Жанр: Детектив
Горение
...лько б
беглых смутьянов, социалистов проклятых, иродов, барчуков изловить,
бросить оземь, руки заломить и ждать своего: царская служба добро помнит и
верных отмечает стаканом-другим, а то еще и пятиалтынным - к празднику.
Дзержинский шепнул:
- Садись на корму.
- Я оттолкнусь веслом, - предложил Сладкопевцев.
- Хорошо, - согласился Дзержинский и, навалившись грудью на острый нос
лодки, легко оттолкнул ее и вспрыгнул на борт, и лодку вобрала в себя
река, развернула ее и понесла боком - пока беглецы не привязали весла к
деревянным штырям мудреным сибирским узлом и Сладкопевцев не развернул
тонкое рыбье тело пироги, ориентируясь в темноте по линии берега, который
стремительно проносился мимо.
Он греб в полной тишине, отваливаясь назад с резким выдохом, и казалось
им обоим, что урядник слышит этот резкий его выдох, а на самом-то деле тот
шум, который сопутствует скорости, скрывал все звуки окрест. Прошло минут
двадцать, и Дзержинский вдруг склонился к борту и громко - устрашающе
громко - засмеялся, а потом крикнул:
- Эге-ге-гей, урядник? До видзення!
Сладкопевцев тоже рассмеялся, но потом крикнул свое:
- Прощай, сволочь поганая, прощай!
...Огромная нездоровая рыхлость российской имперской бюрократии вобрала
в себя сообщение, переданное урядником Прохоровым наутро после
исчезновения Дзержинского и Сладкопевцева, вобрала постепенно, соблюдая
размеренную инстанционность чиновной последовательности. Волостная полиция
размышляла день-другой, как сообщить по начальству о побеге
злоумышленников, преследуя главную цель - объяснить свою непричастность к
происшедшему, доказать, что служба поставлена хорошо и ревизий присылать
не надобно; губернская охранка думала, что писать в корпус жандармов о
личностях беглецов; можно б, конечно, по правде забить тревогу, но это
бросит тень, а кому она нужна, эта самая тень, никому она и не нужна
вовсе, от нее одни хлопоты и нелады, и награды к празднику не будет.
Исповедуя ф о р м у, как символ порядка, имперская рыхлость жила по
своим сложным законам, проходившим как бы в двух измерениях: один -
"изловить", а второй - "чтобы все тихо обошлось" и вины ни на ком не было,
кроме конечно же урядника Прохорова, но и того казнить нельзя: каждую
весну шлет бочки икры, а осенью подводы с омулятиной и красиво выделанные
шкуры оленей всем волостным начальникам отваливает, а те из этих
подношений пакуют для губернских, которые, в свою очередь, знают, как и
когда вручить презент петербургскому высокому люду.
Поэтому, когда длинная цепь запросов и ответов, осторожных зондирований
и витиеватых формулировок окончилась шифротелеграммой всем полицейским
империи, сообщавшей "о побеге ссыльно-поселенцев, эсдека Дзержинского и
эсера Сладкопевцева", прошло восемнадцать дней, долгие двести тридцать два
часа прошли с того самого момента, когда лодка беглецов попала в тот рукав
Лены, что вел к водопадам, и нарастал гул и рев, и беглецы чудом
остановили лодку в десяти метрах от первого порога и вытащили ее на
островок, сорвав до крови кожу на ладонях, а потом, задыхаясь и падая,
протащили длинную тяжелую "сибирячку" по гранитным скалам, и ужасом
отдавался визг дерева: казалось - порвет днище, пробьет острым куском
гранита, тогда - конец, отсюда пути нет, здесь людей не бывает - разве что
во время лесного пожара зверь заплывет...
- Ну, - тихо сказал Дзержинский, - пробуем?
- Страшно.
- Мне тоже.
- Посидим? - предложил Сладкопевцев.
Дзержинский присел на острый, загнутый по-ермаковски нос лодки, а
потом, ступив высокими сапогами в быструю, черно-бархатную воду, потащил
лодку на себя изо всех сил, и лицо его на какое-то мгновение стало маской:
такие маски на Пер-Лашез, в Париже, где коммунаров захоронили.
- Прыгай! - крикнул Дзержинский, переваливаясь в лодку, ожидая всем
существом своим, как сейчас ударит с днища тугой фонтанчик воды, но нет -
осела лодка, пошла по быстрине, и Дзержинский со Сладкопевцевым
одновременно поглядели друг на друга, ощутили мгновенное чувство
безопасности и только здесь услышали свое дыхание: хриплое, со стоном,
арестантское, а потом лишь - гулкий и монотонный звук скорости: вода
приняла лодку в свое лоно, сделала ее частью самое себя, сообщив свою
скорость и направленность.
А направленность была одна - в плотное облако белого предрассветного
тумана, еще более непроглядное, чем ночь, оттого что в ночи хоть луна есть
и звезды светят, а тут - словно вата, даже голос глушит, и кажется, что
мир исчезает, и рушится то ощущение скорости, которое не оставляло их всю
ночь, пока неслись мимо берега, купались в реке звезды и луна клоунадила
вокруг лодки.
- Ты ничего не видишь, Феликс?
- Нет.
- И не слышно ничего...
- Почему? Скорость слышу, - тихо сказал Дзержинский.
- Устал грести? Давай подменю.
- Нет, ничего.
- Я даже лицо твое как сквозь слюду вижу.
- А ты подвинься ближе.
Сладкопевцев хотел было передвинуться ближе к Дзержинскому, но в это
мгновение ватную тишину тумана разорвало грохотом, треском, леденящим
холодом - лодка налетела на сук, торчавший из воды. Дзержинский оказался в
быстрине, пальто стало вмиг тяжелым; он ухватился за ветку, но она хрустко
сломалась, оставшись в зажатом кулаке, и Дзержинский, собрав последние
силы, выпрыгнул из быстрины и ухватил второй сук, и все это происходило в
считанные доли секунды, и тумана уже не было, он оказался неким рубежом
смерти и жизни, и вторая ветка хрустнула в его мокрой руке. Он ощутил
сначала сладкую прелесть студеной чистейшей воды, а потом понял, что вода
эта, поначалу казавшаяся прозрачной, и есть мрак, могила, погибель...
3
...Ликование в тот день было неслыханным: бочки с хлебным вином
выкатывали в душную, пьяную, орущую толпу сотрудники "летучей" дворцовой
охраны; местные филеры терлись среди народа, высматривая "бомбистов";
хорошо проверенные дворники, а также низшие чины корпуса жандармов,
которые были привезены особым поездом за день до явления народу
августейшей семьи, надзирали за порядком на тротуарах; вышколенные
городовые с трудом сдерживали толпу, которая рвалась прикоснуться к
колесам царской повозки; загодя расставленные "крикуны" то и дело разевали
пасти, поднимая окружающих на громкогласное "славьсь!". Государь отвечал
верноподданным улыбкой, а государыня "делала ручкой", придерживая второй
огромные поля соломенной шляпы, скрывавшие лицо от томительных лучей
яростного июньского солнца.
Когда общение с народом близилось к благополучному завершению, Николай,
наклонившись к государыне, шепнул:
- Ну и полиция у нас! Перед поездкой докладывали тревожные сводки об
анархистах.
Неужели для того, чтобы отрабатывать оклад содержания, жандармам
надобно пугать меня терроризмом? Такой восторг не организуешь, это от
сердца, как Даль писал - "изнутра".
- "Изнутра" - что это такое? - спросила государыня, продолжая мило
улыбаться верноподданным. - Научи меня, как писать это очень вкусное
слово. Ви айне гуте айсбайн, - добавила она весело на своем родном,
немецком языке.
...После проезда по городу генерал-губернатор дал прием, на котором
произнес речь, сказанную до того проникновенно, что гости ладони отбили,
аплодируя не столько словам, сколько тому, как милостиво и благосклонно в
н и м а л государь.
- Россия, развитие которой поражает мир, матерь наша, осиянная
скипетром самодержавия, православия и народности, - гремел губернатор, -
являет собою тот образец могутной и широкой устойчивости, коей столь
недоставало, да и по сей день недостает, иным весям и странам. Крестьянин
возделывает бескрайние нивы, познает новые орудия труда, устанавливает
особые отношения с землевладельцем, отношения добра и уважительности,
столь традиционные для нашей общины; фабричный рабочий вместе с
промышленником дарит нам новые заводы, железные дороги и
углеразрабатывающие шахты; гимназист и студент ищут истину в стенах
императорских библиотек, университетов, церковных школ. И, вспоминая
сегодняшний проезд, ваши императорские величества, мне хочется
воскликнуть: "Нет на Руси больше несчастных и сирых!" За это - поклон вам
нижайший, государь, поклон и благодарение всенародное!
Грянул хор: "Властный, державный, боже, царя храни!"
Собравшиеся, разевая рты, не пели; невидимые взору, но весьма
голосистые хористы позволяли гостям обмениваться впечатлениями,
раскланиваться с н у ж н ы м и знакомыми и говорить о том, кто ближе к их
величествам: Фредерикс, Плеве, Дурново или Витте. Явно Витте был в
стороне: оттерт - так ему, финансисту, поделом тихоне, нечего из себя
самого умного строить, цифирью пугать и прочей банковской премудростью! А
великому князю Николаю Николаевичу спасибо, заступнику! Спасибо генералу
Трепову, у них лица открытые, без угрюмости и забот, веселье и уверенность
в них, а когда самодержцы сильны, так и подданные, что к трону б л и з к
о, спокойно могут жить и каждому новому дню радоваться...
"Любезный Брат.
Такое обращение я счел уместным, потому что обращаюсь к Вам в этом
письме не столько как к Царю, сколько как к человеку-брату. Кроме того,
еще и потому, что пишу Вам как бы с того света, находясь в ожидании
близкой смерти.
Мне не хотелось умереть, не сказав Вам того, что я думаю о Вашей
теперешней деятельности, и о том, какою она могла быть, какое большое
благо она могла бы принести миллионам людей и Вам, и какое большое зло она
может принести людям и Вам, если будет продолжаться в том же направлении,
в котором идет теперь.
Треть России находится в положении усиленной охраны, то есть вне
закона; армии полицейских - явных и тайных - все увеличиваются; тюрьмы,
места ссылки и каторги переполнены сверх сотен тысяч уголовных -
политическими, к которым причисляют теперь и рабочих. Цензура дошла до
нелепых запрещений, до которых она не доходила в худшее время 40-х годов,
религиозные гонения никогда не были столь часты и жестоки, как теперь, и
становятся все жесточе и жесточе и чаще; везде в городах и фабричных
центрах сосредоточены войска и высылаются с боевыми патронами против
народа; во многих местах уже были братоубийственные кровопролития и везде
готовятся и неизбежно будут новые и еще более жестокие...
И как результат всей этой напряженной и жестокой деятельности
правительства, земледельческий народ - те 100 миллионов, на которых
зиждется могущество России, - несмотря на непомерно возрастающий
государственный бюджет, или скорее, вследствие этого возрастания, нищает с
каждым годом, так что голод стал нормальным явлением, и таким же явлением
стало всеобщее недовольство правительством всех сословий и враждебное
отношение к нему.
И причина всего этого до очевидности ясная, одна: та, что помощники
Ваши уверяют Вас, что, останавливая всякое движение жизни в народе, они
этим обеспечивают благоденствие этого народа и Ваше спокойствие и
безопасность. Но ведь скорее можно остановить течение реки, чем
установленное Богом всегдашнее движение вперед человечества. Понятно, что
люди, которым выгоден такой порядок вещей и которые в глубине души своей
говорят "после нас хоть потоп", могут и должны уверять Вас в этом, но
удивительно, как Вы, свободный, ни в чем не нуждающийся человек, и человек
разумный и добрый, можете верить им и, следуя их ужасным советам, делать
или допускать делать столько зла ради такого неисполнимого намерения, как
остановка вечного движения человечества от зла к добру, от мрака к свету.
Ваши советники говорят Вам, что это неправда, что русскому народу как
было свойственно когда-то православие и самодержавие, так оно свойственно
ему и теперь, и будет свойственно до конца дней, и что поэтому для блага
русского народа надо во что бы то ни стало поддерживать эти две связанные
между собой формы: религиозного верования и политического устройства. Но
ведь это двойная неправда: никак нельзя сказать, чтобы православие,
которое когда-то было свойственно русскому народу, свойственно ему и
теперь.
Что же касается самодержавия, то оно точно так же если и было
свойственно русскому народу, когда народ этот еще верил, что царь -
непогрешимый земной бог и сам один управляет народом, то далеко уже не
свойственно ему теперь, когда все знают, или, как только немного
образовываются, узнают, - во-первых, что Цари могут быть и бывали и
изверги и безумцы, как Иоанн IV или Павел, а во-вторых, что какой бы он ни
был хороший, никак не может управлять сам 120-миллионным народом, а
управляют народом приближенные царя, заботящиеся больше всего о своем
положении, а не о благе народа.
Если бы Вы могли так же, как и я, походить во время царского проезда по
линии крестьян, расставленных позади войск вдоль всей железной дороги, и
послушать, что говорят эти крестьяне: старосты, сотские, десятские,
сгоняемые с соседних деревень, и на холоду и в слякоти без вознаграждения,
со своим хлебом по несколько дней дожидаются проезда, - Вы бы услыхали от
самых настоящих представителей народа, простых крестьян, сплошь по всей
линии, речи совершенно несогласные с любовью к самодержавно и его
представителю. Если лет 50 тому назад при Николае I еще стоял высоко
престиж Царской власти, то за последние 30 лет он, не переставая, падал и
упал в последнее время так, что во всех сословиях никто уже не стесняется
смело осуждать не только распоряжения правительства, но самого царя и даже
бранить его и смеяться над ним.
Самодержавие есть форма правления отжившая. Поддерживать эту форму
правления и связанное с нею православие можно только - как это и делается
теперь - посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных
ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг, газет, извращения
воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел.
Мерами насилия можно угнетать народ, ко нельзя управлять им.
Единственное средство в наше время, чтобы действительно управлять народом,
только в том, чтобы, став во главе движения народа, от зла к добру, от
мрака к свету, вести его к достижению ближайших к этому движению целей.
Для того же, чтобы быть в состоянии сделать это, нужно прежде всего дать
народу возможность высказать свои желания и нужды, и, выслушав эти желания
и нужды, исполнить те из них, которые будут отвечать требованиям не одного
класса или сословия, а большинству его, массе рабочего класса.
И те желания, которыя выскажет теперь русский народ, если ему будет
дана возможность это сделать, по моему мнению, будут следующие:
Прежде всего рабочий народ скажет, что желает избавиться от тех
исключительных законов, которые ставят его в положение пария, на
пользующегося правами всех остальных граждан; потом скажет, что он хочет
свободы передвижения, свободы обучения и свободы исповедания веры,
свойственной его духовным потребностям, и, главное, весь 100-миллионный
народ в один голос скажет, что он желает свободы пользования землей, то
есть уничтожения права земельной собственности.
И вот это-то уничтожение права земельной собственности и есть, по моему
мнению, та ближайшая цель, достижение которой должно сделать в наше время
своей задачей русское правительство.
В каждый период жизни человечества есть соответствующая времени
ближайшая ступень осуществления лучших форм жизни, к которой оно
стремится. Пятьдесят лет тому назад такой ближайшей ступенью было для
России уничтожение рабства. В наше время такая ступень есть освобождение
рабочих масс от того меньшинства, которое властвует над ними.
Я, лично, думаю, что в наше время земельная собственность есть столь же
вопиющая и очевидная несправедливость, какою было крепостное право 50 лет
тому назад.
Любезный брат, у Вас только одна жизнь в этом мире.
Подумайте об этом, не перед людьми, а перед Богом, и сделайте то, что
Вам скажет Бог, то есть Ваша совесть. И не смущайтесь теми препятствиями,
который Вы встретите, если вступите на новый путь жизни. Препятствия эти
уничтожатся сами собой, и Вы не заметите их, если только то, что Вы будете
делать, Вы будете делать не для славы людской, а для своей души.
Простите меня, если я нечаянно оскорбил или огорчил Вас тем, что
написал в этом письме. Руководило мною только желание блага русскому
народу и Вам. Достиг ли я этого - решит будущее, которого я, по всем
вероятиям, не увижу. Я сделал то, что считал своим долгом.
Желающий Вам истинного блага брат Ваш Лев Толстой.
1902 год".
...Первой в доме грузчика кожевенного цеха Вацлава Штопаньского умерла
жена Марыся. Исполнилось ей тридцать шесть лет, а когда в гроб положили,
казалось, что древняя бабка; особенно старыми были руки: громадные,
натруженные, сцепленные намертво, будто ухватившиеся друг за дружку, чтобы
не растащили, не вернули насильно в этот страшный мир нищеты и лжи.
После похорон начал Вацлав все чаще и чаще заглядывать в шинок;
напившись - буянил. Городовой два раза его прощал, а на третий привел в
околоток: там п о у ч и л и. После этого столь для России обычного
полицейского воспитания начал Вацлав выхаркивать черные комочки, а когда
пошла быстрая розовая кровь, понял, что наступил ему конец, и со страхом
посмотрел он на Боженку, которой сровнялось шестнадцать и была она
определена в прачки, и на Анджея, которого на работу определить не удалось
- мал ростом, хотя уже четырнадцать, и на близняшек-трехлеток Мацея и
Юзефа.
- Боженка, - прошептал отец, после того как ксендз причастил его, -
дочурочка моя, прости меня, ради господа нашего Христа всемогущего...
- Папынька, - ответила Боженка тонким, готовым сорваться на крик
голоском, - папынька, не умирайте...
- Боженка, - повторил Вацлав, плохо уже понимая, что говорит, - мама
наша чисто жила, потому сейчас в райских кущах, про это - помни. Лучше
прими смерть, чем позор... Анджей, сыночек, помогай Боженке поднять малых.
Господи, - он поднялся на локтях, потянулся к кому-то близкому, видному
ему; лицо побелело, разгладилось, сделалось на какой-то миг юным и
красивым, а потом Вацлав обрушился на кровать, став тяжелым, не
чувствующим отныне ничего, мертвым...
Помогли Вацлава схоронить соседи: наняли скрипача и отвезли
Штопаньского на кладбище, и шли за гробом четверо его детей и ксендз, да
еще двое выпивох, с которыми он в шинке дрался.
Боженка близняшек вела за руки: один босой, а другой, сопливый, хворый,
в опанках, перетянутых веревочками. Анджей плакать боялся - на похороны с
м о т р е л и. Если б одни мальчишки - тогда ничего, но и старшие
смотрели, в к е п о р а х и припущенных сапожках, а за голенищем - п е р о.
Назавтра Боженка привела Анджея к своей хозяйке и сказала:
- Пани Вышеславска, то мой брат средний, он хоть шкет, не ему
пятнадцать. Будьте милостивы до нас, пани Вышеславска, дайте ему какую
работу на вечер, когда я с младшенькими смогу оставаться.
- Пусть днем стирает, - сказала пани Вышеславска, - вечером у меня
работы нет.
- А малых на кого бросить? Они ж несмышленыши у нас...
- В приют отдай, - пани Вышеславска оторвалась от узорного вышивания
для того, чтобы закурить папироску. - Разве ты их одна протянешь? Или
пусть парень с близнятами идет, Христа ради просит - трем подадут.
- Пся крев! - сказал Анджей тихо, но так, что слышно было. Пани
Вышеславска лениво ударила Анджея по лицу, и пятерня ее осталась словно бы
вдавленной, как тавро, на его щеке.
- Вон отсюда, - сказала она, вернувшись к узорному вышиванию, - чтоб
ноги вашей здесь не было!
- Пани Вышеславска, простите нас! Не лишайте куска хлеба сирот! -
прошептала Боженка.
- Вон, - повторила пани Вышеславска, - и за расчетом не приходи - не
дам ни гроша, коли добро не умеете понимать. Вон!
Боженка ударила Анджея по тому месту, где был след от хозяйкиной руки.
- На коленки стань! - крикнула она брату громким голосом, таким, каким
поселковые на своих детей кричат. - Руку поцелуй, прощенья моли!
Повернулся Анджей, посмотрел на сестру с горьким, взрослым укором и
вышел, а Боженка на колени опустилась, заплакала:
- Простите сирот, пани, простите, бога ради...
- Завтра приди, - ответила хозяйка, - я сейчас на тебя смотреть не
могу. Завтра.
"Завтра"... Какое оно, завтра? Кому оно известно?
...Завтра, ранним утром, когда еще начало только рассветать, Анджей
вошел в комнату; сестра кинулась к нему, оторвавшись от окна, возле
которого провела ночь, но он от себя ее отбросил, легко отбросил, как
посадские своих баб отбрасывали во время пьяного праздника, и швырнул на
стол смятые ассигнации, и только тогда Боженка увидала, что на брате
сапожки с припуском, а в руке к е п о р, и все поняла, и заплакала, потому
что кто стал на воровскую дорожку, тому с нее не сойти.
А через полчаса пришли городовые, и Анджей стал белым как полотно и
бросился к сестре, словно к матери бросился, защиты у нее искал, и Боженка
тоже подалась к нему и успела обхватить его птичьи плечи руками, но
разорвали их, увели среднего, а городовой остался: тетрадку достал, перо
вынул, чернильницу-неразливайку и начал спрашивать:
- Фамилия? Имя? Отечество? Кем приходишься злоумышленнику? Родители где?
Лениво он ее расспрашивал, лениво записывал, ручку уронил; Боженка
ручку с пола подняла, и только в этот миг городовой увидел стройную
девичью фигурку и красивые обнаженные руки и тихонько сказал:
- Если ты со мной по-хорошему будешь, брату твоему помогу. Отпущу по
его юной дурости.
- Это как? - не поняла Боженка.
- Дура, что ль? Пусти малых гулять и дверь запри.
Вспомнила Боженка лицо отца, слова его последние, а потом почувствовала
птичьи плечики брата, взяла близняшек за руки, отвела их во двор - в
песочек играть, а сама дверь заперла.
...А на следующее утро, когда с малыми в околоток пришла, ей сказали:
- Бандюга твой брат и вор. В тюрьме он, с кандалами по Сибири пойдет.
- Мне того, который допросы делал, - побелев лицом, сказала Боженка. -
Мне б с ним поговорить.
Жандарм Боженке подмигнул и тихонько ответил:
- Я к тебе сегодня приду допросы делать.
...Возвратилась домой Боженка, а хозяин ей сказал:
- Забирай барахло и отсюда проваливай, мне бандиты на постое не нужны.
- Куда ж мне? - спросила Боженка. - С маленькими-то?
- А это меня не касается, - ответил хозяин, - куда хочешь, туда и
проваливай.
Пошла Боженка с малыми, и вела ее улица, словно бы манила, и стала
улица мостом через Вислу, и взяла Боженка малых на руки, перевалилась
через перила и тогда только закричала, когда поняла, что смерть пришла, и
не быть ей в райских кущах, как маменьке.
(В варшавских газетах об этом случае было напечатано петитом, в разделе
"происшествие":
"Сестра налетчика Анджея Штопаньского покончила жизнь самоубийством,
утопив вместе с собою двух малолетних братьев. Распущенности нравов
следует давать повсеместный и дружный афронт: и на подмостках театров, и в
книгах, и на вернисажах, - лишь слаженная и дружная работа по воспитанию
юношества может предостеречь тех, кто идет по легкой дорожке; в противном
случае - "как веревочке ни виться, быть концу".)
Городовые согнали на сельскую площадь всех крестьян и окружили их
тесным, плотным кольцом. Офицер, видимо только-только выбившийся из
унтеров, читал рескрипт по слогам:
- "А по-тому, roc-подин гене-рал-губернатор повелел на-ка-зать пор-кой
за-чинщиков бес-по-рядков в деревне Шаб-рино". - Он обернулся к помещику и
спросил: - Вы, господин Норкин, как пострадавший, указывайте, кого первого.
Помещик Норкин металлическим набалдашником английского стека приподнял
козырек белой жокейской кепочки, оглядел выстроенных перед козлами мужиков
и спросил:
- Будете еще баловать, дурни? Повинитесь - прощу! Чего молчишь,
Пилипченко? Ты самый молодой, в тебе стыд есть - отвечай!
- Так, барин, мы не со злобы... Дали б по-божески хлеба - разве б рука
поднялась? Дети с голоду мрут...
- От неблагодарные, - услужливо покрутил головой офицер. - А ну, скидай
порты!
- Баб-то уберите, - попросил старик. - Срамно при бабах-то, барин.
- А бунтовать не срамно?! - пропел офицер и скомандовал городовым: -
Ну-ка, молодого первым!
- Пилипченко, - подсказал помещик.
- Пилипченка берите!
Схватили парня, бросили на козлы, взвизгнул шомпол, окровенил кожу,
тонко закричал Пилипченко:
- Да за что ж, барин! Старик сказал:
- Детишек хошь бы увели, грех это им смотреть, ваше благородие...
Офицер длинно сплюнул - унтерство свое не удержал, - ответил,
завороженно глядя, как пороли:
- А бунтовать не грех?
...В поезде, что следовал от маньчжурских границ к Москве, в купе
первого класса сидели Шавецкий и Николаев, поначалу, казалось бы, к
событиям, происходившим на Лене, отношения не имевшие. Поскольку все в
этом мире связано друг с другом по законам молекулярным, с ц е п л е н н ы
м, Николаев и Шавецкий продолжали действие, начатое Дзержинским и
Сладкопевцевым, имея иные отправные посылы и конечные точки прибытий, ибо
были они промышленниками, причем Шавецкий - учен в Гейдельберге, сам всего
достиг, не богат - знающ; Николаев - из сибирских купцов, науками себя не
отягощал, любил охоту, женщин, коней и д е л о - это в нем гувернер
заложил, Джон Иванович Скотт, американский матрос, подобранный на Дальнем
Севере после кораблекрушения, да так и оставшийся при купеческом доме,
который любому губернаторскому сто очков форы мог предложить, оттого что д
а в а л, а те лишь б р а л и ото всех, кто совал: коли сам не можешь
заработать, да и оклад содержания не то чтобы мал, но и не высок, -
поневоле возьмешь, если конечно же речь идет о людях умных и знающих, к а
к дать и ч т о за это просить.
Просить надобно было подряд на железные дороги и рыбные промысла.
Николаев д а л, подряд они после этого получили, но ехали грустные оба,
оттого что с такой непролазной тьмой столкнулись, с такой глухоманной
провинцией, что только диву оставалось даваться. И по сибирскому
купеческому обычаю (если грустно - надобно выпить) пили. Джон Иванович
Скотт купил в буфете баранью ногу, шматок розового сала, бочонок липового
меда; икру и вялености везли с собой, водку - тоже.
Николаев слушал Шавецкого сонно, прислонясь виском к стеклу окна, а тот
разорялся - из разночинцев, эк
...Закладка в соц.сетях
