Жанр: Детектив
Банда 1-4.
...ластвовать, но если спросить - чего хочет для себя лично, он
задумается, поводит в воздухе ладонью с обвисшей кожей и ответит примерно так:
"Разве что пару ящиков "Оджелеши"... Ну и, конечно, "Киндзмараули"..."
И улыбнется виновато, словно по оплошности выдал что-то важное о себе,
словно раскрылся в чем-то заветном.
Хмель, который давали эти вина, не мог сравниться ни с чем. Водка попросту
оглушала и рассчитана была в общем-то на молодой организм и безудержный аппетит.
Коньяки из тех же грузинских подвалов, лучшие коньяки мира, сравнивать которые с
"Наполеонами", "Мартелями", "Камю" было бы тоже нечестно по отношению к этим
зарубежным суррогатам, так вот эти настоящие коньяки тоже не трогали душу
Сысцова. Он любил хмель легкий, воздушный, хмель, который можно было
поддерживать достаточно долго, сидя в низком плетеном кресле и наблюдая за
угасанием природы. И чтобы неяркое солнце пробивалось сквозь редеющую листву
липы, и покалывало бы глаза, щеки нежными несильными уколами, и постепенно все
легче становилась бы бутылка у его ног, но это бы его нисколько не огорчало,
потому что Сысцов знал - в подвале дома стоит ящик точно с такими же бутылками,
едва начатый ящик. И достаточно махнуть рукой, как красивая девушка в сером
свитере и синих джинсах сбежит по ступенькам его дома и будет у неё в руках
тяжелая, только что открытая бутылка божественного "Оджелеши". А на лице у
девушки будет улыбка, не осуждающая, нет, упаси Боже, не угодливая или
заискивающая, это ещё страшнее, у неё будет просто радостная улыбка. Она будет
счастлива оттого, что он, Иван Иванович Сысцов, на какое-то время поставил её на
один уровень с "Оджелеши", оттого, что пусть совсем недолго они являли собой
одно целое - тяжелая бутылка лучшего в мире вина и радостная красивая девушка с
легкой походкой. Да, она искренне радовалась за Сысцова, который чувствует себя
настолько хорошо, что душа его, усталая и могучая, мудрая и утомленная,
потянулась к ней и ко второй бутылке. Возраст и уходящие, подыстощившиеся силы
не позволяли Сысцову дать этой девушке все, что полагалось её юному,
любвеобильному естеству. Но сил, чтобы принять её ласки, чтобы ответить на них,
этих сил у Сысцова было ещё достаточно. И красные грузинские вина, девушка в
великоватом свитере делали даже эти его годы счастливыми и чувственно
наполненными.
Подняв из желтых листьев бутылку, он, не торопясь, наслаждаясь цветом
вина, хмельным духом, которым пахнуло, едва он вынул длинную, пропитанную вином
пробку, упиваясь звуком тяжело льющейся в стакан рубиновой жидкости, бросил
взгляд в сторону дома и ещё раз убедился - сквозь занавеску за ним наблюдает
радостная девушка и ждет его сигнала принести вина. А Сысцов оттягивал этот
момент и все тело его купалось в девичьем взгляде, как в теплых солнечных лучах.
Он бы расстался с девушкой немедленно, улови хоть раз недобрый практичный
прищур, улови брезгливость, подневольность, угнетенность, разочарование в нем, в
Сысцове. Все это было бы тем более нестерпимым, что он знал - для всего этого у
девушки были основания, всего этого он заслуживает и вполне мог вызвать все эти
чувства в человеке молодом и красивом. Но девушка оказалась не менее сильной,
чем он, и не давала Сысцову самого незначительного повода усомниться в ней.
И Сысцов был благодарен ей за это. И баловал.
И любил - как мог.
Неожиданно запищала лежащая на столике трубка радиотелефона.
- - Слушаю, - сказал Сысцов, поднеся трубку к уху. В голосе его прозвучало
еле уловимое недовольство - звонок нарушил его одиночество.
- - Иван Иванович! Дорогой! Как я рад тебя слышать! Как здоровье! Как
дела? Как успехи?
- Отвечать на все вопросы или можно выбрать только один? - усмехнулся
Сысцов, сразу узнав собеседника по восточному ритуалу.
- Ответь на главный, дорогой - как здоровье?
- Держусь.
- О! Иван Иванович! Остальное приложится. Главное - чтоб здоровье было,
остальное мы преодолеем.
- Откуда звонишь?
- Дорогой! Я совсем рядом! Из машины звоню... Хочу видеть тебя, хочу обнять
тебя!
- Обними, - сказал Сысцов, смиряясь.
- Прямо сейчас?! - обрадовался собеседник.
- Зачем откладывать хорошие дела? Свидания с этим человеком тяготили
Сысцова, он понимал, что их дружба не может продолжаться слишком долго, но
проходил месяц за месяцем, а в стране не случалось ничего такого, что заставило
бы его насторожиться и пресечь эти встречи. С некоторых пор Сысцов даже поощрял
Байрамова к дальнейшим встречам, тем более, что никто не приходил к нему с
такими дарами.
И все-таки Байрамов его тяготил. При встречах с ним Сысцов не чувствовал
своего всевластия, более; того, он ощущал растущую зависимость. Сысцов все
понимал и имел мужество называть вещи своими именами - его подкармливали, его
покупали, с ним расплачивались. Опыт подсказывал - все это не могло продолжаться
слишком долго. Их дружба должна или прекратиться полностью или принять другие
формы. А измениться их отношения могут только в одном направлении - он станет
полностью зависимым, полностью управляемым.
Сысцов ни на мгновенье не заблуждался, что Байрамов - если и не убийца в
полном и прямом смысле слова, то преступник весьма опасный и уж во всяком случае
законченный.
Ему хорошо запомнилась их первая встреча... Байрамов записался на прием,
терпеливо прождал несколько часов в коридоре, не отлучаясь и не пытаясь как-то
скрасить затянувшееся ожидание - он сидел на стуле, поставив чемоданчик на
колени и глядя прямо перед собой. Можно было подумать, что он присел на минутку,
хотя просидел в такой позе не один час. Это было достаточно унизительно для его
положения, но Байрамов, казалось, шел на это сознательно - пусть высокое
руководство знает, как много" он готов перенести ради нескольких минут приема.
Встреча Сысцова и Байрамова действительно продолжалась десять минут, а если уж
точнее, то одиннадцать. И единственная его цель была - познакомиться. И больше
ничего. Представиться первому человеку города.
- Мы будем с вами встречаться, дорогой Иван Иванович, - сказал Байрамов на
прощание. - Я очень, благодарен за то, что вы нашли время принять меня. Я отнял
у вас, - он посмотрел на часы, - ровно одиннадцать минут. Да, ровно одиннадцать
минут, - повторил Байрамов, видимо, придавая этому обстоятельству важное
значение. Так все и оказалось.
Уходя, он скромно, но с достоинством положил на сысцовский стол красивый,
с золотым тиснением конверт. Сысцов пренебрежительно передернул плечами, пожал
руку уходящему гостю, а конверт сдвинул в сторону, чтобы не мешал разговаривать
с другими посетителями. Сунуть конверт в ящик стола Сысцов не решился. Мало ли...
И весь этот приемный день Сысцов искоса поглядывал на конверт, опасаясь
прикоснуться к нему, словно чувствуя исходящую от него заразу, словно тогда уже
предвидел, что отношения с этим человеком будут долгими и чреватыми. Вечером он
смахнул все скопившиеся за день, бумаги со стола в ящик, причем, так расчетливо,
что золотистый байрамовский пакет оказался в самом низу - Сысцов так и не
прикоснулся к нему.
Потом он сделал несколько контрольных звонков - Колову, Анцыферову. Те
были на месте, в их тоне, в их словах он не почувствовал опасности. И лишь тогда
взял конверт и вскрыл его. Там лежали одиннадцать новеньких тысячедолларовых
бумажек. Одиннадцать тысяч долларов. Вот почему Байрамов; несколько раз повторил
эту цифру. Номера на купюрах шли подряд, что говорило о весьма важном
обстоятельстве - деньги были получены в зарубежном банке. Тысячедолларовые
бумажки, это Сысцов знал, были чрезвычайно редки и в обращении их почти нет.
Слишком крупна купюра, чтобы можно было ею где-то расплатиться, получить сдачу.
Ею пользуются только в таких вот случаях. Сысцов прикинул - это больше двадцати
миллионов рублей.
Круто, - подумал он тогда.
Из разговора с Байрамовым он знал, что тот хочет кое-что приватизировать в
центре города. Ну что ж, Сысцов рассчитался с ним сполна - тому удалось
приобрести не слишком дорого обкомовский особняк, несколько магазинов,
авторемонтные мастерские. Чем больше перемен, тем больше все остается попрежнему,
- эти слова Сысцов знал и последние годы ещё раз подтвердили их
справедливость. Несмотря на перемены в обществе, Сысцов как и прежде мог
помогать хорошему человеку.
- Чем круче перемены, тем бесспорнее все остается по-прежнему, -
проговорил Сысцов вслух, любуясь девушкой, бежавшей к нему по щиколотку в
шуршащих осенних листьях, прижимая к груди темно-зеленую бутылку с красной
этикеткой. Полюбовавшись её лицом в осеннем золотистом свете, коснувшись ладонью
её щеки, проведя рукой по её бедру, он сказал:
- Сейчас машина подойдет... Надо впустить. И это... Стакан и легкую закуску...
Будь добра, а? Для юных ножек это только забава, верно?
- Это мои-то юные? - засмеялась девушка.
- Нет, мои, - пробормотал Сысцов, чуть смешавшись от срамных своих мыслей
и возникших вдруг желаний. Стараясь побыстрее погасить неловкость, он поглубже
утонул в плетеном кресле, а девушка безошибочно поняла - что-то будет сегодня,
что-то будет... И лицо её приняло шаловливое выражение - "Ну-ну, Иван Иванович,
ну-ну..."
Управляемые чьей-то невидимой рукой, ворота открылись и на территорию дачи
медленно, неслышно въехала машина темно-серого цвета с затемненными стеклами.
Почтительно остановившись в отдалении, у самых ворот, чтобы даже близостью
своего разогретого мотора и горячими выхлопными газами не осквернить высокую
задумчивость хозяина. Дверца машины тоже распахнулась неслышно и на желтые
листья ступил человек в черном костюме, черном плаще. Он сразу вписался в
колорит участка - золотая оправа очков, широкая золотозубая улыбка, черный
чемоданчик, поблескивающий бронзовой отделкой. По мере приближения к Сысцову,
который все также сидел в кресле, Байрамов разводил руки все шире, пока они не
приняли горизонтальное положение. В одной руке болтался чемоданчик, в другой
посверкивали на солнце целлофановыми бликами розы. Байрамов умышленно шел
медленно, делая маленькие шажки. На ногах его были черные остроносенькие
туфельки на явно увеличенных каблуках - хотелось, хотелось Байрамову выглядеть
выше и стройнее. Был он широколиц, его можно было назвать и щекастым, а если уж
не побояться обидеть, то и мордастым. И было брюшко. Да, обильная, отборная
пища, широкие постели, изысканные напитки, безбедная жизнь - все это давало о
себе знать. Но он принадлежал к тем людям, или лучше сказать, к тем нациям, где
полноту считали достоинством, полнота говорила о том, что этот человек
зарабатывает себе на хлеб отнюдь не лопатой, а умом, талантом, высокой
образованностью.
Не зря Байрамов, шел медленно, не зря издали развел руки в стороны,
улыбаясь широко и радушно - не выдержал Сысцов, сказалось все-таки пролетарское
происхождение. Поднялся и сделал несколько шагов навстречу, тоже протянул руки
вперед, вроде бы в нетерпении обнять дорогого гостя. Не обратил внимания,
простая душа, как в машине, за приспущенным стеклом хищно и коварно сверкнул
фиолетовым глазом объектив фотоаппарата. И когда обнялись, как старые друзья,
Глава администрации и международный пройдоха, опять сверкнул объектив, опять в
машине раздался чуть слышный щелчок надежного фотоаппарата.
- Счастлив видеть тебя в добром здравии! - проговорил Байрамов. -
Прекрасно выглядишь, дорогой!
- Спасибо, Маратик, - по-отечески поблагодарил Сысцов, торопясь вырваться
из объятий человека более молодого, более сильного, четко знающего, чего хочет
от этой встречи.
- Прекрасная погода, Иван Иванович! А?
- Неплохая, - сознательно пригасил Сысцов восторги Байрамова. - Садись, -
он кивнул в сторону второго плетеного кресла. И отметил про себя, что девушка
все успела сделать вовремя - на столике уже стояли два свежих стакана, несколько
яблок в плетеной корзинке и тонко нарезанные в блюдечке ломтики балыка.
- Какой стол! - восхитился Байрамов. - Какой стол! Я обязательно должен
вручить эти розы хозяйке!
- Вручишь, - невозмутимо проговорил Сысцов. - Я передам твои розы и скажу,
что от тебя. Положи их пока у дерева, - и этим Сысцов дал понять Байрамову, кто
здесь хозяин. - А что касается стола... Я знаю, какие столы тебе нравятся, -
Сысцов тяжело опустился в кресло, на плед, ещё не успевший остыть.
- Вынужден не согласиться, - Байрамов склонил голову, как бы прося
извинить за непочтительность, - но стол хорош, когда отвечает своему назначению.
Ведь для красивой девушки мы не накрываем роскошный стол, для неё более подходит
стол небольшой, но изысканный. А налоговому инспектору стол подавай не большой,
и не изысканный, ему нужен стол дорогой. И чтобы большая часть выпивок и закусок
не выставлялась на столе, она должна быть упакована в коробки.
- Ты - мудрый человек, Марат, - проговорил Сысцов, озадаченный
откровениями Байрамова. - Ты не по годам мудрый.
- Я, с твоего позволения, закончу, - тонко улыбнулся Байрамов, и Сысцов не
мог не подумать - вот так тысячелетиями улыбались своим владыкам восточные
царедворцы. Обманывая царей, льстя им и предавая их. - Этот стол... Ведь нам не
нужен другой, и другой не может быть уместнее. Для двух настоящих мужчин красное
вино и мясо... Что может быть лучше? Для этой осени, для солнца и желтых листьев -
прекрасные яблоки! Что может быть лучше, дорогой Иван Иванович?
- Ладно, убедил, - Сысцов опустил голову, словно утомленный безудержной
лестью гостя.
- Я позволил себе небольшую вольность, - ещё более тонко улыбнулся
Байрамов, показав узкую-узкую золотую полоску зубов - на осеннем солнце она
сверкнула не то жалом, не то обещанием. - Думаю, пара ящиков грузинского
красного не слишком загромоздит твои подвалы?
Байрамов подал знак и из машины вышел невысокий парень, одетый во все
черное. Фигура его показалась Сысцову как-то нарушенной и прошло некоторое
время, пока он понял в чем дело - у парня были неестественно широкие плечи. -
Сейчас Амон занесет...
- Грузинское красное - хорошее вино, - вроде бы незначащие слова произнес
Сысцов, но передавали они ясный и твердый смысл - пусть заносит. - Да,
грузинское красное - хорошее вино... - повторил Сысцов. - Когда оно хорошее.
- Иван Иванович! - укоризненно протянул Байрамов, и его золотая улыбкаполоска
сделалась ещё тоньше, протянувшись чуть ли не от уха до уха. - Обижаешь,
дорогой.
- Как же, тебя обидишь, - со стариковским благодушием проворчал Сысцов.
Чуть повернув голову, он смотрел, как Амон без видимых усилий понес ящик с вином
к крыльцу. Едва он поднялся по ступенькам, на пороге возникла радостная девушка.
Она придержала дверь, пропуская Амона, а когда он шагнул в дом, дверь тут же
захлопнулась. И все это время Сысцов внимательно наблюдал за девушкой, пытаясь
уловить что-то для себя неприемлемое. Он бы ни за что не признался даже самому
себе, но Сысцов мучительно ревновал и, глядя на молодого, сильного, с тонкой
талией и широкими плечами Амона, глядя как он и девушка обмениваются какими-то
словами, он словно оцепенел, не слыша того, что говорил Байрамов. Тот все понял,
улыбнулся ещё тоньше и прошел ко второму креслу.
- Прекрасная погода, - сказал Байрамов, давая возможность Сысцову снова
вернуться к разговору.
- Что нового в большом мире? - спросил Сысцов.
- О большом мире знаешь только ты, Иван Иванович.
- Дар - словно бы удивился Сысцов. - Ну что ж... Пусть так. А все-таки - что
нового?
- Киснет мир. Захирел в обжорстве и бестолковости.
- Но тебя эти беды миновали?
- Только благодаря друзьям, - заверил Байрамов, а Сысцов в очередной раз
подивился умению гостя превращать каждый ответ не то в комплимент, не то в
праздничный тост.
- Что-то давно тебя не было видно, - продолжал Сысцов, не пожелав обратить
внимание на похвалу Байрамова.
- Вот и появился! От друзей никогда не скрываюсь, дорогой Иван Иванович.
- Говорят, где-то в Германии обосновался? Знающие люди говорят, что
особняк купил?
- Мой дом - твой дом, Иван Иванович! - опять тостом ответил Байрамов.
- А в гости не зовешь...
- Иван Иванович! Дорогой! Только дай знать! Встретит человек, привезет,
доставит из любой точки земного шара.
- Широко живешь, - с осуждением, а скорее одобрительно отозвался Сысцов,
наливая вино в стаканы. - Ну, что ж... Дай Бог, - и он поднял стакан, из чего
можно было заключить, что за это он и предлагает выпить - чтоб Байрамов и дальше
жил широко.
- О, Иван Иванович, - тонкие губы Байрамова, алые от вина, растянулись в
улыбке, - когда ты будешь у меня в гостях, я познакомлю тебя с людьми, которые
действительно живут широко... И ты поймешь, что бедный Байрамов только на
побегушках...
- Ладно тебе... Побегушки. Знаю я твои побегушки... Побежишь - не угонишься.
- Ох, чуть не забыл! - воскликнул Варламов совершенно искренне. -
Надумаете приехать в гости - дайте знать хотя бы за день. А дорога, мало ли чего
может случиться в дороге, - он вынул из внутреннего кармана и положил на стол
небольшой конверт. Сысцов даже не взглянул на него. - Дороги нынче
непредсказуемы... А здесь достаточно, даже если вы решите добираться ко мне в
Германию через Сингапур.
Как ни ловок был Байрамов, как ни увертлив, а передача денег и ему
давалась нелегко. Понимал, что как ни хороши их отношения, как ни похожи они на
дружеские, а происходит нечто криминальное. Короче, покупал он Сысцова и хотя
тот не возражал, чувствовал Байрамов опасность и силу, исходящие от этого
старика в клетчатом пледе и с хмельными глазами. Между ними ничего не
происходило и никогда не произойдет навсегда. Все временно. Да, сегодня Сысцов
взял доллары, но это говорит только о том, что сегодня у них все нормально.
Какими отношения будут завтра... Этого никто не мог сказать.
Но ловкий царедворец Байрамов понимал и другое, - с каждой такой вот их
встречей Сысцов вязнет, и все меньше у него возможностей для праведного гнева и
неожиданных поступков. И Байрамов продолжал опутывать того невидимыми простым
глазом паутинками, состоящими из таких вот посещений, тонких улыбок,
содержательных конвертов.
Когда Амон, оттащив ящик с вином в подвал, показался на пороге, Байрамов
тут же накрыл конверт тарелочкой.
- Деньги не любят солнечного света, - пояснил он. - Деньги любят темноту,
Иван Иванович.
Лишние слова произнес Байрамов, если подойти к их беседе строго, но
Байрамов не произносил лишних слов. И упоминание о деньгах понадобилось ему
только для того, чтобы остались его слова на пленке - вертелись маленькие бобины
в его кармане, записывая каждое слово Сысцова. Чего не бывает в жизни,
подстраховаться никогда не грех. Но для того, чтобы эта пленка, эта запись стала
документом, требовалась дата и следующими же словами Байрамов её назвал...
- В прошлом году, в это же время... Да, была середина сентября... Да! - в
восхищении воскликнул он. - День в день! Как раз семнадцатого сентября девяносто
второго я был на Кипре... Какое было море! Какие женщины! Какое вино!
- Лучше этого? - ревниво спросил Сысцов, не уловив главного в словах
Байрамова - даты их сегодняшней встречи.
- Иван Иванович, - сразу посерьезнев, произнес Байрамов. - Это - он указал
на бутылку - не вино. Это нектар. Или амброзия. Не знаю. Они там пьют вино... Но
это... Это для богов.
- Слушаю тебя, Марат, - устало проговорил Сысцов, давая понять, что пора
перейти к делу. Он снова наполнил стаканы, продолжая сонно наблюдать, как Амон
понес в дом второй ящик. Опытным глазом отметил - это уже другое вино, но тоже
красное, тоже грузинское. И внутри разлилось удовлетворение - у него снова
достаточно хорошего вина. И пришло неосознанное ощущение, что все не так уж
плохо в этом мире пока стоит на пороге залитая солнцем радостная девушка в сером
свитере и синих брючках, пока шуршит под ногами осенняя листва, пока сидит он в
этом низком удобном кресле, пока стоит перед ним красное грузинское вино...
- Когда мы встретимся в Гифхорне, Иван Иванович...
- Где?
- Так называется немецкий городок, где я обосновался... Кстати, Иван
Иванович, ты единственный человек, который знает название моего городка... Не
считая Амона, - Байрамов указал в сторону парня, который опять уселся за руль. -
Так вот, когда встретимся и сядем у камина, у нас будет возможность поговорить
подробно и обо всем. А сейчас... Я рад, что повидал тебя, что ты в добром здравии,
отлично выглядишь... Что жизнь продолжается, - Байрамов в приветственном жесте
поднял свой стакан.
- Красиво говоришь, - усмехнулся Сысцов. - Слушал бы тебя и слушал... И всетаки?
- Ну... Если настаиваешь... Проблемы, конечно, есть... А у кого их нет? Чем
крупнее человек, тем крупнее его проблемы, - Байрамов опять хотел было
произнести нечто вроде почтительного тоста, но Сысцов его перебил.
- Дальше я знаю. К делу.
- Хорошо... Мои люди присмотрели парочку магазинов... Плохонькие магазины,
грязные, запущенные, торгуют кое-чем... Стыдно смотреть. Надо бы их товаром
наполнить, чтобы покупатели толпились, чтобы яркий свет заливал залы, чтобы
лилась праздничная музыка... А сейчас там тухлятиной воняет, окна немытые, кто ни
зайдет - обязательно обвесят, обманут, обсчитают... Нехорошо это, Иван Иванович...
Наш город достоин...
- Купить хочешь?
- Хочу.
- Что мешает?
- Не знаю... Если бы знал - устранил бы... Стена, а стены не вижу. Деньги...
Даже не знаю, кому деньги дать.
- Знаешь, - коротко бросил Сысцов.
- Спасибо, Иван Иванович! Ты настоящий друг!
На тебя можно надеяться, а таких людей в наше время... Знаешь, я таких людей
и не встречал!
- И не надо тебе их встречать, - Сысцов допил вино, отставил стакан
подальше, давая понять, что больше пить не намерен. - Документы подал?
- Давно.
- Это хорошо, - кивнул Сысцов.
Вроде и не было сказано ничего определенного, но Байрамов понял, что
приехал не зря - Сысцов пообещал помочь. Более того, он твердо заверил, что
вопрос решит и что никаких дополнительных усилий предпринимать не надо.
- Всех, кого надо, ты уже встретил, - пробормотал Сысцов. Он откинул
голову назад и тени от редких, оставшихся на липах листьев, скользнули по его
лицу. - Рад был повидать тебя, Марат.
Байрамов все понял и тут же поднялся. Почти неслышно заработал мотор серой
приземистой машины.
- Хочешь такую, Иван Иванович? - Байрамов поймал взгляд Сысцова, осторожно
брошенный в сторону "мерседеса".
- Хорошая машина, - кивнул тот. И этим все было сказано.
- Будет, - заверил Байрамов. И в поклоне пожав руку Сысцову, направился к
машине. И "мерседес" медленно, неслышно пополз ему навстречу. Открылись сами по
себе и снова закрылись ворота. Сысцов, оставшись один, задремал. Осторожно
подошла девушка, убрала столик, унесла пустые бутылки. И через несколько минут
уже ничто не напоминало о недавней встрече двух соратников по совместной борьбе
за красивую жизнь.
- Позвольте, Павел Николаевич? - в дверь кабинета Пафнутьева почтительно
заглянул Дубовик.
- А если не позволю, не зайдешь?
- Все равно зайду. И даже с большим удовольствием, - следователь
перешагнул порог, прижимая под мышкой черный пакет из-под фотобумаги.
Дубовик сел к приставному столику, положил на него пакет и, свесив над ним
пламенеющий свой нос, налитый, как обычно, неведомой жизненной силой, осторожно
взглянул на Пафнутьева, словно из-за собственного носа выглянул.
- Есть новости? - спросил Пафнутьев.
- Есть.
- Хорошие?
- Лучше не бывает.
- Что же тебе мешает рассказать о них, поделиться с любимым начальником? -
Пафнутьев начал раздражаться.
- Значит так, Паша... Помнишь то недавнее убийство при угоне машины? Ну,
когда парня зарезали?
- Что значит помню! Я только этим и живу!
- Так вот... Удар был нанесен сзади, в спину. Потом убийца совершил нечто
совершенно циничное - наклонился к убитому и вытер нож о его куртку. Об этом ещё
старик рассказывал на допросе...
- Помню. Дальше.
- А куртки, как ты знаешь, нынче шьют не такие, как в наши с тобой
времена.
- Мои времена ещё не кончились, - вставил Пафнутьев. - Надеюсь.
- Неважно. Речь не о тебе. В нынешние куртки вшивают клочки кожи, молнии,
воротнички, хлястики, этикетки с названиями фирм, спортивных обществ, стран, а
то и целых континентов.
Пафнутьев кивнул в знак того, что все понял и принял к сведению. Он
опасался перебить Дубовика, чтобы не вызвать новый поток лишних слов и сведений.
- В эту куртку был вшит клеенчатый ярлык, или как там его назвать... В
общем, у него была гладкая поверхность.
- Неужели отпечатался? - просветлел Пафнутьев, сразу догадавшись, в чем
дело.
- Как в учебнике, - расплылся в улыбке и Дубовик. Нос его покраснел ещё
больше, хотя, казалось бы, уже дальше некуда. - Его Бог наказал, иначе я
объяснить не могу. Бог все видит. И время от времени слишком уж зарвавшихся
наказывает. Когда этот тип наклонился и вытер свой нож от крови, его большой
палец попал как раз на эту целлофановую нашлепку...
- Дубовик! - торжественно сказал Пафнутьев. - Ты - великий следователь!
- Я догадывался, - кивнул Дубовик, зардевшись от похвалы. - Но я, Паша, не
сказал главного.
- Боже! Неужели ещё что-то есть?
- Есть, Паша. Куртку эту я изъял в больнице. Конечно, сразу обратил
внимание на эту нашлепку. Связался с Худолеем. Как ни странно, но у него
получилось. Отпечаток... Картинка! - Дубовик положил на стол перед Пафнутьевым
увеличенный снимок отпечатка пальца. - У меня были сомнения... Вдруг, думаю, врачи
отметились, вдруг, соседи, когда тащили парня к машине... Мало ли... Но Худолея я
озадачил и дело свое он сделал.
- Бутылку потребовал?
- Перебьется. Это ты его балуешь...
- А почему ты решил показать отпечаток именно сейчас? - спросил Пафнутьев.
- Приступаю к главному... Помнишь недавний разгром в хозяйстве Шаланды?
- Он?! - вскричал Пафнутьев, - Он, - кивнул Дубовик.
- Боже, какой ты проницательный, какой талантливый...
- Конечно, - кивнул Дубовик. - Он там у Шаланды оставил столько
отпечатков, что следователю средней руки на всю жизнь хватит разбираться. Я
выбрал самый внятный, красивый, полный... Он оказался на осколке настольного
стекла господина Шаланды. Худоле
...Закладка в соц.сетях
