Жанр: Детектив
Горение
...была милостиво принята Вашим Величеством.
Я бы гораздо раньше обратился с этой просьбою, уже тогда, когда я
заметил, что положение мое, как председателя Совета Министров, было
поколеблено, но я не считал себя вправе этого сделать, пока финансовое
состояние России внушало столь серьезные опасения. Я сознавал свою
обязанность приложить все мои силы, дабы Россию не постиг финансовый крах
или, что еще хуже, чтобы не создались такие условия, при которых Дума,
пользуясь нуждою правительства в деньгах, могла заставить идти на уступки,
отвечающие целям партий, а не пользе всего государства, неразрывно
связанного с интересами Вашего Императорского Величества. Все
революционные и антиправительственные партии недаром ставят мне в
особенную мою вину мое преимущественное, если не исключительное участие в
этом деле. Теперь, когда заем окончен и окончен благополучно, когда Ваше
Императорское величество может, не заботясь о средствах для ликвидации
счетов минувшей войны и при наступившем, до известной, по крайней мере,
степени, успокоении, обратить все высочайшее снимание на внутреннее
устроение империи, направив в надлежащее русло деятельность Думы, я считаю
за собою некоторое нравственное право возобновить перед Вашим величеством
мою просьбу.
Поэтому осмеливаюсь повергнуть к стопам Вашего императорского
величества всеподданнейшее мое ходатайство о всемилостивейшем соизволении
на увольнение меня от должности председателя Совета Министров.
Вашего Императорского Величества покорнейший слуга Сергей Витте".
Государь показал Трепову письмо Витте после ужина, сыграв две партии в
шашки с императрицей, - Александра Федоровна говаривала: "Я не люпиль
шакмат с детстфа, там много есть китрость, а ф шашки есть доферчифость,
они нрафятся детям".
Трепов от Дурново знал, что Витте отправил письмо в Царское Село,
понимал, что государь сначала будет обсуждать это с Александрой
Федоровной, и потому затаенно ждал, когда же обратится к нему, спросит
совета.
Внимательно прочитав три странички, написанные рукою Витте, буквочки
все тщательные, в готику тянутся, - хочет быть у г о д н ы м государыне,
хитрит, черт, - Дмитрий Федорович сказал:
- Я что-то не пойму, ваше величество, - это ультиматум или просьба об
отставке?
- Где ты увидал ультиматум? Ты в страхе живешь, Трепов, зачем так?
- Эх, доброта, доброта, - тяжело вздохнул Трепов. - Он же прямо и пишет:
"Пусть перестанут меня щипать честные люди, пусть отойдут в сторону
всякие там Треповы, слишком уж преданные русской православной идее
самодержца нашего, тогда я останусь, и буду по-прежнему властвовать в
империи, и Думу зануздаю, если позволите Дурново прогнать".
- Признайся, это ты его с Дурново столкнул лбами?
- Да господи, что вы такое, ваше величество? - чуть не заплакал Трепов,
испугавшись: откуда мог узнать государь о его блоке с Дурново? Кто сказал?
Все ведь перекрыл, никого не пускал без контроля, к а к такое могло
произойти?
- Жаль, - сурово поглядев на Трепова, сказал царь. - Напрасно, коли не
ты.
Я был о тебе более высокого мнения; всякий конфликт среди кабинета
служит на пользу двора в смутное время.
"А признайся, что я, - понял Трепов, - болваном буду выглядеть и трусом.
Эк он меня мордой об стол, и ему революция на пользу пошла, скалиться
начал".
- Я-то, дурак, как раз хотел, чтоб все миром, я, когда с Дурново
видался, только об вашем императорском величестве думал, только о
благоденствии династии...
- Не пой! Я все знаю... Что будет, коли я уступлю и отправлю в отставку
Дурново?
Сможет Витте подобрать верных министров?
- Кому верных-то? Себе или вам?
- Что ж, Витте, по-твоему, республику думает провозглашать? Ты что,
Трепов?!
Надо уметь скрывать и симпатию и антипатию, ты ведь человек
государственный, твое лицо обглядывают, а оно вроде плохой дипломатической
ноты, на нем видно даже то, что писать не след, разве можно так?
- Ваше величество, свет наш, вы б так-то с Витте говорили, как со мной,
чтоб он силу чуял, а вы с ним все молчите да молчите!
- Говорят с тем, кому верят, Трепов.
Дмитрий Федорович не удержал благодарственной слезы, потянулся к р у ч
к е, приложился, государь милостиво соизволил разрешить.
- Как думаешь, позицию Горемыкина по аграрному вопросу Дума не примет?
- Никогда, ваше величество! Их позиция - наша, они ведь не допускают
даже и мысли, чтоб крестьянский уклад менять хоть в малости, они никогда
не пойдут на то, чтобы отдать дворянство на растерзание. Другое дело -
помочь мужику купить землю, под кредит, под процент, - это пожалуйста.
Купит-то кто? Верный мужик купит, горлопан разве сможет? Проект Горемыкина
хороший, ваше величество, его все губернаторы поддержат, вся власть за
него, власть истинная, русская, а не виттовская.
- Ты полагаешь, что Думу не удастся повернуть к горемыкинскому проекту?
- Кадетскую? Да никогда, ваше величество! Разве кадет губернатору верен?
Он верен живчикам, с о в р е м е н н о м у помещику он верен, который
норовит ужом всюду пролезть, никакой солидарности, старину не чтут, с
мужиком на равных в трактирах калачи едят, чистые прасолы!
- Разве Трубецкие - прасолы? Они княжеского рода, их мои предки
подняли...
Трепов чуть было не выпалил: "В семье не без урода, мало ли чьи предки
силу умели показать", - но вовремя остановился, испугавшись, что могут н е
в е р н о понять.
Царь накинул шинель:
- Пойдем прогуляемся.
Когда спустились в парк, Николай спросил:
- А что Витте пишет о Думе: "Или сговориться, или крайние меры?" Как
полагаешь?
- Полагаю, что на крайние меры он никогда не решится: кто ж на свое
дитя руку поднимает?
- Это как? - удивился царь. - По-твоему, Дума - его детище, а не мое?
Ты это что, Трепов?!
- Ваше величество, государь, Дума - ваше детище, ваше, чье же еще?! Да
только и м е н н о эта ли?
- А кто, по-твоему, может распустить э т у Думу, чтоб подобрать новую,
мою?
- Горемыкин, - не задумываясь ответил Трепов. - Только он, только Иван
Логгинович! Ему все эти игрушки надоели, дело к старости идет, спокойствия
хочет, а Витте всего пятьдесят семь, он как конь норовистый, ему б только
функционировать!
- Ишь какие слова знаешь, - усмехнулся государь, - а прикидываешься:
"Я, мол, мужик темный, неученый..." Хитрован ты, Трепов, необыкновенный
хитрован...
Ну, положим, Горемыкин - верный нам старик, положим, э т у Думу он
погонит взашей...
А кто ответит за спокойствие в стране?
- Дурново, - так же определенно ответил Трепов. - Кто же еще?
Государь зябко поежился, посмотрел на небо:
- Дождь будет завтра... Погода как меняется, а? Прямо будто господне
неудовольствие сошло... Так вот, Дурново мне не нужен, его Горемыкин
станет бояться: кто одному хозяину изменил, тот и второго предаст.
Столыпин придет на его место.
Трепов сразу понял: против него ведут партию. Но кто же, кто?
- Столыпин - это хорошо, - согласился сразу же. - По отзывам, крут,
этот сдержит хаос, этот такой порядок наведет, что ух! Никто не
шелохнется...
- Разве плохо?
- А разве я сказал, что плохо? Только он, слышал, дворянства
сторонится, все больше с промышленной партией сносится, с Гучковым да
Шиповым...
- Пусть себе, - рассеянно откликнулся государь. - Промышленник - не
бунтарь, пусть...
Трепов не мог уснуть до утра: думал, анализировал, прикидывал, что
можно сделать, - прямо хоть Витте моли не уходить. Однако наутро государь
показал ему свой Витте ответ - время графа кончилось.
Какое же начнется? Горемыкин - шашка, в дамки не пройдет.
Двое осталось: Столыпин и он, Трепов. Кому ж победа достанется?
"Граф Сергей Юльевич, вчера утром я получил письмо Ваше, в котором Вы
просите об увольнении от занимаемых должностей. Я изъявляю согласие на
Вашу просьбу.
Благополучное заключение займа составляет лучшую страницу Вашей
деятельности.
Это большой нравственный успех правительства и залог будущего
спокойствия и мирного развития России. Видно, что и в Европе престиж нашей
родины высок.
Как сложатся обстоятельства после открытия Думы, одному богу известно.
Но я не смотрю на ближайшее будущее так черно, как Вы на него смотрите.
Мне кажется, что Дума получилась такая крайняя не вследствие репрессивных
мер правительства, а благодаря широте закона 11 декабря о выборах,
инертности консервативной массы населения и полнейшего воздержания всех
властей от выборной кампании, чего не бывает в других государствах.
Благодарю вас искренно, Сергей Юльевич, за вашу преданность мне и за ваше
усердие, которое вы проявили по мере сил на том трудном посту, который Вы
занимали в течение шести месяцев при исключительно тяжелых
обстоятельствах. Желаю Вам отдохнуть и восстановить ваши силы.
Благодарный Вам Николай".
36
Встретив пароход, прибывший из Финляндии с делегатами, Ленин повел
"Ретортина"
(Бубнова), "Арсеньева" (Фрунзе) и "Володина" (Ворошилова) в тот отель,
где были сняты для них комнаты, - товарищи за границей первый раз,
иностранного языка не знали, могли заплутаться в городе; Сталина, Рыкова,
Калинина и Ярославского взялся опекать Красин.
Фрунзе по дороге рассказывал, как добирались: пароход наскочил на мель
в густом тумане.
- Обидно было, Владимир Ильич, - вздохнул Ворошилов. - Только-только за
ужин сели, только-только по тарелкам закуску разложили, там блюдо
посредине стояло, какой только еды не было, "шведский стол" называется,
только-только из самовара попробовали, а в самоваре оказалось хлебное
вино, только-только начали с меньшинством замиряться, как жж-ах! - и все
повалились на пол. Череванин "ой"
закричал и лицом стал мучнистый.
- Замиряться? А из-за чего рассорились? - спросил Ленин.
- Они нас объегорить решили, черти, - ответил Ворошилов. - В Финляндии
за посадку в каюты отвечал меньшевик, так он своих в первый и второй класс
расселил, а нас всех решил в третий загнать. Ничего, мы им зубы показали...
- Анекдот есть, - улыбнулся Бубнов, - не слыхали, Владимир Ильич? Ведут
конвоиры на казнь двух эсдеков. Выпить конвоирам страсть как охота, но
приговоренных оставить, понятно, боятся. "Вы, - спрашивают, - кто по
партейности?" - "Большевик и меньшевик", - отвечают. Тогда конвоиры сразу
в кабак завернули - раз большевик и меньшевик, значит, сразу заспорят, про
побег забудут...
Ленин рассмеялся. Очень ему помог Бубнов со своим незамысловатым
анекдотом, потому что в порту, пожимая руки прибывшим делегатам, Ленин
понял со всей очевидностью: съезд проигран, большевиков мало, по сходням
спускались почти одни меньшевики. Он ничего не стал говорить товарищам -
намучились, бедняги, глаза блестят, ночь не спали, им сейчас надо
отключиться от всего и завалиться в чистые постели - отдыхать. Их ждут
трудные дни, не надо их огорчать в первые минуты.
- Сейчас позавтракаете, еда входит в стоимость номера, - пояснил Ленин,
раздав товарищам тяжелые бронзовые ключи от комнат, - и сразу же спать.
- Да мы еще одну ночь можем не спать, - заулыбался Ворошилов. - За
границу приехали, как город не посмотреть?!
- Луначарский организует экскурсию, - пообещал Ленин. - Он у нас
энциклопедист, он знает то, чего сами шведы про себя не знают.
Бубнов подбросил на руке тяжелый ключ:
- Как тюремный.
Ленин стремительно глянул на синеглазого, молодого совсем товарища,
лицо закаменело - так бывало с ним, когда близко в и д е л все то, что
пришлось уже пройти Бубнову, а что еще придется?!
В ресторане сели за столик возле рояля - все остальные были заняты
французами, прибывшими с экскурсионным пароходом из Гавра.
Ленин перевел название блюд - прейскурант был в тяжелой кожаной папке,
словно какой царский рескрипт. Товарищи, смущаясь под взглядами французов,
говорили шепотом, близко склоняясь друг к другу, и ноги под стулья прятали
- ботинки были в латках, старого фасона.
Заметив это, Ленин сказал:
- Царь царем, дорогие мои, а Россия Россией. Извольте-ка гордиться, что
представляете великороссов! Смейтесь в голос! Говорите громко! Плечи
расправьте, что вы будто сироты?! Уровень Цивилизации определяется
количеством прочитанных книг, а не фасоном галстука! Ваш уровень выше!
Рабство из себя самим выжимать надо, по-чеховски, по капле!
...Проследив за тем, чтобы товарищи хорошо позавтракали, не стеснялись
брать то, что положено было, объяснив официанту Курту, что господа эти -
русские путешественники, хотят получше узнать Стокгольм, Россию покинули
впервые, поэтому ухаживать за ними надо дружески, о с о б е н н о, Ленин
отправился в отель "Эксельсиор", там поселились "Воинов" (Луначарский),
"Винтер"
(Красин) и "Мандельштам" (Лядов). Хозяйка, извиняясь, сказала:
- Господа устали с дороги, легли отдохнуть.
Ленин написал записку, ждет у себя, никуда из комнаты не уйдет, будет
работать.
Пошел в отель, где разместились практики "Иванович" (Джугашвили),
"Сергеев"
(Рыков) и "Никаноров" (Калинин). Тоже, бедолаги, спали. В холле,
однако, увидел меньшевиков - Рожкова, Маслова и Крохмаля. Те поздоровались
несколько смущенно; обрадовались встрече чересчур уж экзальтированно,
засыпали вопросами.
Ленин стоял спиною к лестнице, Ливер, спустившись со второго этажа,
лица его не увидел, крикнул торопливо:
- На собрание, товарищи, руководство в сборе!
Ленин обернулся, Либер вопрошающе посмотрел на Маслова, тот чуть
заметно развел руками. Сверху донесся голос Дана:
- Товарищи, мы ждем вас!
Ленин взял под руки Маслова и Крохмаля:
- Нас руководство ждет, пошли.
Рожков оказался нервами послабее, а может, острее других ощутил
неудобство:
- Владимир Ильич, там мы собираемся...
- А я разве не "мы"?
- Там Дан, - как-то жалобно откликнулся Маслов.
- Ну и что? - по-прежнему вел свое Ленин. - Мы с товарищем Даном уже
десять лет как д р у ж н ы. Впрочем, вы правы, - заключил, уяснив для себя
все с полной определенностью, - не стану мешать вашей работе, надо же до
конца выработать программу объединения, вы же с этим приехали, не так ли?
Вам необходимо посовещаться фракцией, как лучше объединить усилия в общей
борьбе, вполне разумное дело.
Не дожидаясь ответа, кивнул, отошел к портье: рассыльный привез пачки
газет, остро пахнувшие краской - великолепный, тревожный запах
типографии...
Взял немецкие и французские газеты, на английские не хватило денег,
вышел из рациона, купив Фрунзе, Бубнову и Ворошилову карты Стокгольма,
чтоб не заблудились, открытки с видами города и заказав себе кофе: неловко
было сидеть за столом, а оставить одних нельзя - уйдут голодными,
посовестятся попросить.
На первых полосах крупно было подано экстренное сообщение из Петербурга:
"Падение Витте. Премьером назван малоизвестный в петербургских кругах
Горемыкин, хотя обозреватели, близкие к Царскому Селу, предполагали, что
преемником может быть только один человек - Петр Столыпин, который,
однако, занял пост министра внутренних дел".
Ленин задумчиво сложил газеты, сунул под мышку, подумал: "Началась
возня.
Все, как в парламентской стране, тужатся походить на в з р о с л ы х.
Подкоп под Думу - ясное дело, но почему Горемыкин? Это ж лапша, спагетти,
право слово, он же тянется, его надо ложкой накладывать. Видимо,
промежуточная фигура.
Столыпин?
Наша беда заключается в том, что мы не знаем тех, которые в Британии
занесены в справочник "Кто есть кто". А знать это нам надо, легче будет
ориентироваться в паучьей драке".
...У Вацлава Воровского, который поселился по соседству с Лениным,
сидел зеленоглазый молодой человек - улыбка славная, внезапная.
- Это Дзержинский, - представил Боровский гостя. - Феликс Эдмундович,
редактор "Червоного"...
- Я читал Феликса Эдмундовича. - Ленин не дал договорить Воровскому,
крепко пожал руку. - Я поклонник вашего пера и "Червоного штандара", рад
личному знакомству. Как добрались?
- Очень хорошо, Владимир Ильич, спасибо.
- Сложно добирался, - поправил Боровский, - пробирался через Россию, за
ним вплотную топали. Три бригады по три человека.
- Почему именно три бригады? Откуда это известно?
- Мы имеем фотографии филеров, - ответил Дзержинский.
- Каким образом заполучили? - удивился Ленин.
- Мы создали особую группу в составе нашей народной милиции.
Ленин присел на краешек стула, подломил под себя ногу, что-то
юношеское, увлекающееся было в нем. Дзержинскому это понравилось, он сразу
почувствовал д о в е р ч и в о е равенство.
- Ну-ка, извольте, Феликс Эдмундович, объяснить. Меня сей проблем
о-очень интересует. Народная милиция? На деле? Провели в жизнь нашу
резолюцию?
Замечательно! А что за г р у п п а? Сколько в ней человек? Почему
выделяете?
Смысл?
- Выделяем особые группы разведки, Владимир Ильич, - ответил
Дзержинский.
- Три, пять, семь человек, в основном молодые рабочие, обязательно
грамотные, знающие местные условия, спортсмены, стрелки, учат языки. Мы
должны уметь бороться с теми, кто сажает нас в тюрьмы. Для этого надо
знать врагов.
- Ой! - Ленин рассмеялся. - Шел сюда - думал о том же. Читали - Витте
свалили...
- Вот это новость! Прекрасно, право же! - сказал Воровский.
- Вацлав Вацлавович, дорогой мой человек, объясните, отчего это
"прекрасно"? До каких пор в России будут уповать на смену личности? Ладно,
бог с ним, снова я о больном... Вернемся к практике... Итак, Витте
свалили, пришел Горемыкин.
Враг?
Понятное дело. Но кто за ним стоит? Кого он представляет? Чего от него
ждать?
Каков был раньше? Отношение к реформам? К армии? Сплетнями пользоваться
негоже, надо з н а т ь хотя бы протокольные, чисто биографические данные:
из этого можно вывести контур человека, пусть даже сугубо приблизительный.
А мы к этому не готовы. Так что ваш опыт важен, Феликс Эдмундович,
надобно, чтобы вы рассказали об этой работе нашим товарищам, а то спорить
мы горазды, а вот защищаться - не ахти. Будем учиться.
- Будем, - согласился Дзержинский.
- Сейчас заходил к нашим, спят как суслики, а меньшевики начали фракцию
собирать, - сказал Ленин, - что называется, с корабля на бал.
- Так надо бы наших побудить, - сказал Боровский.
- Отоспятся - злее будут; с товарищами из меньшинства дискутировать -
силу надобно иметь, силу и крепкие нервы. Замучают словопрениями, сплошные
присяжные поверенные.
Боровский улыбнулся:
- А вы?
- Я до присяжного не дорос, не пустили, я на помощниках замер, конец
карьере, страх и позор... По каким вопросам будете поддерживать нашу
позицию, Феликс Эдмундович? Выступления приготовили или предпочитаете
экспромт? - спросил Ленин.
- И так и этак. Поддерживать вас станем по всем вопросам. Выступать от
нас будет Варшавский.
- Адольф? Барский, кажется? Так?
- Да.
- Он славный товарищ. Почему только он? А вы?
- Акцент... Как-то неловко с моим-то языком выступать на таком высоком
форуме.
Ленин всплеснул руками, пораженный:
- Да как вам не стыдно, Феликс Эдмундович, побойтесь бога! Язык языку
ответ дает, а голова смекает!
- Нет, - упрямо повторил Дзержинский, - я выступлю лишь в случае
крайней нужды.
- Это я вам обещаю, - как-то даже обрадованно сказал Ленин, - драка
будет звонкая, хотя мы проиграем, видимо, по всем пунктам.
Дзержинский спросил недоумевающе:
- А как же объединение?
Ленин пожал плечами:
- Я готов выслушивать товарищей из меньшинства, готов молчать, я готов
даже отступить - во имя объединения с национальными социал-демократиями.
Вот если мы сможем провести объединение с вами в самом начале работы
съезда - многое может измениться, очень многое.
Боровский сказал задумчиво:
- Это меньшевики понимают не хуже нас с вами. Коли мы объединимся в
самом начале - Феликс Эдмундович вправе потребовать дополнительные
мандаты, и этому ничего нельзя противоположить, и тогда приедут польские
делегаты, и мы уравняемся с меньшевиками в голосах...
- Если меньшевики не утвердят наше объединение в начале работы, мы
должны будем думать, как повести себя, - сказал Дзержинский, - мы не
марионетки, мы представляем тридцать тысяч организованных польских рабочих.
Ленин рассердился:
- А мы кого представляем? За нами тоже немало русских рабочих. И ведь
мы знаем, что нас ждет. Так что и вам, Феликс Эдмундович, предстоит
пострадать: дело того стоит. Умение видеть в поражении задатки победы -
необходимое умение, в этом, коли хотите, заключен весь смысл политической
борьбы. Обижаться наивно, это безвкусно, когда в политике обижаются.
...Надежда Константиновна приготовила вырезки из русских газет,
отчеркнула наиболее важные строчки красным карандашом, сделала подборку из
французской и немецкой прессы; расшифровала письма, доставленные курьером
из Харькова, Екатеринослава и Читы.
- Нас ждет избиение, - сказал Ленин. - Впрочем, беседуя с товарищами, я
вынужден смягчать - обещаю борьбу.
- Наши не растеряются?
- Могут.
- Кое-кто считает, что разумнее было бы уйти со съезда, если расклад не
в нашу пользу. Ленин ожесточился:
- Партийная борьба не знает практики "наибольшей благоприятности".
Нельзя смешивать политику с идейной борьбой. Открытого столкновения боится
тот, кто не верит в свое дело... В конечном счете протоколы съезда будут
изданы:
каждый умеющий читать и сравнивать вправе вынести свой приговор...
...Пришел Румянцев. Здесь, в Стокгольме, он жил под фамилией Шмидта, и
никто в его пансионе не подозревал, что обладатель этой фамилии - русский:
говорил Румянцев по-немецки без акцента, знал не только "хохдойч", но и
диалекты; саксонцы считали его своим, так же относились к нему
мекленбуржцы.
- Вот, Владимир Ильич, я переписал - вышло четыре страницы.
- Много. Вы открываете съезд, вам и задать тон - краткость и
деловитость.
Давайте-ка поработаем. Да и коррективы надобно внести, вы на пристань
не ходили, а я делегатов встречал - мы в меньшинстве, в сугубом
меньшинстве.
- Мартов с Даном постарались...
- Не следует м е л к о обижать оппонента. Принцип широкого демократизма
при выборе делегатов не они выдвинули - мы...
- Вы, - уточнил Румянцев. - Я лично протестовал, если помните. Вы
настояли, Владимир Ильич, вот теперь и расхлебываем...
- Испугались меньшевиков? - Ленин странно усмехнулся. - Или сердитесь
на меня?
- Второе.
- Ну, это - пожалуйста. Только б не первое. А демократизм выборов...
Как же иначе? Противопоставить реакции, которая любых выборов боится как
огня, идею демократического волеизъявления трудящихся может только наша
партия.
Смешно этого ждать от кадетов или эсеров: одни опираются на помещиков,
другие вообще только в заговор верят... Конечно, демократические выборы
делегатов - иначе и быть не может. Риск? Бесспорно. Кто не рискует, тот не
побеждает. Да и потом, меньшевики долго не продержатся: больно очевидны их
просчеты... Давайте-ка посмотрим доклад, кое-что надо уточнить в свете
новых обстоятельств.
Ленин читал, как всегда, обнимающе, он словно в б и р а л всю страницу
целиком, сразу отмечал слова, несущие основную нагрузку, чувствовал, где п
р о в и с а л о, находил двузначие и всегда добивался, когда правил текст,
чтобы двузначие было безусловно п р и н ц и п и а л ь н ы м, никак не
двусмысленным, но именно двузначным, то есть обращенным к сегодняшнему
моменту, но допускающим необходимость коррективов, если ситуация изменится.
- Давайте-ка поправим в самом начале, коли согласны, - сказал Ленин. -
После фразы "приветствую делегатов РСДРП" добавил: "а т а к ж е п р е д с
т а в и т е л е й д р у г и х с о ц и а л-д е м о к р а т и ч е с к и х п
а р т и й".
- Вы имеете в виду поляков и Бунд? Или финна и болгарина, прибывших
гостями?
Ленин ответил не сразу, остановился взглядом на красивом лице
Румянцева, сказал, словно себе:
- Я имею в виду всех.
Перевернул страницу, сразу же споткнулся на той строчке, которую,
верно, искал.
- Поскольку нас будут лупить меньшевики и резолюции наши проваливать,
следует добавить кое-что, думая о близком будущем... Вот смотрите, сейчас
звучит:
"Съезду предстоит ликвидировать остатки фракционного разброда". - Ленин
поморщился. - "Остатки", хм-хм, впрочем, ничего не поделаешь... Добавляем:
"оставляя членам партии свободу идейной борьбы", а далее по тексту - о
единой РСДРП. Вписывайте и не гневайтесь.
- Буду гневаться.
- А что предлагаете? Не вносить? Как мы тогда будем выглядеть после
съезда? Если проиграем? Молчать? Подписываться под меньшевистскими
решениями? Или оговорить заранее, открыто и честно, наши условия: да, мы
за единство, но идейной борьбы против того, что считаем принципиально
неверным, прекращать не намерены, дабы не выглядеть в глазах рабочих
ловкими политиканами... По-прежнему намерены гневаться?
Румянцев повторил мягче уже:
- Гневаться буду, возражать - нет.
- Ну и прекрасно. Теперь последнее. Надо загодя объяснить тем, кто у м
е е т читать, положение большевиков на съезде. Предлагаю добавить там, где
вы говорите о первых по-настоящему всеобщих демократических выборах наших
делегатов:
"О д н а к о о с у щ е с т в л е н и е н а п р а к т и к е в с т р е т
и л о с ь с з а т р у д н е н и я м и, с о з д а н н ы м и с в и р е п ы м
и п о л и ц е й с к о-в о е н н ы м и р е п р е с с и я м и п р а в и т е
л ь с т в а, к о т о р ы е в ы р в а л и м н о г и х т о в а р и щ е й и з
р я д о в п а р т и и".
Согласны?
- С этим согласен. Только добавьте: "уважаемых товарищей".
Ленин почесал кончик носа:
- Это надо понимать так, что мы "уважаемые", а меньшевики - нет?
Румянцев заразился настроением Ленина (тот умел в самый трудный момент
сохранять юмор), рассмеялся, почувствовав какое-то внутреннее освобождение
от о ц е п е н е л о с т и, - такое бывает от неведения или после
напряженной, изматывающей работы; сейчас было и то и другое, если бы не
Ленин, можно было запаниковать, прибыли будто на собственные похороны...
- Кстати, Витте кончился. - Ленин подтолкнул Румянцеву газеты. - Читали
уже?
- Да что же вы молчали, Владимир Ильич?! Это ведь все может повернуть!
- Что повернуть? - Ленин поразился. - О чем вы? Один символ будет
сменен другим, изменится фасад, камеры будут прежние. Не обольщайтесь, не
надо. Готов дать руку на отсечение - Думу отбросят ногою так же, как
отшвырнули Витте. Ничего не изменится, - повторил Ленин,
...Закладка в соц.сетях
