Жанр: Детектив
Банда 7.
... трепов не бывает.
- Надо было предупредить.
- Виноват, - сказал Пафнутьев. - Следующий раз буду иметь в виду.
- Я лекарства обещал привезти в Пятихатки.
- Для мамы?
- И для отца тоже. Когда вы меня выпустите?
- Поговорим, - неопределенно сказал Пафнутьев. - И решим. Если надо в Пятихатки...
Ну, что ж, значит, надо. Если разговора не получится, попытаемся поговорить завтра.
- А до завтра опять в камеру?
- У нас больше некуда тебя девать.
- В ту же самую? - Величковский уставился на Пафнутьева красным напряженным
взглядом. Для него, видимо, не было сейчас в мире ничего страшнее камеры, в которой он
провел ночь.
- У нас же не гостиница, выбирать не приходится... И потом, Дима, тебя поместили
далеко не в самую плохую. Не советую настаивать на другой камере.
- Так вы меня не отпустите?
- Как поговорим, Дима! - искренне воскликнул Пафнутьев. - Помнишь, как ты вел
себя в прошлый раз? Бросился в окно, начал по подворотням метаться... Так ведут себя
преступники, которым нечего терять.
- С перепугу. Думаю, вот окно, прыгай, и ты на свободе. Я же не знал, что у вас там все
перекрыто.
- Ладно. Замнем для ясности. Девочек ты фотографировал?
- Так они же не возражали! Они все улыбаются на этих снимках! У нас с ними все было
по согласию. Они за мной бегали по Пятихаткам, чтобы сняться.
- Деньги тебе за это платили?
- Кто, они?! Да я еще им дарил всякие трусики-лифчики!
- Пияшев платил?
- Я плиткой живу! Мне за один метр десять долларов платят. А я за день могу пять
метров положить. Не напрягаясь особенно... Ха! Пияшев.
- Он деньги тебе платил?
- Ну.
- Сколько?
- Десятку за снимок. Долларов, конечно.
- А сколько за девочку?
Величковский наклонился, протер ладошкой носок туфли, потом увидел какое-то
пятнышко на другой туфле, тоже протер, потом вытер ладонь о штаны.
- Сколько, сколько... Они сами приставали... Полсотни давал.
- Долларов?
- Ну не рублей же!
- С Пахомовой давно знаком?
- Не понял?
- О Пахомовой спрашиваю. О Ларисе. Ну? - Пафнутьев даже сам не заметил, как это
словечко выскочило из него. И надо же, Величковский принял его легко и тут же ответил на
вопрос:
- Да так... Знакомы, в общем.
- Плитку у нее клал?
- Жаловалась?
- Не так чтобы очень...
- У нее две квартиры оказались совмещенные... Пришлось повозиться. В одной она
ванную совместила с кухней, получилась такая ванная... С окном!
- Девочек ей сдавал или Пияшеву?
- Каких девочек? - искренне спросил Величковский. - А, девочек, - не мог он, ну
просто не мог сразу переключаться на другую тему, ему требовалось время, чтобы понять, чего
от него хотят. - Они у нее работают по очереди. Жлобиха. А может, и того...
- Что того?
- Может, у нее привязанность ненормальная.
- Это точно?
- Жаловались девчонки, - Величковский наклонился и протер пальцами туфли, на
которых опять обнаружил какое-то помутнение.
- Так, Лариса Анатольевна, - пробормотал Пафнутьев озадаченно, - значит, и здесь
отметилась, значит, и здесь соблазнилась. Надо же, какое разнообразие. А Сысцов?
- Что Сысцов?
- Не жлобился?
- Да все они хитрожопые! - вырвалось у Величковского. - Как деньги платить, уж так
страдают, так страдают... И болезни у них вдруг обнаруживаются, и неожиданные поездки,
траты...
- Плитку у него клал?
- Ну.
- Хорошо получилось?
- Испанская плитка плохо не ложится.
- Где клал? На кухне?
- На кухне? - возмутился Величковский. - Какая там кухня! Кухня - это так... Забава.
Там ванная тридцать квадратных метров! Я год из этой ванной не вылезал!
- Хорошо заплатил?
- Догнал и еще раз заплатил.
- Это где, у него на даче?
- Сысцов сердится, когда его дом называют дачей. У меня нет дачи! - так он
говорит. - У меня вот домишко, и это все, что я имею. А в этом домишке ванная под тридцать
метров. С сауной и бассейном.
- Знаю я этот домишко, бывал, - вздохнул Пафнутьев. - Ведь, чтобы его убрать,
работники нужны. Один человек не управится.
- С работниками у него все в порядке.
- Девочки из Пятихаток?
- Не только, - буркнул Величковский.
Пафнутьев помолчал, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, и вдруг замер на
какое-то время, ошарашенный собственной мыслью, и, пока с нею, с этой мыслью, пронзившей
все его существо, не разобрался, продолжал молчать. И наконец, словно вспомнив, что он в
кабинете не один, заговорил снова, подбираясь к этому своему диковатому озарению издалека,
как бы с тыла:
- Значит, пятихатские девочки знают, где живет Иван Иванович Сысцов?
- Не все, но кое-кто знает! - Странная манера была у Величковского - не мог ни на
один вопрос ответить спокойно. Самые невинные слова Пафнутьева он воспринимал с
подергиванием плеч, с каким-то почти кошачьим фырканьем. Это было свойство людей с
Украины - Пятихатки, Магдалиновка, Анназачатовка... Жестами и вскриками удивления или
возмущения проявлялся интерес к собеседнику, ответить просто и спокойно - невежливо,
даже оскорбительно, надо обязательно показать свое заинтересованное отношение и к словам
собеседника, и к нему самому.
Пафнутьев помолчал, подвигал бумаги по столу, вчитался в какие-то показания,
отодвинул их в сторону.
- Дима, послушай меня... Ты побывал в камере не самой плохой. Есть получше, есть и
похуже, есть гораздо хуже. Могу тебе сказать по дружбе одну вещь... Во всех камерах, и плохих
и хороших, уже знают, кто ты такой, чем занимаешься, кроме кладки плиток... Знают. Там
система оповещения отлажена очень хорошо. Иногда случается так, что человека, я имею в
виду преступника, после камеры наказывать и не надо. Его уже не накажешь сильнее. Он на
всю жизнь все понял и все запомнил.
- Инте-е-ре-е-сно, - протянул Величковский. - Это что же получается?.. Вы мне
угрожаете?
- Да, - кивнул Пафнутьев.
- И это допускается?
- Как видишь, - Пафнутьев развел руки в стороны, показывая свое бессилие что-либо
изменить. - Мне как, вызывать конвоира, чтобы он отвел тебя в камеру, или мы еще
поговорим?
- Так мы же еще не начинали! - удивился Величковский.
- И я так думаю. Продолжим?
- Ну... Если у вас есть ко мне вопросы...
- Есть несколько. Если я сегодня устрою хороший обыск в доме Сысцова... я найду там
пачку твоих фотографий? Этих голеньких пятихатских красавиц?
- А их и искать не надо! - воскликнул Величковский с недоверием. - Они у него
всегда на пианино лежат. И получше моих, покрупнее. И глянец там, и все, что надо. Глаз не
оторвешь.
- Значит, ты ему пленку отдал?
- Конечно. Такой был договор... Ну, я имею в виду, что он как-то попросил на время, я
не удержался...
Понял, сообразил Величковский, что слово "договор" произнес напрасно, ох напрасно.
Сорвалось словечко как бы у другого Величковского - хитрого, жесткого, цепкого, не того,
который здесь не первый день изображал из себя придурка. Пафнутьев это слово услышал. Но
вида не подал. Его устраивала та роль, которую играл плиточник. Изображая из себя какого-то
недоумка, он мог сказать гораздо больше, чем сказал бы всерьез. А сейчас шла беседа, когда он
мог сказать что угодно, а потом сделать вид, будто его не так поняли, что-то приписали,
обманули.
А Пафнутьев тоже продолжал валять дурака. Эта роль была для него привычной, и ему в
ней было уютно, он мог даже посостязаться в придурковатости, будучи совершенно уверенным
в том, что в этом он куда выше Величковского.
- Сколько девочек работало у Сысцова?
- Когда как... Тут нельзя сказать наверняка, это же такое дело...
- Сколько девочек работало у Сысцова?
- Так я же ж говорю...
- Сколько девочек работало у Сысцова? - Величковский понял - этот вопрос
Пафнутьев будет повторять до конца рабочего дня.
- Говорю же, когда как... Двое-трое. Так примерно.
- Какую работу выполняли? - продолжал продираться Пафнутьев к той самой мысли,
которая обожгла его несколько минут назад.
- Какая бывает работа по дому? Подметали, стирали, драили... Девочки, между прочим,
не обижались, он хорошо с ними обращался. Не платил - это да, но питание, обхождение...
Они там у него были как в доме отдыха.
- Отдыхали все вместе?
- Когда как! - рассмеялся Величковский. Что-то в этом вопросе для него было смешное,
вспоминая какие-то одному ему известные подробности, он снова и снова начинал хихикать. -
Это я почему смеюсь, - наконец он совладал с собой и вытер слезы со щек. - У Сысцова-то
еще и жена под ногами путалась. Но девочки не жаловались, нет. И когда к Сысцову их
распределяли, тоже не возражали.
- Кто распределял?
- Да это я так сказал, - спохватился Величковский, сообразив, что брякнул лишнее.
- Дмитрий Витальевич, - холодным тоном повторил Пафнутьев. - Кто отправлял
девочек к Сысцову?
- Ну, как всегда... Тут уж другой не может вмешаться... Вот... А если по доброму
согласию, то и вопросов ни у кого не возникало. Так что вы напрасно. Нет-нет, - он даже
головой покачал для убедительности.
- Так кто же? Пияшев? - Пафнутьев пришел на помощь Величковскому - ему труднее
всего давались имена, адреса, фамилии - все то, что, собственно, и составляло основу
уголовного дела.
- А кто же еще? Больше и некому.
- А Пахомова?
- Когда речь шла о Сысцове, она не вмешивалась. У нее другие привязанности, -
кажется, Величковский и сам понял, что произнес нечто связное за весь час разговора.
Он посерьезнел, задумался и, видимо, решил быть впредь осторожнее.
А Пафнутьеву это уже и не нужно было. Вся цепочка выстраивалась как бы сама собой.
Но Сысцов, Сысцов! В его-то годы... Хотя со старцами это случается. Даже полено, догорая,
перед тем как погаснуть окончательно, выбрасывает вдруг пламя яркое и сильное, чтобы после
этого окончательно превратиться в черную головешку, в серую пыль пепла.
Неужели опять свидимся, Иван Иванович? Неужели опять пути наши пересекутся? А я
ведь обещал, обещал тебе повидаться в служебном кабинете. Слово надо держать, да, Иван
Иванович? А то ведь и уважать перестанешь, а? - мысленно обратился Пафнутьев к своему
старому знакомому, чьими усилиями когда-то и поднялся он по служебной лестнице. Хотя цели
у Сысцова были другие и надежды другие. Карманного следователя он хотел иметь.
Не получилось.
- А в Италию они тебя с собой не брали? - неожиданно спросил Пафнутьев. И его
расчет оказался правильным - не успел Величковский все сопоставить, выстроить, сообразить.
Так и есть - горделивое нутро, обида взяли верх над осторожностью, и, обиженно выпятив
губы, он произнес, глядя в сторону:
- Жлобы.
- Но хоть обещали?
- Это пожалуйста! Сколько угодно!
- А за свои деньги согласился бы поехать?
- А они за свои ездят?!
- Так тебя что, за дурака держали? - посочувствовал Пафнутьев.
- Разберемся, - проговорил Величковский, и в этот самый миг, когда он,
растревоженный, проговорил это свое "разберемся", из него вдруг выглянуло то существо,
которым он, по сути, и являлся - самолюбивым, спрятавшимся за придурковатой внешностью,
незавидной профессией, уверенным, что стоит у истоков дела, с которого другие гребут деньги,
шастают с красотками по зарубежам в то время, как он кладет плитку в их ванных и туалетах.
И понял Пафнутьев, что его внешность - это тщательно выверенная маска. Он с ней
сжился настолько, что, возможно, и сам забывает, каков на самом деле, забывает, чего хочет и к
чему стремится. И нужно найти, нащупать его единственную болевую точку, ткнуть в нее
неожиданно и глубоко чем-то острым, чтобы вынырнуло это самолюбивое, завистливое,
безжалостное. Вынырнет существо, взглянет на мир и тут же скроется снова, чтобы не узнал о
нем никто, чтобы не догадался даже о его существовании. И там, в глубинах величковского
тела оно снова затаится, пока кто-то не нащупает болевую точку и не воткнет в нее догадку. И
тогда оно опять вздрогнет от боли и, потеряв на миг осторожность, покажется на свет божий,
увидит того, кто вонзил в него эту цыганскую иглу, запомнит навсегда и снова скроется в
душных глубинах организма.
- Ну, что, - беззаботно проговорил Пафнутьев, - осталось подписать протокол.
- Какой протокол?
- О нашей беседе. Проделана работа, как и каждая работа, она должна оставить какие-то
следы.
- Не буду ничего подписывать, - заявил Величковский чуть капризно, но твердо.
- Почему? - наивно спросил Пафнутьев.
- Вы меня обдурите.
- Как?
- Напишете такого, чего я не говорил. А потом иди доказывай, что ты не верблюд.
- Дима, но ты прочитаешь все, что там написано.
- А! - Величковский махнул рукой и оттопырил мясистые, влажные губы. - Знаю, как
это делается! Всегда можно вписать что угодно.
- А зачем?
- Вам же надо кого-то посадить.
- За что?
- Ну как... Вы показывали мне фотки этих... Убитых. Вам отчитаться надо.
- Ты имеешь к убитым какое-то отношение?
- Что с того, что не имею! Пришьете!
- Обижаешь, Дима, - протянул Пафнутьев. - Ну что ж ты из меня какого-то злодея
делаешь.
- Вам мало того, что я рассказал? Могу еще рассказать. Могу такого рассказать, что вы
за голову схватитесь. Но подписывать не буду.
- Согласен. Рассказывай.
- Ха! Размечтались!
Пафнутьев обиделся.
Вполне серьезно, почти по-детски обиделся.
Он помолчал, выдвинул ящик стола, полюбовался на пачку паспортов, которые вручил
ему Худолей, пробежал глазами по корявым строчкам пияшевских признаний и снова задвинул
ящик стола. Он хотел было показать паспорта Величковскому, но спохватился. "Чуть
попозже, - решил он про себя, - чуть попозже".
- Знаешь, Дима, что я сделаю... Я вызову сюда, в этот кабинет, родителей всех этих
девочек, которых ты распихал по бардакам. Твоих родителей вызову. Маму с ногами и папу с
сердцем. Тебя посажу вот в это кресло. Будешь отвечать не на мои, на их вопросы. Родителей
убитых девочек тоже вызову. И на их вопросы будешь отвечать. Вот тогда и выяснится, кто из
нас размечтался. Ты все понял, что я сказал? Ты ведь не сразу понимаешь, да? Могу повторить.
А сейчас, дорогой товарищ... В камеру! - И Пафнутьев нажал кнопку звонка, вызывая
конвоира.
- Мы же договорились, - пролепетал Величковский - возможность предстать перед
земляками, кажется, его ужаснула всерьез.
- Ни о чем мы с тобой не договаривались, - жестко сказал Пафнутьев. - Я только
сказал, что номер камеры, в которую тебя отведут, в которой тебя уже ждут не дождутся, будет
зависеть от того, как сложится наш разговор. Разговор не сложился, поскольку ты отказался
подписать протокол. Это твое право. А мое право отправить тебя в ту камеру, в которую считаю
нужным. - Величковский смотрел на Пафнутьева с нескрываемым удивлением: тот ли это
улыбчивый человек, которому он морочил голову последние два часа? - Этой ночью у тебя
будет время подумать, правильно ли себя ведешь. А может, времени и не будет.
Едва за Величковским закрылась дверь, Пафнутьев достал из стола блокнот и,
покопавшись в нем, нашел номер телефона Сысцова. Почему-то пришла уверенность, что
разговор со старым знакомым сейчас наиболее уместен. Люди, которые прошли перед ним за
последние дни, были какими-то... Вторичными, что ли. Они могли признаваться, лукавить,
делать удивленные глаза, но Пафнутьев явственно ощущал их зависимость.
Несколько в стороне стоял Пияшев, он казался более самостоятельным, у него был свой
участок работы. Но Пияшев подождет. С ним проще будет говорить после Сысцова. Что бы ни
сказал Сысцов, даже если он будет молчать и не проронит ни слова, для Пафнутьева это тоже
было вполне приемлемым. Он был согласен и на это. В расследовании наступил момент, когда
даже молчание работает, даже молчание может быть красноречивым.
- Иван Иванович? - спросил Пафнутьев голосом мягким, даже шаловливым.
- Он самый, - Сысцов ответил в тон.
- Здравствуйте!
- Здравствуйте, - теперь в голосе Сысцова уже прозвучала легкая настороженность -
собеседнику пора было себя назвать.
- Моя фамилия - Пафнутьев. Зовут - Павел Николаевич. Мы встречались с вами, Иван
Иванович!
- Помню, - с тяжким вздохом произнес Сысцов.
- Мне кажется, вы не обрадовались.
- Павел Николаевич... Каждый раз, когда я слышу ваш голос, во мне что-то напрягается.
- А что в вас может напрягаться?
- Мне становится страшно, Павел Николаевич, - искренне произнес Сысцов. - Я
начинаю чувствовать приближение каких-то неприятностей, событий, которых хотелось бы
избежать.
- Это, видимо, оттого, что вы обладаете паранормальными способностями. Сейчас
многие ощутили в себе наличие каких-то могущественных сил. Недавно я прочитал в газете,
что одна старушка во сне вдруг заговорила мужским голосом, но что самое интересное - на
китайском языке. Причем, как выяснили ученые, не на современном, а на древнем китайском
языке! Этот язык сегодня не знает ни один китаец. Представляете, какой ужас? Оказывается, в
прошлой жизни она была китайским императором! Ее пригласили в Китай, и она узнала
летнюю императорскую резиденцию, но заметила, что произошли изменения в расположении
беседок, представляете?
- С трудом.
- Вот-вот! А когда ученые подняли старые планы дворца, то убедились, что старушка
права - беседки были расположены именно так, как она и говорила!
- Павел Николаевич, - почти простонал Сысцов, - не томите душу, скажите,
пожалуйста... Что вы от меня хотите?
- Повидаться бы, Иван Иванович!
- Опять?
- Так ведь больше года не виделись!
- А мне казалось, что мы только вчера расстались.
- Да-да-да! - подхватил горестный тон Пафнутьев. - Наши годы летят, наши годы, как
птицы, летят, и некогда нам оглянуться назад! Какие были песни!
- Вы считаете, нам нужно оглянуться назад? - настороженно спросил Сысцов.
- Не в такие глубины прошлого, как это удалось старушке, о которой я рассказал, но хотя
бы на неделю, Иван Иванович!
- На неделю? - Голос Сысцова дрогнул. - На что вы намекаете? Что случилось в мире
неделю назад?
- Иван Иванович... Так я подъеду?
- Дорогу помните?
- Дорога к вам незабываема!
- Жду. - И Сысцов положил трубку.
- Ну вот, так-то оно лучше, - удовлетворенно пробормотал Пафнутьев. В свою папку он
положил величковские снимки, расчетливо сунув между ними те, что были сделаны на месте
убийств. Прием, конечно, невысокого пошиба, дешевенький прием, но знал Пафнутьев и то, что
часто именно на таких вот приемчиках и раскалываются самые твердокаменные люди. Как это
всегда и бывает в жизни - никогда не знаешь, где у кого болевая точка, где у кого таится
незащищенное нежное местечко.
Дорога на дачу действительно была хорошо знакома Пафнутьеву. Правда, не приходилось
ему еще ехать по этой дороге ранней весной, но, как оказалось, и в это время года она
достаточно живописна.
- Прошлый раз на этой дороге я чувствовал себя лучше, - сказал Андрей. - У нас на
заднем сиденье лежала винтовка с оптическим прицелом. А сейчас, кроме вашей папки, у нас
на заднем сиденье ничего нет.
- Авось! - Пафнутьев легкомысленно махнул рукой. - Времена меняются, Андрюша,
времена меняются так быстро, что не успеваешь дух перевести, как оказываешься в другой
стране.
- Люди меняются не так быстро.
- Авось! Он же не знает, что у нас на заднем сиденье. Весной пахнет. Вот сейчас первый
раз в этом году почувствовал - весной пахнет. Где-то глубоко во мне в этот момент что-то
дрогнуло, ожило и потянулось к теплу, к солнцу. С тобой такое бывает?
- Ох, Павел Николаевич, - умудренно вздохнул Андрей. - Все бывает.
- Это хорошо, - кивнул Пафнутьев. Но не понравились ему слова Андрея, не
понравились. Он сказал о чем-то заветном, а тот в ответ вроде как бы пожалел его.
Ворота открылись сами по себе и сами же закрылись, едва машина проехала на участок.
Выложенная причудливой плиткой дорожка вела к самому крыльцу. Трехэтажный особняк
стоял на холме, и отсюда хорошо были видны изгиб реки, легкий весенний туман над
просыпающимся лесом. Здесь, на возвышении, снег уже растаял и весна чувствовалась сильнее.
- Все, я пошел, - сказал Пафнутьев не то Андрею, не то самому себе.
- Ни пуха.
- К черту!
- Кстати, Павел Николаевич, может быть, это вам интересно... Только что отсюда ушла
машина. Минут десять назад. Плитка еще не просохла, - Андрей показал на влажные
отпечатки протектора.
- О! - откликнулся Пафнутьев.
Сысцов стоял на высоком крыльце в наброшенном на плечи пальто. Голова его была
непокрыта, седые волосы развевались на ветру, глаза были профессионально радостны.
- Я вас приветствую! - сказал он с некоторым подъемом в голосе.
- Здравствуйте! - По своей привычке Пафнутьев произнес это слово громче, чем
следовало, радостнее.
- Прошу! - Сысцов распахнул перед ним половинку двустворчатой двери, пропустил
вперед, тщательно закрыл за собой дверь. Нынче все, входя в собственный дом, даже
окруженный личным забором, дверь закрывают, не забывая задвинуть засов, повернуть ключ,
опустить кнопку запора, еще раз взглянуть напоследок через встроенный глазок. Все это
Пафнутьев увидел, все оценил и поворотил к Сысцову лицо приветливое и добродушное.
- Весна! - сказал он, прекрасно понимая, что произносит нечто глуповатое, на что и
отвечать-то необязательно.
- Да уж... Разгулялась, - ни секунды не помедлив, ответил Сысцов. Все-таки класс у
него был высокий, и говорить он мог с кем угодно, о чем угодно, в какой угодно
тональности. - Прошу! - Сысцов распахнул следующую дверь, и Пафнутьев оказался в
каминном зале.
В темном зеве камина плясали оранжевые огни, потрескивали дровишки, на журнальном
столике стояла бутылка с золотистым коньяком, а в стеклянной ее поверхности отражался
живой огонь из камина. Два приготовленных кресла ждали, пока в них опустятся усталые и
понимающие друг друга тела.
- Прошу! - третий раз повторил Сысцов, на этот раз показывая на кресло.
Пафнутьев снял куртку, кепку, бросил все это на стоявший тут же диван и охотно
опустился в глубокое кресло.
- Хорошо-то как, господи! - выдохнул он, оглядывая зал. - Здесь, наверное, не меньше
пятидесяти метров?
- Сорок девять. Семь на семь.
Сысцов тоже опустился в кресло, взяв бутылку, молча на треть наполнил тяжелые
стаканы, чуть сдвинул тарелку с холодным белым мясом и хреном. Есть своеобразный шик в
том, чтобы не спрашивать у гостя, хочет ли он выпить, что именно он желает, чем привык
закусывать, есть своеобразный шик в том, чтобы проявить легкий хозяйский диктат. Мол, чем
богаты, тем и рады.
Пафнутьев поднял свой стакан, молча чокнулся, выпил. Подцепив тяжелой сверкающей
вилкой мясо, бросил его в рот.
- Коньяк сами гоните? - спросил он.
- Да, по ночам.
- Удачная партия, - похвалил Пафнутьев.
- Неудачные я в реку сливаю.
- Это правильно. - Пафнутьев взял бутылку, вчитался, в буквочки всмотрелся, в
золотые узоры, понимающе вскинул брови - дескать, живут некоторые. Этим он дал понять
гостеприимному хозяину, что коньяк оценил и воздал ему должное. Заметив, что Сысцов снова
потянулся к бутылке, Пафнутьев мягко его остановил. - Чуть попозже, - сказал он. И снова
осмотрел зал. Лосиные рога, каменная кладка, тяжелая люстра из дубовых брусков, коварное
кружево у камина, да и сам журнальный столик тоже сработан из толстых дубовых плашек -
все выдавало состоятельность хозяина.
- Ну и как? - не выдержал Сысцов.
- Нет слов, Иван Иванович! Нет слов! Все, что подворачивается на язык, мелко и
недостойно подобного великолепия. Если для чего-то и стоит иметь большие деньги, то только
ради этого.
- Кстати, не такие уж и большие.
- Да, я понимаю, друзья подарили люстру, знакомый печник сложил камин,
подвернувшийся мастер обложил все это испанской плиткой, приятель на новоселье стол
приволок...
- А знаете, Павел Николаевич, вы попали если и не в десятку, то в восьмерку наверняка.
- Представляю, что у вас творится на остальных этажах!
- Прошу! - с неожиданной живостью вскочил Сысцов и рванулся было к двери, чтобы
показать Пафнутьеву все свое хозяйство от подвала до третьего этажа, но гость остался сидеть в
кресле.
- Чуть попозже, - сказал Пафнутьев. - У меня нет сил подняться из этого кресла от
этого коньяка.
Сысцову пришлось вернуться.
- Тогда слушаю, - сказал он. - Жена отдыхает, не будем ее тревожить.
- Я вот подумал - сколько же сил надо потратить, чтобы содержать дом в таком
порядке, - Пафнутьев озадаченно покрутил головой.
Сысцов плеснул себе в стакан немного коньяка, выпил одним глотком, посидел молча, не
закусывая, и наконец остро взглянул на Пафнутьева.
- Как я понимаю, начался допрос?
- Допрос? - изумился Пафнутьев.
- Но вы же знаете, что здесь бывают девушки, которые занимаются уборкой комнат?
- Девушки? - Удивлению Пафнутьева не было границ. - И хорошие девушки?!
Красавицы?!
- Павел Николаевич... Если бы это была наша первая встреча, если бы я не знал вас уже
столько лет, причем в самых разных положениях... Я бы поверил вашему удивлению. Ведь вас
интересуют девушки, правильно?
- Если вы настаиваете, - Пафнутьев простодушно развел руки в стороны, - мне
остается только подчиниться! О чем еще можно говорить после такого коньяка! Только о
девушках! Они и сейчас здесь?
- Нет, я их отправил. Перед самым вашим приездом. Вы встретились с машиной, на
которой они уехали. Следы именно этой машины показывал вам водитель. Он наблюдательный
парень. Ведь это его вы когда-то так лихо оправдали после нескольких убийств? Не надо
отвечать. Я просто хочу напомнить, что я тогда не возражал.
Пафнутьев покачался из стороны в сторону, как это делает медведь в клетке, и поднял
глаза на Сысцова.
- А вам больше ничего не оставалось, Иван Иванович. Я преподнес вам картину, которая
устраивала банду.
- Ну, зачем же такие слова, Павел Николаевич!
- Простите великодушно! Преступное окружение формирует словарный запас. Я просто
хотел напомнить, что тогда это было вовсе не ваше гуманное решение, это было нечто
вынужденное.
- Но парень тот?
- Да, конечно.
- И по моим бутылкам с грузинским вином тоже он стрелял?
- Вернемся к девочкам, - дипломатично увернулся Пафнутьев.
- Отчаянный вы мужик, Павел Николаевич! - почти с восхищением произнес
Сысцов. - Я смотрю, закон для вас понятие достаточно растяжимое... И этим вы опасны. Вы
очень опасный человек. Настолько, что даже... Даже вызываете уважение.
- Спасибо, - Пафнутьев склонил голову. - Много доволен.
- Значи
...Закладка в соц.сетях
