Жанр: Детектив
Сано исиро 1. Синдзю
...али его опасной жертвой для шантажиста вроде
Нориёси.
Райдэн переключился на изложение своих жизненных трудностей: скудная еда, скупой
хозяин квартиры, пренебрежительное отношение борцов. Сано решил, что пора переводить
монолог на более интересную тему.
- Вы слышали о художнике, который совершил синд-зю? Кажется, его звали Нориёси.
Райдэн перестал жевать и бросил на Сано настороженный взгляд.
- Может, и слышал, - равнодушно ответил он, трубным звуком втянул лапшу и вытер
губы рукавом.
Однако Сано заметил: борец вздрогнул при упоминании имени художника, значит, тема
ему небезразлична.
- Вы знали его?
- Может, и знал. - Райдэн быстро заработал челюстями.
- Он вам не нравился?
Райдэн промолчал. Сано спокойно ждал ответа. Он полагал, что словоохотливый борец
долго не продержится. И оказался прав.
Райдэн швырнул пустую плошку за дверь и крикнул:
- Я ненавидел эту ничтожную мразь!
Тело у борца вдруг напряглось, а гибкие пальцы сжались в кулаки, на лицо набежала тень.
Так было перед тем, как он напал на торговца.
Присутствующие вылупились на Райдэна. Несколько человек вскочили и выбежали вон.
Тайком потянувшись к мечу, Сано сказал как можно мягче:
- Спокойно, все хорошо.
Однако уверенности, что он сумеет погасить вспышку безумия, у Сано не было.
К его изумлению, тело Райдэна обмякло. Лицо просветлело. Он заморгал, потряс головой,
словно стряхивая наваждение, и, открыв рот, осторожно уставился на Сано.
- Простите, - сказал он глухим голосом. - Мы разговаривали? Вы о чем-то меня
спросили? - Он посмотрел перед собой. - А где моя плошка?
Сано позволил себе осторожно расслабиться: опасное состояние Райдэна вроде прошло.
- Мы говорили о Нориёси, - напомнил он, надеясь, что имя не вызовет новой вспышки
ярости. - Почему вы его ненавидели?
Райдэн смущенно нахмурился.
- Я - его? О да - ненавидел. Это он устроил, чтобы меня вышвырнули из команды
господина Тории. Тот мастер-боец никогда бы не рассказал господину Тории, что я нарушил
дисциплину и чуть не убил его. Он не хотел терять авторитет. Но в тот день в имении был
Нориёси, он принес кое-какие картинки. Он видел все, что произошло. И сказал мне, что, если я
не буду платить ему тысячу дзэни в неделю, он доложит о случившемся господину Тории. У
меня не было таких денег. Тогда он рассказал, и господин Тории меня выгнал. Ужасно, как
по-вашему?
Сано почувствовал легкое разочарование. Он ожидал большего. Райдэн, похоже, не
контролирует своего демона. Он способен убить человека ни с того ни с сего. Но вряд ли у него
хватило ума закамуфлировать двойное убийство под самоубийство.
И Кикунодзё и Райдэн с готовностью признали, что были жертвами шантажа со стороны
Нориёси. Но если связь Кикунодзё с Ниу Юкико казалась слабой, то Райдэна и подавно.
Самурайки из высшего общества никогда не посещали публичных поединков сумо, тем более
уличных. Впрочем, какие-то светские мероприятия могли свести Юкико с семьей Тории, но тот
прогнал Райдэна почти два года назад. Какие обстоятельства связывали Нориёси и Юкико?
Чутье подсказывало Сано, что художник был напрямую связан с кланом Ниу, что именно
отсюда вытекает мотив убийства. Тем не менее он продолжил допрос:
- Вам когда-нибудь доводилось бороться с людьми господина Ниу?
Хозяин принес борцу третью плошку лапши, наверное, для того, чтобы предупредить
очередную вспышку злости.
- Конечно. - Райдэн принялся за еду. - Во время соревнований в Му-эн-дзи.
Храм безысходности, построенный на месте захоронения жертв Великого пожара, был
излюбленным местом для организации различных зрелищ.
- Три года назад.
- Вы знакомы с его дочерьми? Особенно со старшей... Юкико?
- Кхе-кхе-кхе. - Райдэн толкнул Сано в бок огромным локтем. - Знаю, о чем вы
подумали. Но нет. Даймё никогда не подпускают нас близко к своим женщинам. Они нам не
доверяют. Жаль, ведь некоторые... - Он начал описывать прелести женщин, которых видел
только издалека.
Сано поверил ему. Борец не обладал ни умом, ни талантом Кикунодзё, для того чтобы
лгать легко и убедительно. Он просто опрометчив в словах и лишен инстинкта самосохранения.
Он даже не поинтересовался, кто такой Сано, почему задает вопросы. И вообще его похотливые
замечания о женщинах из семьи господина Тории, долети они до ненужных ушей, могут стоить
ему серьезного наказания.
В конце концов Сано прервал разглагольствования:
- Вы довольны, что Нориёси умер?
Райдэн допил саке.
- А чего мне о нем жалеть, как по-вашему? Но есть один человек, которому жаль
Нориёси еще меньше, чем мне. Я был не единственным, кого он шантажировал.
- Вы имеете в виду Кикунодзё, актера из театра кабуки?
Борец окинул Сано озадаченным взглядом.
- И его тоже? Не знал. Нет, я о другом человеке.
- И кто же это такой?
- Член очень могущественного клана. - Райдэн впервые осторожно зыркнул вокруг и
понизил голос: - Не знаю, кто именно, и не стану называть семьи, но...
Борец зачертил палочкой между ног. Картинка на пыльном полу была выполнена не столь
искусно, как у Нориёси, но Сано легко понял, что изображено.
Стрекоза, знак семьи Ниу. Вот она, ниточка между Нориёси и Ниу!
Глава 11
Госпожа Ниу, держа поднос с лаковой шкатулкой, несколькими лучинами и горящей
свечой из свернутой в трубку коры лавра, остановилась перед комнатой сына. Желая увидеть
Масахито и одновременно страшась встречи, она понадежнее устроила поднос на пальцах и
постучала в дверь. Ответила тишина, если не считать заунывного пения из семейной
буддийской часовни, где монахи отпевали Юкико. Однако госпожа Ниу ощущала присутствие
Масахито так же сильно, как если бы видела сына сквозь бумагу на окне, прорезанном в стене.
Она отодвинула дверь и вошла.
Ее обдало ледяным воздухом, она вскрикнула от испуга.
Масахито стоял на коленях перед распахнутым окном спиной к двери. На нем было лишь
тонкое кимоно из белого шелка. На ногах никакой обуви. Госпожа Ниу пересекла комнату и
встала рядом с сыном. На лице у Масахито застыло выражение восторга - веки полусомкнуты,
губы приоткрыты. Казалось, он погружен в глубокую медитацию и ничего не замечает.
Комната носила отпечаток аскетизма. Стены, выбеленные штукатуркой, на полу - потертая
циновка, окантованная черной хлопчатобумажной тесьмой, минимум мебели, истончившийся
от времени матрас. Несмотря на богатство отца, Масахито жил как монах, словно стремился
понять, до какой степени способен выдерживать невзгоды.
Опасаясь за здоровье сына, госпожа Ниу затворила окно.
- Мать!
Она резко обернулась и едва не выронила поднос.
- Масахито, пора собираться. Скоро начнется церемония похорон Юкико.
Сама госпожа уже была в белом траурном кимоно. Масахито предстояло переодеться в
черную церемониальную одежду.
- Лучше бы ты не оставлял окно открытым. Простудишься на сквозняке, - добавила
госпожа Ниу.
Сын бросил на нее взгляд, такой же холодный, как воздух в комнате.
- Я говорил тебе, мать, чтобы ты никогда не входила ко мне без разрешения.
От его недовольства сердце у госпожи Ниу сжалось, как от физической боли. Масахито -
бесценный, вымоленный сын - родился после долгих лет надежд и отчаяний. Она любила его,
как никого на свете, и всю жизнь осыпала подарками и вниманием. Но сын часто огорчал ее.
Госпожа Ниу слышала, как слуги шепчутся: она балует его из-за больной ноги, родовой
травмы. Ах, если бы только это! Похоже, у него изуродовано не только тело, но и душа. Мало
того! Он младший сын даймё, да еще ребенок от второй жены. Отец лишил его наследства и
расположения из-за физического недостатка. Даже двоюродное родство матери с кланом
Токугава и принадлежность к семье Фудзивара, которая господствовала при императорском
дворе в старые времена, не в состоянии были дать Масахито статуса.
Постепенно Ниу подавила желание укутать сына во что-нибудь тепленькое, забота могла
лишь спровоцировать новую грубость.
- Прости. Не мучает нога? - робко спросила мать.
И сразу пожалела о сказанном. Нога его действительно мучила. Об этом
свидетельствовали судорожно сведенный рот, тени вокруг глаз. И конечно, ледяная стужа в
комнате. Госпожа Ниу помнила, как он, будучи ребенком, потянулся к зажженной свече. Когда
она отдернула его руку и спросила, для чего он это сделал, сын ответил: "Одна боль заставляет
забыть о другой".
Масахито нетерпеливо вздохнул:
- Я в полном порядке, мать.
Он аккуратно выпрямил ноги и положил прямо перед собой, приготовившись к лечению.
Ни оха, ни страдальческой гримасы. Он никогда не показывал, что ему больно.
Масахито задрал кимоно до самого паха. Кожа на левой ноге, стройной и мускулистой,
была гладкой и чистой. Правая нога, сухая и слабая на вид, имела зарубцевавшиеся шрамы, на
тощем бедре виднелись свежие раны.
Как обычно, взгляд на увечье Масахито заставил госпожу Ниу испытать прилив грустной
нежности. Ей захотелось смягчить осторожной лаской боль сына, но она сдержалась. Реакция
Масахито на проявление чувств была непредсказуемой. В детстве он иногда отвечал на объятия
матери, иногда отпихивал ее или пинал ногами. Он отвергал любые признаки сочувствия и
только угадывал их.
Госпожа Ниу опустилась на колени и открыла лакированную шкатулку. Одиннадцать
маленьких серых конусов, сделанных из растолченных листьев чернобыльника, собранных в
пятый день пятого месяца, были мягкими и слоистыми на ощупь. Поочередно облизывая
основание каждого конуса, она укрепила снадобье на бедре Масахито, старательно избегая
следов прежних сеансов лечения. Не в силах побороть искушение, госпожа Ниу, словно
нечаянно, провела кончиками пальцев по коже сына. Прикосновение доставило неощутимое
удовольствие. Она запалила лучины от свечи и перенесла огонь на конусы. Поднялся легкий
дымок, и мягкий аромат тлеющих листьев смешался с запахом свечи. Далекое заунывное пение
монахов придало врачеванию мистический оттенок. Будто Масахито - живой Будда, а она,
молясь, возжигает перед ним благовония.
Госпожа Ниу внимательно наблюдала за сыном, ожидая, когда чернобыльник развеет его
душевную смуту и притупит физическое страдание. Ей надо было многое сказать Масахито.
Конусы тлели. Дым густел. Наконец с лица Масахито исчезло напряженное выражение.
- Для нашей семьи наступил критический момент, - объявила госпожа Ниу. - Он
требует от всех нас здравомыслия. Даже жертв. - Она замолчала в надежде, что сын сам
озвучит страшное предложение.
Напрасно Масахито взирал на нее со злой улыбкой, лихорадочный взгляд жег ей лицо.
Госпожа Ниу с трудом выдавила:
- Видимо... видимо, тебе лучше... воздержаться... кое от чего.
При мысли об этом "кое-чем" она содрогнулась в душе.
Улыбка Масахито стала шире, но веселья или тепла в ней не прибавилось. Он покачал
головой:
- Ох, мать. Почему бы тебе хоть раз в жизни не сказать, что ты имеешь в виду? Мы здесь
одни. Так давай же. Скажи, что ты от меня хочешь. - Он сложил руки на груди и изобразил
предельное внимание. - Итак?
"Он издевается, - горестно подумала госпожа Ниу - точно так же, как в детстве
издевался над братьями, сестрами и приятелями". Действительно, Масахито всегда удавалось
доводить их до слез или бешенства. Он имел над ними абсолютную власть, ребятня боялась его
и выполняла любое пожелание. Однажды девятилетний Масахито стравил между собой сестер,
двоих старших братьев и всех детей слуг. Он организовал жестокую игру в сражение при
Данно-ура, произошедшее пять столетий назад, в результате которого был положен конец
реальной власти императора и установлено военное правление. Игра завершилась ссадинами и
ушибами, подчас серьезными, а также разгромом садового павильона. Однако Юкико пыталась
остановить драку.
Госпожа Ниу помнила тот ужас, с которым обнаружила ликующего командира среди
плачущего окровавленного войска.
- Зачем, Масахито? - крикнула она.
Он, тоже весь в синяках и царапинах, посмотрел ей прямо в глаза. Ни тени угрызений
совести.
- Я хотел изменить историю, мать. И я это сделал. Скажи отцу, что сегодня клан Таира
разгромил Минамото.
"Скажи отцу". В этих двух словах заключалась истинная причина того, что произошло.
Масахито не интересовался историей. С рождения отвергнутый отцом, он искал наказания,
потому что оно лучше, чем полное отсутствие внимания.
Госпожа Ниу поняла: мальчику нужна твердая мужская рука. Скрепя сердце отослала
сына к отцу в провинцию. Возможно, теперь, когда Масахито начал делать успехи в искусстве
владения мечом, они сумеют подружиться, сын вырастет настоящим благородным человеком.
Но муж, который стыдился своего ребенка-калеки, не стал им заниматься. Верный слуга
прислал ей весточку, что господин Ниу просто-напросто запер Масахито в отдаленной комнате,
предоставив ему жить словно зверю в клетке. Грязь, одиночество, объедки с барского стола...
Преисполненная чувства вины, госпожа Ниу вернула сына в Эдо. С тех пор она не позволяла
мужу наказывать отпрыска, хотя шалости с каждым годом становились все более жестокими.
Старалась сама обуздать дикий нрав сына, а если не удавалось, то замаливала последствия
выходок, часто очень дорогой ценой.
- Прошу тебя, Масахито, - прошептала госпожа Ниу.
На сей раз она бессильна помочь ему, если только...
- Ты хочешь, мать, чтобы я отказался от удовольствий. Ты думаешь, полиция узнает про
меня.
- Масахито...
Насмешливый голос сына хлестал словно плетью:
- Ты хочешь, чтобы я держался подальше от летнего дома в Уэно. Ты хочешь, чтобы я...
- Прекрати! - взвизгнула госпожа Ниу и прижала ладонь ко рту, чтобы не сказать
лишнего.
Как она ненавидела его сейчас!
И как любила. Под маской злого озорства Масахито казался еще красивее, чем когда
находился в добром расположении духа. Госпожа Ниу пожалела о том, что обожает сына. В
противном случае она могла бы контролировать себя, как при посторонних людях, могла бы
добиваться цели, как в любой другой обстановке. Сейчас она молила небо даровать ей
спокойствие и разум. Только отбросив чувства, она сумеет подчинить сына своей сильной воле,
которую, кстати, он унаследовал.
Добившись нужной реакции, Масахито расслабился. Он погладил госпожу Ниу по щеке
тыльной стороной ладони и нежно сказал:
- Мать, ты напрасно беспокоишься. Бояться нечего. Полиция обнаружит в окружении
Юкико достаточно много подозрительных личностей. Актера, которым она восхищалась.
Отвергнутых поклонников. Да и вообще - Нориёси мертв, опасности больше нет. Скоро мы
заживем так хорошо, как тебе и не снилось. Поверь мне.
Госпожа Ниу наслаждалась редкостной минутой нежности. Она взяла его руку и крепко
сжала. Ей хотелось умолять Масахито прекратить опасные забавы. Сделать это для нее, если уж
не для себя. Страх за сына разрывал ей душу. Но она понимала: просьбы лишь разозлят
отпрыска и он снова начнет ее мучить.
Она ограничилась тем, что сказала:
- Визит Сано Исиро встревожил меня. Я приняла его потому, что желала познакомиться
с ёрики, который ведет дело о смерти Юкико. Теперь я сожалею об этом. Он оказался умным,
чуждым условностей и настойчивым человеком. Тебе не стоило в таком тоне говорить с ним.
Ты разжег в нем интерес. Кто знает, что ему удастся откопать, если он будет продолжать
рыться в наших делах?
- Сано Исиро? Да кто он такой? Просто мелкая сошка. Он не достоин даже того, чтобы о
нем думать.
Масахито освободил руку и угрожающе рассмеялся. К нему вернулись напыщенность и
безрассудство, чего она боялась больше всего. Горящие глаза засверкали, тело напружинилось.
В таком состоянии с ним бесполезно было говорить об осторожности. Он с вожделением ждал
смерти, как когда-то наказания.
"Он обрекает себя на мучение и страх, потом отходит и вновь ищет страданий", -
скорбно подумала мать.
- Я предприняла меры, чтобы удержать ёрики подальше от нас, - сказала госпожа Ниу,
сопротивляясь подступающему ужасу: "Вдруг он умрет? Жизнь станет совсем пустой". -
Судья Огю запретил ему вмешиваться. Но и мои возможности ограниченны. Я не хочу
вызывать подозрений, прося слишком многого, особенно сейчас, когда тебе нужно затаиться. -
"Надеюсь, в голосе не звучат просительные нотки". - Хотя бы на время.
Масахито вздохнул.
- Мать, мне не нужна твоя защита. Я знаю, что делаю, и могу позаботиться о себе сам.
Если ёрики Сано станет и дальше создавать проблемы...
Он взял тлеющий чернобыльник и, не обращая внимания на ее протестующий крик, с
хохотом раздавил между пальцами. Конус рассыпался в прах и легким дымком осел на пол.
Похоронная процессия тянулась по улицам Эдо, направляясь к реке восточнее храма
Дзодзё.
Впереди шли одетые в черное самураи, они несли на длинных палках белые фонари, за
ними шли мужчины с гроздьями священных лотосов, сделанных из золотой бумаги. Далее
монахи в оранжевых кимоно несли паланкин, где восседал настоятель в великолепной
шелковой мантии. Остальные монахи размахивали благовонными палочками, звенели
колокольчиками, били в барабаны и бросали на дорогу лепестки роз. Вслед за монахами
шествовал господин Ниу. Он держал в руках похоронную табличку, походка была
напряженной, лицо - мрачным. За ним плыл гроб - маленький белый домик с черепичной
крышей, - носильщики облачены в черные одежды с вышитыми фамильными гербами Ниу.
Потом шли носильщики с огромной бамбуковой клеткой, где щебетали птицы. Следом
тащились монахи, монотонно распевая сутры. Позади шествовала вся семья с вассалами и
слугами - мужчины в черном, женщины в белом.
Чуть поотстав, двигались остальные участники процессии: шеренга за шеренгой сотни
людей отдавали последние почести дочери великого правителя.
Сано шагал среди них, облаченный в церемониальный наряд - белое шелковое нижнее
кимоно, черное шелковое верхнее с вышитыми золотом семейными гербами в виде четырех
переплетенных летящих журавлей на спине, груди и полах, свободные черные штаны и черное
хаори с накладными плечами. Мечи в знак уважения к усопшей были обернуты в черную ткань.
Сано рассчитывал, что костюм поможет ему затеряться в толпе и госпожа Ниу его не заметит.
После ее предупреждения и выговора судьи Огю мысль о новой встрече с семьей Ниу
наполняла Сано трепетом. Однако, узнав о связи Нориёси с этой семьей, он чувствовал, что
должен еще раз встретиться с сестрой Юкико, Мидори. Возможно, доказательство, о котором
она говорила, поможет выяснить личности жертв шантажа и убийцы. Как бывший учитель он
знал, что дети часто выдумывают разные истории. Осторожность подсказывала, что
необходимо воспринимать все, что Мидори говорит, с долей разумного скепсиса. И тем не
менее вероятность того, что у нее в руках ключ к раскрытию убийств, была велика.
Существовали и другие причины, почему Сано хотел улучить момент и побеседовать с
ней. Во-первых, Глициния: он должен доказать, что не отказывает Нориёси в правосудии по
сословным предрассудкам. Во-вторых, судья: он должен проверить, используют ли Ниу,
причастные к убийствам, Огю втемную. Как бы Сано ни относился к Огю, он принадлежал к
длинной череде людей, готовых отдать жизнь за своих начальников. Он не мог позволить
вовлечь Огю в сомнительные предприятия. Здесь его личные желания совпали с
профессиональными обязанностями.
Молодой господин Ниу возглавлял похоронную процессию. Судья Огю находился ближе
к передним рядам. Госпожа Ниу шла впереди женщин. Но как найти Мидори среди совершенно
одинаковых белых кимоно и шапочек? А найдя, как поговорить с ней наедине?
Процессия миновала ворота, спустилась по каменной лестнице и остановилась на берегу
реки. В центре просторной, обсаженной деревьями площади под соломенной крышей, которую
поддерживали столбы, располагалась яма, заваленная дровами. Рядом были расставлены столы
с закусками и напитками. От жаровен, смешиваясь с запахом благовоний и свежим речным
ветерком, поднимался ароматный дым. Участники процессии окружили яму. Сано,
воспользовавшись всеобщей перестановкой, протиснулся поближе к женщинам из семьи Ниу.
Носильщики опустили клетку с птицами на землю и открыли. С громким шелестом
крыльев и щебетанием птицы взмыли в небо. Их полет символизировал освобождение души от
земной оболочки и уход в мир духов. Сано увидел девушку, похожую на Мидори. Когда он
пытался поймать ее взгляд, толпа снова передвинулась, и он обнаружил, что стоит на
расстоянии вытянутой руки от судьи Огю. Сано поспешно подался назад.
Настоятель начал службу под аккомпанемент колокольчиков и барабанов. Сано,
приподнявшись на цыпочки, нашел глазами девушку, которую принял за Мидори. Это была не
она. Разочарованный, он опустился на пятки и набрался терпения.
Наконец, более чем через час, носильщики поставили гроб Юкико на уложенные в яме
дрова. Господин Ниу поднес факел к поленнице.
Дрова вспыхнули со звуком, похожим на возглас ужаса. Огонь с треском и ревом
моментально объял гроб. Повалил черный дым. Через считанные секунды обнажилось сидящее
тело Юкико - маленькое, худенькое, спина прямая, голова обрита. Тело невыносимо долго
покрывалось пузырями и чернело. Когда кожа на черепе начала обгорать, лицо превратилось в
гротескную маску. Шипели выделения из тела, пахло горелым мясом... Ветер относил пепел в
сторону реки.
Сано наблюдал за происходящим, испытывая, как всегда на похоронах, печаль по поводу
преждевременно оборвавшейся жизни, инстинктивное отвращение к горящему телу и
облегчение из-за того, что очистительный огонь делает свое дело. Поскольку Сано не знал Ниу
Юкико, он не ощущал горя. Вместо него у Сано возникло острое чувство долга перед духом
умершей девушки. Все: и любовь, и ненависть, и счастье, и горе, и боль, и удовольствие -
имеет свой конец. Но истина и справедливость, верил Сано, продолжают жить и после смерти.
"Я найду твоего убийцу", - мысленно пообещал он Юкико.
В ожидании, когда огонь поглотит тело, Сано изучал лица присутствующих. Возможно,
на одном из них отразится стыд, или радость, или другая эмоция, не соответствующая моменту.
Изобличающая убийцу. Увы. В соответствии с погребальной традицией лица были
бесстрастны. Госпожа Ниу сохраняла обычное спокойствие, которое сидело на ней как часть
наряда. На лице господина Ниу вроде мелькнуло нетерпение, впрочем, оно могло быть плодом
воображения Сано или игрой отсвета пламени.
С неожиданно громким треском рухнула крыша над погребальным костром, подняв тучу
искр и дыма. Присутствующие подались назад. Сано еле выбрался из тесной толпы. Он обогнул
народ и оказался прямо за семейной группой. От женщин Ниу его отделяло пять или шесть
рядов. Мидори видно не было. Однако рядом стоял кто-то знакомый.
Хлопчатобумажное кимоно служанки. Заурядное лицо, плоский нос, маленький рот. Если
бы не покрасневшие от слез глаза, Сано никогда не узнал бы о-Хису, служанку из имения Ниу.
- О-Хиса, - шепнул он, дернув женщину за рукав. - Где барышня Мидори?
Служанка скользнула по нему пустым взглядом.
Впереди в неприятной близости маячила спина госпожи Ниу.
- Мы встречались два дня назад в доме, - поспешно объяснил он. - Я ёрики Сано...
помнишь меня? Я должен переговорить с барышней Мидори. Это очень важно. Где она?
Покажи.
Теперь о-Хиса его узнала. Глаза и губы округлились от страха.
- Нет... мне очень жаль... я...
Невнятно бормоча, она сделала движение, словно намеревалась убежать в сторону ворот.
Сано загородил дорогу.
- Пожалуйста... - начал он.
О-Хиса нырнула в толпу. Народ заволновался, послышались удивленные и раздраженные
голоса.
Сано в смятении наблюдал за переполохом, произведенным о-Хисой: женщины
отряхивали пыльные следы на подолах, старик поднимался с земли. Сано собрался спрятаться
среди мужчин от греха подальше, и тут на его плечо легла тяжелая длань судьбы в виде руки
Эии-тяна. Глуповатое лицо слуги госпожи Ниу было совершенно неподвижным, зато маленькие
глазки угрожающе блестели.
- Что все это значит? - раздался надменный женский голос.
Госпожа Ниу собственной персоной приближалась к Сано, величественная и взбешенная.
Ее сопровождали три вассала мужа, суровые и решительные. Толпа расступилась. Пение
монаха оборвалось. Колокольчики и барабаны смолкли. Лишь огонь продолжал потрескивать
как ни в чем не бывало.
Сано оцепенел от страха: что с ним сейчас сделают? Он огляделся по сторонам. Все
головы были повернуты к нему, в том числе голова судьи Огю. Сано взмолился, чтобы госпожа
Ниу проглотила его имя.
Так она и поступила. Или забыла, как его зовут, или не пожелала известить друзей, что
похороны ее дочери сорвал полицейский офицер.
- Я вас однажды предупредила и не стану предупреждать снова. - Сказано было очень
тихо. В прекрасных глазах злость и страх. - Эии-тян, выпроводите этого человека.
Резкая боль пронзила руку Сано до самого плеча. Только врожденная осторожность
помогла ему не закричать - просто застонать. Только опасение, что судья Огю узнает его (если
еще не узнал) заставило прижать подбородок к груди, а не вырваться из тисков. С заломленной
под лопатки рукой, почти теряя сознание от боли, Сано поплелся прочь от взволнованной
толпы, подгоняемый Эии-тяном. Словно сквозь туман до него долетали слова госпожи Ниу,
приносящей извинения собравшимся, и пение монахов, возобновивших службу. Стыд усиливал
физическое страдание: Сано, кажется, ощущал, как сотни зевак наслаждаются его унижением.
Добредя до лестницы, то есть отойдя достаточно далеко от траурного места, Сано
остановился и изо всей силы ударил пяткой по подъему ступни Эии-тяна, врезал локтем
свободной руки в живот. Бугай не пошелохнулся. Сано предполагал, что Эии-тян сделан из
плоти и крови. Отнюдь. Тот казался вырубленным из камня: твердого, немого и бесстрастного.
Живой истукан чуть ли не на руках начал поднимать Сано по лестнице.
- Погодите, Эии-тян.
Сквозь мрак окутавшей боли Сано увидел молодого господина Ниу, который стоял на
верхней ступени - маленький, но гордый.
- Вы не хотите нас оставить в покое. Да, ёрики Сано? - Господин Ниу прислонился к
столбу ворот. - Думаю, теперь вы понимаете, что чрезмерное любопытство способно
обернуться очень крупными неприятностями. Да? Нет?
Сано, сдерживая очередной крик боли, промолчал. Словно вспомнив нечто пустячное
...Закладка в соц.сетях
