Жанр: Детектив
Горение
... приехал
в Департамент Генерал-Лейтенант фон Валь и, войдя в кабинет Директора,
объявил мне, при Н. П. Зуеве и С. М. Языкове, что Министр желает, чтобы я
выехал, не позднее вечера следующего дня, из Петербурга и Петербургской
губернии, а теперь шел в Особый Отдел сдавать свою должность подполковнику
Сазонову, куда к моменту сдачи имеет пожаловать и сам генерал. Я
поинтересовался узнать, не лежит ли еще на мне каких-либо ограничений.
Генерал ответил отрицательно и спросил, куда я выеду. Мною было отвечено,
что в Москву.
Действительно, через некоторое время в Особом Отделе появился
Генерал-Лейтенант фон Валь в сопровождении подполковника Сазонова, одетого
в статское платье, и предложил мне приступить к сдаче своей должности. На
это мною было доложено, что служба Отдела организована таким образом, что
все бумаги находятся по принадлежности у моих помощников, почему сдавать,
собственно, мне нечего.
Удовлетворившись моим ответом, генерал приказал мне подождать
свидетельства об отпуске, а сам удалился.
В это время в коридорах Особого Отдела находился полковник Урнов и
другие жандармские офицеры; среди чинов Департамента не могло, конечно,
пройти незамеченным появление Товарища Министра в кабинете заведывающего
Особым Отделением.
Достав у себя в квартире конверт с записками начальников Охранных
Отделений о добытых ими сотрудниках и сдав все это подполковнику Сазонову,
я решил тотчас же отправить господину Министру прошение об увольнении меня
в отставку с усиленной пенсией, как проведшего 15 лет боевой охранной
службы, из коих 10 лет имел честь работать в непосредственном общении с
Департаментом. Медлить с этим, на мой взгляд, значило дожидаться того
момента, когда меня принудительно уволят от дел, - являлось более
целесообразным удалиться самому.
На другой день, 20 августа, с курьерским поездом я выехал в Москву,
распорядившись скорейшей очисткой своей казенной квартиры. На вокзал
явились меня провожать некоторые из служащих Отдела (Москвичи), но, по
моем отъезде, между ними прошел слух, что все, провожавшие меня, будут
уволены. В одном вагоне со мной ехал в Тверь полковник Урнов, который,
поздоровавшись со мной издали на платформе, более уже не подходил ко мне в
продолжение всего пути.
Первый, кто привез в Москву подробности моей высылки из Петербурга, был
поручик Сазонов, адъютант Московского Губернского Жандармского Управления,
вернувшийся в Москву от своего брата подполковника Сазонова. Пришли также
вести и из Твери.
Чины Петербургской столичной полиции сообщили эту новость своим
знакомым сослуживцам в Москву. Вскоре меня вызвал к себе отец и,
встревоженный, стал допытываться, в чем дело (я от него все скрыл), так
как в купеческом мире идут слухи, что я арестован и выслан. Генерал-Майор
Трепов также остался крайне недоволен подобной, меня компрометирующей
болтовней в публике и с своей стороны резко опровергал среди знакомых
подобные слухи. Наконец, из Сената вести эти проникли в неблагонадежную
среду, где вызывали сначала удивление, а затем громкую радость,
перешедшую, впрочем, вскоре в уверенность, что все это только ловушка.
Спустя некоторое время, в течение которого я и приходившие ко мне стали
замечать за моей квартирою наблюдение, подполковник Ратко был вызван в
Департамент, где Генерал-Лейтенант Валь навел его на мысль об опасности
моего пребывания в Москве, и Н. П. Зуев официально приказал начальнику
Московского Охранного Отделения не допускать меня ни в стены Охранного
Отделения, ни к чиновникам, ни к сотрудникам, ни к рабочим, ни к личным с
ним переговорам по вопросу службы.
В это же время ко мне на квартиру было доставлено с почты открытое
письмо Шаевича, в котором он сообщил мне, что вновь арестован, так как
пришел приговор, по коему он высылается в Восточную Сибирь.
Совокупность изложенных обстоятельств заставила меня понять, что я
нахожусь не только в положении чиновника, провинившегося перед своим
начальством, но и серьезно заподозрен в политической неблагонадежности.
Сначала такое сознание было для меня очень забавно, затем чувство это
стало переходить в жгучую обиду и наконец сменилось острым раздражением.
В самом деле, благодаря моей высылке и прочим нетактичностям, принявшим
уже в общественном сознании ни с чем не сообразные формы и подорвавшим мой
политический престиж среди людей благонамеренных и фешенебельных, я
оказался в разряде политически опороченных, которых, даже в случае
реабилитации, обычно расценивают по пословице, - что "вор прощенный, что
конь леченый, что жид крещенный", положение создалось глубоко обидное. С
другой стороны, выдержать 15 лет охранной службы при постоянных знаках
внимания со стороны начальства, при громких проклятиях со стороны врагов и
не без опасности для собственной жизни, и в итоге получить полицейский
надзор, - это ли не беспримерно-возмутительный случай служебной
несправедливости.
Говорят: "За Богом молитва, за Царем служба - не пропадают". Моя служба
в буквальном смысле слова была царская, а окончилась она такою черною
обидою, о какой еще не всякий в своей жизни слыхал.
Утешением во всей этой истории является для меня лишь то
обстоятельство, что опозорение мое произошло в исключительном порядке: в
отсутствие моего прямого начальника и без его ведома.
В настоящее время я позволю себе обратиться к Вашему Превосходительству
с моим почтительным ходатайством о посильном удовлетворении двух
нижеследующих моих просьб:
а) о формальном восстановлении в области государственной и общественной
жизни моей политической чести (по существу вернуть уже нельзя); б) о моем
материальном обеспечении в таком размере, при котором потеря мною своей
политической чести не могла бы лишить меня общественной дееспособности в
том слое, какой я сумею отвоевать себе благодаря своему выгодному
возрасту, бодрым силам и некоторым способностям.
Одною из мер первой категории я бы считал назначение особой комиссии
экспертов из людей науки, которая бы рассмотрела вопрос о том, было ли
что-либо политически неблагонадежное в моих воззрениях и деятельности по
так называемой "легализации".
Обвинения, предъявляемые мне по "документам" (письмам моим к Г. И.
Шаевичу), настолько слабы, что я их и сам мог бы легко отпарировать, но за
разрешение иметь адвоката был бы очень признателен. Впрочем, я прекрасно
понимаю, что высшее мое начальство само не верит в эти обвинения, и не в
них тут сила, но, сделав все для моей политической гибели, оно уже не в
силах ныне смыть с меня наложенного клейма позора.
Во избежание возможных недоразумений, считаю не лишним здесь пояснить,
что возвращение мое, после всего совершившегося, на службу по Министерству
Внутренних Дел выше моих нравственных сил и состояться никогда не может.
Надворный Советник Зубатов"
Прочитав это письмо дважды, начальник Департамента полиции Лопухин
отправился на доклад к министру.
Плеве, услыхав фамилию Зубатова, махнул рукой:
- Нашли за кого хлопотать, Алексей Александрович! Сколько волка ни
корми, он все одно в лес смотрит! В нем прежняя закваска жива, поверьте
слову, его жиды и масоны в руках держат.
- Вячеслав Константинович, удаление Зубатова чревато двумя
нежелательными последствиями - по крайней мере. Во-первых, следует
запретить его легальные общества, так как вы им, сколько я понял, не
верите. Во-вторых, слух о том, что бывший революционер, ставший секретным
сотрудником, выдвинутый в начальники отдела охраны, выброшен вон, как
половая тряпка, неминуемо затруднит работу с обращением в друзей трона
арестованных социалистов...
- По поводу первого вашего соображения - коли его "общества"
действительно у нас под абсолютным контролем - к чему их распускать?
Поручите, чтоб тщательно проверили - под контролем ли? Вот в чем вопрос.
Второе, согласен с вами, важно.
Я готов положить ему хорошую пенсию, это мое право, а мотивацию
отставки следует объяснять усталостью Зубатова - износился. Но за каждым
его шагом следить, за каждым шагом!
- Вячеслав Константинович, - устало улыбнулся Лопухин, - вы же сами
были начальником охраны. Неужели это совместимо - муссирование слухов о
почетной отставке и слежка?
- Я давно был начальником полиции, - уточнил Плеве, отводя сразу же
"охрану", как звено подчиненное, - при мне все проще было: дан приказ -
изволь исполнить.
- Это вы мне? - спросил Лопухин холодно.
- Я это про себя, - ответил Плезе, раздражаясь чему-то. - Об остальном
- завтра, Алексей Александрович, сегодня - дела с военным контршпионажем,
не прогневайтесь, что прервал ваш доклад...
(Плеве вчера подкрутили - шепнули, что Зубатов служил злейшему врагу и
сопернику, министру финансов Витте.)
Когда ц е п ь братства так легко и быстро повалила Зубатова, фигуру,
казавшуюся столь сильной, человека, принесшего с собою новую программу,
защиту старого новыми путями, в масонских ложах ликующей радости не было
конца.
Один человек, однако, и не рядовой каменщик, а магистр уже, присяжный
поверенный Веженский, всеобщей радости не разделял, а, наоборот, впервые
испытал гнетущее, словно зубная надоедливая боль, чувство растерянности. С
этим он и отправился к графу Балашову - одна из заповедей масонства
гласила: "Никаких тайн друг от друга, служи будущему, памятуя о прошлом".
Для того чтобы понять истинное значение "братства", следует, пожалуй,
заранее уговориться о том, что же это такое на самом деле - масонство?
Истерические вопли обывателя о том, что масонами руководит чужая,
иноверческая сила и что служат они идее разрушения трона, "разжижения
русской крови, попрания святой нашей старины", свидетельствовали о н е п о
н и м а н и и: неужели масоны, такие особенно, как Сумароковы-Эльстоны,
Васильчаковы, Разумовские и Балашовы, заинтересованы были разрушить тот
уклад, который гарантировал их права на миллионы десятин земли, на дворцы,
поместья, фабрики, банки, железные дороги, газеты и книжные издательства?!
Нет конечно же! Они, будучи людьми широко образованными, хотели этот,
гарантировавший их в л а д е н и е уклад исправить, улучшить, повернуть от
пустой, безвольной, дремучей болтовни - к настоящему, современному делу.
Казалось бы - ясно: франкмасонство, опираясь на трон, объединяло людей
классового интереса, поверх границ и таможенных барьеров, во имя торжества
идеи с т р о и т е л ь с т в а их здания - всемирного сообщества
владеющих. Но когда в обществе свершались социальные взрывы, не
подвластные воле отдельных личностей, масоны оказывались по разные стороны
баррикады, сражались с другими, иноземными братьями хватко, яро - спасали
свое, оно всегда ближе. Разговоры о "надмирности масонских уз" списывались
в архив, ибо надо было отстаивать личный интерес, гарантировавший
национальное, которое защищали на полях битв ландскнехты, мужики, фермеры,
мастеровые, объединенные "ура-патриотическим"
бредом.
Вся история масонства свидетельствует об этом. Но для того, чтобы
поверить, следовало знать, с чего все начиналось.
А начиналось с жрецов древнего Египта, с их идеи спасения тела после
смерти, ибо оно, по преданию мудрых, сохраняло л и ч н о с т н о е н а ч а
л о усопшего даже после того, как его покинула душа и тепло, - то есть
жизнь. Высшему искусству бальзамирования были посвящены избранные, ибо это
была тайна: если тело сохранено и не отдано тлению, то и душа, значит,
там, в высоком мире теней, не ощущает тоски по брошенной ею плоти.
Всякое тайное учение, - а жреческое было первым изо всех, -
предполагает существование тайного общества единомышленников. И оно
создалось в Египте.
Потом обществом тайных единомышленников стали жрецы Вавилона, проникшие
в Ассирию и Мидию. Они говорили друг с другом на древнем языке сумерийцев,
изгоняли злых духов, предав проклятию медицину - античный образчик
цеховой, конкурентной борьбы за золото, то есть за личное благополучие.
Все было в древнем Вавилоне: пышные представления, книги таинств, легионы
непобедимых воинов, выдающиеся архитекторы, умелые ирригаторы - не было
врачей. Медицина, начиная с древнего мира, была профессией прибыльной,
поскольку платили за нее только те, кто мог позволить себе роскошь
лечиться. Платили щедро, желая продлить наслаждения, молодость, ощущение
постоянной радости бытия. Платили щедро, кидали к ногам врачевателей
тяжелые, сыпучие кошели с золотым песком - лишь бы жить! Жить полно,
радостно, здорово! Платили не считая - доходы считали братья-жрецы,
обращая медицину на расширение своего незримого, тайного могущества.
В древнем Иране почитание "высшего разума солнца", которое каждое утро
вливает в человека новые массы энергии, родило поклонение огню, отблеску
солнца на землю, а Зараостр, сын звезд, основатель нового тайного ордена,
разнес свое учение по всему миру - и поныне рождественские свечи
символизируют начало Нового Года, то есть солнца, обновленного
таинственной силой Мощного Добра. (Наивность понятий не смущала древних
последователей Зараостра, как не смущала и последователей нынешних:
сильное властвование над миром добра - первый эталон тирании.)
Жрецы Зараостра первыми ввели общую для членов братства форму, по
которой они легко узнавали друг друга: при каждом была жертвенная чаша,
жезл для умерщвления г а д о в, и платок, постоянно закрывавший нижнюю
часть лица, чтобы дыхание не осквернило священного огня, что полыхает
повсюду, рядом, близко - только надо увидеть его!
С рождением христианства родились новые тайные союзы.
Поначалу, когда Христос с апостолами проповедовал свое учение, и был
одинок, и казнил его Понтий Пилат, страдавший тяжким похмельем и колотьем
в печени после пирушки с друзьями, тысячи, а потом миллионы обездоленных
пошли за Святым Писанием, ибо видели в нем спасение от той материальной и
моральной несправедливости, которая окружала их.
Но не прошло и столетия (а что это для истории?!) после победы учения
странствующего иудея, как повсеместно воздвиглись храмы, лучшие земли были
отчуждены монастырям, и постепенно Ватикан стал царствовать не только над
душами - над телами миллионов, отправляя на костер тех, кто был з а п о д
о з р е н в ереси, то есть во врожденном праве на свободу мысли.
Насилие порождает ответное насилие: как ни старалась официальная
церковь огнем и мечом искоренить отступников, как ни устрашали мир
кострами из книг, детей и женщин, жажда думать так, как хотелось, а не
так, как предписывалось, не могла быть до конца искоренена.
Народные бунты топили в крови; тех, кто смел говорить о папском
произволе, о том, что "монастырские" отбирают хлеб, вино, коней, лучшие
земли, поднимали на дыбу, пытали водою, подвергали медленному сожжению.
Однако церковь захватила земли не только миллионов крестьян; лучшие
охотничьи угодья аристократов, пруды с жирными карпами, бескрайние поля,
принадлежавшие ранее к л а н а м, тоже были присвоены святым престолом.
Спрятавшись в маленьких залах больших замков, проверив надежность засовов,
укрыв лицо капюшоном, чтобы не быть опознанным случайно пробравшимся в
ряды единомышленников папским шпионом, аристократы начинали разговоры
издалека, с таинственных формул, прощупывая друг друга на в р о ж д е н н
о с т ь знания. Верили только своим, тем, кто имел в замках коллекции
золота, живописи, оружия, тем, кто хранил библиотеки и был посвящен
дорогооплачиваемыми учителями в мудрость египтян, вавилонян, иудеев,
римлян, мусульман, буддистов.
Холодная, замкнувшаяся в самое себя ортодоксальная церковь, которой
исчислялось уже тысяча двести лет, решила положить конец смутам,
воспользовавшись расцветом Ислама. Он был объявлен главной угрозою
цивилизации. Ватикан благословил крестовый поход против "неверных". Тысячи
и тысячи членов ордена Иоанитов, Тевтонов, Тамплиеров покатились лавою на
Восток отвоевывать Гроб Господень.
Сдвинулись миллионные массы. Нищий крестьянин погружал на повозку свой
нехитрый скарб и топал следом за о р д е н о м, ибо в случае победы ему
обещали землю и свободу.
Но аристократы, лишенные папством части земель, оставались в своих
замках. Они изучали законы рыцарских папских орденов - исследовали
построение "пятерок":
рыцарь - капеллан - оруженосец-ремесленник - "д р у г и е", то есть
следовавшие в обозах простолюдины, имя которым было легион.
Бороться с Ватиканом за возвращение своих земель (то есть власти)
следовало теми методами, которые само папство и подсказало, подготовив
движение "орденов" на Восток, - секретностью, корпоративной замкнутостью и
кастовостью (членом разрешенного церковью рыцарского ордена мог быть
человек "чистой крови и хорошего рода", имевший не менее трех лошадей,
войлочный шатер и личного оруженосца).
Аристократы имели сотни лошадей и десятки оруженосцев, а потому
претендовали на большее. Тайные аристократические ордена, противоположные
по своему социальному смыслу рыцарям, претендовали на захваченное
папством, а не на то, что принадлежало несчастным арабам и туркам, куда
ринулись Иоаниты и Тевтоны, подталкиваемые церковью. Об этой "особости
целей аристократов" нашептывали нунции в Ватикане, об этом приходили
доносы в Святую Инквизицию. Церковь решила задушить гидру чужими руками и
обратилась к королям французским и испанским.
Замысел был дальний - подчинить себе светскую власть монархов,
утвердить невозможное в дохристианские времена, когда владыка был н а д
жрецом. Церковь решила изменить прежнее - она сочла необходимым подчинить
силу - духу, придав, таким образом, духу атрибут земного владычества.
Ватикан ловко застращал монархов заговорами образованных, свободных в
мысли аристократов: "Тайное сообщество имущих, вышедшее из подчинения -
что может быть опаснее для режима абсолютной власти?" Монархи пребывали в
тяжелом раздумье: Ватикан подталкивал к гонению с в о и х. Монархи решили
поначалу испугать с в о и х кровавым п р и м е р о м на других.
С молчаливого согласья папы Клементия монархия начала преследование
бедного рыцарского ордена Тамплиеров (созданного, говоря кстати, с
благословения Ватикана), желая этим искоренить крамолу в кругах
свободомыслящих аристократов.
Цирюльник учится своему искусству на голове сироты - полетели головы
странствующих рыцарей для того, чтобы имущие вольнодумцы, дерзнувшие
требовать, воочию увидели, чем оканчивается желание жить по своим, не
подвластным папству законам. (Владения ордена Тамплиеров в Париже - после
кровавых дней и ночей - перешли в собственность короны - Ватикан у с т у п
и л. Главным владением, кстати говоря, был тот дом, который через
четыреста пятьдесят лет оказался последним пристанищем потомка короля
Филиппа, казнившего при согласии церкви Тамплиеров, - Людовика,
обезглавленного безбожниками - республиканцами.)
Шли века. Монархия и церковь объединились в единую силу.
Однако и тайные сообщества, отстаивавшие свои права на владение,
расширялись не только вглубь, но и вширь; приглядываясь к коалициям
аристократов, мужики тоже решили соединиться. Так, в 1493 году возник в
Эльзасе тайный орден "Крестьянский лапоть" во главе с бургомистром
Шлетштадта Гансом Ульманом. Последователь Тиберия Гракха, Ульман мечтал
провести в жизнь аграрную реформу римлянина дохристианской поры. За это
Ульман взошел на эшафот с вывернутыми суставами и перебитыми пальцами.
- "Лапоть" еще возродится! - крикнул он перед тем, как на бритую его и
хрупкую шею опустился точеный до переливной синевы хрясткий топор палача.
"Лапоть" возродился спустя три года. На знамени союза был изображен
Христос, а с двух сторон от него - лапоть и крестьянин, застывший в
молитве.
Члены тайного союза узнавали друг друга по паролю и отзыву.
- Что теперь за жизнь?
- Жизни нет - есть гнет попов и дворян.
В Брухрайне все было готово к восстанию. Победа, казалось, была
обеспечена. В ночь перед выступлением один из членов тайного союза
исповедовался у священника.
Он открыл ему святую тайну. Несчастного схватили у ворот храма. Тайный
орден был растоптан, сожжен, обезглавлен.
...А франкмасоны, то есть "вольные каменщики", растоптаны не были,
потому что образовались они уже после того, как в Англии победил
парламент, "дитя буржуазии". Престол занимался охраною и расширением
имперских владений; с о б с т в е н н и к и же обязаны были думать о
спектре своего интереса, смыкавшегося с интересом короны. Завоевав право
строить, надо было строить так, чтобы стать бастионом мировой силы, -
отсюда и родилось: "свободный каменщик".
Объединялись умелые, чтобы быть опорою сильных, от которых требовалось
только одно: обеспечить гарантии благополучия, охрану уже добытого,
дозволения добывать больше, ловчее и всеохватней.
Масоны позволяли себе критиковать тупых ортодоксов от религии, слепо
принимавших в с е - даже травлю Галилея, Бруно, Коперника и Ньютона; ведь
только дураку не понятно, что в открытиях ученых сокрыта выгода, живой
чистоган - сумей только обернуть на пользу дела.
Однако, критикуя в той или иной мере Ватикан, от основополагающей
доктрины внешне не отступали, понимая, что с толпой без вечной догмы не
справишься - кнутом не удержишь, святым, привычным, постоянно повторяемым
словом - можно.
Поскольку в России книги о франкмасонах цензурою не дозволялись, Иван
Манусевич-Мануйлов, агент охраны, шулер, прохиндей, игрок и сожитель
престарелого князя Мещерского, издателя черносотенного "Гражданина",
личного информатора государя Александра и сына его Николая, сделал на
известной в Европе каждому интеллигенту "тайне" масонства хороший гешефт:
продал Департаменту полиции сведения (переписал из книг, найденных на
развалах возле Сены) за пять тысяч рублей, сообщив в шифрованной
телеграмме, что данные эти он добыл с помощью француза Жебрена, масона, и
что тот сначала требовал десять тысяч, но он, Манусевич-Мануйлов, долго
торговался, чтобы сохранить трону столь потребное для других нужд золото,
и пять тысяч выторговал. В своей справке о "таинственной зловредности
масонства" Манусевич-Мануйлов писал:
"Ложи каждой страны подчинены общему Правлению, именуемому "Великой
ложей" или "Великим Востоком". В Правление входят выборные от Лож и
избранные ими на определенное число лет должностные лица. Главный из
членов правления называется "великим мастером". Он должен быть "человеком
государственного ума", "философом, понимающим дух времени и глубоко
проникающим в сущность человеческой деятельности, человеком с
организаторским талантом и твердой волей". г В франкмасонский союз
принимаются совершеннолетние "свободные мужчины с хорошей репутацией".
Один из членов братства должен поручиться за надежность кандидата.
Наводятся при этом детальнейшие справки о личных качествах, связях,
привычках и наклонностях нового члена. Если все условия соблюдены и отзыв
испытательной комиссии благоприятен, то вопрос о приеме решается путем
баллотировки шарами. Ни один франкмасон не может "перестать быть тем, чем
он есть, отказаться от исполнения своих священных франкмасонских
обязанностей".
Прием делится на три стадии: "Искания, допущения, подготовки";
"вступления, странствования, принятия обязательств"; "распространения
света, обучения, приветствования".
Франкмасонство различает девять "главных символов". К первым относятся
три великих светоча (Священное писание, наугольник, циркуль), "три столпа"
(мудрость, сила, красота), "три неподвижных драгоценности" (чертежная
доска, неотесанный камень, кубический камень); сюда же относятся "три
молодых светоча"
(солнце, луна, мастер), "три украшения" (пылающая звезда, мозаичная
плита, зубчатая оправа), "три подвижных драгоценности" (молоток, ватерпас,
отвес).
В чем значение этих символов?
В древнем Египте наугольник был атрибутом судьи мертвых - Озириса; у
древних пифагорейцев означал меру времени, пространства и количества. В
масонской символике наугольник означает з а к о н о м е р н о с т ь, как
основу общественного строя.
Циркуль очерчивает совершеннейшую линию, не имеющую начала и конца, во
всех своих частях равно отстоящую от центра. Вследствие этого он
символизирует замкнутый круг франкмасонов, общность и единение.
"Три столпа": мудрость составляет план и руководит постройкой, сила
выполняет ее, красота разукрашивает.
"Три драгоценности" означают три ступени - ученик, подмастерье, мастер.
"Неотесанный камень" по символике масонства - человек, не достигший
совершенства разума и сердца. "Неотесанный камень" олицетворяет важнейшие
обязанности масона:
самопознание, самообуздание и самосовершенствование. Масон должен при
помощи масштаба и ваяльного молотка обработать "неотесанный камень" и
превратить его в куб с гладкими, пересекающимися под прямым углом
плоскостями. Неотесанные камни, собранные вместе - представляют
бесформенную груду. Только кубический камень может плотно и прочно
соединяться с другими при постройке великого масонского храма.
При помощи "масштаба истины", "наугольника права" и "циркуля долга"
гроссмейстер чертит таинственные планы различных частей постройки, которые
должен выполнить каждый "вольный каменщик", не ведая всего замысла".
(Знал, что продавать департаменту полиции Манусевич-Мануйлов - умный не
поймет, а дурак испугается. Этого он и хотел: когда вступал в ложу, ему
сказано было:
"пугни". Зачем - не открыли. А по размышлении здравом все проще
простого:
торговаться с испуганным легче; дешевле отдаст и смотреть будет с
острым, в чем-то даже завистливым, любопытством - это тоже сгодится: когда
дело на зависти замешено - оно надежней...)
...Балашов выслушал Веженского внимательно, долго молчал, а потом
сказал:
- Вы слишком сумбурно открывали мне сомнения, которые вас обуревают, -
то чувства, брат. А теперь, пожалуйста, сформулируйте точно, по-деловому:
каковы предложения? Что предлагаете делать?
- Зубатов ушел. Мы сделали так, что он ушел. У него была программа.
Какая-никакая, но программа. Какова будет программа преемника и будет
ли? Можем ли мы предложить свою программу охраны устоев? Нет у нас такой
программы. А у Плеханова, Гоца, Кропоткина и Ленина есть, причем Ленин
обращается как р
...Закладка в соц.сетях
