Жанр: Детектив
Горение
...Рачковского (через третьи руки, никаких улик или прямых контактов) - начал
подготовку акта против министра внутренних дел Дурново, который перестал
устраивать Трепова, поскольку личная разведка столичного диктатора
принесла ему на блюдечке подарок: имя человека, который был готов взять на
себя министерство внутренних дел, чтобы навести в стране жестокий, но
вполне справедливый порядок; звали его Петр Аркадьевич Столыпин; в отличие
от Дурново (практически от всех людей, входивших в орбиту двора), он имел
программу действий, во время бунтов не растерялся, был готов на волевые
решения и не страшился ответственности.
Естественно, наблюдение Герасимова засекло трех "извозчиков", тершихся
вокруг дома Дурново; почерк эсеров, те и Плеве таким же образом обложили;
бомбисты, ясное дело; осуществлял связь между ними Азеф.
Старик филер, начавший службу еще в Третьей канцелярии Его
Императорского Величества в прошлом веке, обозначил в своих безграмотных
рапортах некоего человека, замеченного им вместе с "извозчиками", "нашим
Филипповским"; как на грех, в это время Медников лежал с простудою, и
рапортички попали напрямую Герасимову; тот вызвал старого филера на
"дружескую беседу", угостил рюмкой хересу и поинтересовался, отчего
человека, подозреваемого в терроре, он называет "нашим".
- Да господи, - сияя глазами, отрапортовал филер, - мне ж его еще три
года назад в Москве Евстратий Павлович Медников показал! В булочной
Филиппова это было, оттого мы его и обозвали "Филипповским". Самый, сказал
тогда Евстратий Павлович, ценный сотрудник охраны, страх и гроза
террористов, умница и прохиндей...
Такая кличка никем ни разу в охране не произносилась; Герасимов
отправился в департамент полиции, к Рачковскому; тот - хоть и формально -
числился начальником секретной части, несмотря на то что проводил все дни
в приемной Трепова.
Выслушав вопрос Герасимова, старик равнодушно пожал плечами, отошел к
сейфу, где хранились имена "коронной" агентуры, принес на стол
американские картотеки, предложил шефу охраны самому посмотреть все
формуляры, недоумевая, откуда мог появиться этот самый "Филипповский".
"Скорее всего, фантазия филера, они к старости все фантазеры; у меня, увы,
сейчас нет никого, кто бы имел выходы на террор, я ж все больше чистой
политикой занимаюсь, Александр Васильевич..."
Герасимов выразил благодарственное удовлетворение ответом "старшего
друга"; вернувшись к себе, повелел схватить "Филипповского" при первой же
возможности; когда ему возразили, что это может провалить операцию по
слежению за группой террористов, отрезал:
- Не надо учить ученого. А коли решитесь жаловаться, сверну в бараний
рог, ибо выполняю личное указание министра.
Личного указания не было; никто, даже Трепов, обо всем этом не знал;
"Филипповского" подстерегли, сунули в закрытый экипаж и доставили в
кабинет Герасимова.
Сдерживая ярость, Азеф протянул Герасимову паспорт:
- Меня знают в свете! Я инженер Черкес! Если я не буду освобожден,
завтра же Петербург прочтет в повременной печати о полицейском произволе,
который был возможен лишь до манифеста, дарованного нам государем! Кто-то
хочет бросить тень на монарха и тех, кто стоит с ним рядом во имя святого
дела обновления России!
Ярился он долго, минут двадцать; Герасимов сидел за столом,
отодвинувшись в тень, так, чтобы свет бронзовой настольной лампы под
большим зеленым абажуром не освещал лица; дав арестованному пошуметь,
тихо, чуть не шепотом спросил:
- Скажите, а работа в качестве секретного агента тайной полиции никак
не бросает тень на священную особу монарха, ратующего за обновление России?
Азеф на какое-то мгновение опешил, потом поднялся во весь свой
громадный рост:
- Да вы о чем?! Мне?! Такое?!
- Именно. Но в развитие нынешнего демократического эксперимента я даю
вам право ответить мне "да" или "нет".
- Нет! Нет! И еще раз нет!
- Ваш ответ меня удовлетворяет, несмотря на то что он лжив. Я никуда не
тороплюсь, комната вам здесь приготовлена, отправляйтесь туда, посидите,
подумайте и, когда решите говорить со мною начистоту, дайте знать...
...Через два дня Азеф попросился к Герасимову:
- Да, я был агентом департамента полиции. Готов рассказать обо всем
вполне откровенно, но лишь при одном условии: я хочу, чтобы при нашей
беседе присутствовал мой непосредственный начальник.
- А кто это, позвольте полюбопытствовать?
- Петр Иванович Рачковский.
Герасимов медленно, картинным жестом снял трубку телефонного аппарата,
сказал барышне номер, приложил рожок к своим чувственным, несколько даже
женственного рисунка губам и сказал, чуть посмеиваясь:
- Петр Иванович, слава богу, тут задержали этого самого Филипповского,
о котором я вас спрашивал... Вы еще мне ответствовали намедни, что он вам
совершеннейшим образом неизвестен... Представьте, он принес устное
заявление, что служил под вашим началом, освещая террор
социал-революционеров.
- Да быть того не может, Александр Васильевич, - с подкупающей
искренностью ответствовал Рачковский. - Какой же это Филипповский?! Прямо
ума не приложу, вот ведь беда! Какой хоть он из себя? Вы-то его уже видели
самолично?
- Так он напротив меня сидит, как не видеть, - сказал Герасимов,
дружески улыбнувшись Азефу. - Только он отказывается со мною беседовать,
коли вы не придете, - как-никак непосредственный, многолетний
руководитель...
- Он здоровый такой, да? - спросил Рачковский. - Губищи как у негра и
глаз маслиной?
- Ну, губы у него вроде не негритянские, - ответил Герасимов и сразу же
заметил в глазах Азефа такую глубокую, яростную и униженную ненависть,
какую редко видал в жизни.
Когда Рачковский приехал к Герасимову и засеменил было к Азефу, тот
поднялся во весь свой огромный рост, руки ему не подал, закричал:
- Сучье вымя! Я твою маму видал в белых тапочках! Ну, долбанный
мышонок, ну, сын...
Такой матерщины Герасимов в своей жизни не слышал ни разу; приехав в
Петербург, он со свойственной ему тщательностью знакомился с городом,
побывал конечно же и в трущобах на Калашниковской набережной, но даже там,
среди босяков и продажных девок, ему не доводилось слышать извержения
вдохновенной брани, свидетелем чего он стал.
- Неблагодарный, мелкий чинодрал! - продолжал буйствовать Азеф, - Вы
делали на мне карьеру! Моя информация докладывалась в сферы! За вашей
подписью! А потом вы бросили меня - революция и все такое прочее! Без
денег! Без инструкций! Ни на одно мое письмо не ответили! И чтобы не
сдохнуть с голода, я - именно по вашей милости - связался с бомбистами!
Да, да, это я ставлю акт против Дурново!
Я
писал вам, предупреждал добром, что необходима помощь и поддержка,
объяснял ситуацию, говорил, все может кончиться! А вы?!
Рачковский стремительно глянул на Герасимова, сохранявшего отстраненную
невозмутимость, с ужасом подумал о том, в какой мере этот харьковский
провинциал вник в затаенный смысл происходящего, и чуть что не взмолился:
- Евгений Филиппович, да не волнуйтесь же так, бога ради! Право, все
образуется!
Винюсь! Винюсь перед вами, но ведь мы подданные обстоятельств,
постарайтесь понять меня верно!
Неужели и впрямь именно милейший Петр Иванович, думал между тем
Герасимов, затеял комбинацию по устранению министра Дурново?! Азефа он
знает много лет, характер его изучил вполне, мог достаточно четко
представить себе, куда п о в е р н е т подопечного, оставь его на произвол
судьбы; темперамент южный, гонору тьма, ума палата, ясное дело, пойдет в
то предприятие, которое сулит выгоду. А успех а к т а против Дурново
означает огромный приток пожертвований в кассу бомбистов партии эсеров. А
кто их кассой распоряжается? Он, Евгений Филиппович.
На а к т идут несчитанные деньги, герою - карты в руки, конспирация
предполагает полнейшую неподотчетность, кровавое дело строится на вере,
иначе нельзя...
- Хотели меня под пулю в затылок подвести?! - бушевал между тем Азеф. -
Чтоб все шито-крыто?! Не выйдет! Не пальцем сделан!
А ведь удача мне сама в руки плывет, думал Герасимов; Трепов валит
премьера Витте, будут искать нового; главная пружина российской иерархии
не премьер, а министр внутренних дел, тот, кто д е р ж и т; вот уж востину
несчастная держава, - "тащить и не пущать"; разрешили б дело - не было б
никаких революций! А то как собаки на сене - сами не могут, а тем, кто
умеет, перекрывают дорогу.
Только поэтому все эти Милюковы с Гучковыми и появляются; им бы свободу
поступка, так ведь нет, нельзя, хоть ты тресни! А господа бомбисты тут как
тут, спасители отечества, жидовня треклятая! Дудки, Петр Иванович
Рачковский, не ты, мумия парижская, а я стану строить комбинации! Я, и
никто другой!
- Господа, - вступил наконец в разговор Герасимов, отчего-то горестно
вздохнувши, не отводя при этом взгляда от лица Азефа, пошедшего красными
нервическими пятнами, - зачем вы вс„ о прошлом?! Я сострадаю Евгению
Филипповичу и обязан сказать об этом совершенно открыто, как на духу.
Вопрос с актом против его высокопревосходительства министра внутренних дел
империи закрыт, я полагаю.
Видимо, теперь Евгений Филиппович найдет возможным сменить гнев на
милость и предложит выход из создавшегося положения... Как будем жить
дальше, вот в чем вопрос? Что станем делать в самое ближайшее будущее?
Азеф неожиданно рассмеялся:
- Вы спросите Рачковского, как он хотел члена нашего ЦК Рутенберга
купить!
Спросите, каков в работе его агент, поп-расстрига Гапон? Выдал он Петру
Ивановичу нашу боевую организацию?
Герасимов посмотрел на Рачковского вопрошающе; тот залился мелким,
колышущимся смехом; по-птичьи, как-то жалостливо завертел головой, словно
собирался клевать корм, мазанул лицо Герасимова стремительным взглядом и
снова забегал по кабинету.
- Да вы сядьте, - продолжал между тем Азеф, испытывая злорадное
удовлетворение, - у вас и в спине испуг чувствуется, Петр Иванович. Я по
спине человека с н и м а ю еще точнее, чем по лицу... Знаете, где сейчас
ваш агент Гапон находится?
Нет? Он, голубь, уже месяц как висит на крючке в заброшенной дачке на
финской границе. А под крюк Рутенберга, который его казнил по приговору
нашего ЦК, его ведь вы подвели... Между прочим, коли б вы с ним вместе
пошли на ту дачку - как хотели, - и вас бы вздернули. А пятьдесят тысяч
золотом, что вы на операцию по вербовке Рутенберга получили у Дурново с
Лопухиным, тю-тю! С концами... - Азеф потер лицо своей большой ладонью и
наконец обернулся к Герасимову: - Что же касается моего будущего
сотрудничества с вами, то сначала извольте уплатить мне пять тысяч рублей
- жалованье за то время, что господин Рачковский игры водил с Гапоном. И
еще семь тысяч на оплату подготовки акта против Дурново:
извозчики, гостиницы, трактиры, экипажи, кони. И впредь прошу
выплачивать мне тысячу рублей золотом ежемесячно. Без всяких
предварительных условий... Акт на Дурново прервете легко: сообщите в
газетах, контролируемых вами, что напали на след бомбистов. И поставите
слежку за моими "извозчиками". Пусть их пасут денно и нощно, группа сама
распадется. Я буду звать продолжать террор, убеждать, что Дурново,
несмотря на это, мы поднимем с экипажем и конями в воздух... Мне не
поверят, предложат повременить, поискать новые возможности... Ни одного из
моих "извозчиков" не брать, иначе засветите меня, а я вам еще пригожусь.
Дурново выслушал доклад Герасимова, жестко усмехнулся, когда начальник
столичной охранки з а п у с т и л про то, что Азеф, согласившись вернуться
на работу, подвергает свою жизнь смертельному риску - революционеры
провокаторов казнят безжалостно, - и поинтересовался:
- А когда "извозчики" с динамитом ждут, моя жизнь риску не
подвергается?!
Я во дворец выехать не могу - по вашему же указанию, полковник! Я,
министр, вынужден вам подчиняться! Каково мне в глаза государю глядеть?!
Герасимов понимающе вздохнул, подумав при этом: "Чего ж мне-то врешь,
голубь?! К какому государю я тебя не пускал?! Ты ж тайком по ночам к
Зинаиде Сергеевне ездишь, к номера! И к Полине Семеновне, в ее дом, -
благо, вдова, ничего не остерегается, во время утех кричит так, что
прохожие вздрагивают, думая, не насилуют ли кого... Конспиратор
дерьмовый..."
- Хочет этот самый Азеф работать, - продолжил Дурново, - пусть себе, я
не против: время беспокойное, каждый сотрудник позарез нужен. Что же
касается риска, то мы его оплачиваем.
И - легко подписал документ, калькулирующий расходы за т р у д Азефа,
добавив при этом:
- Пусть его по-прежнему Рачковский курирует, но все встречи проводит в
вашем присутствии. Все до единой.
Герасимов, однако, решил по-своему, ибо достаточно уже обжился в
столице, получил информацию, которая есть ключ к незримому могуществу,
вошел во вкус дворцовых интриг и начал грести на себя - хватит каштаны из
огня таскать.
Раз в месяц он встречался с Азефом в присутствии Рачковского, а дважды
- с глазу на глаз; во время этих-то бесед и рождалась с т р а т е г и я
террора, на который - в своей борьбе за власть и продвижение вверх по
карьерной лестнице - решил поставить Герасимов, понимая, что рискует он не
чем-нибудь, а головой...
...После разгона Первой думы, которая показалась двору слишком
революционной, после того как Трепов и Рачковский с к у ш а л и Витте и
вместо Сергея Юльевича премьером был назначен вечно дремавший Горемыкин, а
Дурново, получив почетную отставку, сразу же уехал в Швейцарию, вместо
него в столице появился новый министр, Столыпин, - провинциал с цепкими
челюстями. Когда д е д у ш к а Горемыкин ушел на покой, уступив место
Петру Аркадьевичу, когда выбрали Вторую думу, но она, по мнению Столыпина,
оказалась еще более левой, чем первая, именно Герасимов - в обстановке
полнейшей секретности - обговорил с Азефом план провокации, которая
позволила и эту, неугодную правительству, Думу разогнать...
...Именно поэтому Герасимов самолично встречал Азефа на вокзале, не
предполагая даже, что зеленые глаза Дзержинского фотографически точно
зафиксируют его лицо в закрытом экипаже, куда садился руководитель
эсеровской боевки Азеф, знакомый Феликсу Эдмундовичу еще по Швейцарии, -
свел их там три года тому назад Яцек Каляев.
...Ах, память, память! Эта духовная категория куда более страшна - по
своей взрывоопасности, - чем тонны динамита; если взрывчатка может
разложиться, сделаться рыхлой массой, без запаха и вкуса, то память
уничтожить нельзя, -
вечная категория, всяческое умолчание лишь укрепляет ее мощь, делая - по
прошествии лет - все более страшной для безнравственных тиранов, лишенных
социальной идеи и человеческой порядочности.
Необходимость спектакля в суде на Окружном Получив - через верных
друзей - пропуск на процесс по делу бывших членов Первой Государственной
думы, Дзержинский зашел в писчебумажную лавку Лилина, что на Невском;
спросил у приказчика два маленьких блокнота и дюжину карандашей.
Молодой сонный парень в поддевке, бритый под горшок, но в очках,
завернул требуемое в бумажный срыв, назвал цену и лающе, с подвывом зевнул.
- Вы карандаши, пожалуйста, заточите, - попросил Дзержинский, - они мне
потребуются в самом близком будущем.
- Придете домой и обточите, - ответил приказчик.
- Тогда, быть может, у вас есть бритва? Я это сделаю сам, с вашего
разрешения.
На улице достаточно сильный мороз...
Приказчик осклабился:
- Что, русский мороз не для шкуры ляха?
Дзержинский обсмотрел его круглое лицо: бородка клинышком, тщательно
подстриженные усы, сальные волосы, глаза маленькие, серые, круглые, в них
нескрываемое презрение к ляху, который и говорит-то с акцентом.
- Где хозяин? - спросил Дзержинский холодно. - Извольте пригласить его
для объяснения...
Приказчик как-то враз сник; Дзержинскому показалось даже, что волосы
его стали еще более маслянистыми, словно бы салились изнутри, от страха.
- А зачем? - осведомился парень совсем другим уже голосом.
Дзержинский стукнул ладонью по прилавку, повысил голос:
- Я что, обратился к вам с невыполнимой просьбою?!
- Что там случилось? - послышался дребезжащий, усталый голос на втором
этаже; по крутой лесенке спустился высокий старик в шотландском пледе,
накинутом поверх длинного, старой моды, сюртука; воротник рубашки был до
того высоким, что, казалось, держал шею, насильственно ее вытягивая.
- Добрый день, милостивый государь, - Дзержинский чуть поклонился
старику.
- Я
хочу поставить вас в известность: как журналист, я обязан сделать все,
чтобы вашу лавку обходили стороною мало-мальски пристойные люди. Я не
злоупотребляю пером, согласитесь, это оружие страшнее пушки, но сейчас я
был бы бесчестным человеком, не сделав этого...
- Заранее простите меня, - сказал старик, - хотя я не знаю, чем вызван
ваш гнев... Понятно, во всех случаях визитер прав, а хозяин нет, но
объясните, что произошло?
- Пусть это сделает ваш служащий, - ответил Дзержинский и медленно
пошел к двери.
Приказчик молча бухнулся на колени, а потом, тонко взвизгнув, начал
хватать хозяина за руку, чтобы поцеловать ее:
- Да господи, Иван Яковлевич, бес попутал! Оне просили карандаши
заточить!
А я ответил, чтоб сами это дома сделали...
- Милостивый государь, - остановил Дзержинского старик, - позвольте мне
покорнейше отточить вам карандаши... Право, не оттого, что я боюсь бойкота
моей лавки; я попросту обязан это сделать. - Он брезгливо выдернул свою
сухую руку из толстых пальцев приказчика. - Однако, полагаю, вас огорчил
не только безнравственный отказ этого человека... Я допускаю, что он, -
старик кивнул на приказчика, по-прежнему стоявшего на коленях, - вполне
мог сказать нечто, задевшее ваши национальные чувства, не правда ли?
- Верно, - согласился Дзержинский. - Тогда отчего же, зная это, вы
держите такого служащего?
- Присоветуйте другого - на тот же оклад содержания, - буду премного
благодарен...
- Иван Яковлевич, отец родимый, - взмолился приказчик, - простите
за-ради христа сироту! Все ж про поляков так говорят, ну, я и повторил,
винюся, не лишайте места!
- А кто это "все"? - поинтересовался Дзержинский. - В "Союзе русских
людей"
состоите? Сходки посещаете?
- Так ведь они за успокоение говорят! Чтоб смута поскорей кончилась!
- Боже мой, боже мой, - вздохнул старик, начав затачивать карандаши, -
какой это ужас, милостивый государь: темнота и доверчивая тупость...
Неграмотные, но добрые по своей сути люди повторяют все, что им
вдалбливают одержимые фанатики... Судить надо не его, а тех образованных,
казалось бы, господ, которые учат их мерзости: "Во всех наших горестях
виноват кто угодно, только не мы, русские"... А ведь мы кругом виноваты!
Мы! "Страна рабов, страна господ"... Ах, было б поболее господ, а то ведь
рабы, кругом рабы... Вот, извольте, я заточил карандаши, - старик подвинул
Дзержинскому семь "фарберов" и начал медленно подниматься по скрипучей
лесенке. Остановился, стараясь унять одышку; улыбнулся какой-то отрешенной
улыбкой. - Между прочим, в этом доме, у моего деда Ивана Ивановича Лилина,
обычно покупал перья ваш великий соотечественник поэт Адам Мицкевич...
...В час дня в здании Окружного суда, что на Литейном, при огромном
скоплении зевак на улице (в помещение не пустили жандармы) начался процесс
над членами распущенной Первой думы...
...В час двадцать приехал Герасимов, устроился в самом уголке тесного
зала, скрыв глаза темным пенсне; борода припудрена, чтобы казалась седой;
Дзержинский сидел рядом, записывал происходящее.
Герасимов мельком глянул на Дзержинского; понял, что не русский, -
видимо, щелкопер с Запада, их здесь сегодня множество; пусть себе пишут,
дело сделано; во всем и всегда главное - п р и х л о п н у т ь, доведя до
конца задуманное, потом пусть визжат, не страшно; конечно, лет через
двадцать клубок начнет раскручиваться, но мне-то будет седьмой десяток;
важно сладко прожить те годы, когда ты силен, каждый день в радость, по
утрам тело звенит и ласки просит.
Медленно, ищуще Герасимов перевел взгляд на следующий ряд (неосознанно
искал в лицах ассоциативное сходство; верил, что все люди есть единое
существо, раздробленное на осколки); подивился тому, как господин возле
окна похож на бывшего министра Дурново, только в лице нет той уверенности
в себе, которая всегда присутствовала в Петре Николаевиче. Улыбнулся,
вспомнив, как во время прошлого царствования Дурново, служивший тогда в
департаменте по контрразведывательной части (добывал шифры и копию
переписок послов, аккредитованных при дворе), имел флирт с очаровательной
баронессой фон Киршнер, Пелагеей Антоновной; та, однако, вскорости
предпочла ему бразильского посланника; Дурново заподозрил, что делит с
кем-то любимую, но фактов не имел; каково же было его изумление, когда
среди документов, принесенных в департамент его агентурой для
перефотографирования, обнаружил в бумагах коричневатого бразильского
дипломата письма возлюбленной: "Моя нежность, я просыпаюсь с воспоминанием
о ночи, которую провела в жарких объятиях..."
Дурново отправился к баронессе; та была в пеньюаре уже; нежно
поцеловала бывшего гардемарина, оставившего море для того, чтобы посвятить
жизнь идее охраны монархии, шепнула, прикоснувшись сухими губами к мочке
уха, что мечтает о нем дни и ночи; Дурново поинтересовался: "Обо мне ль
одном?" - и бросил изменнице в лицо письма к бразильцу. Наутро заморский
дипломат посетил министерство иностранных дел и заявил официальный протест
по поводу того, что его корреспонденция подвергается перлюстрации; вечером
об этом скандале узнал государь и повелел "гнать дурака Дурново взашей";
бедолагу уволили, пожаловав, однако, званием сенатора, - с дураками и
умеренными казнокрадами Россия расстается по-доброму, с п е р е м е щ е н
и е м, - нельзя же, право, дворянина, из с в о и х, травмировать
отставкою; с любым грех может случиться...
Через полгода после смерти Александра Третьего Дурново вернулся в
министерство с повышением, - его выправка и морские анекдоты нравились
"серому кардиналу"
Победоносцеву, тем более что помощники "первосвященника", ведавшие
составлением тайных генеалогических таблиц, высчитали, что в жилах бывшего
гардемарина текла настоящая русская кровь, без вкраплений прусской или,
что хуже, французской; такие, как он, - верная опора трона: никаких
фантазий и самочинностей, истовое выполнение предписанного свыше, иначе
нельзя, мы не какие-то Северо-Американские Штаты, где каждый по своему
закону живет, мы сильны не писаным законом, а традицией седой старины,
суета нам не к лицу, а тем паче подстраивание под "новые времена".
В третьем ряду Герасимов заприметил девушку, невыразимо похожую на
несчастную Танечку Леонтьеву. Красавица, умница, дочь якутского
вице-губернатора, вступила в отряд эсеровских бомбистов, а ведь была
принята при дворе, ей предстояло сделаться фрейлиною Александры Федоровны,
императрицы всея Белыя и Желтыя... Вот ужас-то, господи! Уж после ее
гибели Герасимов узнал, что бомбисты одобрили план Леонтьевой: во время
бала, где девице отвели роль уличной продавщицы цветов, Танечка должна
была подойти к государю с букетиком незабудок, а как подошла, так и
засадила б в монарха пулю - ответ на убийства во время кровавого
воскресенья...
В Петропавловской крепости несчастная свернула с ума, польку-бабочку
сама с собою в камере танцевала... Отец вымолил ей освобождение, отправил
в Швейцарию, в Интерлакен, в лучшую санаторию... А Танечка как в себя
пришла, так сразу к Борису Викторовичу, к дьяволу Савинкову: "Хочу
вернуться в террор". Тот порыв одобрил, но просил еще маленько
полечиться... Так ведь нет, пристрелила в своем санатории
семидесятилетнего парижского коммерсанта Шарля Мюллера, решив, что он не
кто иной, как Дурново. Тот (это бомбистам было известно) действительно
ездил за границу по паспорту Мюллера; как на грех, француз был похож на
отставного русского министра, да и говорил по-немецки с акцентом, - все
французы по-иностранному так говорят. Швейцарский суд приговорил Татьяну к
десятилетнему тюремному заключению; конец жизни; Швейцария - не Россия,
добром не договоришься, в агенты не перевербуешь, и откупиться нельзя: за
законом парламент смотрит, как что не так - сразу скандал...
Ровно в час дня (время, как высшее выражение незыблемости формы,
соблюдалось у судейских особо тщательно) пристав объявил, чтобы
собравшиеся встали; вошел старший председатель Судебной палаты
Крашенинников и члены присутствия Лихачев, Зейферт и Олышев, обвинитель
Зиберт; расселись и защитники, цвет Петербурга, - члены Третьей уже думы
Маклаков-второй и Пергамент; Елисеев, Базунов, Маргулиес, Мандельштам,
Гиллерсон, Соколов, Муравьев, Андронников, Тесленко, Лисицин, Гольдштейн...
...Герасимов сунул в рот длинный мундштук; слава богу, что черная сотня
вовремя убрала депутатов Первой думы Иоллоса и Герценштейна; эти соловьи
такое бы здесь насвиристели, ого-го-го!
Про то, что "Союз русских людей" провел этот акт с подачи департамента
полиции, думать не хотел: зачем? Виновные будут наказаны, пусть мавры
делают свое дело, на то они и мавры; нет слаще ощущения, чем то, которое
острее всего понимает артист цирка, работающий с куклами: дерг пальчиком -
и нет куколки, дерг другим - куколка возносится вверх, дерг третьим - и
нет петербургского градоначальника фон дер Лауница! А не надо было
покушаться на чужое: захотел, видите ли, кисонька, получить под свой
контроль центральную охрану, со всей агентурой и филерами! Дудки-с! Своего
не отдадим! Кто ж тайное могущество добром отдает?!
Азеф тогда назвал Герасимову дату предстоящего покушения на фон дер
Лауница, но молил, чтобы информация была проведена сквозь архивы охраны за
чужой подписью; "ваши стали болтунами, раскроют в два счета!". Был
издерган, говорил, что чует на спине глаза врагов, лицо действительно
сделалось желтым, отекшим, старческим.
Герасимов пустил наиболее доверенную агентуру по следам, которые
обозначил Азеф; данные подтвердились: боевики Льва Зильберберга и вправду
готовили а к т на третье января девятьсот седьмого года - во время
торжественного открытия нового медицинского инсти
...Закладка в соц.сетях
