо его изменила
тяжелая, недоверчивая улыбка.
- Я выполню вашу просьбу с самою глубокой благодарностью за оказанную
мне честь.
Милюкова он принял не один, а вместе с Извольским, бывшим послом в
Токио, "конкурентом" Павла Николаевича по возможному "министерству
доверия".
- Выполняя волю государя, я пригласил вас, Павел Николаевич, для
переговоров по поводу формирования кабинета доверия.
Извольский отдал должное уму министра внутренних дел: другой бы стал
искать форму для намека на доверительность предстоящего собеседования, а
этот врезал в лоб: кто посмеет разглашать разговор, связанный с именем и
волею самодержца?
Милюков тем не менее воткнул шпильку:
- Наша "Речь" умеет хранить молчание, когда нужно, чего нельзя сказать
о "Русском государстве".
- За "Русское государство" нес ответ граф Витте, - отпарировал
Столыпин. - Я
готов отвечать за любую строчку, напечатанную в "России", Павел
Николаевич. Моя газета выше подозрений.
Милюков снова не удержался, показывая этим свою государственную
неподготовленность - острословит много, посуше надобно:
- Газета в роли жены Цезаря?
- Зависит от названия, - заключил Столыпин, чуть выспреннее, чем надо
бы, но все же достойно, как отметил про себя Извольский. - Мы с
Александром Петровичем хотели бы задать вам ряд вопросов.
- Я готов ответить на ваши вопросы, Петр Аркадьевич.
- Как вы полагаете, кандидатуры военного министра, морского и министра
двора будут обсуждаться в вашем ЦК или вы твердо намерены вообще не
касаться этого вопроса?
- Военный и морской министры будут назначены государем, только им, и
никем другим... Если же вы согласитесь не покидать свой пост, мы дадим вам
право докладывать свои соображения государю.
- О моем участии в вашем кабинете речи быть не может.
- Отчего так?
- Соль и сахар несовместимы... А вот вам, коли суждено возглавить то
министерство, в коем я сейчас имею несчастие служить, придется принять на
себя бремя шефа жандармов. Вы действительно согласны стать шефом жандармов
или намерены ликвидировать эту институцию?
Милюков подобрался - его ударили.
- Во-первых, о поведении кадетов в правительстве не следует судить по
тем заявлениям, которые они делают, находясь в оппозиции. Во-вторых,
поскольку элементарные функции власти нам в какой-то мере известны, мы не
страшимся и такого поста - все дело в том, что функции жандармерии (как и
всего кабинета)
могут быть совершенно иными, не похожими на нынешние.
- Ну-ну, - хмыкнул Столыпин, - поживем - увидим. Мы бы тоже были рады
ограничиться словесами, не наша вина, что приходится стрелять.
- Значит, словесам вашим не верят.
- Вашим - поверят?
- За мною годы борьбы за конституционную реформу, Петр Аркадьевич, и
если я скажу, что дам пятак, общество будет ждать рубля, а вы хоть рубль
дайте, и за пятак не примут.
- Эк вы меня, - отозвался Столыпин. - Хорошо хоть - в глаза, я
джентльменство ценю. А вот коли и после вашей аграрной реформы бунты
мужиков будут продолжаться? Тогда что? А они будут продолжаться, потому
что ныне есть программы левее вашей, плехановская, например. Я уж о
ленинской не говорю, за нею повалят, безудержно повалят, - как станете
поступать?
- Я стану доказывать пагубность темного бунта, покуда могу, я буду
взывать к разуму, объяснять, требовать, наконец...
- А ну - не объясните? А ну - по-прежнему будут полыхать усадьбы?
По-прежнему станут продолжать самочинные захваты помещичьих земель, как
тогда?
- Уйду в отставку.
- И вместо вас придет военный диктатор, который понастроит виселиц?
Милюков понял, что попал в капкан.
- Вы очень логичны, Петр Аркадьевич.
- Это плохо?
- Это хорошо. Я отношусь к логике с преклонением, ока, правда, не
всегда приложима к России, к нашему национальному характеру... Но я
отчего-то верю в успокоение страны. Наша аграрная реформа не может не
внести покоя...
- Сие от Фета, уважаемый Павел Николаевич, сие - лирическое
благодушество.
Я
вопрос ставлю круто: будете стрелять, коли понадобится, или не станете?
- Не стану никогда.
- Значит, все свободы дадите, защищать их предоставите другим?
- Пусть так, Петр Аркадьевич, пусть так. Я только позволю себе
высказать предположение, что люди, получившие свободу, смогут защитить ее.
Столыпин молотил свое, не слезал:
- Как - защитить? С оружием в руках? Есть у нас "красная милиция",
против нее стоит "черная сотня", а вы намерены "бело-розовые дружины"
создать? Тогда обучите их стрельбе и подчините командиров вашему помощнику
по линии Департамента полиции. На это согласны?
...Разговор, считал Милюков, не получился.
Разговор был нужный, думал Столыпин, подъезжая к Царскому Селу. Очень
нужный разговор. Тряпка этот Милюков, полнейшая, безнадежная тряпка. Есть
полный резон доложить государю, что "министерство доверия" выйдет из
доверия русских людей через неделю, приведет страну к гражданской войне,
прольются реки крови; срам будет перед западными монархиями, да и перед
паршивой Третьей республикой тоже:
те своих коммунаров у стенки за милу душу расстреляли, когда те вконец
допекли.
- Я не могу рисковать спокойствием моего народа, - сказал Николай,
выслушав доклад Столыпина. - Разве я позволю отдать моих подданных в руки
людей, лишенных хребта? И они получили большинство в Думе?! Что за
безответственность, неужели граф Сергей Юльевич не мог проконтролировать
выборы?! Подумайте, пожалуйста, с кем бы еще следовало встретиться, Петр
Аркадьевич, неужели оскудела земля наша сильными людьми?
В тот же день, поздно вечером, Столыпин позвонил Гучкову:
- Александр Иванович, что-то я вас перестал видеть у мистера Чарльза.
Нет страшней перерыва, чем в гимнастике, немедленно почувствуете одышку.
- О брюхе отчего не говорите?
- Щажу самолюбие.
- Завтра поборемся?
- Сегодня.
Гучков посмотрел на большие английские часы с вестминстерским боем, что
стояли за камином: половина одиннадцатого.
- Да я в шлафроке уж, Петр Аркадьевич.
- Ну и прекрасно. Скидывайте его, одевайтесь, и давайте-ка встретимся
на острове.
Ответа ждать не стал - положил трубку.
Гучков переоделся, потом рассмеялся, подумав, что мистера Чарльза нет
наверняка, поздно; вызвал аппарат Столыпина, но секретарь, дежуривший у
него на Аптекарском, ответил, что его превосходительство только что
отправились на занятие гимнастикой.
...Гучков остановил авто возле зала, который содержал мистер Чарльз,
выругался сквозь зубы: ни одно окно не освещено, пусто, тишь.
- Не сердитесь, - донесся из темноты голос Столыпина, - спасибо, что
приехали.
Он шагнул на дорогу в свет фар; тело будто перерезано пополам, лицо
мучнисто-белое, только глаза сияют, большие глаза, совсем не щелочки, как
все иное время.
Обнял Гучкова за талию - до плеч не дотянулся, - рассмеялся:
- Приучайтесь к конспирации. Чарльз сейчас прибудет, я за ним шофера
послал, мой парень за пять минут обернется... Какие у вас отношения с
Шиповым?
- С Дмитрием Николаевичем? Прекрасные.
- Он отошел от кадетов накрепко? Или возможна игра?
- О его к ним возвращении не может быть и речи. Его идея созвать Думу,
управляемую председателем, которого назначал бы царь, поссорила его с
Милюковым окончательно, раз и навсегда, его же "правым" в "Речи" костят.
- Это не довод. Мало ли кого где костят? Меня вон "Союз русских людей"
костит левым, еврейским ставленником, скрытым социал-демократом... Так,
значит, уверены, не вернется к кадюкам?
- Убежден.
- Я спрашиваю не зря. Я намерен провести Дмитрия Николаевича новым
российским премьером.
Гучков будто натолкнулся на невидимую преграду, и не столько потому,
что новость была неожиданной; поразил сам строй фразы, какая-то особая
столыпинская уверенность в собственной силе, сокрытая в ней.
- А пройдет? - спросил наконец Гучков.
- Попробуем.
- Почему именно Шипов?
- А кто еще? Называйте человека. Вы? Рано, надо в Думе обкататься,
заявить себя.
- В Думе? Я и в Думу-то не прошел, Петр Аркадьевич, да и не заявишь
себя среди кадетов.
- Эту Думу я намерен распустить, Александр Иванович.
- То есть как?!
Гучков снова поразился новой манере Столыпина. Как человек за три
месяца изменился?! А может, и не изменился, может, наоборот, именно
теперь, состоявшись, и стал самим собою, а раньше надевал маску? Вот что
власть делает!
Но отчего же он власть намеревается передать другому, разве это умно?
- А кем вы думаете стать в кабинете Шипова?
- Если он согласится, я бы сохранил за собою этот же портфель.
- Погодите, Петр Аркадьевич, все это так неожиданно... Что же вы при
живом-то премьере, при Горемыкине, не похоронив еще, нового намечаете?
- Горемыкин уже умер... Нет, нет, в государственном смысле, здоровья
Иван Логгинович отменного... Однако поскольку государь не станет
подписывать рескрипт о роспуске Думы - зачем ему ссориться с избирателями,
- то сделать это остается Горемыкину. А кто же оставляет премьером
человека, предпринявшего шаг, в высшей мере непопулярный?
- А если государь вместе с ним решит внести и другие изменения в
кабинете?
- Обязательно решит. Шахматова погонит, он реакционер, он противник
всего нового... Может, еще кого...
- Вот я и думаю - кого еще?
- За меня беспокоитесь? Меня он не погонит. Он понимает, что в нынешней
сложной ситуации министр полиции должен быть на месте, во всеоружии,
стрелять в случае нужды ему придется... Хотя - я убежден - не придется...
Разгон Думы проглотят, надоели разговоры, устали от них люди, дела хотят...
- Петр Аркадьевич, но Шипов не согласится пригласить вас в кабинет. Вы
для него представитель бюрократии, вы и до событий служили губернатором...
- А он? До событий он служил московским головою - тоже л и з а л.
- Именно поэтому он и будет против вас. Бойтесь генерала, которому
спасли жизнь во время битвы, он вам этого не простит, ибо вы видели его
унижение...
- Эта французская пословица обращена к солдату. А я такой же генерал,
как и он, рангом причем выше... Сможете на него повлиять в нужном для н а
с плане?
- Я готов попробовать, но заранее должен сказать вам, что шансов мало.
Откажитесь от этой идеи, Петр Аркадьевич, я назову вам кандидатуру куда
более интересную, перспективную...
- Я думал об этом, - откликнулся Столыпин, сразу же поняв Гучкова. -
Мне еще рано, еще бы одного премьера пересидеть, еще бы одни выборы
провести за его спиною, успокоить страну его распоряжениями, а уж потом...
- Потом вас ототрут.
- Почему? Я докажу свою нужность.
- Именно поэтому и ототрут; вы все погасите, все успокоите, а без силы
в руках этого не сделаешь: какому премьеру нужен министр-исполин? Петр
Аркадьевич, поверьте слову друга: пришло ваше время. Откажитесь от
шиповской затеи.
- Мне сподручнее помогать вашему делу, Александр Иванович, находясь в
моем нынешнем кресле.
- Напрасно вы эдак-то. - Гучков скова остановился. - Зря вы меня
обижаете...
Неужели думаете, что мое д е л о - текстиль? Мое дело Россия, на
текстиле, слава богу, отец наколотил десяток миллионов, внукам хватит...
- Напрасно обиделись. Россия без ситца не д е л о... Хорошо, допустим,
вы правы.
Я просчитался. Но менять поздно, машина запущена... - Столыпин
помолчал, кашлянул осторожно, спросил, понизив еще более голос: - Кто из
ваших сможет поговорить с Шиповым и повернуть его к радикализму?
- То есть? - Гучков не сразу понял. - К радикализму? Зачем?
Столыпин вздохнул, ответил устало:
- Непонятно? Царь не любит радикалов. А будущий премьер должен
высказать соображения о программе своего кабинета... Вы очень хотели,
чтобы я стал премьером? Единственный путь - н а к р у т и т ь Шипова,
пусть он государя попугает, кроме Шипова, кому можно кабинет отдать?
Некому, Александр Иванович...
Пошли, про Чарльза я вам неправду говорил, спит он, мое авто у пляжа
стоит...
Если уж мы с вами дело затеяли, то все должно быть как в книгах легких
французов... Кого отправите к Шипову?
- Николаева, - ответил Гучков. - Он верит в реформы, он человек
искренний...
- Про наш разговор ему не надо бы. Или, считаете, от друзей тайн нет?
- У вас-то от меня были тайны - вон какой спектакль разыграли, что твой
Гауптман...
- А вы хотите, чтобы я к вам, как звонарь со свадьбы, прискакал?
Погодите, когда Думу будем распускать, здесь же придется встречаться,
вокруг меня пока еще много людей Дурново вьется, один Мануйлов-Манусевич
чего стоит... Я его, кстати, хочу посадить - на вас не наклепает?
- Может.
- Хорошо, что предупредили. Завтра с утра Николаев увидится с Шиповым?
- Да.
- Если что изменится, ставьте в известность, ладно? Скажите по телефону
секретарю, что занемогли и не сможете пожаловать на ужин, мне будет все
ясно.
Машина закрутилась. Николаев, встретившись с Шиповым, излил ему душу -
разговор с Дзержинским не давал покоя, поляк говорил верные вещи, не
поспоришь.
Шипов, получив приглашение на высочайшую аудиенцию, соотнес в р е м я
визита Николаева со звонком из Царского Села, подумал, что Кирилл
Прокопьевич побывал у него неспроста, видимо по согласованию с Гучковым, а
тот имеет выход в с ф е р ы; поэтому, приехав к царю, не догадываясь об
истинной цели приглашения, не зная, понятно, о плане Столыпина, полагая,
что приглашен в связи со слухами о "кабинете доверия", вдохновенно
заговорил про то, что дружная работа с Думой необходима, это повернет
кадетов вправо, сблокирует с властью, оторвет от левых фразеров, перед
которыми партии приходится заигрывать - таков удел любой оппозиции. Идея
создания "кабинета доверия", понятно, заманчива, однако Милюкову поручать
формирование правительства рискованно, он слишком властен, чрезмерно
реалистичен в своих программных документах (чего не скажешь о жизненном
кредо), и в нем слабо развито религиозное сознание.
- Кого бы вы считали возможным порекомендовать на пост премьера? -
спросил государь.
- Председателя Государственной думы Муромцева, ваше величество.
- Председателя Государственной думы, - повторил Николай. - Почему
именно его?
- Он отличается большим тактом, врожденной мягкостью характера; при его
главенстве и Милюков будет полезен в кабинете на посту министра внутренних
дел.
- Да, вы правы, - ответил Николай, - при таком человеке вполне может
установиться правильное соотношение умственных И духовных сил...
Вернувшись в свои покои, государь со смехом сказал Александре Федоровне:
- Говорят, Шипов умный человек... Какой вздор, я у него все выспросил,
а ему так ничего и не открыл...
Об этих словах царя через полчаса уже знал Трепов. Позвонил "безносому
Лоэнгрину", сказал, чтоб тот приехал незамедлительно, передал текст
интервью, повелел печатать, оттого что понял ясно: Столыпин вовлечен в
игру и обманут, ибо притащил Шипова, поверил, значит, про "доверие", ему
теперь ходу нет, и намедни государь обмолвился, что новую Думу он поручит
подобрать ему, Трепову, о чем же еще мечтать?!
Треповское интервью было опубликовано в русских газетах со ссылкой на
"Рейтер", либералы ликовали: "Двор протянул руку Думе, началась новая эра
России!"
Столыпин представил государю доклад, в котором были собраны рапорты
агентуры о торжествующих выступлениях Милюкова, Муромцева, Шипова; прямых
выпадов против верховной власти не содержалось, однако обер-прокурор
святейшего синода, ряд губернаторов и адмирал Дубасов именовались
"мерзавцами".
Царь поблагодарил за информацию, вызвал к себе Горемыкина, продиктовал
ему рескрипт о роспуске Думы, попросил подписать его и дать документу ход,
как только "подойдут соответствующие для того обстоятельства, о коих я
лично поставлю вас в известность".
Все верно: два маятника - Трепов и Столыпин, а посредине сонный
Горемыкин, вот уж фамилия соответствует духовному строю, точнее не
обзовешь, право!
Дума была - и не было ее уже; депутаты произносили речи, гуляли по
коридорам Таврического дворца, обменивались репликами, пили чай в буфете,
расходились по домам...
...Нет ничего ужаснее, чем смотреть на больных раком, наивно и
восторженно полагающих себя живыми.
"Министру Шутте Господин Министр!
Вчера вечером я принял г-на Ю. Кжечковского, который не только передал
мне перевод статьи ведущего русского социал-демократа Н. Ленина "Социализм
и анархизм", но также стенограмму выступления берлинского юриста К.
Либкнехта, выступавшего в 1904 году в немецком суде во время процесса,
начатого правительством канцлера фон Бюлова против русских
анархо-террористов.
Г-н Кжечковский готов подтвердить под присягой, что он участвовал в
работе кенигсбергского процесса, подбирал, переводил и анализировал
материалы для Августа Бебеля и юриста К. Либкнехта, которые выиграли дело,
нанеся при этом значительный моральный ущерб как двору кайзера Вильгельма,
так и Царскому Селу, ибо доказали суду присяжных, что русская
социал-демократия, базирующаяся на доктрине д-ра К. Маркса, никогда не
имела ничего общего ни с анархией, ни с террором и выступает лишь против
"азиатского деспотизма, который породил вопиющее бесправие народонаселения
России, которое лишено каких бы то ни было свобод, не говоря уже о
конституции - таковой в России никогда еще не было".
Выслушав г-на Кжечковского, я спросил его, считает ли он польскую
социал-демократию организацией, слитной с русскими коллегами, или же,
возможно, Варшава исповедует иные программные установки?
Получив категорический ответ г-на Кжечковского о единстве программы и
целей польской и русской социал-демократий, я поставил следующий вопрос:
"Как в таком случае можно объяснить убийство польскими социал-демократами
в Варшаве полковника полиции г-на Попова, находившегося при исполнении
служебного долга?"
Г-н Кжечковский заметил мне, что я пользуюсь информацией, переданной,
скорее всего, г-ном Громаном, который на самом деле является чиновником
департамента полиции полковником Глазовым, а проживает г-н Глазов в
Стокгольме по подложному паспорту, выданному ему российским
правительством, что является недружественным актом по отношению к Швеции.
Г-н Кжечковский добавил, что у г-на Глазова есть веские причины
ненавидеть польскую социал-демократию и лично его, г-на Кжечковского, ибо,
по словам собеседника, именно г-н Глазов санкционировал его избиение в
тюремном карцере, которое довело г-на Кжечковского до кровохарканья.
"Более того, - продолжал г-н Кжечковский, - у меня есть неопровержимые
доказательства того, что г-н Глазов готовил провокацию во время моего
третьего ареста летом 1905 года, следствием которой было запланировано мое
убийство". Непосредственный исполнитель преступного приказа г-на Глазова,
по утверждению г-на Кжечковского, находится ныне за границами Российской
империи и готов - в случае открытого слушания дела в Королевском Суде -
дать показания под присягою о преступной деятельности гг.
Попова и Глазова. При этом мой собеседник потребовал гарантий
безопасности бывшего полицейского чина, скрывшегося из России, мотивируя
это тем, что г-н Глазов, по его сведениям, состоит в негласной связи с
некоторыми офицерами стокгольмской полиции.
Я отверг подобного рода утверждение как безосновательное, добавив, что
в парламентарном Королевстве, которым имеет честь быть Швеция, подданным
не воспрещается встречаться с кем угодно, где угодно и по любому поводу;
нарушением чинами полиции их долга мы почитаем лишь несоблюдение статей
конституции; все остальное - личное дело подданного, не подлежащее
контролю или преследованию с чьей бы то ни было стороны, Г-н Кжечковский
заметил мне, что в таком случае он не понимает причину столь пристального
интереса стокгольмских должностных лиц к собранию русских
социал-демократов, ибо, согласно шведской конституции, Королевство
оказывает гостеприимство всем изгнанникам, борцам против деспотизма.
Я возразил г-ну Кжечковскому, что между понятиями "борец против
деспотизма" и "государственный преступник" существует весьма очевидная
разница.
Г-н Кжечковский весьма резко заметил мне, что в России "государственным
преступником" является каждый, кто требует для подданных труда и свободы;
"человек, - добавил он, - осмеливающийся требовать от правительства
конституции, будет немедленно заточен в тюрьму и отправлен на каторгу". По
мнению г-на Кжеч-ковского, ни один из русских, находящихся ныне в
Стокгольме, не может считаться "государственным преступником", ибо
социал-демократия хочет одного лишь: удовлетворить нужды великого народа,
лишенного, по его словам, "гарантий на равенство, труд, свободу".
Беседа закончилась на том, что г-н Кжечковский позвонит по моему
телефонному аппарату завтра, в 17.00.
Специальная группа, отправленная следом за г-ном Кжечковским, потеряла
объект наблюдения через несколько минут, однако поздно вечером он был
зафиксирован
...Закладка в соц.сетях
