Жанр: Детектив
Банда 1-4.
Виктор Пронин
Банда 1-4.
Виктор Пронин
Банда 1.
Часть первая
Утреннее убийство
Чуч с дубиною придет,
Всем затылки
Прошибет -
Как водица талая
Кровь польется алая.
Детская песенка
Дождь начался сразу после полудня и продолжался до самого вечера, то затихая,
то снова набирая силу. Иногда в тучах погромыхивало, где-то за городом
вспыхивали
молнии, потом вдруг над домами возникали голубые просветы, обещая ясный, тихий
вечер. Но опять наплывали тучи и снова шел сильный упругий дождь. Дочиста
вымытые булыжники блестели под вечерними фонарями, в асфальте отражались огни
светофоров, витрины, окна домов. Хотя машины шли медленнее, прохожие
шарахались от брызг, и висело в воздухе какое-то недовольство дождем, погодой,
друг
другом.
Проезжая по улицам мимо освещенных витрин, Пахомов видел темные очереди за
водкой. За молоком стояли так же сумрачно и молчаливо. Правда, водочные столы
были скорее мужскими, а за молоком стояли в основном старухи и дети. В одном
месте очередь показалась ему поменьше других и он остановил машину.
- За чем стоим, бабуля? - спросил он у крайней женщины.
- А ни за чем.
- Это как?
- Чего привезут, за тем и стоим. Пока ничего не подвезли. Значит, так
стоим... На
всякий случай. Если подбросят чего, рыбу какую, крупу, консервы - а мы уж
наизготовке.
- Шустры, - Пахомов подивился сноровке старушек.
Уже не задерживаясь, он отогнал машину в гараж, выключил мотор и некоторое
время словно прислушивался не то к себе, не то к перезвону капель по железной
крыше кабины. Никто не подходил к нему, никто не торопился рассказать анекдот,
хотя совсем недавно его бы уже плотно окружили ребята. О, как радостно они
приветствовали его из самых дальних углов автобазы!
Сквозь лобовое стекло он видел, что в гараже идет обычная жизнь, в свете
сильных
прожекторов мелькали знакомые водители, звучали голоса, но все проходили мимо,
как бы огибая его...
- Ни фига, ребята, - пробормотал Пахомов.
С силой захлопнув дверцу кабины, подергав для верности ручку, он направился к
выходу. Ни к кому не подошел, не стал навязываться, зная, что, кроме неловкости,
ничего не увидит в глазах ребят. У каждого найдется неотложное дело, которое
нужно
выполнить ну вот прямо-таки в эту секунду, не то случится что-то страшное. А
отбежав в сторону, они уже не вернутся - то одно их задержит, то другое.
Пахомов вышел из гаража не через проходную, а в ворота, перешагнув через
натянутую над дорогой цепь. И неожиданно оглянулся, чтобы проверить. Едва ли не
от каждой машины, из каждой ремонтной ямы на него смотрели водители, механики,
ремонтники.
Все правильно - его возвращение из рейса и этот вот уход из гаража не
остались
незамеченными.
Дождь немного утих, но с неба продолжала сыпаться мелкая водяная пыль.
Пахомов, не торопясь, зашагал в сторону радужного сияния проспекта. Все
последние
дни стояла изнуряющая жара, кабина раскалялась, мотор перегревался, стоило гдето
остановиться ненадолго и колеса начинали медленно погружаться в расплавленный
асфальт. А затянувшийся дождь, кажется, снял и дневную усталость, и дневное
раздражение.
Пахомов почувствовал, что кто-то вцепился в его рукав, повиснув на нем живой
тяжестью. Он повернул голову - женщина. Она заглядывала ему в глаза с вопросом,
но он молчал и тогда она спросила сама.
- Ну, что смотришь? Сообразим?
- Разоришь, - усмехнулся Пахомов.
- Сотней?
- Сотней от тебя не отделаешься.
- Не переживай, отделаешься. Ну? Смотри, какой скверик... Дождь кончился,
фонари люди добрые разбили... Вижу, что хочешь! - женщина была молодая, шалая,
но какая-то заброшенная, Пахомову даже показалось - пыльная.
- Ты ведь уже хорошо дала сегодня?
- Еще хочу! - честно ответила женщина.
- Извини, дорогая, - Пахомов решительно снял ее ладонь со своей руки. - Какнибудь
в другой раз.
- Ну и дурак! - со вкусом произнесла она. - А с виду ничего еще мужик.
- Только с виду, - усмехнулся Пахомов. - Только с виду.
Через некоторое время он поймал себя на том, что старается идти по
освещенным,
многолюдным улицам, обходя темные переулки, не останавливаясь у сумрачных
скверов. Усмехнулся своему открытию и, закурив, резко обернулся - кто это так
настойчиво идет за ним? Он даже отшатнулся к стене, пропуская преследователя
вперед. Девушка, похоже, и не заметила его, прошла мимо, слегка царапнув мокрым
зонтиком по плечу.
- Простите, - произнесла она в пространство, опять не увидев его, не выделив
из
толпы.
Дальше он не пошел. Остался стоять у стены. Нащупав спиной какую-то нишу,
втиснулся в нее и, невидимый, курил сигарету, пряча огонек в кулак. И за все это
время никто из прохожих не вызвал у него подозрений, никто не привлек его
внимание. "Если так и дальше пойдет, то можно умом тронуться", - подумал
Пахомов, выходя из ниши и снова вливаясь в поток прохожих.
Потом он поймал себя на том, что стоит у освещенной застекленной витрины.
Вверху шла крупная красная надпись: "Их ищет милиция". С плохо отпечатанных
снимков на него смотрели молодые парни с какими-то обиженными, скорбными
взглядами, будто, фотографируясь, заранее знали, в какую витрину попадут и какой
текст будет напечатан рядом с их физиономиями - "опасный преступник",
"рецидивист", "возможно, вооружен"...
Вторая половина витрины называлась "Пропал человек". Здесь были помещены
фотографии молодых красивых девушек. То ли название подействовало на Пахомова,
то ли в самом деле так и было, но здесь на всех лицах ему виделись ласковость,
мягкость и обреченность. Этим красавицам будто ничего и не оставалось, как
пропасть в свои десять или в свои шестнадцать лет. "Вряд ли их найдут, - подумал
Пахомов. - А если и найдут, то скорее всего то, что от них осталось. А где
искать -
надо спросить у этих молодых людей, которые так плотно расположились за соседним
стеклом".
И еще обратил внимание Пахомов - на обеих частях витрины были фотографии
красивых в общем-то людей. Конечно, и тех и других красота убедила в какой-то
избранности, исключительности. Но одних она толкала на рискованные поступки,
ведь внешнюю привлекательность надо было подтверждать, а других красота обрекла
на жизнь, полную опасностей и непредсказуемых ловушек. На каких-то житейских
перекрестках их судьбы пересекались, высекая криминальные искры, оставляя кровь
и
боль...
Прежде чем толкнуть дверь отделения милиции, Пахомов замялся, помедлил, но
все-таки вошел. Внутри он увидел узкую, затоптанную мокрыми следами прихожую
громадное витринное стекло с прорезью. За ним - дежурный у пульта. Но сейчас
рядом с ним сидели еще несколько милиционеров в позах расслабленных,
располагающих к разговору длинному и пустому. Они курили, чему-то смеялись, их
фуражки лежали на свободных стульях, на пульте. Едва Похомов вошел, все
взглянули
на него, и что-то неуловимо в них изменилось. Они как бы слегка подобрались, не
сделав при этом ни одного движения.
- Слушаю вас, - посерьезневший дежурный смотрел на Пахомова требовательно
и недовольно. Появление его было некстати - чей-то рассказ прервался, как это
обычно и бывает, на самом интересном месте.
- Хочу сделать заявление, - произнес Пахомов давно заготовленные слова. Из
внутреннего кармана куртки расстегнув молнию, он вынул мятый, чуть подмокший
конверт. Дежурный с подозрением смотрел на действия посетителя. Он показался
ему,
как и его конверт, каким-то подмокшим, издерганным. Хотя старался держаться
спокойно, но с каждой минутой его уверенность словно таяла.
- Слушаю вас, - повторил дежурный, стараясь произносить слова мягче - как
бы этот странный посетитель не выкинул какой-нибудь фокус.
- Как... Прямо здесь?
- А вам здесь не нравится? К сожалению, у меня нет другого помещения, -
дежурный оглянулся на приятелей, приглашая и их послушать - разговор намечался
забавный. - Мы внимательно вас скушаем.
- Хорошо, - вздохнул Пахомов. - Дело в том, что мне стало известно... В
общем, существует опасность для моей жизни.
- Простите, но и для моей жизни существует опасность, - дежурный не мог
отказать себе в удовольствии подпустить немного ехидства. - Жизнь вообще опасна,
от нее умирают.
Пахомов прекрасно понял издевку, но решил не отступать, он не был уверен, что
придет сюда еще когда-нибудь. А если уж зашел, надо довести дело до конца.
- Я не шучу, - сказал он, и это прозвучало укором. - Мне вообще не до шуток.
Вот мое заявление. Я хочу, чтобы вы взяли его... официально. Чтобы в журнале об
этом была запись.
- О чем? - не понял дежурный.
- О том, что вы взяли у меня письменное заявление.
- Вы нам не доверяете? - дежурный почему-то обиделся.
- Я хочу, чтобы все было... По правилам. Чтобы остались следы моего здесь
пребывания, - Пахомов говорил размеренно и почти без выражения, запретив себе
как-то откликаться на слова дежурного.
- Так, - тот озадаченно взял конверт, повертел в руках, осторожно положил на
угол стола. - Кто вам угрожает?
- Если вы спрашиваете, кто именно угрожает, от кого исходит опасность... То
такого человека назвать не могу.
- Его нет?
- Он есть, но я его не знаю. И он не знает о том, что станет причиной...
- Вашей смерти? - подсказал дежурный.
- Да, можно и так сказать.
- Почему же вы решили прийти сюда? - дежурный обернулся к дружкам,
откровенно прося поддержки. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, что
человек, стоящий перед ним, озабочен всерьез.
- Когда меня убьют...
- Вы все-таки настаиваете на том, что вас хотят убить?
- Когда меня убьют, - повторил Пахомов, - я хочу, чтобы вы знали, где искать
концы. Кроме того, я надеюсь... Если им станет известно о моем заявлении...
Может,
отступятся.
Дежурный помолчал, повертел в пальцах конверт, вчитался в адрес, фамилию,
имя... Снова положил его подальше, будто чувствовал исходящую от него опасность.
- Пахомов Николай Константинович... Это вы?
- Да, это я. И адрес, который там указан - мой адрес.
- Простите, - дежурный затеял долгий разговор не только из служебной
добросовестности - он видел, что его приятели заинтересовались происходящим. -
Итак, вы не знаете человека, который хочет вас убить... А этот будущий убийца
тоже
не догадывается о своем желании?
- Это не его желание. Будет приказ.
- Ах, так! - воскликнул дежурный. - Заказное убийство?
- Примерно.
- Николай Константинович, но мы не можем предоставить вам телохранителей!
- Я и не прошу телохранителей. Тем более, что они бесполезны в данном случае.
Речь идет не об уличных хулиганах, а о людях достаточно умелых в своем деле. И я
прошу, чтобы вы сейчас, при мне, занесли в журнал сведения о моем посещении, о
том, что я передал заявление для руководства. Чтобы остались следы.
- Завтра же ваше заявление будет на столе у начальства. Можете не
сомневаться.
- Я хочу, - опять начал Пахомов, но дежурный его перебил:
- Вы нам не доверяете?
- Я уже ответил. Не имеет ровно никакого значения - доверяю, не доверяю...
Если бы не доверял, то не пришел бы, - поспешил успокоить дежурного Пахомов,
остро ощутив, как в том закипает гнев и обида. - В моем заявлении намечен путь
поисков убийцы.
- Какого убийцы?! - не сдержавшись, закричал дежурный. - Что ты несешь?!
- Его имени я не знаю, но наводку даю. След.
- Чей след?!
- Человека, который убьет меня. Я не думаю, что вам придется ожидать слишком
долго. Вы не хотите сделать в журнале запись?
- Я не хочу, чтобы потом надо мной смялось все городское управление!
- Над вами не будут смеяться, - негромко произнес Пахомов. - Но вопросы
задавать будут.
- Вопросы - ладно, на вопросы мы ответим, - обернувшись, он подмигнул
примолкнувшим приятелям. - Запишем, занесем, зарегистрируем, - он придвинул к
себе толстый журнал, отметил дату, время, с конверта списал данные заявителя. А
тот
сквозь стекло внимательно следил, что именно пишет дежурный. Когда он уже
собрался было отодвинуть журнал, Пахомов его остановил.
- Вы ничего не записали о содержании заявления.
- И что же мне записать? - растерянно спросил тот, глядя на Пахомова уже с
некоторой беспомощностью.
- Так, дескать, и так... Предупреждение о готовящемся убийстве. Вот, -
удовлетворенно проговорил Пахомов, увидев, что нужные ему слова легли на
страницу журнала.
- Может, вам поговорить со следователем? Кажется, кто-то из них задержался в
кабинете, а?
- Мне нечего ему сказать. А ему не о чем у меня спрашивать. Ведь пока ничего
не произошло. Так, - Пахомов сделал рукой неопределенный жест, - невнятные
душевные волнения. Мне нужно расписаться в вашей книге?
- Если хотите - пожалуйста... Большого криминала здесь нет, а вам, думаю,
будет спокойнее.
- Конечно, - Пахомов старательно поставил свою подпись, найдя свободное
место под записью о содержании заявления. - Ну что ж... Все, что мог, сделал.
Если
возникнут вопросы - всегда рад прийти, - Пахомов произносил необязательные
слова и чувствовалось, что он тянет время, ему, видимо, не хотелось выходить из
этого
неуютного, но безопасного помещения.
- Послушай, Пахомов, - сказал дежурный, поняв его состояние, - если ты
действительно опасаешься чего-то серьезного... Заночуй у нас, а? Помещение
свободно пока... Может быть, к двенадцати подселим какого-нибудь заблудшего
пьяницу, - дежурный, кажется, впервые за время разговора проникся сочувствием к
Пахомову.
- Спасибо, конечно... Но не стоит... Тогда мне пришлось бы оформлять здесь
постоянную прописку. Я не знаю, когда это произойдет, когда...
- Может, и не произойдет?
- Дай Бог, конечно... Но вряд ли.
- Тогда держись, Пахомов. В случае чего - звони, ребята у нас ничего!
Не отвечая, Пахомов махнул рукой и вышел.
Нет, не зря несколько раз дежурный задал ему один и тот же вопрос: "Вы что
же,
не доверяете нам?". "А вот и не доверяю, - сказал себе Пахомов. - И вы прекрасно
это знаете. И знаете, почему. Вы сами себе не доверяете..."
На улице в лицо Пахомову ударил порыв ветра, брызнули холодные капли дождя с
мокрой листвы, но свежий воздух был приятен после прокуренной, провонявшей
хлоркой дежурки. Пахомов вышел на освещенную часть дороги и, уже не
задерживаясь, направился к дому. "Погодка еще та..." - подумал он, поднимая
воротник куртки. "Самый раз... Но не сегодня. Сегодня вряд ли решатся... А если
еще
видели, что я в милицию заходил, что подзадержался там на какое-то время... Не
решатся. Доложат, посоветуются, перезвонятся. Они должны убедиться, что не
возникло ничего непредусмотренного. Хотя исполнителям на все эти тонкости
наплевать. Но опять же смотря каким исполнителям, ведь, в конце концов, отвечать
придется им... Нет, если они не круглые дураки, то сегодня не тронут. А если
дураки?
А от дураков все равно не спасешься. Нигде от них не спасешься. На то и дураки".
Неожиданно для самого себя Пахомов впрыгнул в остановившийся троллейбус -
водитель замешкался с продажей талонов и секунды хватило, чтобы принять решение.
Двери тут же захлопнулись за его спиной и троллейбус тронулся с места. Приникнув
к
стеклу, Пахомов увидел метнувшегося следом человека в сером дождевике и кепке.
Но
тот опоздал и с досадой несколько раз ударил кулаком по дверям. Водитель
остановил
троллейбус, открыл двери, подождал подбежавшего мужчину. Но Пахомов в этот
вечер принимал решения довольно необычные - в тот самый момент, когда мужчина
входил в троллейбус, он успел выскочить на тротуар. И довольный собой, проводил
взглядом удаляющийся троллейбус. Четкий контур человека в кепке на заднем стекле
убедил его, что на этот раз удалось избежать больших неприятностей.
Странно, необъяснимо вел себя последнее время Николай Пахомов. Домой
старался прийти пораньше, нигде не задерживался, соседи не могли соблазнить его
ни
пивом, ни домино, и через свой двор он проходил озабоченно, стараясь побыстрее
нырнуть в подъезд. А едва пройдя в квартиру, тут же запирал дверь на один замок,
на
второй и лишь после этого раздевался.
- Лариса! - кричал он из полумрака прихожей. - Ты дома?
- Где же мне еще быть...
- Какие новости?
- Горбачева за рубеж не пускают.
- Это хорошо... Меня никто не спрашивал?
- Жорка спрашивал... Сотню просил. Водка во дворе у наших ханыг уже триста
рублей бутылка.
Лариса прекрасно понимала, что не этих ответов ждет от нее муж, но дерзила и
посмеивалась. Она, казалось, не замечала никаких перемен, вела себя ровно, чуть
снисходительно, с усмешечкой. Так ведут себя с человеком, заболевшим не опасно и
ненадолго. Заметив, как Николай запирает замки на двери, или старается поплотнее
задернуть шторы, насмешливо стреляла глазками.
- Там еще небольшая щелка осталась, - говорила Лариса, глядя, как муж возится
со шторами. Словно не чувствуя подковырки, он покорно шел к окну и поправлял
штору.
- Да, - соглашался, - так будет лучше. И, бросив на жену взгляд опасливый и
затравленный, тут же отворачивался, находя себе какое-то занятие.
- Напрасно ты, Коля, все это затеял...
- Что напрасно?
- Да все эти замочки, глазочки, крючечки... Хороший мужик, если ему очень уж
захочется, плечом высадит нашу дверь вместе со всеми твоими жестянками. Что бы
ни
случилось, Коля, но дома, здесь... Никто тебя не тронет.
- Тебе виднее.
- Потому и говорю, - жестковато произнесла Лариса.
- Тебя виднее, - повторил Пахомов, и в этом было желание обидеть. В нем вдруг
проступила нездоровая твердость, кулаки сжались, на щеках вздрогнули бугристые
желваки, весь он сделался каким-то угластым - локти и плечи как бы заострились,
выступили наружу.
Такие люди обычно склонны к поступкам вызывающим, к словам скандальным,
хотя в жизни часто занимают место довольно скромное, работают слесарями при
домоуправлениях, грузчиками в овощных магазинах, таксистами. Пахомов
перепробовал немало занятий, побывал и в строителях, и в шахтерах, а задержался
все
в тех же водителях. Какую-то шутку с ними постоянно играет природа - при всей
заносчивости, обостренной гордыне оказываются они рано или поздно в услужении,
как говорится, на подхвате. Обладая врожденной добросовестностью, такие люди
служат исправно, способны бесконечно долго сносить пренебрежение, насмешки и
даже явное унижение, но однажды с ними происходит мгновенное и неожиданное
превращение. И тогда косого взгляда достаточно, чтобы их покладистость
взорвалась
остро и болезненно. И никто уже не может предсказать их следующий шаг, никто не
поручится, что они будут вести себя хотя бы в пределах нормального поведения.
Все
их существо требует возмездия за многолетние обиды, которые, конечно же, люди
наносили сознательно и зловредно, они жаждут немедленного самоутверждения, их
гордость, столь долго попираемая, вдруг извергается бешено, неуправляемо,
приобретая формы дикие, а то и безумные. Но до этого предела Николай Пахомов,
кажется, еще не дошел.
А Лариса была женщиной, которых принято называть красивыми. Наверно, они и в
самом деле красивы, такие женщины - мягкие, спокойные, податливые, часто
полноватые. Гладкие переливчатые волосы они нередко зачесывают назад так, чтобы
открывался чистый высокий лоб. У них узкие, круто изогнутые брови, впрочем,
женщины эти сами делают их такими, чувствуя, что именно брови "в ниточку"
требуются для полной завершенности облика. А вот губы у них чаще бывают тонкими.
Это неприятно, досадно, и они исправляют оплошность природы с помощью яркой
помады, пририсовывая недостающую полноту.
У таких женщин ясный взгляд человека, который кое-что знает о вас, о тайных
ваших желаниях, а то и грехах, более того, готов пойти навстречу в исполнении и
желаний, и грехов. Поэтому ясность взгляда не должна вводить в заблуждение.
Такие
женщины пойдут на многое, на что угодно могут пойти, и взгляд их останется таким
же чистым и незамутненным. Возможно, за этим стоит сила характера, уверенность в
каком-то своем превосходстве, во всяком случае ближние охотно подчиняются им,
понимая, что подчинение обещает обернуться какой-никакой выгодой, удачей. Но это
ошибка. Если кого и ждет счастье, то настолько горькое, вымученное и
издерганное,
что его и счастьем-то назвать трудно. Так, маята сердечная и мука душевная.
Впрочем,
многие именно к этому и стремятся, именно это и называют счастьем, и, кто знает,
может быть, они правы. Нельзя твердо сказать, что Лариса была именно из этих
женщин, но внешне очень на них походила.
Войдя в комнату и увидев, что Николай сквозь щелочку в шторах смотрит в
темноту ночи, она усмехнулась, передернула плечами, словно в этом его занятии
увидела личное оскорбление.
- Знаешь, Коля, - сказала она с нервной улыбкой, - перестал бы ты метаться от
окон к дверям, от дверей к унитазу... Смешно все это и глупо. Глупо и смешно.
- Может быть.
- Я уже говорила - здесь с тобой ничего не случится.
- Ты уверена?
- Да, Коля. Уверена.
- Тоща ты, очевидно, знаешь, где со мной может кое-что случиться, где со мной
может кое-что произойти?
- Нет, этого я не знаю. Если бы знала - сказала. Можешь не сомневаться.
- Но случиться что-то может? - продолжал допытываться Николай, зная и
следующие свои вопросы и ее ответы, потому что такие разговоры происходили
каждый вечер.
- Конечно, - ответила Лариса, тяжело вздохнув. - Но ты же сам этого хотел.
Признай, наконец, что все происходящее создано твоими неустанными усилиями. Как
говорят, за что боролись, на то и напоролись.
- Я добивался другого.
- Чего же ты добивался, Коля? Чего ты хочешь?
- Хочу, чтобы у нас с тобой все было нормально. Это что, слишком много?
- Да как тебе сказать... Скучно все это. У нас с тобой все прекрасно, и эти
бесконечные...
- Дело в том, Лариса, что у тебя все прекрасно не только со мной.
- О, Боже, - проговорила Лариса и вышла из комнаты. Пахомов слышал, как она
возилась на кухне, собирая ужин, как выпала из ее рук и со звоном разбилась
тарелка,
как текла вода из крана. Он поднялся, выключил свет и, подойдя к окну, долго
всматривался, пытаясь что-то рассмотреть среди зарослей кустов во дворе. Из их
квартиры на первом этаже хорошо была видна освещенная фонарями дорожка, лужи
на асфальте, изредка мелькающие прохожие под зонтиками. Ничего подозрительного,
настораживающего Николай не увидел, но это его не успокоило. Так и не включив
свет, он сел за стол.
Неожиданно резко зазвонил телефон. Гудки шли частые и длинные - звонили из
другого города. Пахомов сидел не двигаясь. Пришла из кухни и остановилась в
дверях
Лариса, молча глядя на Николая.
- Может быть, я возьму трубку? - спросила она.
- Да нет, поговорю... - Николай подошел к телефону. - Слушаю. Говорите, я
слушаю!
- Николай? - голос у собеседника был густой и сдержанный.
- Ну? Николай, дальше что? - Пахомов говорил с нарочитой грубоватостью, но
она прозвучала как-то по-мальчишески.
- Что хорошего в жизни?
- Ни фига!
- Это плохо... Могу помочь... Ты же знаешь, я всегда готов тебя выручить... И
выручал.
- Спасибо. Больше ничего не надо. У вас все?
- Почти... Будь добр, дай трубку Ларисе.
- Не дам.
- Ну, что ж... Скажи мне, Коля, как ты решил поступить? Ты что-то затевал, а?
- Как решил, так и поступил.
- Ты хочешь сказать, что... что уже осуществил свою угрозу?
- Да, именно это.
- Жаль... Напрасно ты так сделал, Коля. Ох, напрасно. Даже не знаю, что тебе
сказать...
- У вас все?
- Подожди. Не перебивай, может случиться так, что мы с тобой разговариваем
последний раз. Ты уж потерпи мою старческую болтовню. Долго говорить не буду, да
и монетки кончаются... Пять штук осталось... Так вот, Коля... Похоже, ты и сам
не
представляешь, на что замахнулся. Иначе бы этого не сделал. Рискуешь, Коля. И я
честно предупреждаю.
- Я уже слышал ваши предупреждения!
- Еще послушай... Они не будут продолжаться слишком долго. Ты должен знать,
что замахнулся не только на мою жизнь, но и на других людей, куда более
сильных...
Понимаешь? И нам ничего не остается, как защищаться. У нас семьи, малые дети,
даже внуки... Мы обязаны заботиться о них... Согласен? Времена наступили
сложные,
непредсказуемые... Мы не можем бросить на произвел судьбы наших близких. А
своим поведением ты развязываешь нам руки, Коля. Мы вынуждены идти на крайние
меры, чтобы спастись, понимаешь?
- Понимаю.
- Это хорошо... Ты всегда был сообразительным, нетерпеливым, обидчивым, но
все-таки сообразительным.
- Почему был? - спросил Пахомов и почувствовал, что вопрос его прозвучал
как-то смазанно, невнятно. То ли горло пересохло, а может, губы... Они плохо
повиновались, как бывает после обезболивающего укола. Уверенный, спокойный, чуть
сипловатый голос собеседника лишал его той злой правоты, которой он жил
последнее
время. Все, что делал Пахомов, этот человек легко, играючи, превращал в
обыкновенную истерику, и после этого отстаивать что-то становилось невозможно,
оказывалось, отстаивать-то и нечего. И Пахомов невольно стремился быстрее
закончить разговор, вырваться из этой паутины предостережений, добрых советов.
- Ты что-то спросил? - услышал Пахомов после некоторой паузы.
- Я спросил, почему "был"? Почему вы говорите "был"?
- Прости, Коля, сорвалось! - собеседник усмехнулся. - Раньше времени
сорвалось. Прости. И вот еще что... Я не знаю всех тонкостей в твоих отношениях
с
Ларисой, но, похоже, у вас не сложилось. Бывает. Она немного подышала другим
воздухом, сделала всего несколько вдохов... И для нее все стало на свои места.
Ваше
семейное блюдо уже не склеить. Уйди от нее... Прояви гордость, жесткость, еще
чтонибудь
прояви... И все, мы остаемся если не друзьями, то добрыми знакомыми,
всегда
готовыми прийти на помощь друг другу, а? Это же прекрасно! А так она сама от
тебя
уйдет... Уйдет, Коля. Уходи лучше ты, это достойнее для мужчины. Ведь ты еще
мужчина?
- Так что мне, заткнуться?
- Да, Коля, да! Именно!
"Что-то у него никак монетки не закончатся, - раздраженно подумал Николай. -
Боится, что трубку брошу и пудрит мозги этими пятью монетами!" Но, поняв
маленькую хитрость собеседника, все-таки не решался прервать разговор. Слишком
долго он выполнял каждое желание этого человека, слишком многое их связывало.
- Хорошо, я подумаю, - сказал Пахомов.
- Ты слаб Коля. Жизнь продолжается, и где-нибудь в другом месте, с другими
людьми ты окажешься сильнее. И тогда заткнуться придется им. Понимаешь?
Затыкаться приходится и мне, Коля. Честно тебе признаюсь. Но сейчас - ты. Так
надо. А от заявления своего откажись. Скажи, что вызвано оно ревностью,
семейными
неурядицами. Тебе поверят, потому что это правда. Правда убеждает. Тебя поймут.
Знаешь, кто тебя поймет? Те самые люди, которым ты и отправил свои разоблачения.
Они уже получили твое письмишко... Да-да, Коля. И тут же позвонили мне, - как,
дескать, быть? Я сказал, чтоб не торопились с выводами, сказал, что поговорю с
тобой,
а то ведь... Люди на службе, могут сгоряча и натворить всякого... А, Коля? Ты
меня
слышишь?
- Я вам не верю.
- Почему? - искренне удивился собеседник. - Почему, Коля? Разве я тебе
когда-нибудь врал? Ты возил меня лет семь, наверно, и могу поклясться, что ни
единого лживого слова ты от меня не услышал. Я вообще не вру, Коля! Я могу о
чемто
умолчать, чего-то не сказать, но врать... Это так бездарно! Это невыгодно,
Коля!
Это не уважительно по отношению к самому себе.
- Ладно, не будем, - перебил Пахомов. - Замнем для ясности.
- Если дело в этом, если ты мне не веришь и хочешь убедиться, что я не вру...
Через пятнадцать минут после нашего разговора тебе позвонит человек, которому ты
и
направил свои писульки. И он спросит - неужели это правда, неужели это
возможно... А ты, убедившись в моей искренности, заверишь его в том, что твои
писания - сплошная выдумка. Ну? Ладушки?
- Я отправил письма не только по местным адресам. - Пахомов только сейчас
увидел, что в дверях стоит Лариса и давно уже с напряженным вниманием
вслушивается в разговор. Правда, она слышит только его слова, но и по ним может
представить все, что говорит Голдобов, а что позвонил Голдобов, Лариса, конечно,
догадалась.
- Знаю! Знаю, Коля! Если еще куда отправил, - разберемся. Но этому человеку
ты скажешь о своей опрометчивости. Ну что, любовь и дружба?
- Нет.
Произнести это коротенькое словечко ему было непросто. Пахомов понимал, что
все затеянное действительно глупо и бесполезно, но сейчас не мог вести себя
иначе.
Потом, когда этот разговор отойдет в прошлое, когда он не будет слышать льющиеся
из трубки усмешливые слова, в самом деле разумные и убедительные, он снова
наберется сил и утвердится в своем решении. Но сейчас только упрямство не
позволяло ему признать поражение.
- Ox, Коля...
- У вас все?
- Еще одна монетка... Послушай меня, Коля... Если твой бунт направлен на то,
чтобы отстоять Ларису... То зря. Она не сможет жить с тобой. И ты не сможешь. Я
немного тебя знаю, ты ей никогда не простишь... Хочешь, расскажу немного о ее
московских командировках? К кому она ездила, зачем, другие подробности... Лариса
нам очень выручала. И мы в долгу не оставались. Она там приглянулась, ее
заметили,
оценили по достоинству. Мы уже просто вынуждены были отправлять ее в Москву
гораздо чаще, чем требовалось по делу. И она всегда справлялась, блестяще
справлялась со всеми своими обязанностями. Даже с теми, которые я не указывал в
приказе о командировке. Она наш человек, Коля. И сама уже не сможет жить иначе.
И
не захочет жить иначе.
- Вы в этом уверены? - зло спросил Николай, снова обретя уверенность.
Последних слов Голдобову не следовало произносить. Это была ошибка. Дала себя
знать спесь крупного начальника, который привык видеть почтительное послушание,
а сейчас вынужден был уговаривать собственного водителя. Не сдержался Голдобов,
оплошал.
- Да, Коля. Конечно, уверен, - ответил он после молчания, осознав, что
занесло
его, занесло, но было поздно.
- Вот и я хочу в этом убедиться! - сказал Николай и положил трубку.
Не прошло и минуты, как телефон звонил снова.
- Прощай, Коля, - услышал Николай тот же голос. - Я всегда буду помнить о
тебе. Прощай, дорогой.
На этот раз Николай не успел бросить трубку. Он все еще держал ее в руке, а
из
нее уже неслись частые гудки отбоя.
- Он? - встревоженно спросила Лариса.
- Да.
- И что?
- Грозит. Рассказывает о твоих московских похождениях.
- Дерьмо. Много он о них знает!
- Тебе виднее.
- Коля, - проговорила она, помолчав. - Коля, послушай... Никаких московских
похождений не было. Он не мог о них рассказывать, он мог только намекать. Ну?
- Намекал, - кивнул Николай.
- Как бы там ни было, Коля... Ты можешь думать обо мне все, что угодно... Но
это
страшный человек. Он готов на все, если почувствует опасность. Не остановится ни
перед чем. У него есть люди, готовые выполнить любое приказание, Коля! Любое, -
с
нажимом повторила Лариса.
- Этот твой Голдобов...
- Остановись. Забудь эту фамилию и никогда не произноси ее вслух. Нигде.
Коля! - она присела перед ним, заставила поднять голову и посмотреть ей в глаза.
-
Ты слышишь? Нигде и никогда.
- Разберемся, - Николай поднялся, постоял, глядя в пол и повторил, -
разберемся. Не говоря больше ни слова, прошел в спальню и с размаху упал на
узкую
лежанку. Лариса осторожно прикрыла дверь снаружи. Теперь только уличные фонари
освещали комнату, создавая зыбкий полумрак. Но не пролежав и пяти минут,
Николай, мягко ступая в носках, прошел к окну, не впрямую подошел, а как-то
наискосок, сбоку, и сдвинул край шторы. Увидел редкие светящиеся окна домов,
зарево над проспектом, поблескивающую под фонарями мокрую дорожку между
домами. Ни единой души в это время не было на улице. Николай зашел с другой
стороны окна, но и отсюда не увидев ничего подозрительного, снова лег.
И опять не удалось ему полежать в одиночестве. Распахнулась дверь и в светлом
прямоугольнике он увидел Ларису.
- Тебя к телефону, Коля.
- Кто?
- Не знаю. Он не назвался. Но голос незнакомый, раньше не звонил".
Николай медленно поднялся, оглянулся на окно, постоял, опустив голову, и
побрел
к телефону.
- Слушаю, - произнес он, стараясь говорить спокойнее. Последнее время не
было у него ни встреч, ни звонков, которые можно было бы назвать приятными. За
каждым звонком таилась опасность, каждая встреча была чревата угрозами,
предостережениями...
- Товарищ Пахомов?
- Ну?
- Анцыферов говорит. Я получил ваше письмо Оно написано на мое имя.
- Ну... Получили и хорошо. Значит, почта еще работает. И ваша канцелярия
работает.
- Не надо нукать. Я к этому не привык и не собираюсь привыкать. Вы говорите с
прокурором города и будьте добры выражаться соответствующим образом.
- Простите.
- Так вот, ваше письмо получено. Там сделана приписка - чтобы вручили лично.
Ваша просьба выполнена. А эта приписка дает мне право позвонить вам домой. Если,
конечно, не возражаете.
- Чего возражать... Уж позвонили.
- Выдвинутые вами обвинения очень серьезные и направлены против людей тоже
достаточно серьезных. Они не только занимают высокие должности, они народные
депутаты, носители демократических перемен в обществе... Должен сразу
предупредить, что если обвинения не подтвердятся, то отвечать уже придется вам.
По
закону, разумеется. Как быть? Как мне поступить?
- По закону, - ответил Николай, почувствовав, что ладони его взмокли.
Перехватив трубку в левую руку, правой ладонью он несколько раз провел по
штанине, пытаясь стереть липкую влагу. Разговаривать с прокурором города ему еще
не приходилось, тем более в таком тоне. Но он уже начал дерзить и отступать был
нельзя, хотя бы потому, что этот разговор - продолжение предыдущего. Голдобов
предупредил, что через пятнадцать минут последует звонок от человека, к которому
он обратился за помощью.
- По закону? - усмехнулся Анцыферов. - В этом можете не сомневаться.
Если письмо написали действительно вы, если вы настаиваете на всех его
положениях.. Ведь случается, что люди пишут под влиянием минутной обиды,
слабости, по пьянке, на спор, по каким-то личным мотивам... Все это бывает,
верно?
- Бывает, уж коли вы об этом говорите, - ответил Николай. "Опять начинаются
уговоры, - подумал тоскливо, - сейчас будет припугивать ответственностью... Ох,
и
влип ты, Коля, ох, и влип!"
- Николай Константинович, прошу понять меня правильно... Я хочу убедиться,
что письмо написано именно вами, что в самом этом факте нет провокации, что вы
готовы поделиться своими подозрениями...
- Да уж поделился, чего об этом трепаться?
- Очень хорошо, - голос собеседника был мягок, речь лилась свободно, ему не
приходилось подыскивать слова, все они у него были наготове и разговаривать ему
с
Пахомовым было легко и просто. - Уж коли все подтвердилось, все, как говорится,
всерьез, я завтра же подключаю следователя. Он и займется вашим письмом и вами.
- Это в каком смысле? - Николай чутко уловил перемену и в голосе собеседника
и в содержании его слов - прокурор явно нанес удар.
- В том смысле, - охотно подхватил Анцыферов, - что следователь пришлет
повестку, вы явитесь на допрос, подробно расскажете обо всем, что знаете, обо
всем,
что написали в письме, о чем умолчали, что предпочли забыть... И так далее.
Следователь запишет ваши слова, вы поставите под ними свою подпись, он
предупредит о том, что ложные показания влекут за собой уголовную
ответственность, а они действительно грозят уголовной ответственностью. И
начнется
большая, кропотливая работа, К подобным заявлениям, как вы сами понимаете, мы не
можем относиться легковесно. Брошено обвинение уважаемым людям, поставлена под
сомнение не только их честь, но и честность. Кроме того, мы должны быть уверены,
что за вашими обвинениями не стоят козни политического характера. Есть немало
людей, готовых вернуть нас к постыдному прошлому. Вы, очевидно, знаете,
уважаемый Николай Константинович, что в задачу прокуратуры входит не только
наказание виновных. С неменьшим усердием мы должны защищать достоинство
оговоренных, оклеветанных, оболганных... Вы меня понимаете?
- Как же, как же... Очень хорошо понимаю.
- Итак, вы настаиваете на расследовании?
- Да уж деваться некуда! Слово не воробей...
- Отчего же... Если вы не уверены в тех сведениях, которые сообщаете, если у
вас
возникли сомнения в их истинности... Напишите записку, объясните, что
обстоятельства изменились, что ваш необдуманный поступок вызван... Ну, скажем,
семейными неурядицами, личной неприязнью... Да и вообще можете ничего не
объяснять!
- Хорошо, я подумаю.
- Только не очень долго. У нас жесткие сроки. Прокуратура обязана
своевременно откликаться на заявления граждан. Вы согласны со мной?
Вместо ответа Николай лишь тяжело вздохнул - он не поспевал за этим
человеком. Тот выливал на него такое количество слов, доводов, терминов, что
переваривать все это, понимать, отвечать... Нет, у него так не получалось.
- Спокойной ночи, - заботливо проворковал Анцыферов. Наверно, с такой же
вот заботой палач поправляет на плахе голову осужденного.
- Ну, до чего же ловкий! - воскликнул Николай почти восхищенно. - Ну, до
чего же верткий! Не ухватишь ни за одно слово!
- Прокурор потому что, - пожала плечами Лариса. Николай не мог знать того,
что осторожный Анцыферов все свои разговоры строил так, что будь они записаны,
куда надо представлены, с пристрастием прослушаны... Никто не смог бы его ни в
чем
упрекнуть. Даже упрекнуть. И потому говорил так, что ни одна живая душа не нашла
бы второго смысла, не уловила бы в его словах ни сговора с Голдобовым, ни
запугиваний простого водителя. Все слова были выверены, произнесены с должной
интонацией, в которой явственно звучало беспокойство о справедливости. И
предупреждение сделал, и закон объяснил, и совет дал, как человек опытный,
поднаторевший в правовых схватках.
- Как насобачился словами сучить! - продолжал зло восхищаться Николай. -
Ухватить не за что! А по спине мурашки! Представляешь?! Он заботится обо мне, а
у
меня мурашки по спине! А мы все думаем, что бестолковые они, что дурью маются...
Ни фига! Нашему Голдобову топать и топать до этого прокурора.
Лариса быстро взглянула на мужа, видимо, не согласившись с ним, хотела
возразить, но промолчала.
- Коля, - она остановилась перед ним и в упор посмотрела ясными голубыми
глазами. - Ты уж извини, но я больше не могу... - Я с тобой лягу, ладно?
Николай неожиданно для себя обнял ее, поцеловал в высокую теплую шею,
опустил лицо в распущенные волосы, всхлипнул, не выдержав напряжения последних
дней.
- Конечно, - прошептал он. - Конечно...
- Не верь этим подонкам, Коля... Они приходят и уходят, а мы с тобой
остаемся...
Мы ведь все равно с тобой остаемся?
- Конечно...
- Они завязли, они крепко завязли... - Лариса вдруг почувствовала, что
Николай
весь напрягся. Осторожно высвободившись из его объятий, она увидела, что он с
ужасом смотрит в окно. Обернувшись, Лариса успела заметить лишь мелькнувшее
белесое пятно чьего-то лица.
Николай бросился в коридор, схватил приготовленный у двери топорик и, откинув
щеколды замков, в одних носках выбежал из квартиры.
- Куда? - простонала Лариса. - Зачем? - И присела на стул, не в силах
сделать ни шагу. Из распахнутой двери тянуло свежим воздухом, со двора
доносились
голоса, но сколько она ни прислушивалась, шума схватки не услышала. Это ее както
утешило.
Николай пришел минут через пять. Молча бросил в угол топорик, снял
перепачканные мокрые носки. Некоторое время рассматривал их, словно решая, как с
ними поступить, потом отнес в ванную. Похоже, самые простые решения давались
ему с трудом. , - Ну, что, - спросила Лариса. - Догнал?
- Ушел.
- Кто это был?
- Не знаю, не рассмотрел... Какая-то узкая тощая морда... А может, через
стекло
так показалось. Когда я обежал дом, он уже драпал через кусты. Там мотоцикл ждал
за
углом... Прыгнул на заднее сиденье и был таков. Еще шлем успел надеть, падаль
патлатая!
- Какая падаль? - улыбнулась Лариса.
- Патлатая... - Николай с удивлением посмотрел на жену. - У него длинные
волосы, почти до плеч... Надо же, выругался и вспомнил. Почаще ругаться надо.
- Может, случайный человек... Пьяный... Искал кого-то... А?
- Чего ж ему удирать? А мотоцикл с заведенным мотором? Нет, Лариса, все одно
к одному, все одно к одному, - Николай подошел к холодильнику, вынул бутылку
водки, налил половину стакана и выпил. И остался стоять у кухонного столика,
забыв
поставить стакан на место. И только увидев протянутый Ларисой огурец, понял, что
нужно чем-то закусить. А потом уже, поздним вечером, он замешкался, раздеваясь,
не
зная, куда бросить рубашку, и Лариса увидела громадный синяк на его предплечье.
- Господи, а это когда? - воскликнула она.
- Да уж несколько дней... Досталось маленько.
- Как?
- Как это бывает... Привязались трое, слово за слово... Вижу, что цепляются,
повод ищут... Хорошо, успел руку подставить, удар хороший намечался... А когда
увидели у меня в руке монтировку, так рванули врассыпную, что не знал, в кого
запустить... Трусоватые они какие-то, а?
- Может, у них такая задача, - осторожно обронила Лариса, не глядя на мужа.
- Какая такая?
- Не доводить до крайности... Припугнуть... Так тоже бывает.
- Так-то оно так, а мне все равно достается.
- Бедный ты, бедный... Как же мне тебя утешить?
- Ложись. И утешишь. Может, хоть здесь у меня что-то получится.
- Здесь-то получиться, здесь и от меня кое-что зависит, - улыбнулась Лариса.
И
легкий озноб пробежал по его телу, как бывало всегда, когда он слышал этот ее
ночной голос.
Убийство произошло утром.
И это было самым странным обстоятельством. К утру обычно страсти утихают,
ненависть входит в привычные берега, а похмельные страдания располагают к чему
угодно, но только не к убийству. Человек делается мягким, уступчивым и в поисках
утешения готов припасть к любому плечу. Все было бы куда понятнее, случись
убийство ночью, отпали бы многие загадки и недоумения, а мастера поиска и сыска
сразу оказались бы в привычной своей колее. Ночью для них все проще, объяснимее
-
выпил лишнего, луна подействовала, телефон не отвечает, а вместо желанного
голоса
слышишь удручающие, безнадежные гудки, так похожие на прощальные... Ночью
почти не бывает свидетелей. А если и найдется какой-нибудь подвыпивший,
подзагулявший очевидец, то и доверия к нему немного, и убрать его нетрудно, если
уж
очень мешает. Да он и сам все это прекрасно понимает, потому помалкивает.
А утром люди приходят в себя, освобождаясь от тягостных неистовств, совладать
с
которыми ночью нет ни сил, ни желания, человека посещает здравость суждений или
уж во всяком случае осторожность. Да и причины для того, чтобы отправить кого-то
на тот свет, к утру попросту забываются, теряют злую свою убедительность.
После ночного дождя утро оказалось необыкновенно светлым - ни единого
облачка на чистом, до синевы вымытом небе. Солнце сверкало в окнах, в оставшихся
на асфальте лужах, на крышах легковушек. В утреннем воздухе далеко был слышен
звон трамваев, редкие гудки машин, а шелест шин по влажным еще дорогам ощущался
свежим и чистым.
Ночные страхи подзабылись, и Николай шагал к автобазе легко, размашисто,
похлопывая по ноге свернутой газетой. Утром он не ожидал опасности и до середины
дня обычно бывал спокоен. Что-то подсказывало ему, что в это время ничего с ним
не
случится. Только где-то в четыре, в пять часов он начинал оглядываться, старался
быть
среди людей.
Лариса проводила его до двери, а потом еще подошла к окну и помахала рукой в
форточку, что случалось нечасто. Николай не мог видеть ее лица, и хорошо, что не
видел. Скрытая отражениями в стекле и занавеской, Лариса плакала навзрыд. Вряд
ли
подозревая, что все произойдет именно в это утро, она гораздо лучше мужа знала
людей, которым он бросил вызов. Получилось так, что весело машущая ладошка
Ларисы в форточке и ее лицо в это время являли собой полную противоположность.
Треск мотоцикла многие услышали задолго до того, как он появился на
перекрестке. Но никто не обратил на него внимания. В городе уже достаточно было
звуков - гудел автобус, поторапливая ненавистного частника с надсадным ревом шел
на крутой подъем грузовик с бетонными плитами, скрежетал трамвай на повороте.
Поэтому мотоцикл приближался к перекрестку хотя и у всех на виду, но
незамеченным. Так незамеченным входит в дом почтальон, все в упор не видят
дворника, оплошно забывают о водителе в пустом троллейбусе. Пыльный мотоцикл с
забрызганным грязью номером, с двумя седоками, тоже какими-то пропыленными от
ботинок до круглых шлемов, шел в общем потоке транспорта, но старался держаться
поближе к тротуару.
Проскочив перекресток на желтый свет, мотоцикл взял круто вправо и теперь
ехал
рядом с пешеходной дорожкой, иногда обдавая неосторожных прохожих водой из
мелких луж. Но вода была чистая, оставшаяся после ночного дождя и потому
проклятия вслед мотоциклистам неслись не слишком яростные. Постепенно скорость
мотоцикла снизилась и теперь при желании его можно было даже обогнать его, если
чуть прибавить шагу.
Так они и сближались - Пахомов, беззаботно помахивающий свернутой газетой,
и запыленный, словно после долгой езды по проселочной дороге, мотоцикл. Когда
расстояние между ними сократилось до десяти метров, человек, сидевший сзади,
вынул из-за пояса что-то продолговатое - потом никто толком так и не смог
сказать,
что это было. Их разделяло не более пяти метров, когда человек вытянул руку
впередвправо
и выстрелил. Сильным и неожиданным ударом Пахомова отбросило в сторону
и упал он уже за пределами тротуара, на мокрую после дождя траву.
Когда прохожие подбежали к нему, он уже был мертв. Лицо его серело прямо на
глазах, он пытался что-то сказать, даже произнес какие-то слова, но никто ничего
не
понял. Потом, уже в морге, установили, что в грудь ему вошли два полных заряда
картечи, с которой обычно ходят на кабанов и медведей. Следовательно, можно было
сделать вывод, что стреляли из обреза. Расстояние было совсем небольшое и
рассеивание оказалось незначительным - свинцовые обрубки двумя плотными
гнездами вошли в грудь, проломив и искрошив ребра. Значит, стреляли из двух
стволов одновременно. Это утверждали и свидетели - прогремел один выстрел, но
необычайно громкий, он перекрыл уличный шум и слышен был в нескольких
кварталах от перекрестка.
Но, что больше всего потрясло прохожих, и в этом они тоже были единодушны, -
стрелявший весело рассмеялся. Верхняя часть лица его была закрыта очками, но вот
улыбку, когда он оглянулся на упавшего, улыбку запомнили все. Не торжествующие
крики, не проклятия и ругань - только смех.
После выстрела мотоцикл резко набрал скорость, через несколько секунд свернул
вправо и скрылся за углом. В этом тоже была какая-то странность. Он не помчался
по
широкой проезжей части улицы, где можно было развить большую скорость, а свернул
в переулок, на грунтовую дорогу, еще не просохшую после дождя. Правильно ли
поступили убийцы, ошиблись ли, однако, своего они добились - скрыться с глаз им
удалось за несколько секунд.
Кто-то побежал вслед за мотоциклом, пытаясь на ходу рассмотреть номер, но
через десяток метров понял бессмысленность своей затеи, кто-то наклонился к
пострадавшему, но тут же отшатнулся, увидев кровавые дыры в груди, некоторые
бросились к телефонам-автоматам, которые, конечно же, не работали - прожженные
сигаретами диски, обрезанные трубки, разграбленные монетоприемники, вскрытые
рукой дурной и безжалостной. Разумнее всех поступил парнишка в белой шведке -
вошел в подъезд жилого дома, постучал в первую же квартиру и по домашнему
телефону вызвал "скорую помощь", хотя в этом уже не было надобности. Все с тем
же
самообладанием он позвонил и в милицию. Как потом выяснилось, именно его
сообщение оказалось самым надежным.
- Записывайте, - сказал он. - Три минуты назад совершено убийство...
Перекресток рядом со сквером... Двое на мотоцикле, в шлемах. Стреляли из обреза.
Номер замазан грязью... Свернули в переулок направо. Поторопитесь, пока есть
свидетели, - добавил он, почувствовав недоверие дежурного.
"Скорая - приехала через десять минут - видимо, в этот ранний час у них не
было вызовов. И тут же примчалась милицейская машина.
- Вот оно как бывает, вот! - не замолкая твердила женщина. - Вот так и
бывает, а вы как думали!
- Зря стрелять не станут, - раздумчиво произнес мужичок в синем спецовочном
костюме. - Еще надо разобраться - кого, за что...
- Уж если пошли на такое... Это надо заслужить.
- Вот так хлопнуть средь бела дня и ищи-свищи!
- Заслужить надо, - твердил толстяк, пристально оглядывая толпу, видимо, в
поисках того, кто собирается возразить. Но никто не возражал и он опять повторял
все
с большей убежденностью, - и не говорите мне! Такое просто так не случается! Это
надо заслужить!
- Заслужишь! - обронил молодой парень. Санитары молча положили тело на
носилки, вдвинули их в машину, захлопнули заднюю дверцу и отъехали.
Прибежавший участковый вызвал дворника из соседнего дома и велел навести
порядок. Дворник откровенно прикидывался дураком, делал вид, что ничего не
понимает, не знает, как ему поступить, что вообще он человек темный, ни к чему
не
приспособленный и даже сделал попытку удрать, но участковый проявил твердость.
- Слушай, ты! Хмырь болотный! Исполняй, когда тебе говорят, а то я тебя
обещаю - будем встречаться чаще!
- А я что, я ничего...
- Засыпь кровь песком, песок сгреби и унеси. Потом это место окати водой.
Понял?
- Так ведь песок найти надо!
- Помочь? - с тихим бешенством спросил участковый.
- Справимся, - недовольно проворчал дворник, но все сделал быстро, хотя не
переставал чертыхаться - дескать, убирать прилегающие улицы в его обязанности не
входит.
- Слушай, ты! Хмырь! Если хочешь я тебя добью твоими же обязанностями! Ты у
меня сделаешь двор образцовым, понял?!
- Ладно-ладно... Расходился, понимаешь, как холодный самовар...
Подъехавшие оперативники из управления внутренних дел бросились искать
свидетелей, спрашивать о подробностях, но ни от кого толком ничего добиться не
могли. Кто ушел, не желая связываться, кто промолчал, охваченный необъяснимым
страхом, а кто про себя решил, что уж если хлопнули мужика, то за дело. Но
нескольких оплошавших свидетелей все-таки удалось уломать - дали они свои
телефоны, позволили записать фамилии, согласились побеседовать со следователем,
хотя сразу предупредили, что видели мало, помнят и того меньше, а уж судить о
случившемся им и вовсе не дано.
Через полчаса уже новые прохожие, конторские, более нарядные и ухоженные,
торопились мимо этого места. И никому в голову не приходило, что сыроватое пятно
на траве совсем недавно, еще этим утром было Николаем Пахомовым, неплохим
парнем, но уж больно самолюбивым и обидчивым.
Примерно через полчаса в кабинете прокурора Анцыферова раздался звонок. Хотя
звонили по прямому, он выждал три-четыре звонка, и лишь потом поднял трубку.
Звонил начальник городской милиции генерал Колов.
. - Издалека к телефону бежал? - спросил усмешливо.
- Дай отдышаться, - ответил Анцыферов. Человек, который постоянно слышал
бы их разговоры, наверняка заметил бы некоторую странность - они не здоровались
и не представлялись, сразу узнавая друг друга по голосу, по той доверительности,
которая с некоторых пор установилась между ними. Это было удобно - посетители в
кабинете, если таковые и оказывались, никогда не знали, с кем разговор, о чем.
Но
сегодня их кабинеты были свободны от посторонних и оба могли говорить
откровенно.
- О происшествии знаешь? - спросил Колов.
- А что случилось?
- Убийство. Мне только что доложили.
- Утром? - удивился Анцыферов.
- Да, действительно, - согласился Колов. - По-моему у нас такого еще не было.
- Кого? Как? За что? Уж если ты решил позвонить, то, очевидно, что-то из ряда
вон?
- Убит некий Пахомов. Это тебе о чем-нибудь говорит?
- Нет, - ответил Анцыферов, но внутри у него что-то заныло, застонало. -
Ничего не говорит. А что мне должна говорить эта фамилия, подскажи.
- Лукавишь, Анцышка! - рассмеялся Колов. - И голосом не владеешь. Убит
выстрелом из обреза, с мотоцикла. Подъехали двое прямо на улице, бабахнули и
скрылись. Надо бы Илье позвонить, как ты думаешь?
- Позвони, - коротко ответил Анцыферов.
- Хитер, - опять рассмеялся Колов. - Ладно, я думаю, он сам позвонит. Он
всегда все раньше нас знает. И я не думаю, что этот случай - исключение.
- Первый знает? - Первым называли бывшего первого секретаря Сысцова. Ныне
он стал председателем городского Совета, но прежнее его звание осталось - в
качестве клички.
- Да. Минут пятнадцать назад я сам ему сообщил.
- Как он?
- Приказал срочно бросить все силы на раскрытие преступления.
- Хм, - усмехнулся Анцыферов. - А что он мог еще сказать... Сложное дело.
- Чепуха! - оборвал прокурора Колов. - Все очень просто. Он - водитель, они
- на мотоцикле... Наверняка своя компания. Чего-то не поделили, из-за чего-то
поцапались... Публика пошиба невысокого, на расправу скорая. У них это быстро.
Да
еще целый спектакль с убийством устроили на глазах у всего города. Серьезные
люди
так не поступают. Я совершенно уверен - пьяницы, перекупщики запчастей,
рокеры... Что-то в этом духе.
Анцыферов промолчал. Он представил себе Колова в кабинете - при полном
параде, со всеми орденскими планками, с литым стриженым затылком и упругим
животом. Весь он был плотный, тренированный, тренированным казалось даже его
лицо - крупноватое, румяное.
- Так-то оно так, - раздумчиво проговорил Анцыферов, - но, сдается мне,
возможны неожиданности...
- Ничего подобного! Все просто, как пареная репа. На улице были сотни
свидетелей, все произошло среди бела дня. Тебе даже не придется подключать
лучшие
силы. Пусть лучшие твои силы занимаются более сложными делами. А это дело
поручи какому-нибудь простачку, дай парню шанс отличиться.
- Такое убийство... И простачку? - не понял Анцыферов.
- Да! - рявкнул в трубку Колов. - Да, черт подери!
Надо верить в людей, Анцышка! Глядишь, самый вроде бы тупой и безнадежный, а
дело сделает, как надо! Пусть покопается... Оперативников подключу... Хорошие
ребята, не сомневайся в них. Крепкие, положительные, старательные... С твоим
следователем неплохо сработаются, они будут просто без ума друг от друга!
- Ну что же, - Анцыферов понял, наконец, что предлагает Колов. - Есть такой
следователь... Тоже крепенький, старательный,.. Как я понимаю, главное - чтоб он
был неутомим в поисках, чтоб в версиях у него недостатка не было.
- Во-во! - одобрил Колов. - И это... приглядывай за ним. Может, помочь надо,
направить, посоветовать... Не бросать же человека без присмотра. Возьми под свое
личное покровительство, понимаешь? У тебя опыт, знания, да и понимание задач
шире, чем у исполнителей. Будут новости - звони.
- Будут, - заверил Анцыферов.
- Своему можешь дать полную свободу действий. Пусть даже в Сочи слетает,
чтобы проверить - где был Илья в это роковое утро. Разворот следственных
действий
нужен, понимаешь? Всеохватность. Город взбудоражен, мы должны этому убийству
уделять постоянное внимание. Придут корреспонденты, может быть, тебе придется
выступить по телевидению, дать заметку в газету... Но торопиться не надо. Пусть
сначала твой крепыш разберется, мои крепыши постараются... тогда и разговор
будет.
- Все понял.
- Желаю успехов.
Анцыферов послушал короткие гудки, озадаченно положил трубку, да так и
остался сидеть с рукой на телефонном аппарате. Окинув себя взором как бы со
стороны, он понял, что поза у него получилась красивая. Синий костюм-тройка,
галстук сине-красными полосами, такой же платочек в кармашке, и сам он
подтянутый, моложавый, с легкой проседью на висках, которая только красит
настоящего мужчину... Злые языки утверждали, а в наше время злые языки самые
правдивые, так вот они поговаривали, что уж раз в день, но обязательно, забегала
к
нему в кабинет молодая парикмахерша из соседнего салона - поправить прическу,
освежить, сделать легкий массаж. Говорили и о других услугах, тем более, что
иногда
девица задерживалась гораздо дольше, нежели требовал прокурорский пробор. Хотя,
если задуматься... Комната отдыха была, в ней холодильник, душ, диван, отдельный
вход-выход... Для испорченного мышления этого вполне достаточно.
Почувствовав, что рука его на телефоне слегка занемела, Анцыферов поднялся,
подошел к окну, остановился, отодвинув штору и опершись рукой о подоконник. Тоже
красивая поза, если смотреть от двери. За окном стояла громадная липа, под ней
безобразной толпой клубились всевозможные жалобщики, сутяги, свидетели,
заявители и прочая шелупонь, которая сшивалась у прокуратуры каждый божий день.
Он смотрел на них с высоты третьего этажа, сквозь гардинное полотно невидимый,
скорбный и могущественный... Да, прокурор города был могущественным человеком,
принимал он позы или нет, тешился с юной парикмахершей или читал ей вслух статьи
уголовного кодекса, называли его Анцышкой или каким другим непочтительным
именем.
Заскучав у окна, он подошел к столу, набрал номер по внутренней связи и
коротко
сказал:
- Павел? Зайди.
И через несколько минут он вошел - Павел Николаевич Пафнутьев. Едва взглянув
на него, сразу можно было сказать, что со следователем Пахомову явно не повезло.
Нет, Пафнутьев не казался таким уж дураком или убогим, но огня в нем было
немного,
если вообще был в нем огонь. Выглядел смурным, какая-то угнетенность светилась в
его глазах, над которыми нависал тяжелый лоб. Бывает, конечно, что хотя человек
и не
хватает звезд с неба, но шустростью берет, усердие проявляет, по земле
перемещается
с некоторой живостью. А этот... Нет, ничем похожим Пафнутьев не отличался.
Вот вызвал его начальник, пришел он... Ну, поздоровался бы, руку пожал,
улыбнулся бы, к окну подошел, сказал бы какие-то слова насчет толпящихся внизу
граждан, которые, похоже, умом тронулись от безуспешных своих попыток найти
правду и справедливость, о погоде что-нибудь ляпнул бы, похвалил бы начальство
за
нарядность, дескать, прекрасно выглядите, Леонард Леонидович... Нет. Вошел,
остановился у двери, руки вдоль тела свесил, голову набок склонил и смотрит, не
то
затравленно, не то обреченно...
Надо сказать, что одевался Пафнутьев прилично, рубашонка хоть и заношенная,
но
чистая, местами даже выглаженная. Пиджак и брюки хотелось бы видеть на нем
одного покроя, от одного костюма, но это не всем удается. К тому же тесноват на
нем
был пиджак, тут никуда не денешься, тесноват. То ли Пафнутьев купил его таким,
то
ли сам располнел за те годы, пока этот костюм носил. Носовой платок при нем был
постоянно и, замечали, чистый, но всегда каким-то несуразным комком, отчего
карман пиджака отдувался, а стоило ему вынуть платок, на пол вываливались
крошки,
мелочь, обломки спичек, троллейбусные билеты, какие-то таблетки, понять
назначение которых было невозможно.
С начальством Пафнутьев здоровался постоянно, когда замечал, разумеется,
причем с подчеркнутой уважительностью, даже если не слышал ни слова в ответ.
Некоторые утверждали, что у него и настроение улучшалось, если удавалось где-то
столкнуться с Аниыферовым и хорошо, не торопясь поздороватся, остановившись и
вытянув руки вдоль тела. Впрочем, это могли быть и наговоры. Но не было, не было
в
нем блеска, не было привлекательности, если не для женщин, то хотя бы для
мужчин.
Ни у тех, ни у других ничто не содрогалось при виде Павла Николаевича. Женщины
не
манили его в укромные уголки, в липовые аллеи под лунный свет, в сиреневые
заросли, в светелки свои, в постельки не завлекали, хотя Пафнутьев и не возражал
бы.
И мужчины не тащили его в свои забегаловки, а он и здесь бы не отказался.
Правда,
когда все складывалось, от забегаловок Пафнутьев не уклонялся, посещал. И
стаканчик мог пропустить, и второй. Но пить с ним было неинтересно - не пьянел.
Впрочем, нет, он пьянел, но чем больше выпивал, тем более становился нормальным
человеком. И когда собутыльники теряли всяческую над собой власть, Пафнутьев
выглядел как огурчик, был тверд на ногах, весел, шутлив. И только тогда, только
тогда
возникал вокруг него тот самый ореол некоторой привлекательности, которой ему
так
не хватало в каждодневной жизни.
Вот этого следователя и вызвал к себе прокурор Анцыферов. До сего дня
Пафнутьев занимался несложными делами и слыл специалистом в семейных
конфликтах, в бухгалтерской отчетности и торговых махинациях. Не потому, что он
действительно во всем этом разбирался, а потому, что никаких других преступлений
Анцыферов просто не решался ему поручить, опасаясь срама и конфуза.
- Здравствуйте, - произнес Пафнутьев, остановившись в дверях. - Вызывали,
Леонард Леонидович?
- А, Паша! - обрадованно произнес Анцыферов, подошел к следователю, пожал
руку, подхватил под локоток, усадил за приставной столик, участливо заглянул в
глаза.
- Как самочувствие?
- Спасибо. Не жалуюсь. Много доволен, Леонард Леонидович.
- Прекрасное утро, не правда ли? - Анцыферов улыбался широко,
доброжелательно и с заметным превосходством, поскольку был уверен, что на такие
вот необязательные слова следователь сказать ничего не сможет, недоступны они
ему.
- Да, утро ничего, - согласился Пафнутьев. - Мороз и солнце, день чудесный,
еще ты дремлешь, друг прелестный, - вдруг заговорил он нараспев. - Вставай,
красавица, проснись...
- Остановись, - посерьезнел Анцыферов. - Что-то тебя не в ту степь понесло...
На улице жара, асфальт течет, все сточные решетки уж закупорил, а ты про
мороз...
- Виноват, - Пафнутьев потупил глаза.
- Паша, перестань валять дурака. Произошло чрезвычайное событие.
- Чего там стряслось?
- Похоже, убийство.
- Похоже или убийство? - уточнил Пафнутьев.
- Если речь идет о насильственном лишении жизни...
- Тогда убийство, - кивнул Пафнутьев, будто снял для себя какие-то сомнения.
- Но я-то здесь при чем?
- Как? - возмутился Анцыферов и даже ладошками всплеснул. - Ты
следователь прокуратуры! Кому же заниматься опасными преступлениями, как не
тебе! Что-то, Паша, я тебя не понимаю! Ты задаешь такие вопросы, что...
- Ладно, - перебил Пафнутьев с простоватой бесцеремонностью. - Замнем.
Поехали дальше. Ты же меня никогда на убийства не посылаешь, Леонард! Вот я и
думаю - что же это за убийство такое необыкновенное, что ты решил послать именно
меня? Чем же это я в лучшую сторону отличаюсь от всех прочих?
Анцыферов не сразу нашелся, что ответить. Он некоторое время иронически
посматривал на следователя, как бы слегка его жалеючи, а сам быстро-быстро
соображал, потому что вопрос Пафнутьев поставил достаточно жестко.
- Но, Паша, надо ведь когда-нибудь заявить о себе! Ты же у нас самый
способный! - пошутил Анцыферов, но шутка оказалась настолько прозрачной, что он
сам устыдился и, чтобы сгладить промах, похлопал Пафнутьева по руке, дескать,
мыто
с тобой прекрасно друг друга понимаем.
- Самые способные в отпуск летом ездят. Вон, половина кабинетов пустые. В
командировки, на совещания разные... Благодарности получают, а то и ордена. Я не
прав?
- Прав, как всегда! - ответил прокурор с легким раздражением. - Дадут и тебе
орден. Если заслужишь.
- Спасибо. Буду стараться.
Против желания Анцыферова разговор получался тяжелый, с какими-то обидами, с
намеками на что-то недополученное. Не любил он такие разговоры, не было в них
легкости, понимания с полуслова, готовности пойти навстречу, помочь.
- Значит так, Паша... Человека застрелили час назад прямо на улице. На
пересечении Карла Маркса и Миклухо-Маклая. Проезжали двое на мотоцикле и на
ходу, из обреза, картечью... Представляешь? Ужас. Собрался народ, шум, крики, в
наш
адрес слова нехорошие прозвучали...
- Что-то новенькое, - с интересом проговорил Пафнутьев.
- Да, я тоже ничего похожего не помню. Было-было, но такого... Ни в какие
ворота.
- Кого убили?
- Водитель. Некий Пахомов.
- Где-то я слышал эту фамилию...
- В прошлом личный шофер Голдобова - начальника управления торговли.
- Да? - Пафнутьев первый раз за все время разговора в упор посмотрел на
прокурора, причем, с таким неподдельным изумлением, что тот ощутил неловкость,
будто по неосторожности оплошал, брякнул что-то неуместное. Так оно, в общем-то,
и
было, Анцыферов спохватился, настороженно взглянул на следователя - понял ли тот
его промашку? Но Пафнутьев сидел сонно-недовольный и, похоже, это его настроение
было вызвано лишь свалившейся нервотрепкой с расследованием убийства.
- Значит, договорились, - Анцыферов поднялся, неуловимым движением
одернул жилет, вышел из-за стола. - Отправляйся немедленно на место
происшествия. Вернешься - расскажешь во всех подробностях.
- Так уж и во всех, - Пафнутьев тоже поднялся, неловко выпрямился у стола.
- Дело шумное. Никаких заявлений журналистам телевизионщикам... Молчать
ты умеешь, я знаю.
- У меня на сегодня люди вызваны, - Пафнутьев не пожелал услышать похвалу.
- Как с ними?
- Отменяй все допросы, запросы... Понял? Отменяй.
- Было бы ведено, - Пафнутьев пожал плотными плечами, скучающе посмотрел
в окно, - А что... Уже кто-то вел следствие?
- Убийство совершено час назад! - отчеканил Анцыферов. - Какое может быть
следствие? Что ты несешь?!
- Так это... Если тебе, Леонард, уже известно, что стреляли из обреза, что в
патронах были не пули, не дробь, а картечь, что убийц было двое, они на
мотоцикле,
если тебе известно, что убит водитель Голдобова... Я и подумал... Чтобы собрать
такие
сведения, нужно хорошо поработать.
Анцыферов смотрел на собеседника в полнейшей растерянности, но лицо на
всякий случай старался держать усмешливое, как бы жалея непонятливого
Пафнутьева. И мелькнула опасливая мыслишка - не ошибся ли он, подключив к
расследованию этого человека? Но тут же успокоил себя - Пафнутьев просто
запомнил то, что он сам, Анцыферов, ему рассказал.
- Паша, - прокурор взял Пафнутьева под локоток, проводил к двери, - Паша,
что мне успели сказать, то я тебе и передал. Поможет - буду рад. Окажется
информация ложной - извини, дорогой. Ты уж меня не подведи, прошу. А за мной,
как говорится, не заржавеет. Понимаешь.. Колов звонил, - сказал Анцыферов и
сразу
пожалел об этом.
- Колов? - встрепенулся Пафнутьев и осторожно высвободил локоть из
прокурорских пальцев. - А он-то при чем? Ему какое до этого дело?
- Паша! Он же начальник милиции города'.
- Что же, он по каждому убийству звонит? - с подозрением просил Пафнутьев.
- Через одно. Понял? Если по одному не позвонит, то уж по следующему -
обязательно. Все! Иди. Не теряй времени, его уже и так потеряно достаточно.
- А эти... Оперы и прочие?
- Все уже там. Ты вот только никак не соберешься, все дурью маешься.
- Обижаете, Леонард Леонидович!
- Катись! - и Анцыферов закрыл за Пафнутьевым дверь. Он знал - ничто так не
поощряет подчиненных, как доверительная грубоватость начальства. А если еще по
доброте душевной и словечко непечатное ввернуть, то некоторые просто
захлебываются от счастья и приобщенности к чему-то высокому. Знал, потому что
сам
из таких, сам бывал польщен, услышав мат из начальственных уст.
Вернувшись к столу, Анцыферов в рассеянности побарабанил пальцами по
телефону, отбросил, подвернувшийся карандаш и замер, уставившись в окно. Что-то
ему не понравилось в разговоре с Пафнутьевым, что-то насторожило. Отточенное
годами чутье отметило не то слово какое, не то взгляд... Пафнутьев спросил о
следствии, не проведено ли уже следствие... Правильно спросил, не лезь, Леонард,
раньше времени со своими познаниями. Но ведь я лишь передал слова Колова... Все
равно нехорошо получилось. Но, с другой стороны... Пафнутьев понятия не имеет,
что
именно сообщил Колов, а тот мог узнать подробности от участкового, который уже
успел побывать на месте преступления. Дальше... Пафнутьев удивился звонку
Колова... В самом деле, зачем тому звонить прокурору из-за какого-то убийства,
если
их на день случается по несколько? Мало ли, кого удавили, утопили, угробили...
"А, ерунда! - мысленно отмахнулся от собственных сомнений Анцыферов. - В
конце концов, Пафнутьев он и есть Пафнутьев. И не более того. Специалист по
семейным скандалам и отчаянный борец с самозастройщиками. Все! Иди, мальчик,
гуляй! А может, позвонить Колову? Нет, совсем ни к чему. Он попросил об
одолжении? Я выполнил просьбу. Назначил на расследование человека, который
никогда убийствами не занимался. Так что и ты, Колов, иди гуляй. Все, отвалите!
Надоели!" - произнеся мысленно эти слова, вытолкав из себя всех, кто внушал ему
беспокойство, Анцыферов почувствовал уверенность. И чтобы окончательно
избавиться от дурных предчувствий, решительно набрал номер парикмахерской.
Выйдя из кабинета прокурора, Пафнутьев постоял в растерянности, взлохматил
шевелюру, поскольку думать мог только при взлохмаченных волосах, и вышел на
улицу. Слепящее солнце набрало силу и день обещал быть таким же нестерпимо
знойным, как и предыдущие. Почти две недели стояла изнуряющая жара и переносить
ее становилось все труднее. Кто отсиживался дома, время от времени забираясь под
холодный душ, кто ехал за город, и улицы выглядели свободнее, чем обычно. Но
Пафнутьев не мог позволить себе даже снять пиджак - ему нужны были карманы для
блокнота, удостоверения, ручки, проездного билета, ключей и всей той мелочи,
которую служивые люди вынуждены таскать с собой повсюду. Единственное, что он
сделал - снял и сунул в карман галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки,
сразу
из следователя превратившись в простого прохожего.
"Так, Павел Николаевич, - сказал он себе, заложив руки за спину и размеренно
вышагивая по направлению к перекрестку. - Попробуем понять, что происходит...
Спозаранку нашему Анцышке звонит генерал Колов и сообщает сведения, которые
выглядят несколько преждевременными. Тем не менее, осведомленность Колова в
общем-то легко объясняется... По своим каналам узнал. Хорошо, допустим..."
Пафнутьев остановился перед светофором, дождался, пока вспыхнет зеленый, пока
промчатся отчаянные водители, испытывающие судьбу красным светом, и лишь после
этого перешел улицу.
"Продолжим, Павел Николаевич... Как бы там ни было, убийству придается
большое значение в высших кругах нашего города. Но что делает Анцышка! Он
назначает следователя не просто неопытного, но и весьма недалекого, то есть
тебя,
Павел Николаевич".
Пафнутьев не боялся употреблять по отношению к себе самые жесткие слова, его
самолюбие это нисколько не затрагивало. Он прекрасно знал, что о нем думает тот
или иной человек, как оценивает его умственные способности, как относится к его
одежде, привычкам, внешности. Возможно, если интуиция пересиливала ум, а может
быть, ум был замаскирован настолько тщательно, что никак не проявлял себя даже в
самых необходимых случаях. Как бы там ни было, Пафнутьев после трех минут
общения уже знал, что Анцыферов считает его если и не туповатым, то явно
неспособным к, работе, требующей смекалки, хватки, быстроты. Но Пафнутьев
никогда не пытался исправить впечатление о себе в чьих-то глазах. Ему доставляло
удовольствие оставаться как бы неузнанным, непонятым. Может быть, именно эта
черта характера и привела его когда-то в следственные коридоры. Во всяком
случае,
его не тревожило, как глубоко он пал в тех или иных представлениях, вполне
довольствуясь тем, что сам к себе относился неплохо, кое за что даже уважал
себя,
принимал от себя поздравления, такое тоже случалось. Наверное, это было
тщеславие.
"Что происходит... К расследованию Анцышка подключает не многоопытного
Дубовика, не Чистякова, необычайно самолюбивого и гордого, а потому неутомимого,
не разгорающуюся звезду Спицкого... Нет, он назначает тебя. Вывод? А вывод
простой
- у Анцышки появился свой человек... И ему требуется место. А ты, завалив
расследование, такое место освободишь... Ох и умный ты, Павел Николаевич, до
чего
же ты все-таки умный!"
На месте убийства уже ничего не напоминало об утренних выстрелах. Спешили по
своим делам прохожие, по тому месту, где лежал несчастный Пахомов несколько раз
прошла поливальная машина, от горячего асфальта вода поднималась паром и
высыхала прямо на глазах. Рядом прохаживался взмокший на жаре участковый,
невдалеке, в тени деревьев, лакомились мороженым оперативники, присланные
уголовным розыском. Ждали указаний. Едва взглянув на них, Пафнутьев утвердился в
своих подозрениях - от него ждут провала. Оба они, Ерцев и Манякин, были
известны нерасторопностью, если не сказать бестолковостью. Вряд ли о ком-то еще
рассказывали столько забавных историй. "Компания, однако же, подбирается еще
та...
- подумал Пафнутьев. - Если явится Худолей в качестве эксперта, то можно сливать
воду..."
- Привет, Паша! - раздался радостный возглас и кто-то хлопнул его сзади по
плечу. Пафнутьев обернулся. Так и есть. Худолей. Длинный, с нервно искривленным
ртом, в облаке легкого перегара, с какими-то по-бабьи несчастными глазами. Не то
умолял понять и простить, не то пытался внушить сочувствие к своей незадавшейся
судьбе, но оба предположения были ошибочными. Пафнутьев прекрасно знал, что за
этим просящим выражением - Худолею наверняка не хватало на бутылку водки.
- Рад тебя видеть, - ответил Пафнутьев и направился к участковому. Тот,
похоже, был здесь самым толковым человеком, но и от него ничего нового узнать не
удалось. - Так, - проговорил Пафнутьев. - И это все? - поскольку Пахомов,
отброшенный зарядом, упал на траву, на тротуаре были нарисованы лишь его ноги.
- Они даже не остановились. На ходу бабахнули и сразу в переулок. И ищисвищи.
- Какой мотоцикл?
- А черт его знает! Я попытался опросить кое-кого... Говорят, старый. Как я
понимаю, он был не столько старый, сколько грязный. И это не случайно, грязь
оправдывала и то, что номера прочитать невозможно, и цвет не все увидят, и
модель
не рассмотрят... Готовились ребята, это однозначно.
- А седоки? - спросил Пафнутьев, уже догадываясь об ответах.
- Паша, ты знаешь, как они ездят... Шлем с очками закрывает все лицо.
Единственное, что можно сказать - глушитель на мотоцикле не был снят. Нынешние
пижоны его снимают, чтоб треску было больше, это треск приводит их в
восторженное состояние. Так вот, здесь глушитель был на месте. Грамотно, в
общемто,
зачем шум поднимать.
- Сколько было выстрелов?
- Знаешь, могу ошибиться, но кажется, дуплетом из двух стволов. Я видел этого
парня, когда он еще здесь лежал... Тут в другом странность - участковый
посмотрел
на Пафнутьева, словно проверяя, готов ли тот воспринять то, что он скажет. - Они
смеялись, эти мотоциклисты.
- Как смеялись?
- Свидетели говорят, что весело. Оглянулись, увидели, что парень упали просто
залились счастливым смехом.
- Дичь какая-то, - пробормотал Пафнутьев. - А что это за переулок?
Тупиковый?
- Не ищи легких решений, Паша. Конечно, нет. Рядом с этой улицей, за домами,
идет другая, из частных домиков. А с этой она соединяется перемычками,
переулками
то есть. Они могли свернуть в переулок, проехать квартал по той улице, снова
выехать
на асфальт и уже спокойно отправиться восвояси. Мало ли мотоциклов шастает по
улицам.
Пафнутьев обернулся к оперативникам. Расправившись с мороженым, они
подошли и остановились рядом, чем-то похожие друг на друга. У обоих во взгляде
была преданность и готовность немедленно что-то делать - пусть только Пафнутьев
скажет, пусть только направит их. И еще они выглядели слегка виноватыми - вместо
того, чтобы искать убийц, лакомились мороженым и их застали за этим. Худолей
курил в сторонке, сплевывал под ноги и растирал плевки подошвой. На Пафнутьева
он
поглядывал несчастными глазами и словно умолял пощадить, учесть жестокое его
похмельное состояние.
- Виталий! - резко сказал Пафнутьев, и Худолей вздрогнул всем своим
немощным телом. - Быстро! С крыши вон того дома нужно снять весь перекресток.
Чтоб как на ладони. Понял? И с крыши того дома.
- Паша, я не уверен, что есть лестница...
- С чердака заберись.
- Там же все перекрыто!
- Найди слесарей, коменданта, домоуправа... Они откроют. Вот это место -
крупно. Но с привязкой к местности. Чтобы был в кадре угол киоска, или крышка
люка, что угодно. Когда подойдет троллейбус, попроси водителя задержаться,
заберись на крышу и сними место происшествия. Понял, да? Дальше... Что было
перед
глазами у преступников в момент выстрела. И еще - что видел пострадавший, какой
вид открывался перед ним.
- Это же на два дня работы, Паша! - в ужасе воскликнул Худолей. - Это для
целой бригады экспертов... Это...
Пафнутьев терпеливо молчал, глядя на Худолея, и тот остановился сам. Открыл
сумку, вынул фотоаппарат, повертел его в руках, будто не мог понять - что это за
штуковина такая?
- Ладно, - сказал. - Я попробую...
- Виталий! Пробовать не надо. Одна попробовала...
- И что? - с интересом спросил Худолей.
- Сам знаешь. Она была очень озадачена результатами своих проб. - И, не
слушая жалобных причитаний эксперта, Пафнутьев зашагал к переулку.
Оперативники потоптались, переглянулись и потянулись за ним.
- Паша, - не выдержал один из них, - нам за тобой идти или как?
- Вы уже были здесь? - обернулся Пафнутьев.
- Да нет, дело в том, что...
- Почему?
- Тебя ждали, Паша! Мы подумали, вот придет товарищ Пафнутьев, во всем
разберется, даст задание... Тебя ждали.
- Зачем?
- Ну как... Я же сказал... Чтоб все было по порядку.
- А мороженое где брали?
- Ну, как где... Купили. В киоске продавали. На той стороне площади... Там, у
сквера... Наверно, уже кончилось. Жара...
- Значит, за мороженым смотаться успели, сообразили и меня дожидаться не
понадобилось? Ладно, начинаем... Осмотреть переулок, опросить жителей. Тут живут
частники, они встают рано, могли видеть мотоцикл... Кто на нем ехал, куда, где
свернул и в какую сторону. Может, по дороге с него кто-то соскочил или на него
ктото
вскочил, может, они раньше этот мотоцикл видели или знают, кто его хозяин...
И
так далее. Ясно? Вперед. Виталий! - крикнул Пафнутьев, обернувшись к эксперту. -
Хватит стонать, иди сюда... Пейзажи снимешь потом, в нарабочее время. Твоя
задача
- пройти по проезжей части переулка. Видишь, асфальта нет, дорога грунтовая.
Гдето
наверняка отпечатались колеса. Понял? Не может такого быть, чтобы после
убийства у них руки не дрогнули. А если дрогнут, то обязательно съедут с
наезженной
колеи. Смотри, вот тебе для начала! Едва свернули с улицы, как тут же выехали на
пешеходную дорожку...
Видишь?
Ну, скажи хоть - видишь?! - закричал Пафнутьев, потеряв терпение - не мог он
смотреть на понурого Худолея, который только сейчас, кажется, начинал понимать,
по
какому поводу здесь оказался.
- Вижу, - кивнул он. - Очень хорошо вижу... Ясно так, отчетливо.
- А резкость?
- Да, и резкость хорошая. Только это, Паша... А если это не они проехали?
Ведь
может такое быть? Вдруг окажется, что они вовсе и не убивцы, которых ты ищешь
так
настойчиво и целеустремленно?
- Шутишь, да? Значит, просыпаешься. Слушай меня - всю ночь шел дождь,
убийство совершено около часа назад, сейчас еще утро... Большая вероятность, что
именно они пальчики свои оставили.
- Протекторы, - поправил Худолей.
- Правильно. Протекторы. Молодец. Умница. Виталий, проползи вдоль переулка
на брюхе и сними все самые малые кусочки протектора, самые малые отпечатки.
Смотри, вот четкий след... Но какой-то вихляющий. Они поторопились набрать
скорость и не вписались в поворот. Смотри, как их вынесло к забору! Они просто
врезались в него! Видишь? Спрашиваю - видишь?!
- Вижу, - кивнул Худолей.
- На заборе осталась полоса - они теранулись о доски. Соскобы, понял?
Соскобли и - в лабораторию. Пусть установят - что это за темная полоса? Смазка,
грязь от ботинка, примеси бензина, масло машинное... Кроме того, они сами должны
удариться об эти доски и оставить ворсинки, шерстинки, нитки, кусочки
искусственной кожи, если были в куртках... Но снимки, Виталий, снимки я должен
иметь сегодня к вечеру.
- Ха! Скажите, пожалуйста! Он должен иметь к вечеру! - в голосе Худолея
появились капризные нотки. - А что буду иметь к вечеру я?
- И ты будешь иметь. Обещаю.
- Точно? - Худолей недоверчиво посмотрел на следователя. - Тогда, Паша,
совсем другое дело. А теперь иди к этим недоумкам, к этим любителям мороженого.
И
не мешай мне. Иди, Паша, иди.
Переулок казался тупиковым, но в зарослях кустарника, в ветвях деревьев,
свисающих из-за заборов, скрывался поворот. Пройдя переулок до конца, Пафнутьев
опять увидел след мотоцикла. Здесь, видимо, следили за порядком и, чтобы не было
грязи, присыпали дорожку песком. Он помахал Худолею, подзывая его к тебе. Тот
подбежал, запыхавшись. Лоб его то ли от жары, то ли от вчерашнего перебора
покрывали маленькие капельки пота.
- Виталий, смотри... Отпечаток... Откладывать нельзя, песок высохнет и
отпечаток осыпется... Щелкни, а потом дуй к забору.
Но самое удивительное поджидало Пафнутьева, когда он прошел метров тридцать
за поворот. Здесь след мотоцикла обрывался. Шел четкий отпечаток, и вдруг
исчезал.
Казалось, в этом месте седоки встали и дальше пошли с мотоциклом на руках. Но
тогда остались бы следы человеческих ног. Однако, не было и их. Ровная
поверхность
песка, прибитая ночным дождем и след протектора, словно обрезанный ножом. Рядом
шли отпечатки шин какого-то грузовика, но с ними ничего не произошло - они так и
тянулись вдоль улицы.
Подошли оперативники и дружно доложили, что никто из жителей мотоцикла не
видел, шума мотора не слышал и потому ничего полезного сказать не может.
- А мы, говорят, от шума деревьями отгородились, поэтому если кто и пройдет,
то нам и не слышно, и не видно, - сказал Ерцев, показав на густые деревья,
которые
росли вдоль заборов.
- А потом, говорят, улица рядом, и даже если чего услышишь, то не поймешь -
там ли кто газу поддал, или по нашему переулочку проехал, - добавил Манякин.
- У кого-нибудь в этих домах есть мотоциклы? - спросил Пафнутьев.
- А кто их знает, - пожали плечами крепкие, румяные оперативники. - Надо
уточнить.
- Кто-то мешает?
- Да никто... Было бы указание.
- Считайте, что оно у вас уже есть. Начинайте. Один берет правую сторону
улицы, другой - левую.
- А кому брать правую? - спросил Манякин.
- Конечно, тебе.
- Почему?
- А потому! - ответил Пафнутьев серьезно.
- Ну, тогда ладно, - кивнул Манякин, будто уяснил для себя что-то важное.
Повернувшись к Ерцеву, он развел руками - вот так-то, брат!
Пафнутьев посмотрел вслед неторопливо удаляющимся операм, вздохнул
протяжно, снова склонился над следом протектора.
- Повезло, тебе, Паша, с операми, - посочувствовал Худолей. - Те еще оперы.
- Да мне и с тобой повезло.
- А что я? Я в порядке! Знаешь, какой я фотограф? Нет, скажи - знаешь, какой
я
фотограф?
- Тебе на резкость сегодня не нужно наводить? - усмехнулся Пафнутьев.
- А, вон ты о чем... Я уже с утра, Паша, свою резкость в порядок привел.
- На заборе нашел что-нибудь?
- Ох, забыл! - Худолей трусцой побежал к забору, в который врезались
утренние мотоциклисты.
- Да не по следам же! - простонал сквозь зубы Пафнутьев. - Затопчешь!
- Не боись, Паша, я их уже на пленку заснял. Не боись. Все у нас с тобой
будет
прекрасно. Ты даже удивишься. Преступников мы возьмем тепленькими. И одного, и
второго.
- Пока я вижу только одного тепленького.
- Нехорошо говоришь. Очень нехорошо. Ведь я знаю - совесть тебя, Паша,
просто замучает. Ты же спать не будешь, пока не позвонишь и прощения не
попросишь за свои несправедливые слова. Но лучше не звони. Считай, что я тебя
простил. И надеюсь на взаимность. Ведь я могу надеяться на взаимность?
- Конечно; Виталий. Сказал, будет, значит будет.
- Все, Паша! Бегу! Даже если на том поганом заборе ничего не найду... Да я,
знаешь, что сделаю... Со своей куртки соскобы соскоблю! Собственной кровью доски
повымажу! Морду свою отвратную в грязи отпечатаю, чтоб легче тебе было злодея
изловить! Бегу!
И неловко вскидывая коленки, Худолей побежал какими-то прыжками разной
длины - то далеко прыгнет, то чуть ли не на месте остается, но к забору, тем не
менее, приближался.
- Крепко же тебя похмелка прижала, - пробормотал следователь озадаченно.
Возвращался Пафнутьев один. Медленно вышел из переулка, постоял на
перекрестке, на том самом месте, где сделал последние свои шаги по земле Николай
Пахомов. "Вот здесь у этого киоска и настигла его картечь, как утверждает
прокурор
Анцыферов - не без ехидства подумал Пафнутьев. Ну, что ж, начальству виднее."
Была во всем случившемся странность, которая не давала следователю покоя. Он
чувствовал, что, найдя ей объяснение, поймет остальное - зачем понадобилось
совершать убийство среди бела дня, на глазах прохожих? Какой смысл в этой
театральности, вызове, в этом кураже?
Понимаю - решили парня убрать. Заслужил ли, знал ли что такое, чего знать ему
было неположено, плохо хранил чужие секреты, неважно. Главное - решили убрать.
Но ведь можно его подстеречь и на дальнем перегоне, можно остановить на трассе,
в
лесу... Вон недавняя история... Какой-то шизик пятерых водителей убил, мстил за
чтото
оскорбительное. Останавливал машину, просил подбросить на окраину города,
садился на заднее сидение. И в момент остановки в безлюдном месте, стрелял
водителю в затылок из малокалиберного пистолета. Выстрела почти не слышно,
водитель падал на руль, шиз выходил и исчезал.
Здесь же нечто вопиющее, фильмов насмотрелись, что ли? Там на каждом шагу
происходит что-то похожее.. Неужели подростки? - осенило Пафнутьева. - Да и
свидетели рассказывают, что после выстрела они смеялись, выкрикивая что-то
озорное...
Но водитель директора - не просто шофер, это доверенное лицо, помощник,
хранитель семейных и деловых тайн своего шефа. Вряд ли он мог связаться с какойто
шелупонью, у них не могло быть общих дел, интересов, конфликтов... Но чтобы вот
так, с мотоцикла, на ходу, влепить в грудь заряд из обреза, который к прицельной
стрельбе вообще не приспособлен... Сноровка нужна. Хладнокровие.
Натасканность...
Нет, это не подростки. Те увлечены скоростью, самими собой и подружками, которые
повизгивают за спиной на крутых виражах.
"В то же время, - продолжал бормотать про себя Пафнутьев, - мы должны
признать, что на подобное не идут без предупреждений. Наверняка чего-то от него
добивались и лишь убедившись в бесполезности, могли пойти на крайние меры. Если,
конечно, это не шалость, не картежный проигрыш, не риск ради риска..."
Оперативники ушли, получив задание. Жена, дети, работа, начальство, автобаза,
собутыльники, любовницы, слабости и увлечения - все это должен был проработать
Манякин, сам вызвался. Ерцеву достались рокеры, моторынок, дорожники, гаишники.
В конце концов, надо плясать от того, что мотоциклисты - люди дорог, и появилась
у
них последнее время забава - стрелять на ходу из обрезов по дорожным знакам.
Вокруг города не осталось ни одного не расстрелянного знака. А в таких случаях
происходит неизбежное - рано или поздно шалунам надоедает стрелять по
бессловесным жестянкам, хочется кой-чего острее, рисковее.
"Но среди бела дня! - который раз воскликнул про себя Пафнутьев. - Вот
загадка! Вот что не вписывается ни в какую схему! Рокерная публика смела и
отчаянна в стае, среди своих." Ему приходилось иметь дело с этими бесстрашными
владыками ночных городов - когда они в стае, к ним лучше не подходить, друг
перед
дружкой выпендриваются. А один на один - и смотреть не на что. Трусоваты.
Есть надежда, что у Худолея получатся снимки протектора. Но они заработают,
когда найдется мотоцикл. А это непросто, мотоциклисты носятся без номеров,
крадут
машины друг у друга, одалживают, меняются колесами, шлемами, колясками...
Что еще? Худолей настрогал с забора щепок - на них могут обнаружиться следы
мотоцикла, ворс от куртки, кровь... Но все обретет доказательный смысл лишь с
появлением подозреваемого... Вот тогда обследуем его, определим группу крови, с
пристрастием осмотрим мотоцикл...
А пока... Полная неопределенность.
Но надо что-то доложить Анцыферову. Мечется, наверно, по кабинету в ожидании
новостей. Уж если его потревожили сверху, не успокоится, пока не доложит о
победе.
Очень любит докладывать о всевозможных свершениях. И правильно, это надежный
путь наверх. Пусть о неудачах и срывах докладывают другие. Анцыферов прекрасно
знает, что отсвет провала неизбежно ложиться тенью на человека, который сообщил
о
нем. Не зря древние правители казнили гонцов, приносящих печальные вести.
По дороге Пафнутьев решил заглянуть еще в одно место - был у него заветный
человек, с которым ему было необходимо переброситься несколькими словами, чтобы
вернуться в мир естественных понятий, далеких от кровавых происшествий. Это был
Аркадий Халандовский, носитель здравого и насмешливого отношения к чему бы то
ни было. Если он и приворовывал, то даже с неким чувством правоты, полагая, что
обязан это делать, чтобы не выглядеть белой вороной. Он мог быть щедрым и не
скрывал того, что это недорого ему обходится. Халандовский знал многих
влиятельных людей в городе и далеко не со всеми у него были добрые отношения. Но
вел себя осторожно, на рожон не лез, храня чужие тайны и собственное
благополучие.
Подойдя к небольшому гастроному, занимавшему первый этаж жилого дома,
Пафнутьев воровато огляделся, втянув голову в плечи, сразу сделавшись меньше и
зависимее. В магазине, не оглядываясь по сторонам, прошмыгнул мимо продавца и
скрылся за тощей картонной дверью. Продавщица покосилась на него, но, видимо,
повадки Пафнутьева отвечали ее представлениям & людях своих, надежных, и она
даже не спросила, кто он, куда направляется и вообще по какому такому праву
проникает на запретную территорию.
А Пафнутьев бочком, бочком, как это делают люди невысокого положения, но
пользующиеся благосклонностью торговых, транспортных, гостиничных и прочих
служб, мимо ящиков, коробок, банок протиснулся к двери, на которой была
прикреплена маленькая фанерная дощечка с надписью: "Директор А. Я.
Халандовский". Осторожно толкнув дверь, с выражением шаловливым и самую
малость заискивающим, Пафнутьев заглянул внутрь, готовый тут же уйти, если
окажется некстати.
- А я - Пафнутьев, - сказал следователь.
- А я - Халандовский, - улыбнулся смуглый мохнатый мужчина. Это была их
обычная форма приветствия. Произнося "А я - Халандовский", он просто называл
свои инициалы и фамилию. - Заходи, Паша, рад тебя видеть, - полноватый
директор, влившийся в затертое кресло, сделал попытку подняться, но тут же снова
упал на сиденье. - Что-то давно тебя не видеть? Все ловишь?
- Ловлю, Аркаша, ловлю! Без сна и отдыха.
- Садись, отдыхай... - Халандовский приглашающе махнул рукой в сторону
свободного стула. - Слышал, у нас тут на углу сегодня утром ахнули одного?
- Вся прокуратура гудит об этом! Начальник милиции с утра прокурору нагоняй
дал, - Пафнутьев сознательно выдавал служебную тайну. И Халандовский, конечно,
оценил доверие следователя. - Кого ахнули, Аркаша?
- Лукавишь, - усмехнулся Халандовский. - Уж если в дело вмешался генерал
Колов, если твой недоделанный Анцыферов тебя ко мне посылает...
- Сам пришел, - успел вставить Пафнутьев. - Никто не посылал.
- Тогда ладно... А кого порешили при ясном солнце и скоплении народа...
Персонального водителя директора управления торговли Голдобова. У самого же
Голдобова - железное алиби. На юге он. В Сочи. Отдыхает.
- А при чем тут алиби? - невинно спросил Пафнутьев. - Разве оно ему
требуется?
- Не знаю, как в данном случае, - Халандовский из-под мохнатых бровей
испытующе посмотрел на Пафнутьева, прикидывая, насколько можно довериться. Его
большие, чуть навыкате глаза, наполненные непреходящей грустью, выдавали, как
больно и огорчительно видеть ему текущую вокруг жизнь. Уши директора гастронома
настолько заросли и снаружи, и внутри, что Пафнутьев постоянно удивлялся,
обнаруживая, что Халандовскому как-то удается слышать собеседника. Из носа у
него
тоже торчали пучки шерсти и опять удивительно - как он может дышать? И из
распахнутого ворота рубахи выпирала мохнатая грудь, вздымавшаяся мерно и тяжело.
- Не знаю, насколько ему нужно алиби в данном случае, - Халандовский
настораживающе поднял волосатый указательный палец, - но иногда оно
требовалось ему позарез. И всегда находилось. Ты меня понял, Паша? Алиби у
Голдобова было всегда, есть оно у него и сейчас.
- Так, - протянул Пафнутьев, втискиваясь в угол кабинетика, выгороженного, по
всей видимости, из спальни бывшей здесь когда-то квартиры. - Обычно
персональным водителям много известно, но воспитание не всегда позволяет им с
должной осторожностью относиться к своим знаниям.
- Как приятно поговорить с умным человеком! - воскликнул Халандовский с
искренним восхищением.
- А чем занимается водитель, когда начальник в отпуске?
- Видишь ли, Паша, у Голдобова с водителем были отношения... Хорошие.
Настолько, что они и в отпуск ездили вместе.
- Ишь ты! Что же это за дружба такая? Уж не любовь ли?
- Ни то, ни другое, Паша, - Халандовский в упор посмотрел на следователя. -
Для дружбы у него есть более влиятельные люди... Твой шеф, например.
- Анцыферов?!
- Паша, я стараюсь не произносить вслух имен больших людей. Не надо. Это...
чревато. Ты, к примеру, выскажешь восхищение, а кому-то покажется, что в твоем
голосе прозвучало осуждение, издевка.
- Ну хорошо, для дружбы у него были люди... С этим ясно. А для любви?
- Ты еще не говорил с женой пострадавшего?
- Нет. А что?
- Поговори, - Халандовский потупил глаза.
- Даже так? - озадаченно проговорил Пафнутьев. - Даже так... Странные
нравы, я смотрю, в торговой сети... Наводят на размышления.
- Тебя только наши нравы изумляют?
- Да нет... Нельзя же каждый день с утра до вечера изумляться... Для этого
надо
быть немного дураком.
- Значит, тебе поручено это дело? - спросил Халандовский, не поднимая глаз,
словно бы стесняясь собственной проницательности.
Пафнутьев встал, распахнул пошире форточку, снова сел, оглянулся по сторонам,
но прежде чем понял, чего ему хочется, Халандовский опустил руку и, нащупав чтото
в маленьком холодильнике, поставил на стол бутылку минеральной воды, придвинул
стакан.
- Пей, Паша... Жарко... Эта жара меня доконает... Ты извини, но должен
подойти
один человек... Если он увидит тебя здесь, если узнает, кто ты, то больше не
придет. А
мне бы этого не хотелось, мне бы хотелось, чтобы он почаще заглядывал.
- Понял. Ухожу.
- Говори, Паша... Тебе ведь что-то нужно?
- Бутылка.
- Ты же не пьешь? - удивился Халандовский. И тут же поправился, - Ведь ты
только со мной пьешь!
- Эксперту пообещал.
- Чтобы лучше следы прочитывал?
- Совершенно верно.
- Но ведь после бутылки... Он увидит следов в два раза больше!
- На это я и надеюсь, - усмехнулся Пафнутьев.
- Куда идем, Паша?
- Когда-нибудь оглянемся.
- Оглядываться будем уже не мы, - Халандовский ленивым движением полной
смуглой руки открыл тумбочку, пошарил там и поставил на стол бутылку водки,
держа ее за кончик горлышка. - Одной хватит?
- Вполне, - Пафнутьев щелкнул замком потрепанного портфеля и среди бумаг
аккуратно положил бутылку - чтоб не разбилась при случайном ударе, чтоб не
раскололась в трамвайной толчее, чтоб цела осталась, если упадет невзначай
портфель
со стола, сброшенный рукой равнодушной и бестолковой. И полез в карман.
- Не надо, Паша, - остановил его Халандовский. - Ей-богу, это немного
смешно.
Пафнутьев заколебался, посмотрел в тоскливые глаза Халандовского, но,
пересилив что-то в себе, вынул кошелек.
- Знаешь, Аркаша, все-таки возьми. Я думаю не о твоих расходах. О себе
пекусь.
И в будущем я надеюсь пользоваться твоим расположением, злоупотреблять твоими
возможностями и добрым отношением... А если начну слишком уж... Твое
расположение пойдет на убыль. Этого я опасаюсь больше всего.
- Паша, если б ты знал, как иные пользуются моим расположением, как
злоупотребляют...
- Не хочу им уподобляться.
- Как знаешь, - Халандовский все с той же ленцой взял деньги и, оказывая
уважение гостю, запихнул их в раздутый кошелек. - Зайди как-нибудь, посидим...
А?
- Зайду, - пообещал Пафнутьев, поднимаясь. - Обязательно зайду.
Посплетничаем, о чужих женах посудачим, о дружбе и любви.
- Это всегда интересно, - ответил Халандовский. - Значит, все-таки подсунули
тебе этого водителя?
- Подсунули, Аркаша.
- Но это же не твой профиль?
- В том-то и дело... Я тоже в недоумении. Словно забыв о госте, Халандовский
рассеянно смотрел в окно и лицо его, усыпанное солнечными зайчиками,
пробивающимися сквозь листву деревьев, казалось значительным и скорбным.
Маленький вентилятор гнал струю горячего воздуха, тронутые (Сединой волосы
Халандовского слегка шевелились на искусственном ветерке, полуопущенные веки
создавали впечатление не то крайней усталости, не то сонливости, но Панфутьев
знал
- это высшая сосредоточенность.
Отрешившись от будничных подробностей, суеты, Халандовский в такие моменты
проникал в суть грядущих событий. Вот он встряхнулся, поморгал глазами,
вздрогнул.
- Рискуешь, Паша. Голдобов на взлете. Начальник... Народный избранник...
Демократ... На митинге при массовом стечении народа сжег партийный билет,
отрекся
от проклятого прошлого... Метит в Москву... Обычно Голдобов не идет на крайние
меры... А если он на них пошел... Ты в зоне риска, - Халандовский поднял
заросший
указательный палец.
В кабинете, помимо Пафнутьева, сидели еще двое следователей - у каждого
небольшой столик и общий телефон. Естественно, когда они собирались вместе,
работать было невозможно, поэтому все стремились поменьше бывать в кабинете, и
все что можно, выполнять на стороне. Действительно, допрашивать одновременно
трех человек, когда один признается, второй запирается, третий пудрит
следователю
мозги...
Но самым забавным в комнате были разбросанные повсюду вещественные
доказательства. Новому человеку, впервые попавшему сюда, было явно не по себе,
когда он видел окровавленную рубаху, свисавшую со шкафа, топор, завернутый в
газету с подозрительными бурыми пятнами, затертый лифчик, давно уже пылившийся
на подоконнике. В углу стоял опечатанный бидон с самогоном, у стены - радиатор с
клочьями ткани и с пятнами "по виду напоминающие кровь", как было сказано в
протоколе. Тут же валялись поношенный женский сапог, пробитое цинковое ведро,
самодельный нож невероятных размеров - похоже, умелец собирался сделать меч, но
еще до окончания работы вынужден был пустить его в дело. На стене висел
расколотый мотоциклетный шлем, из-под стола Пафнутьева торчала лошадиная нога
со сбитой подковой, в шкафу на полочке лежал высохший человеческий палец, словно
бы в ожидании, пока явится за ним хозяин. Все это были молчаливые свидетельства
происшествий, которые расследовались хозяевами кабинета. Конечно, вещественным
доказательствам положено лежать опечатанными и неприкосновенными, чтобы не
видели их ни свидетели, ни потерпевшие, и не могли бы, увидев эти предметы,
поправить свои показания. Но следователи даже не мечтали о других условиях,
поскольку никогда других условий и не видели.
Войдя в кабинет, Пафнутьев в дальнем углу у стола увидел зареванную женщину с
синяками на полной руке, а перед нею - проникновенного Дубовика, в глазах
которого было столько боли и сочувствия, что любой бы разрыдался на месте
женщины.
- Старик, - Дубовик оторвался от протокола, - что произошло? Каждые две
минуты забегает шеф и задает один и тот же глупый вопрос - где Пафнутьев? Будто
это не кабинет, а туалет... Ты бы зашел к нему, успокоил.
- Надо же, - проговорил Пафнутьев, усаживаясь за стол.
- Я сказал, что как только появишься, сразу отправляю тебя к нему... Что там
случилось?
- А! - Пафнутьев махнул рукой, поставил в угол портфель, помня о его
содержимом. - Прихлопнули одного... Вот и беспокоиться. Любопытно ему.
- Как, сегодня? Так ведь это... Утро!
- Жизнь, - Пафнутьев развел руками. Что-то заставило его замолчать и вовсе не
женщина была тому причиной. Обычно они и при посторонних могли обменяться
незначащими подробностями. Но сегодня, едва он заговорил об убийстве, возник в
памяти настораживающий мохнатый палец Халандовского.
- Тоже верно, - согласился Дубовик и снова нос его завис над строчками
протокола. Нос у Дубовика с годами не только краснел, но наливался какой-то
внутренней силой, словно в нем что-то зрело, грозя каждую минуту взорваться не
то
диковинным цветком, не то уже зрелым плодом. А иногда он казался органом,
вышедшим из повиновения и живущим своей таинственной жизнью. Но глаза
оставались добры до беспомощности, характер у него тоже сохранился тихий и
какойто
сочувствующий. - Итак, я вас внимательно слушаю, - проговорил Дубовик с
почти религиозной смиренностью обратившись к женщине. - Продолжайте, прошу
вас.
- Когда мы вышли из ресторана, было уже темно, - начала женщина Слабым
голосом. - И вдруг появляется этот самый...
Сложив руки на столе, Пафнутьев сидел, уставившись взглядом в стену, на
которой висели отвратительно сработанные отмычки, целая связка кривых, мятых,
жеванных гвоздей, которые, тем не менее, в преступных руках работали не хуже
родных ключей. Но Пафнутьев не видел отмычек, он опять брел по переулку,
всматривался в следы протектора на мокрой земле, щупал свежие доски забора, в
который неосторожно врезались мотоциклисты, удирая с места убийства.
"Так, - проговорил он про себя с вялой медлительностью, - постараемся
прокрутить еще раз... На заборе должны были остаться ворс и кровь... Допустим, я
буду знать группу... А на фига мне группа крови, если нет подозреваемого...
Водитель
Пахомов... Характеристика с места работы? Можно, но что она даст? Жена... Да,
там
еще жена... Голдобов со своим сочинским алиби... Колов, который с утра так
разволновался, что принялся звонить прокурору и чего-то там лопотать... Скажите,
какой впечатлительный... Теперь еще Анцыферов, весь издергался... Что он хочет
услышать? И что я должен ему сказать? Ладно, разберемся. А на заборе должен
остаться ворс от куртки, а на куртке - занозы от свежих досок. И ушиб на левой
руке,
локте, плече, а может быть, он и коленкой приложился..."
На этом месте мысли Пафнутьева неожиданно прервались - дверь распахнулась и
на пороге возник прокурор - молодой, подтянутый и взволнованный.
- А, ты уже здесь, - проговорил удовлетворенно. - Зайди ко мне. Прямо сейчас,
- в голосе Анцыферова звучало нетерпение. - Я жду, - успел сказать он еще до
того, как за ним закрылась дверь.
- Во дает мужик! - озадаченно проговорил Дубовик.
- Разберемся, - Пафнутьев со вздохом поднялся, по привычке оглянулся на стол
- не оставил ли чего, одернул пиджак. Анцыферов уже сидел за столом, куда-то
звонил, отрывисто бросая в трубку односложные слова. Пафнутьев сразу понял, что
говорит прокурор с человеком, который в чем-то выше его. Еле заметная
зависимость
проскальзывала в голосе Анцыферова.
- Ну что? - обратился он к Пафнутьеву, еще не совсем расставшись с
предыдущим собеседником. - Пришел? Хорошо... Ближе садись. Что нового?
- Колбаса опять подорожала. Теперь я на свою месячную зарплату могу купить
два-три килограмма, притом, не самой лучшей. Ужас какой-то!
- Да? Это хорошо. На месте происшествия был?
- Свинью ты мне подложил, Леонард. - Не пойму вот только - за что? Вроде не
ссорились, на место твое не мечу...
- Подожди! - остановил Анцыферов. - Что ты несешь? Причем здесь колбаса?
В каком смысле свинью?
- В самом полном. Приехали отчаянные ребята, бабахнули из какой-то
штуковины, завалили мужика и были таковы. Все. К моему приезду труп убрали,
кровь смыли. И ты, Пафнутьев, иди и узнай, где преступники в настоящее время
водку
пьют.
- Что, совсем глухо? - опечаленно спросил Анцыферов, но Пафнутьев с
удивлением заметил, что в голосе прокурора нет сожаления. Он произнес эти слова
чуть ли не с облегчением.
- После того, как выстрелили, тут же свернули в переулок. А там асфальта нет,
земля после вчерашнего дождя сырая... Ну, если присмотреться, то следы конечно
увидеть можно...
- Следы?! - вскрикнул Анцыферов. - А говоришь, ничего не обнаружено!
Значит, что-то все-таки есть?
- А! - Пафнутьев махнул рукой. - Следы от протектора.. Тянулись, тянулись
эти следы и вдруг пропали. Будто это был небольшой самолет, замаскированный под
мотоцикл. Наш Худолей излазил, исползал на брюхе весь этот злосчастный переулок,
отснял целую пленку, но, боюсь, толку не будет. Опросили местных жителей... Там
частные домики, вроде должны были что-то видеть... Не видели. В двух домах
мотоциклы, но не те. Во-первых, чистенькие, один вообще в смазке, а что касается
второго...
- Твои соображения? Что намерен делать?
- Пойду перекушу. С утра ничего не ел...
- Я спрашиваю, что ты намерен делать по этому происшествию, - холодно
сказал Анцыферов, давая понять, что шутить не время и обедать тоже рановато.
Пафнутьев помолчал в полнейшей растерянности, пошевелил в воздухе пальцами,
посмотрел на Анцыферова беспомощно и обреченно.
- Что делать... Медэкспертиза должна заключение прислать... Почитаем,
ознакомимся... Снимки со следов протектора надо изучить, вдруг мелькнет
счастливая
находка.. А? - он вопросительно посмотрел на прокурора. - А потом - личность
убитого, круг друзей, знакомых, возможная причина убийства... Может, счеты свели
с
мужиком, может, он где-то повел себя опрометчиво... Ведь так бывает в жизни,
правильно, Леонард?
Анцыферов посмотрел на Пафнутьева - ему показалось, что тот попросту
потешается над Ним. Но нет, Пафнутьев был серьезен, на прокурора смотрел с
надеждой, ожидая, видимо, одобрения.
- И все? - нетерпеливо спросил Анцыферов. - И это все, что ты можешь
предложить? Маловато, Паша.
- Ну, так уж и мало! Скупишься, Леонард. - Я вот еще о чем подумал, мне вот
еще что показалось...
- Ну? Слушаю тебя!
- Чтобы попасть в движущуюся цель с мотоцикла, который, в свою очередь, сам
движется... Тут ведь сноровка нужна! Вот так, с бухты-барахты... Нет, Леонард,
это
подготовленные люди. И два заряда всадить в грудь...
- Откуда ты знаешь, что именно в грудь, что два заряда? - с подозрением
спросил Анцыферов.
- Так ведь ты сам мне и сказал!
- Ну... Я сказал предположительно, - смешался прокурор. - Просто допустил
такую возможность...
- Да? Ну, ладно... А то мне показалось, что ты уже все разузнал, чтобы
облегчить
расследование... - Пафнутьев разочарованно развел руками. - Но не волнуйся,
Леонард! Прошло всего два часа после преступления. И уже есть первые
впечатления.
- Да и впечатлений у тебя маловато. Не знаю даже как быть... Ты, Паша, должен
знать, что это дело для тебя - счастливый шанс... И ты должен его использовать.
Я
всегда верил в тебя, всегда знал, что ты способен...
- Леонард! - перебил Пафнутьев. - Ты не волнуйся. Все образуется. Или уже
дергать начали?
- Начали, Паша.
- Откуда?
- Не будем об этом. Выстрелы много шуму в городе наделали. Знаешь, какие
слухи? Перестрелка, мафия, трупы, невинные жертвы среди прохожих...
- Скажи, что подключил лучшие силы.
- Да уж лучшие, - хмыкнул Анцыферов. - Лучше не бывает...
- А чего ты так? - обиделся Пафнутьев. - Сомневаешься - отдай дело
Дубовику.
- Поздно отдавать. Я уже оповестил, что ты занимаешься. Ладно. Встретимся
вечером. Не уходи, пока со мной не встретишься, понял? Да, с оперативниками все
в
порядке?
- Отличные ребята, - серьезно сказал Пафнутьев. - С ними можно горы
своротить.
- Давай, Паша. Не подведи, - и Анцыферов снова потянулся к телефону.
Вернувшись в свой кабинет, Пафнутьев увидел, что Дубовик продолжает допрос.
Женщина уже не рыдала, да и никто не сможет слишком долго так рыдать, теперь в
ее
облике чувствовалась усталая безутешность. Но Дубовик выглядел еще более
участливым.
- Да, - обратился он к Пафнутьеву и голос его тут же сделался самым
обыкновенным, как у актера, который, отыграв на сцене что-то очень трогательное,
прошел за кулисы и попросил воды. - Тебе звонили из милиции, от дежурного. Чтото
связано с сегодняшним убийством. Спросили, кто им занимается... Я скрывать не
стал, назвал тебя... Что бы это значило, а, Паша?
- Разберемся, - Пафнутьев быстро набрал номер дежурного. - Здравствуйте.
Пафнутьев из прокуратуры. Выполняю ваше указание - звоню.
- Привет... Тут вот какое дело, - голос у дежурного звучал замедленно, будто
он
в это время что-то искал на столе. - Тут вот какое дело... Пришла ориентировка
по
поводу утреннего убийства. Некого Пахомова, якобы, застрелили... Я заступил на
дежурство утром, два часа назад... И вижу в журнале запись...
- О чем запись? - нетерпеливо спросил Пафнутьев.
- Вот, слушай... Приходил какой-то Пахомов, тот самый или нет тебе судить...
Приходил и оставил письмо на имя начальника. Указано и содержание письма -
гражданин Пахомов опасается за свою жизнь, о чем заблаговременно ставит милицию
в известность. Подпись, дата, время и все такое прочее. Это тебе интересно?
- Где письмо?
- Передано начальству. Как и положено.
- Сейчас оно у секретаря?
- Вряд ли, уже у Колова. Она все ему передает.
- Кто дежурил?
- Этот... как его... Вахромеев. Сегодня отдыхает. Дрыхнет, надо понимать.
- У него есть телефон?
- Нету. Где-то на частной квартире со своей бабой живет. Хотя нет, подожди...
Вот подсказывают - поженились они месяца три назад. Так что он, скорее всего, с
женой... Но долго женились, все квартиру искали, по уголкам мыкались, чуть ли не
в
парке на скамейке тешились... Вот ребята подсказывают - даже в нашей камере
изредка ночевали. Когда она свободна была, конечно. Но иногда и нарочно
выпускали
нарушителей... Если они были не очень опасны. Голь на выдумки хитра, а? Вот
ребята
подсказывают - в рафике летом ночевали... Не представляю, как там можно
устроиться... Ребята вот смеются, не самый худший вариант, а, Паша, как
считаешь?
Тут у нас один старшина такое устроил, такое устроил, что ум меркнет.
Представляешь...
Пафнутьев положил трубку и рванулся к двери.
- Я в милицию, - успел он бросить Дубовику. В дежурке все еще стоял хохот -
неожиданно возникшая тема получила продолжение и свободные от выездов
милиционеры наперебой припоминали, как кому приходилось преодолевать
жилищные сложности.
- А Жорка Шестаков до чего хитрый оказался, до чего сообразительный! Как
только дежурство сдал, подружку под мышку и на вокзал. А там у него с
бригадирами
поездов дружба - раньше в железнодорожной милиции работал. Садятся в мягкий
вагон, в двухместное купе и всю ночь едут. Просыпаются в Ленинграде,
Днепропетровске, Казани, Симферополе, знакомятся с местными
достопримечательностями, мороженое кушают, винцом балуются. А вечером на
вокзал. И снова в отдельное купе, и снова ночь вдвоем. А мы все удивлялись - что
такое, почему после смены не можем Шестакова найти для сверхурочного дежурства!
А попробуй найди его, если он за тысячу километров на Черном море балдеет!
Отдохнувший возвращается, посвежевший, весь довольненький! Не Жорка, а самовар
тульский!
Дослушав историю про сообразительного Жорку, Пафнутьев постучал в стекло,
напоминая о себе.
- А, Паша! Сейчас покажу... Вот, смотри, какая интересная запись, - дежурный
протянул журнал. - Все, как я тебе сказал.
Прочитав немногословную запись, Пафнутьев вернул журнал разочарованным -
никаких дополнительных сведений обнаружить не удалось. Действительно, здесь, в
дежурном отделении милиции, был человек по имени Николай Пахомов, который
оставил письмо. В письме он вроде бы сообщал об опасности, которую чувствует в
последнее время. Откуда опасность, кто преследует - ни слова.
- Колов у себя? - спросил Пафнутьев.
- Вроде, на месте. Он не любит далеко от телефона отходить, - рассмеялся
дежурный. - Только на расстояние прямой видимости. Или слышимости. Большой
начальник хорош в кабинете, чтоб всегда на него выйти можно было. Хочешь зайти?
- Хочу.
- Попробуй. Может, получится. Обычно он визитов не поощряет. Мы у него
бываем только по вызову. Но ты - другое дело. Опять же по делу.
На второй этаж Пафнутьев поднимался медленно. Что-то подсказывало - удачи
не будет. Слишком все было просто. Раз - и на тебе письмо со всеми именами,
адресами и приметами убийц. Так не бывает. И потом, если Колов звонил
Анцыферову... Если все в открытую... То Пафнутьев бы знал о письме от прокурора.
Если, конечно, все в открытую, - подвел Пафнутьев итог своим раздумьям.
Крупная блондинка с крашеными волосами и ярко-красными губами сидела на
секретарском месте, зажав в зубах перемазанную помадой сигарету. Увидев
Пафнутьева, улыбнулась, но улыбка была как бы про себя, словно она вспомнила об
этом человеке что-то смешное, или увидела что-то неприличное. И многие, попадая
в
приемную впервые, столкнувшись с этой улыбкой, растерянно осматривали себя - в
порядке ли брюки, не торчит ли где чего смешного или срамного.
- Здравствуй, Зоя, - приветствовал ее Пафнутьев. - Что хорошего в жизни?
- А, Паша, - секретарша улыбнулась, окинув Пафнутьева взглядом. И он не мог
удержаться, чтоб не провести пальцем по ширинке - все ли там в порядке.
- Послушай, от вашего дежурного должно поступить письмо на имя Колова.
Было?
- Вся почта у него.
- А сам он?
- Занят. Не принимает.
- У него много народу?
- Один сидит. Но на телефоне. Доложить?
- Конечно!
Зоя, не глядя, нажала кнопку и, выпустив облако дыма изо рта, подмигнула
Пафнутьеву. Сейчас, дескать, все решим, не дрейфь.
- Слушаю! - раздался искаженный динамиком голос Колова.
- Геннадий Борисович... Пафнутьев из прокуратуры.
- В чем дело?
- Хочет сам доложить.
- Это что... Срочно?
- Говорит, срочно. Наступило молчание.
- Начальство думает, - сказала Зоя, прикрыв трубку рукой. - Это хорошо.
Когда думает, соглашается. Если бы почаще думал, золотой был бы человек.
- Пусть войдет, -j- разрешил Колов.
- Вот видишь, - усмехнулась Зоя, искривившись от сигаретного дыма.
Пафнутьев передернул плечами, поправляя пиджак и, решительно перешагнув
порог, оказался в длинном кабинете, казавшемся еще длиннее оттого, что от двери
к
столу тянулась красная ковровая дорожка. Стены были обиты древесными плитами,
сработанными на местном мебельном комбинате. Кабинеты всех приличных
начальников города были обшиты этими плитами из прессованной стружки, и к кому
бы ни явился новый человек, он не мог избавиться от ощущения, что все время
оказывается все в том же кабинете, приходил ли в больницу к главврачу, в
милицию, в
исполком. И Пафнутьев не удержался, хмыкнул про себя, удивившись, что на месте
Анцыферова на этот раз сидит Колов - кабинет прокурора был отделан такими же
плитами.
Генерал Колов сидел за полированным столом, похоже, собравшись на прием
чрезвычайной важности - столько в нем было блеска и торжественности. Пуговицы
форменного кителя зеленого цвета сверкали, обжигая взгляд, значки играли
вишневой
эмалью и золотом, колодки наград, оправленные в металл и покрытые прозрачной
пленкой, придавали генеральскому облику нарядность и недоступность. Впрочем,
впечатление парадности было не так уж далека от истины, Колов шел по жизни как
на
параде - уверенной, неуязвимой поступью. Короткая стрижка, седоватые волосы,
выбритое, отяжелевшее лицо бывшего боксера создавали облик человека волевого,
сильного. Даже без кителя каждый сразу бы заподозрил в Колове генерала. А
перебитый в юности нос придавал ему некую романтичность, чувствовалось, что этот
человек через много прошел. Пафнутьев знал, что и шутка, и злость генерала
рядом, и
никогда нельзя заранее знать, что вызовут в нем твои слова - ярость или смех.
Впрочем, и ярость в нем держалась недолго, и смех не был столь уж веселым.
- Здравствуйте, Геннадий Борисович! - бодро приветствовал его Пафнутьев,
невольно включаясь в торжественность, наполнявшую помещение.
- А, Пафнутьев, - Колов решительно отодвинул в сторону бумаги. - Проходи.
Садись. Рад тебя видеть. Как поживаешь? Что привело?
- Дела, Геннадий Борисович.
- Это хорошо. О делах забывать нельзя.
- Да они сами о себе не дают забыть.
- Тоже правильно. Тем и живы. Делами, заботами, хлопотами. Зачем пожаловал?
- Убийство, Геннадий Борисович.
- Это плохо. Рождение - хорошо. Убийство - плохо. Знаю, о чем ты говоришь,
что имеешь в виду. Анцыферов звонил. Значит, тебе поручено?
- Как видите...
- Одобряю. Молодец Анцыферов. Соображает. Несмотря на откровенную и
наглую лесть, Пафнутьев ощутил в душе теплую волну благодарности. Знал, что
ничего не стоят слова Колова, знал, что тот попросту лжет ему в глаза, но ничего
не
мог поделать - было приятно.
- Спасибо на добром слове, Геннадий Борисович.
- Ха! А я о тебе ничего не сказал. Я Анцышку похвалил, его выбор одобрил.
Ладно, не обижайся, и ты доброе слово заслужишь, все впереди. Слушаю тебя.
- Убит Пахомов. Личный водитель Голдобова...
- Да, будет подарок Илье Матвеевичу к возвращению! А ведь он возил меня, этот
Пахомов. Как-то зашел по делу к Голдобову, а он и доставил меня домой. И Пахомов
вел машину. Но сказать, что запомнил его... Нет, не запомнил.
- Он был здесь, Пахомов, - Пафнутьев настойчива продирался к цели своего
прихода.
- У меня? В этом кабинете?
- Нет, в дежурной части, - Пафнутьев удивился неожиданной резкости Колова.
- В журнале есть запись о том, что он был...
- Сейчас вызову дежурного!
- Не надо! Потом, если возникнет необходимость. Около девяти вечера Пахомов
зашел в дежурную часть, оставил письмо.
- Письмо?! - встрепенулся Колов. - Какое письмо?
- Пахомов опасался за свою жизнь, об этом и написал в письме.
- Ты видел письмо?
- Нет, к сожалению...
- Как тогда можешь судить о содержании?
- Геннадий Борисович! - взмолился Пафнутьев. - Послушайте! В журнале есть
запись, краткое содержание заявления. И там сказано - посетитель опасается за
свою
жизнь. Письмо передано вам. Для следствия оно имеет важное значение. Возможно, в
нем названы люди, названы причины... Вот я и решил зайти.
- Хм, - сказал Колов озадаченно и принялся беспорядочно просматривать
бумаги на столе. Несколько раз мелькнуло плотное письмо в стандартном конверте,
Пафнутьеву нестерпимо захотелось выхватить его из общей кучи, он даже
приподнялся, но Колов каждый раз успевал перевернуть письмо, накрыть другими
бумагами. Однажды даже взял в руки и вчитался в надписи, но тут же снова бросил
на
стол. - Странно, - сказал он, нажимая кнопку звонка. - Если письмо передали, оно
должно быть здесь. А если его нет, значит мне его не передавали.
Вошла Зоя, молча остановилась у двери. На этот раз сигарету она держала в
руке.
- Зоя, возникло недоразумение... Пафнутьев утверждает, что должно быть письмо
от некоего гражданина Пахомова... Ты мне все передала?
- Почта у вас, Геннадий Борисович.
- У тебя ничего не осталось?
- Нет, все у вас на столе. Я сама положила.
- Странно, - проговорил Колов. - Ну, ничего страшного, найдется. А ты
посмотри у себя повнимательней - может, где и затерялось... Всякое бывает.
- Геннадий Борисович, - начала было Зоя, но Колов перебил ее.
- Ты все-таки посмотри. Это ведь не очень трудно? Руки не отвалятся? - Колов,
улыбаясь, посмотрел на секретаршу и та исчезла быстро и бесшумно. - Если письмо
было, мы его обязательно отыщем, - продолжил Колов. - Ты вот что... Позвони Зое
через час. К тому времени все выяснится. Я еду на совещание, меня не будет,
связь
поддерживай с Зоей. Она баба толковая. Теперь скажи, тебе известно, что именно
было в письме?
Пафнутьеву вопрос не понравился. Десяток лет он проработал следователем,
почти ежедневно допрашивая людей, задавая им сотни вопросов. И шкурой чувствовал
скрытый смысл сказанного.
- Могу только предполагать...
- Слушаю! - произнес Колов. И это его слово можно было истолковать как
"немедленно выкладывай все, что знаешь".
- Если Пахомов решился зайти в милицию, если он объяснил дежурному
причину своего визита... Значит, что уже достали. Он был на пределе. Вполне
обоснованно можно предположить, что в письме речь шла именно об этом. Думаю, мы
вправе допустить, что в письме он указал источник опасности. Очевидно, от него
чтото
требовали или к чему-то склоняли... Иначе какой смысл угрожать... То есть, в
любом случае письмо может оказаться хорошим подспорьем. Сразу отпали бы многие
вопросы. Не исключено, что следствие могло закончится прямо сегодня.
- Сегодня? - усмехнулся Колов. - Круто. Он встал, прошелся по кабинету.
Пафнутьев убедился, что и брюки у генерала позволяли ему прямо сейчас
отправиться
на парад.
- Тебе часто приходится расследовать дела, связанные с убийствами? - спросил
Колов.
- Да нет, не очень.
- Не очень - это как?
- С подобным я сталкиваюсь в первый раз, - смешался Пафнутьев. - Но
следователем работаю достаточно долго, насмотрелся всякого, - попытался он
поправить свой авторитет.
- Но убийство - первое?
- Да.
- Это чувствуется, - Колов вернулся к столу и сел. Помолчал, глядя на лежащие
перед ним бумаги. Наконец, поднял глаза на следователя. В его взгляде не было
уже
ни улыбки, ни готовности вести разговор. - Прости, но у тебя облегченный подход
к
делу. Вот найдется письмо, вот раздастся голос автора с того света и к вечеру
следствие закончено. Музыка играет, барабаны бьют... Нет, Пафнутьев, так не
бывает.
Анцыферову, конечно, виднее, кому поручать следствие, не мне об этом судить...
Желаю успеха. А что касается письма... Если оно действительно было... Найдем.
Удасться тебе помочь - будем рады. Не удастся - не взыщи, - Колов поднялся и
протянул руку. Пафнутьеву ничего не оставалось, как пожать крепкую, суховатую
ладонь бывшего боксера. - Будут новости - не таи, порадуемся вместе.
- Порадуемся, - обронил Пафнутьев. - Был бы повод.
В приемной он остановился у столика секретарши, ожидая, пока она закончит
разговор по телефону.
- Все ему отдала, - прошептала Зоя, прикрыв трубку рукой.
- И письмо? - спросил Пафнутьев тоже шепотом. В этот момент затрещал
телефонный динамик и в приемной раздался смазанный голос Колова.
- Зайди ко мне.
Зоя бросила трубку, перемазанную губной помадой, сделала прощальный жест -
"Иди, ради Бога! Хватит тебе здесь торчать! Иди, пока отпускают!". Уже выйдя в
коридор, Пафнутьев еще раз придирчиво осмотрел себя - вроде, все в порядке.
Пуговицы, которым положено быть застегнутыми - застегнуты, которым
позволительно быть расстегнутыми - расстегнуты. Тогда нечего дыбиться, проворчал
он про себя и покинул мрачноватое здание Управления внутренних дел. На улице его
встретило серое от зноя небо, слепящий свет, размякший асфальт. Сунув руки в
карманы, Пафнутьев бесстрашно шагнул на залитый солнцем тротуар.
- Падай, падаль! Падай, ты убит! - закричал Андрей, не сдерживая восторга,
когда увидел, что Пахомов, в которого он целился с пяти метров, рухнул на
высохшую
траву газона. На ходу сунув обрез за пазуху, он ухватился за ручку и крикнул на
ухо
Махначу: "Гони! Теперь твоя очередь!"
Но Махнач, то ли от излишней поспешности, а скорее с перепугу, не рассчитал
скорости и на повороте их вынесло на высокий забор из неструганых досок. В
последний момент Андрей успел оттолкнуться, мотоцикл выровнялся и, проскочив
лужу, они выбрались на плотную песчаную дорожку. Им повезло, - переулок был
пуст, не встретилось ни одного человека, да и за заборами, насколько успел
заметить
Андрей, тоже не мелькали любопытные лица. Свернув в конце переулка влево, оба с
облегчением перевели дух. Все шло как и намечалось - посредине проезда стояла
грузовая машина с крытым верхом, а из кузова свисала на дорогу толстая доска.
Чуть
притормозив, Махнач въехал по доске в кузов и резко нажал на тормоз. Машина
стояла с заведенным мотором, и водитель так рванул с места, что они еле устояли
на
ногах. Доску пришлось втаскивать уже на ходу.
Прошло не больше минуты, и грузовик влился в общий поток транспорта и ехал,
никого не обгоняя, соблюдая правила движения, притворяясь машиной
добропорядочной и трудолюбивой. Ни у кого не вызывал ни малейшего подозрения
фургон, на котором можно перевезти мебель, мешки с картошкой, бочки, а то и
несколько сот кирпичей. Еще до того, как примчалась "скорая", к месту
происшествия, грузовик был уже далеко и продолжал неумолимо удаляться от
опасного места.
- Ну, Вовчик! Славно мы сработали! - восторженно проговорил Андрей. Он все
никак не мог успокоиться, был возбужден и ему не терпелось выплеснуть свою
радость. - Ты видел, как он рухнул, нет, скажи, ты видел? - Сняв шлем, Андрей
стоял с всклокоченными волосами и лицо его заливала счастливая улыбка.
- Видел, - кивнул Махнач - коротко остриженный парень с впалыми щеками и
редковатыми зубами. - Все видел, - ответил он, слегка не в тон. Что-то мешало
ему
отдаться радости успеха.
В машине находились еще двое - тощий, сутулый, с волосами до плеч, и
коротковатый толстяк. Они придерживали лежащий мотоцикл, чтобы не бился он о
металлический пол грузовика. Эти в разговор не вмешивались, молчали.
- А мы, главное, едем, смотрим - нет мужика! - продолжал рассказывать
Андрей. - Неужели, думаю, на третий круг пойдем, а это уже ни к чему, уже и
заприметить нас могли, верно говорю?
- Верно, - кивнул Подгайцев - парень с длинными спутанными волосами до
плеч. Был он старше других, сутуловатый, с тощими руками. Что-то заставляло
остальных заискивать перед ним искать поддержки собственным словам, поступкам.
- Когда смотрю - идет! - в глазах Андрея сиял откровенный восторг от
пережитого приключения. - Причем, так все удачно получилось, дальше некуда. Я
заметил его метров за пятьдесят - было время и подготовиться и прицелиться. Ну,
думаю, все - сейчас стрельну из двух стволов и сматываемся. И Вовчик его
заметил,
хотел мне подсказать, но я его успокоил, да, Вовчик? Говорю, вижу! Сам вижу! Мы
подъехали почти вплотную, Вовчик, скажи! Когда я выстрелил, до него не было и
пяти
метров!
- Да, что-то около этого, - вяло подтвердил Махнач. Видно было, что радость
Андрея его смущает, он старался как-то погасить ее собственной сдержанностью.
Проведя рукой по взмокшим волосам, Махнач приник к щели в кузове, пытаясь
определить, где находится грузовик.
- Представляю, как там менты носятся! - воскликнул Андрей, обернувшись к
остальным и только сейчас обратил внимание, что с ним никто не говорит, ни о чем
не
спрашивает, радости его никто не разделяет.
- Какие-то вы, ребята, смурные, - озадаченно проговорил Андрей.
- Повеселимся потом, Андрюша, ладно? - сказал Подгайцев, остро глянув на
него снизу. - Приедем, отдохнем, тогда и повеселимся.
- Как скажешь, Михей, как скажешь, - Андрей сделал последнюю попытку и
тоже смолк. Сев на пол рядом с Махначом, он придерживал попрыгивающий на
ухабах мотоцикл, поглядывая на ребят и никак не мог понять их настроения.
- Приехали, - подал голос молчаливый до сих пор Феликсов, невысокий,
толстоватый, если не сказать жирный. Его так и звали в своем кругу - Жирный.
Мягкий, безвольный живот нависал над затертым ремнем, штанишки были ему
тесноваты, а щечки, как говорят, почти на плечах лежали. В духоте закрытого
кузова
он потел, под мышками растеклись мокрые пятна, ручьи пота стекали по шее на
спину. Время от времени Феликсов смахивал пот, оставляя на лбу грязные разводы.
-
Все, уже можно не трястись, - продолжал Феликсов, приникнув к щели в кузове. - Я
уже ворота вижу.
- Да в общем-то никто и не трясется, - как бы про себя сказал Мохнач. -
Правда, некоторые усиленно потеют... Но это не от страха, это от здоровья, - все
рассмеялись и атмосфера в кузове немного разрядилась. И дорога к концу подошла,
и
шутка кстати оказалась, тем более, что над Феликсовым все смеялись охотно, зная,
что это ничем не грозит. Он безропотно терпел насмешки, даже если они переходили
в откровенную издевку.
Грузовик тем временем замедлил ход и судорожно, рывками проехал в арку,
сваренную из толстой арматурной проволоки. Когда-то здесь был гараж - несколько
крытых отсеков для машин, эстакада из железных балок, двор, залитый бензином и
маслами, небольшая конторка на пять-шесть комнат, где и располагалось правление
кооператива "Автолюбитель". Здесь же размещался склад запасных частей, сторожка,
бухгалтерия и кабинет для руководства - с пыльным телефоном, затертым диваном и
небольшим фанерным столиком.
Посреди двора, на самом солнцепеке, стояли несколько машин, предназначенные,
судя по их виду, для ремонта - помятый в столкновении "жигуленок", "москвич" без
колес, "запорожец" без мотора. Над раскаленным металлом дрожал воздух, воняло
смазкой, резиной.
Грузовик вкатился во двор, царапнув бортом по проволочным воротам, дернулся,
остановился. Водитель, тощий парень в обвисших штанах, выскочил первым и
бросился к воротам. Сведя вместе обе половины, он протянул цепь, накинул замок.
- Приехали, - выдохнул водитель. - Вылезай, кто жив.... Да поживее, а то
какие-то вы все приморенные.
- Сам бы проехал в этой железке при такой жаре, - проворчал Феликсов,
спрыгивая на землю.
- А тебя никто не заставлял туда забираться.
- Заткнись, - беззлобно ответил Феликсов и поковылял в тень.
- Ты куда? - взъярился Подгайцев. - Назад! - Машину на эстакаду и вымыть
так, чтоб ни пылинки с того перекрестка не осталось.
- Ты, Михей, не суетись, - остановил его водитель. - С машиной я разберусь.
- Андрей! - не унимался Подгайцев. - Мотоцикл выкатить из кузова и из
шланга, понял?
- Что-то ты расшумелся, - с недоумением проговорил Андрей. - Дело сделали,
вернулись без потерь, хвоста тоже не видать... Михей! Дай дух перевести!
Подгайцев подошел к Андрею, приблизил к нему лицо с узко поставленными
глазами и прошептал сквозь зубы:
- Потом будем дух переводить, понял? Если этот дух останется в тебе к тому
времени.
- А может и не остаться?
- Остановись, - Махнач взял Андрея под локоть и оттащил в сторону. - Не
видишь, наш Михей вот-вот в штаны наложит, верно, Михей?
- Не забудьте про номера, - сказал Подгайцев. - А я пошел звонить.
Андрей с Махначом откатили мотоцикл в угол двора к водопроводному крану,
торчащему прямо из земли. Грузовик уже стоял на эстакаде, и водитель в упор
поливал его упругой струей, смывая не только пыль дороги, но и невидимые, а то и
несуществующие следы преступления. С каким-то злым наслаждением он выбивал из
колес грязь, которая там скопилась, наверно, за последние годы, потом залез в
кузов и
принялся орудовать струей, вымывая из щелей пыль, крошки, бумажки, забившиеся в
щели между железными листами. Закончив работу, спрыгнул, не закрывая крана,
отбросил тяжелый шланг, еще раз осмотрел машину.
- Доски заберешь? - спросил Андрей.
- Ты что одурел? - прошипел водитель с таким напором, будто доски что-то
решали. - Найду доски! А этими пользуйтесь сами!
- Как хочешь.
- На них следы, понял? - вдруг нервно закричал водитель. - Они меченные! Я к
ним не прикоснусь!
- Ну и не прикасайся, - Андрей отошел к мотоциклу. - Что-то вы, ребята,
задергались, что-то вы засуетились... Такие были отважные ребята, а,
оказывается,
столько дерьма в каждом скопилось...
Водитель хотел что-то ответить, но, видимо, решил не терять времени - залез в
кабину, включил мотор, съехал с эстакады. Выскочив из кабины, он открыл ворота и
до того, как они успели снова соединиться, выехал со двора, опять царапнув
бортом по
арматурной проволоке.
Махнач проводил взглядом грузовик, поднявший на дороге клубы пыли, постоял,
глядя, как Андреи смывает с мотоцикла пыль, оглянулся по сторонам.
- Слушай, - сказал он негромко. - Когда ты выстрелил из этой штуки... Ничего
не заметил?
- А что? - резко повернулся Андреи. - Что я мог заметить?
- Ну, понимаешь... В том смысле... Ничего странного не показалось?
- А тебе показалось?
- Когда я оглянулся... Вроде, он упал как-то не так... Не так он упал,
понимаешь?
- Как смог, так и упал, - Андреи передернул плечами. - А как ему надо было
упасть?
- Как-то уж очень всерьез... От испуга так не падают.
- А как падают от испуга?
- Его отбросило.
- Да ну тебя! - отмахнулся Андрей. - Нормально упал мужик, чего там... Как
ему еще падать?
- Что-то тут не то, Андрюша... Посмотри на ребят... А этот истеричный
водила...
Даже доски свои оставил, побоялся забрать. А как ему без досок? Он же мебель
возит... Шкаф затолкнуть, буфет какой-нибудь... Не взял. А Михей как мотанулся к
телефону... В машине, помнишь, когда ехали... Ты там что-то рассказывал
потешное...
Никто даже не улыбнулся.
- Ты тоже не улыбался? - спросил Андрея.
- Понимаешь, я сразу почувствовал, что они взвинченные какие-то... Им не до
шуток. Они перепуганы, Андрей, оглянись. В деле были мы с тобой, ты стрелял, я
вея...
А перепуганы они.
- Черт их знает! - Андрея раздражал этот разговор. Он чувствовал, что Махнач
прав, происшедшее имеет какой-то смысл, ускользающий от вето. Да, конечно, он
заметил странности в поведении ребят, но объяснял это необычностью всего, что
случилось. - Может, они вообще трусоваты? - предположил Андрей, найдя самое
простое объяснение.
- Нет, они не трусоваты, ребята тертые... Бывали во всяких переделках. И
Жирный, и Михей... Вон машину как обработали... Когти рвали, чтоб побыстрее
грузовик со двора выпихнуть. А водило как дергался...
- Слушай, Вовчик, ты на что намекаешь? Скажи прямо, придумаем что-нибудь!
- Да нет, я не намекаю... Но упал тот мужик по-чудному... Так не падают.
Андрей с недоумением посмотрел вслед Махначу, попытался вспомнить
подробности всего, что произошло утром, но ничего нового на память не пришло.
Направив струю воды на номер, он смыл грязь, которую сам же утром старательно
наносил, отодрал два кусочка изоляционной ленты, наклеенный на номер - они
превращали тройку в восьмерку, а из девятки делали ноль. Теперь это был истинный
номер мотоцикла и никто уже не сможет доказать, что видели его на месте
происшествия.
Мотоцикл стоял на небольшом возвышении, и черный ручей стекал за пределы
гаража в небольшой овраг, навсегда унося следы утренней поездки. Андрей старался
промыть углубления протектора, зная, что грязь на колесах позволяет доказать -
именно этот мотоцикл был какое-то время в этом месте. Вода, унося песок, как бы
отмывала душу, очищая ее от слабых угрызений совести, от боязни разоблачения.
Андрей не просто мыл мотоцикл, он смывал с себя ощущение вины. Очищался и
мотоцикл, это уже было не серое механическое сооружение с фальшивым номером -
проявились никелированные части, вспыхнул красным цветом бак, заиграли на солнце
фара, габаритные фонарики, заискрились спицы, проступили мордашки наклеенных
на бак красоток.
Но слова Махнача не забывались. Андрей снова и снова вспоминал падающего
после выстрела человека, его удивленное лицо. Андрей видел того человека
шагающим, потом расширенные глаза, грохот выстрела, человек отшатывается,
падает... А дальше их бросило к забору, но Махнач успел вырулить, и, проскочив
переулок, они по приготовленной доске въезжают в кузов грузовика..:
Сзади приблизилась чья-то тень. Оглянувшись, Андрей увидел Подгайцева. Тот
внимательно наблюдал за работой, но был в его глазах еще какой-то смысл, он не
просто интересовался, хорошо ли отмывает Андрей мотоцикл.
- Ну как? - спросил Андрей, ощутив неловкость.
- Ничего. Колеса лучше промывай. Чтоб от того переулочка не осталось ни
единой песчинки. Номер поправил? Хорошо... Протри бензином, чтобы следов ленты
не осталось. И шлем вымой, на всякий случай.
- Зачем?
- А затем, мой мальчик, что когда тебя заподозрят в чем-нибудь и твой номер
отдадут на экспертизу, и твой шлем, и тебя самого станут просвечивать да
прощупывать..
- Думаешь, будут прощупывать?
- Чего не бывает, - криво усмехнулся Подгайцев и опять не понравилась
Андрею его улыбка - был, все-таки был в ней второй смысл, в чем-то опасный. - На
всякий случай. Не помешает. И тебе спокойнее, и всем нам не так страшно. Да, где
обрез?
- А вон, - Андрей показал на обрез, лежащий на скамейке у здания конторы.
Освещенный солнцем он хорошо выделялся на фоне выгоревшей доски.
- Ты что?! Быстро!
Андрей не успел удивиться резкой перемене в тоне Подгайцева, не успел даже
обидеться - какая-то сила заставила его броситься к скамейке. Нагретые на солнце
стволы обжигали ладонь. Переломив обрез, он вынул две горячие латунные гильзы.
- Забудь, что он был у тебя и не вздумай никому о нем напомнить. Даже мне,
понял. Чтоб я и не слышал о нем ни слова, - и, прихватив обрез, Подгайцев
заторопился в контору.
В окно было видно, как он набирает номер телефона. "Кому это он все время
докладывает?" - подумал Андрей, возвращаясь к мотоциклу. Что-то они в самом деле
засуетились. Ну, сделали дело, вернулись в целости и сохранности, без потерь в
живой
силе и технике... Что же их так растревожило? Да еще Вовчик со своими
опасениями...
- Кончай, - услышал он голос Подгайцева за спиной. - Хватит мыть. Теперь
вот что... Садись на мотоцикл и погоняй по грунтовке минут десять.
- Зачем, Михей?
- Слишком чистый он у тебя. Нельзя, чтоб он был таким чистым. Вроде
специально отмывал.
- Но ты сам сказал...
- А теперь говорю другое! Садись и прогони несколько километров. Чтоб была на
нем пыль, грязь, но не из того дурацкого переулка.
- Поеду домой - запылится, - беззаботно ответил Андрей.
- А я говорю - сейчас! - сорвался на крик Подгайцев. - Понял? Сию минуту!
- его длинные волосы, взмокшие еще в грузовике, не просохли, узко поставленные
глазки горели злобой, но в них явно проступал страх.
- Что-то ты, Михей, плывешь, - озадаченно проговорил Андрей, откатывая
мотоцикл от крана.
- Значит, так надо, - Подгайцев похлопал его по плечу. - Кому-то ведь и
поволноваться надо, если все вокруг такие невозмутимые. Ты ведь спокоен,
Андрюша?
- Да, вроде...
- Вот и хорошо. Как говорится, здоровеньким помрешь да спокойненьким. А я
помру старым, больным, нервным, всеми брошенным стариком. Договорились? -
Подгайцев рассмеялся, показав желтоватые несвежие зубы. Андрей почувствовал, что
это не тот смех, к которому можно присоединиться. Окинув взглядом двор, Андрей
поразился неподвижно застывшим фигурам приятелей. Все смотрели на них с
Подгайцевым, словно вот тут, возле мотоцикла, происходило главное.
- Что-то я вас, ребята, не пойму, - пробормотал Андрей, выруливая за ворота.
Оказавшись на дороге, он резко увеличил скорость. С одной стороны мелькали
высохшие теплые сосны, с другой - желтое поле недавно скошенной пшеницы.
Упругий воздух бил в лицо, трепал волосы, надувал пузырем рубашку. Вдали от
гаишных постов Андрей ехал без шлема, без тяжелых липких очков, едва ли не
впервые за последнее время остро ощутив радость быстрой езды.
Когда через полчаса он вернулся в гараж, от тягостного настроения не осталось
и
следа. Казалось, все выдуло настоянным на соснах ветром. Все-таки Андрей водил
мотоцикл лучше всех в этой компании и его удивило, что Подгайцев поручил ему
стрелять, а вести мотоцикл должен был Махнач.
Ребята сидели в тени за небольшим столом, наспех сколоченный из досок. Обед
намечался плотный - на расстеленной газете лежали колбаса, хлеб, несколько банок
консервов, сало, стояла бутылка водки со одернутой уже пробкой. Феликсов
высматривал куски повкуснее, незаметно передвигаясь к ним по скамейке. Махнач
сидел как бы в стороне, настороженно поглядывая на приготовления. Орудовал за
столом Подгайцев.
- Присаживайся, Андрюша, - сказал он. - Подкрепись после трудов праведных.
Устал, небось? С самого утра все на ногах, на колесах, да и работа нервная, а?
"Жигуленок" надо бы сегодня перекрасить, - продолжал Подгайцев. - Так что вы
уж, ребята, поднатужтесь... Хватит в прохожих из обрезов палить, пора и за дело
браться. А завтра с утра займитесь мотором. Особо уродоваться не надо, но чтоб
следы
работы были - хозяин придет, вонять начнет, жлобиться...
- А ты, Михей, чем будешь заниматься? - спросил Феклисов, еле ворочая
языком - рот его был набит до отказа и слова ему давались с трудом.
- А я, Женя, буду смотреть, чтоб ты не отлынивал, чтоб не зря хлеб ел, не зря
салом обжирался, чтоб не растолстел ты еще больше, хотя не представляю, как
можно
растолстеть больше. Аппетит у тебя, я смотрю, как у нас всех вместе взятых...
Много
пиши переводишь, Женя. С продуктами в стране плохо, а ты только про свою утробу
думаешь,.. Жируешь. Нехорошо. Но уж коли проявил интерес, спрашиваешь, чем буду
заниматься, скажу - на мне запчасти. Хочешь поменяться?
- Ни за что! - уже внятно произнес Феклисов, торопливо проглотив
непрожеванное сало.
Подгайцев хотел было разлить по стаканам водку, но вдруг замер,
прислушиваясь,
поднял руку, требуя полной тишины. И действительно, среди шелеста листьев,
журчания воды из незакрытого крана все услышали мотор приближающейся машины.
- Шеф, - сказал Подгайцев и молча обвел всех глазами. Но взгляд Андрея ему
удалось как-то обойти, он проскочил место, где сидел Андрей, словно его там и не
было. Махнач на секунду прикрыл глаза, как бы говоря: "Вот видишь, я
предупреждал..."
Подгайцев встал и быстро подошел к воротам. Но еще до того, как успел
распахнуть их, раздался гудок. Шеф проявлял нетерпение и полнейшее
пренебрежение к Подгайцеву, поторапливая его, хотя и видел, что тот несется к
воротам трусцой - более обычного ссутулившийся, спутанные, нечесаные волосы
развевались на бегу, длинные руки уже за несколько метров тянулись к замку на
воротах. А за ними стоял, посверкивая в лучах солнца, зеленый перламутровый
"мерседес". Андрей уже знал, что шеф, он же Александр Заварзин, пригнал его в
прошлом году из Германии, заплатив за машину пять тысяч марок. Вообще-то было
бы куда разумнее продать сверкающую игрушку и купить на эти деньги три новых
"жигуля", но у Заварзина были, видно, свои соображения.
Проволочные ворота неохотно распахнулись со ржавым скрежетом, и "мерседес"
мягко и внушительно въехал во двор. Подгайцев бросился закрывать ворота, а едва
накинув цепную петлю, снова метнулся к машине - хотел раскрыть дверцу, чтобы
выпустить Заварзина, но опоздал. Тот сам вышел из-за руля - под два метра
ростом,
под сто килограммов веса, в светлом свободном костюме он производил впечатление
весьма внушительное. Крупное лицо, светлые волосы, зачесанные назад, светлые
кожанные туфли... По сравнению с мелковатыми, замызганными ребятами он казался
человеком какой-то другой породы и, кажется, прекрасно это сознавал. Все
невольно
встали из-за стола и подошли, остановившись на почтительном расстоянии.
- Команда в сборе, Саша, - сказал Подгайцев. - Рады приветствовать нашего
кормильца и поильца! Просим к столу. Там, правда. Жирный крепко поработал, но
кое-что осталось и на твою долю.
Но Заварзин не был настроен шутить. Дверца машины мягко захлопнулась за его
спиной, он приблизился к подчиненным, замершим на солнцепеке.
- Кто стрелял? - спросил негромко.
- Я, - ответил Андрей. - Как и договаривались... А что?
С неожиданной для его крупного тела и легкостью Заварзин рванулся вперед и
что
есть силы ударил Андрея в лицо. Тот охнул и упал на залитую маслами землю. Но
едва поднялся, прижимая ладонь к подбородку, Заварзин нанес еще один удар. И
хотел
было пнуть ногой, уже занес ногу, но его остановил Подгайцев.
- В чем дело, Саша! Остановись! Ты его убьешь! - Подгайцев повис на
Заварзине.
- Он меня уже убил... Теперь моя очередь! Вставай, дерьмо! Вставай, кому
говорю! - Андрей лежал на спине, не в силах подняться. Махнач и Феклисов помогли
ему встать на ноги, усадили на скамейку отошли в сторону, опасаясь, как бы гнев
Заварзина не обрушился и на них. - Слушай ты, подонок! - Заварзин навис над
сидящим Андреем. - С тобой как договаривались? Ну?
Отвечай!
- Пужануть мужика договаривались... - Андрей сплюнул кровавую кашицу. -
Что и сделали.
- Ты его убил, мудак!
- Как убил? - Андрей с ужасом посмотрел на Заварзина. - Он что... С
перепугу,., того?
- Ты всадил в него картечь!
- Не может быть... Я холостыми...
- Ты всадил в него кабанью картечь, дерьма мешок! Вся милиция города на
ногах!
- Ребята... Я сам заряжал. Даже прокладки сделал помягче, чтобы нечаянно его
не
повредить... А картечи у меня и не было никогда...
Заварзин снова размахнулся, но на удар у него уже не хватило ни злости, ни
сил.
Пошатываясь, он обошел вокруг стола, сел. Некоторое время молчал, уставившись в
пространство, потом как бы очнулся, налил стакан водки, выпил и опять замер. Все
стояли рядом, не решаясь присесть. Только Подгайцев опустился на лавку рядом с
Заварзиным, легонько похлопал его по спине. Ничего, дескать, Саша, что-нибудь
придумаем.
- Что делать будем? - Заварзин поднял голову, как-то затуманенно оглянулся,
посмотрел на каждого, задержался взглядом на Андрее. - Вы хотя бы представляете,
в
какую историю влипли? Мы все замочены. Этот идиот стрелял, Вовчик вел мотоцикл,
вы дожидались в грузовике, а я... Выходит, что я организатор, - он горько
усмехнулся. - А неплохо все начиналось. - Заварзин окинул взглядом гараж. - Мы
замочены, ребята. Идет следствие, создана оперативная группа, эксперты шастают
по
переулку, вынюхивают каждую травинку... И они вынюхают то, что им нужно, можете
не сомневаться.
- Он умер? - негромко спросил Андрей.
- Умер? - Заварзин зло расхохотался. - Вогнать в человека два заряда
рубленого свинца, ты хоть представляешь, что это такое? У него разворочена
грудь,
сердце перемешано с печенкой, из ребер сделано крошево!, И после этого
спрашиваешь, не умер ли он?
- Я стрелял холостыми, - повторил Андрей. - Картечи там не было. Я сам
сделал прокладки, сам вкладывал патроны в стволы...
- Ты все перепутал, мальчик... Сижу у себя дома, вдруг звонят... Так и так,
убийство в центре города...
Двое на мотоцикле, обрез и так далее. Неужели, думаю, мои ребята уделались...
Точно.
Андрей поднялся и пошел к крану. Плеснул в лицо холодной водой, прополоскал
рот, наклонившись, подставил голову под струю. Тяжесть и дурнота после
заваровских
ударов понемногу проходила. Он с облегчением убедился, что зубы, вроде, остались
на месте - Андрей почему-то больше всего опасался, что останется без зубов. Нет,
кроме припухшей рассеченной губы, других повреждений не было.
- Где обрез? - донеслись до него слова Заварзина. Андрей думал было, что
обращаются к нему, но ответил Подгайцев, успокоительно ответил, избавляя его от
необходимости разговаривать.
- Это хорошо, - кивнул Заварзин, но тут же снова взвился. - Его нужно не
просто спрятать, его нужно уничтожить! Ты понял, Михей? Уничтожить.
- Сделаю.
- А как быть с этим идиотом? - Заварзин кивнул в сторону Андрея, который все
еще топтался возле крана, не решаясь присоединиться к остальным.
- Кончать его надо, - подсказал Феклисов.
- Еще одного? - тихо спросил Подгайцев. - Вроде, многовато будет. Пусть себе
идет. Он больше всех замаран, ему ли еще возникать...
- Правильно, - согласился Заварзин. - Гнать его. Эй ты, придурок! Иди сюда.
Он исподлобья посмотрел на Андрея, который остановился в нескольких шагах. -
Значит, так... Ты нас не знаешь, мы тебя не знаем... Катись на все четыре
стороны. И
упаси тебя Бог попасться мне где-нибудь на глаза. Выкручивайся, как знаешь.
Прячься, уезжай, сиди в подвале... Нас это не касается. Мы ребята попроще, тебе
не
чета. Можем кому-то по шее дать, поматериться, Михей вон у кого-то колеса спер.
Но
не больше. Мокрые дела делай без нас. С Вовчиком мы разберемся, ты же его под
расстрел подвел, хоть это понимаешь?
- Патроны были холостые, - твердил Андрей уже не столько отвечая Заварзину,
сколько пытаясь убедить самого себя.
- Что ты там бормочешь? Ты меня слышишь?
- Слышу.
- Все понял?
- Все.
- Вопросы есть?
- Нет.
- Тоща катись. И не вздумай где-то сболтнуть... Загремишь первым. Если,
конечно, до тебя дотянется рука правосудия... Мы ведь и сами можем разобраться.
Ты
и подсказал, как это сделать. Только без большого шума, без стечения народа...
Сумеем.
Андрей молча пересек залитый солнцем двор, приблизился к своему мотоциклу.
Смахнул ладонью пыль с нагретого солнцем бака, постоял, но сесть в седло не
смог.
Отошел к забору и опустился на землю. Мотоцикл как бы отгораживал его от всех.
- Ты чего ждешь? - крикнул Подгайцев.
- Не могу ехать... Посижу немного.
- Боюсь, посидеть тебе, мальчик, придется еще достаточно, - усмехнулся
Заварзин. - Присаживайтесь, ребята... Тут у вас, я смотрю, еще немного
осталось...
Выпьем с горя, а?
Журчала вода из крана, от стала донесся глухой перезвон стаканов, невнятный
говор. Андрей сидел, прислонившись спиной к дощатому забору и с удивлением
ощущал наступившее равнодушие. Прошло первое удивление, ужас, непонимание
происходящего и наступило спокойствие. Он смирился с тем, что сейчас, в эти
минуты, все равно ничего не поймет. И вдруг в наступившей тишине услышал внятные
слова Подгайцева, тот говорил громче, чем требовалось, видимо хотел, чтобы и
Андрей его слышал...
- А знаешь, боюсь мы немного погорячились... Все не так уж и страшно...
Смотри
сам - ребята удачно смылись, не наследили, хвост за собой не привели... Погони
не
было, я сам смотрел - ни одна машина не увязалась, ни один мотоцикл... Что
видели
свидетели? Мотоцикл с фальшивым номером, двое ребят в шлемах... И все. На нас не
выйдут. Скажи, Вовчик?
- Не должны, - согласился Махнач. - Мы чисто сработали.
- Вот видишь, Саша... Главное - не надо горячиться. С нами, в нашей компании
Андрей будет надежнее, чем сам по себе, согласись. Среди друзей под
присмотром...
Чуть что - поддержим, поправим, а? Парень он все-таки стоящий.
- Это уж точно, - хмыкнул Заварзин, но возражать не стал.
- Нет, Саша, говорю без дураков... Ты видел, как он водит мотоцикл? Бог!
Вовчик, скажи!
- Нормально водит, - солидно кивнул Махнач, польщенный тем, что Подгайцев
обращается к нему за поддержкой.
- Да уж получше Вовчика, - проговорил Феклисов, осознав, что разговор идет
как бы мимо него.
- Не знаю, лучше ли, но уж во всяком случае не хуже, - завершил тему
Подгайцев. - Давай, Саша, подумаем... Ну, перепутал парень патроны... Может, это
из тех, которыми он тренировался... Мы же провели испытательные стрельбы... И
незаряженное ружье раз в год стреляет - это нам старшина в армии все
втолковывал.
Понял? Незаряженное стреляет, а тут сами зарядили... Вышла накладка. Он же сам
больше всех и подзалетел! Ему и отвечать в случае чего, ему и вселяться в камеру
смертников... И его же мы гоним? Нехорошо, не по-людски это, Саша! Ты как
хочешь,
но тут я с тобой не могу согласиться.
.; Андрей с удивлением прислушивался. После всей нервотрепки сегодняшнего дня
слова Подгайцева вдруг вызвали в нем такой прилив благодарности к этому
патлатому, сутулому парню, что Андрей невольно всплакнул и, устыдившись
слабости, поспешно смахнул слезы ладонью.
- Тебя послушать - ему и премию надо выписать? - возмутился Заварзин. -
Этак окладов пять, а?
- Не надо ему премии, - твердо проговорил Подгайцев. - Перебьется. Но комуто
и работать надо, Саша! А работник он неплохой, нам вон надо еще к завтрашнему
дню "жигуленок" перекрасить, мотор в порядок привести... Свои полторы он
отработает, не то, что некоторые, - Подгайцев в упор посмотрел на Феклисова,
который все это время непрерывно жевал.
- Так, - протянул Заварзин. - Не знаю, ребята, не знаю... Решайте. Давить на
вас не хочу, а что в городе происходит. Я доложил.
- Останется без работы, сразу к нему вопросы пойдут - что случилось, почему
выгнали... Вот тебе и подозрения, - обронил Махнач, ни на кого не глядя. - А так
он
при деле.
- А ты, Жирный? - спросил Заварзин, - что скажешь? Ведь кончать его
предлагал, я правильно понял?
- Да ну - кончать! - вскинулся Феклисов. - Это так, для разговора... Я как
все.
Если ребята оставляют Андрея, вроде того, что на поруки берут... Не возражаю.
Парень он надежный. Все сделал, как надо. Оплошал маленько - по морде
схлопотал. Следующий раз осторожнее будет. А если выйдут на нас... В чем дело -
вот он, стервец, забирайте его с потрохами, судите своим справедливым судом. Я
так
понимаю. А, Михей? - Феклисов не мог ничего сказать от себя, он постоянно просил
других подтвердить его слова.
Андрей слышал разговор, поскольку все говорили громче, чем требовалось.
Понимал, что все складывается не самым худшим образом, но подойти к ребятам,
заверить их в своей преданности не мог. Он смутно ощущал легкую, почти
неуловимую фальшь в разговоре, ему казалось, что все чуть играли, говорили не
столько между собой, сколько для него. Но это мимолетное ощущение тут же было
вытеснено благодарностью к Подгайцеву, Махначу, даже к Жирному. Голова еще
гудела, подойти к столу у него просто не было сил.
- Иди сюда! - услышал Андрей голос Заварзина и понял - это ему. С трудом
поднявшись, пошатываясь, подошел, сел на подставленный Подгайцевым табурет,
оперся спиной о стену дома. - Что-то ты совсем раскис... Соберись!
- Собрался, - обронил Андрей.
- Тогда слушай, - твердо сказал Заварзин. - Ребята решили тебя оставить. Их
благодари. Но отрабатывать придется. Понял?
- Понял, - кивнул Андрей, стараясь не встретиться взглядом с Заварзиным. Нет,
страха не было, но останавливало опять промелькнувшее ощущение игры.
- Значит, остаешься. Так будет лучше, я согласен. Ты сейчас в шоке, еще
глупостей наделаешь, с повинной явишься, себя загубишь и ребят подведешь... За
тобой нужен глаз да глаз. Все понял?
- Да понял...
- Это хорошо. И в нашей конторе никаких перемен. Ничего не произошло.
Запомни - ничего не произошло ни этим утром, ни вчерашним, ни позавчерашним.
Нигде не трепаться. Даже между собой, - Заварзин посмотрел на каждого. - Даже
между собой, - повторил он, опустив на стол тяжелый кулак, покрытый светлыми
волосами. - Если узнаю, что вы трепались о сегодняшних похождениях... Изничтожу.
Михей, это на тебе.
- Все будет в порядке, Саша.
- И ты, Жирный, запомни. Твой язык и твою дурь я знаю. Чуть что - прихлопну.
Веришь?
- Верю, - кивнул Феклисов.
- И на этом все. Завязали. Михей, наливай. Андрею плесни побольше, чтоб мозги
хорошо встряхнулись. Еще налей, еще... Вот так. Сегодня ему ездить не придется,
пусть из шока выходит. Менты говорят, что после убийства человек больше месяца в
шоке пребывает и совершает всякие глупости. Благодаря этим глупостям и ловят
вашего брата. Слышишь, Андрей? Не вздумай сегодня куда-нибудь уходить. Заночуй
здесь. Предупреди кого надо по телефону, чтоб в городе искать не бросились. Но
сам
оставайся здесь. Место в конторе найдется, диван есть. Это на тебе, Михей.
- Понял, Саша.
- Что я забыл?
- Ты забыл пожелать трудовых успехов.
- Желаю вам трудовых успехов, - проговорил Заварзин без улыбки. - Чтоб
"жигуленок" завтра был готов. Я пообещал человеку, он надеется. Клиентов
подводить
нельзя. Все. Прощаюсь. А ты держись, - он легонько толкнул Андрея в бок, но тот,
не
ожидая толчка, свалился на землю. - Да ну тебя в самом деле, - подхватил Андрея
под мышки, Заварзин снова усадил его на табуретку.
- Ничего, мы его восстановим, - сказал Подгайцев. - Все будет в порядке.
- Поеду на разведку, - Заварзин поднялся. - Есть у меня люди в тех самых
органах. Узнаю, как продвигается следствие, какие следы оставили доморощенные
убийцы... Андрей, тебе ведь интересно, как идет следствие?
- Не знаю... Наверно.
- Если что-то серьезное - доложу. Если очень серьезное... Придется устранять
опасность. Тогда с тебя причитается, слышишь? Нынче все денег стоит.
- Слышу.
- Я не злопамятный, но добрые обещания помню. Скажем так - я
добропамятный. Все, что мне обещано, помню. Надеюсь и жду.
- Дождешься, - обронил Андрей.
- Это в каком смысле? - насторожился Заварзин.
- Все в том же, в добропамятном.
- А, тогда ладно. А то уж как-то угрожающе у тебя прозвучало... Или мне
показалось?
- Мне ли еще угрожать? - усмехнулся Андрей, сразу почувствовав боль в губе.
Он вылил в рот остатки водки и сморщился от жжения.
- Я тоже так думаю, - Заварзин вышел из тени на сильное полуденное солнце и
зажмурился от удовольствия. - Держитесь, ребята, - раздались его слова откуда-то
из слепящего сияния. - В любом случае я с вами. Михей вон знает, что это кое-что
значит. Михей, объясни.
- Да, если Саша сказал, на него можно надеяться.
Я в этом убеждался не раз. Вы тоже убедитесь, если вам повезет.
- Пируйте, ребята, - сказал Заварзин. - Но не забывайтесь. И ты, Андрей,
кончай кукситься. Проехали. Забудьте. Михей, проводи меня, - быстро и легко,
несмотря на свой вес, Заварзин прошел к сверкающему перламутром "мерседесу",
соскользнул в раскрытую дверцу. Подгайцев подошел, склонился так, что виден был
только его тощий зал в промасленных спецовочных штанах. - Как я? - спросил
Заварзин. - Ничего.
- Да ты что! Малый театр! - шепотом восхитился Подгайцев.
- Гастроль удалась?
- Все отлично, Саша! Ты и сам видишь! Не знай я всего заранее, сам бы
проглотил, не поперхнувшись.
Он просто обалдел от всего!
- Ну, ладно... Пока. Продолжай в том же духе.
- Да иначе уже и нельзя, - заверил Подгайцев.
- Но за ним приглядывай... Что-то в нем бродит... И не отпускай сегодня.
Оставь
на ночь - пусть посторожит.
- Все отлично, Саша. Ни пуха! Будут новости - звони.
"Мерседес" неслышно скользнул в ворота, развернулся в сторону города и резко
рванул с места, скрывшись в клубах горячей, разогретой на солнце пыли. Через
десять
минут сверкающая зеленой искоркой машина нырнула в городские кварталы, а пыль
все еще стояла над дорогой неподвижно и округло.
Когда Подгайцев вернулся к столу, ребята, до того молчавшие, оживились, снова
почувствовав себя вправе говорить.
- Что он сказал? - спросил Махнач.
- Кто? - недоуменно поднял брови Подгайцев.
- Как кто? Заварзин!
- Какой Заварзин?
Махнач некоторое время смотрел на Подгайцева в полнейшем недоумении, но
постепенно в его глазах возникало понимание происходящего.
- Все понял, Михей. Прошу прощения.
- Если понял, мотанись к холодильнику. Там должна остаться бутылка... Я вижу,
вы не прочь пригубить еще по одной, а? Нет возражений? Да! Чуть не забыл... -
Подгайцев вынул из кармана несколько пачек сторублевок в банковских упаковках. -
Это аванс за сегодняшние волнения... Андрей, правда, поработал больше остальных,
но мы ведь об этом не договаривались... Поэтому всем поровну, - Подгайцев перед
каждым положил по пачке. - Вопросы есть?
- Кто платит? - спросил Андрей.
- Как всегда - заказчик. Еще что-нибудь? - в голосе Подгайцева прозвучали
нотки, заставившие Андрея замолчать. - И правильно. Не надо лишних вопросов. Не
надо лишних знаний. Не надо ничего лишнего. Мы хорошо сработали в прошлом
месяце, считайте это премией. Болтать о ней не стоит, поскольку в наших отчетах
она
не проходит, Вовчик, а где же водка?
Махнач сорвался с места и исчез в дверях.
А Заварзин, въехав в город, направился к переговорному пункту. Остановив
машину в тени больших тополей, вышел, небрежно бросив за собой дверцу, еще раз
насладившись звуком, с которым она захлопнулась. Нет, это не дребезжащая дверца
"запорожца", в которую, кажется, насыпи обрезки жести, не жесткий сухой стук
"жигулей", не тяжелый грохот "Волги", когда металл бьется о металл... Хлопок
"мерседеса" был мягким, надежным, скрывающим и хранящим уют. Услышав его, не
нужно перепроверять запор, тыкать ключ, поворачивать его, а затем снова дергать
ручку. Нет, здесь требуется немногое - красиво выйти из машины, легонько
толкнуть
дверцу за спиной и, не ожидая хлопка, спокойно отправиться по своим делам.
Войдя в кабину, Заварзин набрал номер, оглянулся. Сквозь мутное несвежее
стекло он не увидел ничего подозрительного. Переговорный пункт был попросту пуст
- не находилось желающих в такую жару запираться в тесную кабину, в которой
мгновенно покрываешься липким потом. Его звонка, видимо, ждали - трубку
подняли тут же. Разговор получился недолгим, а многим он показался бы странным.
- Простите, - сказал Заварзин, - куда я попал?
- А куда вы звоните? - спросил напористый голос.
- Видите ли, я по делу...
- И как дела?
- Хорошо идут дела... Голова еще цела.
- С чем я вас и поздравляю! Внимательней набирайте номер!
- Виноват! Исправлюсь! - ответил Заварзин, но не было в его голосе ни
смущения, ни растерянности. Повесив трубку, он вышел на улицу. Вокруг
"мерседеса"
толпились зеваки, заглядывали в кабину, любовались зелеными переливами. Заварзин
не стал им мешать. Он постоял в сторонке, прошелся по улице и только потом,
легонько раздвинул толпу у машины, уселся в желтое бархатное сиденье. Заварзин
не
торопился. Включил магнитофон, ткнул в узкую прорезь кассету, уменьшил звук и
некоторое время сидел, откинувшись на спинку сиденья, бездумно и расслабленно. И
только по двигающимся под закрытыми веками глазам можно было догадаться, что он
видел в эти минуты что-то беспокойное, тревожащее. Минут через десять он включил
неслышный мотор и тронул машину. Бросив взгляд в зеркало, удовлетворенно кивнул
- восторженные зеваки обалдело смотрели ему вслед. Сверкающий под полуденным
солнцем зеленый "мерседес" миновал перекресток, на котором произошло убийство.
Ничто сейчас не напоминало о трагедии - асфальт был чист и сух, прохожие
предпочитали затененную противоположную сторону улицы, лишь несколько человек
толпились у киоска с мороженым. Заварзин, не замедляя скорости, проехал мимо,
хотя
на светофоре уже горел желтый. Постовой проводил его взглядом - он знал эту
машину.
На пляж Заварзин успел как раз к назначенному времени - крупноватая девушка
с короткой стрижкой уже сидела под грибком, с легким нетерпением оглядываясь по
сторонам.
- А вот и я, - сказал Заварзин. - И почти без опоздания.
- На такой машине грешно опаздывать.
- Ох, не сглазь, Наташа! Ох, не сглазь! - Заварзин снял светлый пиджак,
мимоходом коснувшись ее груди. - Ой! Что там у тебя? Ты что-то прячешь!
- Шарики! - легко ответила Наташа. - Теннисные шарики.
- Крупноваты для игры!
- Смотря для какой.
- Поиграем, тогда и разберемся, а? - он посмотрел исподлобья. - Не
возражаешь?
- Поиграем. Вот жара немного спадет...
- Эх, дожить бы! - шутливо простонал Заварзин.
Пафнутьев разложил на столе фотографии, которые принес Худолей, и, не
торопясь, рассматривал одну за другой. Снимки получились неплохими, даже на
глянец эксперт не поскупился, что бывало с ним нечасто. Сам Худолей сидел тут
же,
закинув ногу на ногу так, что тощая выпиравшая коленка была видна во всех
анатомических подробностях. Скучая, Худолей листал какой-то журнал, листал
шумно, резко, словно его раздражала каждая страница и он торопился побыстрее ее
перевернуть. Время от времени взглядывал на следователя, пытаясь понять его
настроение.
- Так, - произнес наконец Пафнутьев, откладывая в сторону один снимок. - А
словами можешь что-нибудь сказать, - вслух, внятно, четко?
- Тяжелый случай, Паша. Но кое-что есть, не зря мы ползали по этому переулку.
Ты правильный снимок выбрал. Как и старались ребята, а всего не предусмотрели -
протектор оказался меченым. Зная, как они гоняют по дорогам, по бездорожью,
можно
предположить, что повреждение обязательно обнаружится. И оно обнаружилось.
Смотри, вырвана часть протектора в виде этакого треугольничка довольно
правильной
формы...
- Вижу, - Пафнутьев взял снимок, всмотрелся в него. - Авось сгодится... Когда
мотоциклиста поймаем, - он сунул снимок в потрепанную папку. - Помнишь, как
обрывался на дороге след мотоцикла? Резко и навсегда. Мотоциклы, насколько мне
известно, пока еще не летают... Куда он мог деться?
- А черт его, знает! Скорее всего, вкатили на что-нибудь... Другого
объяснения не
вижу.
- Вкатили? - с сомнением проговорил Пафнутьев. - Хлопотно это... И потом,
остановка, кто-то должен с мотоцикла слезть... След в этот момент наверняка
завиляет, появятся отпечатки подошв... А там ничего этого нет. Ладно,
разберемся.
Что еще?
- Кровь на заборе - третья группа. На левой руке у одного из мотоциклистов
наверняка есть ссадина, содранное место... Что-то в этом роде. Эти охламоны с
перепугу не вписались в поворот... Несколько метров они ехали вдоль забора и все
это
время от досок отталкивались.
- Это все? - уныло спросил Пафнутьев.
- На рукавах у преступников, на левых рукавах, должны остаться древесные
занозы. Мелкие, почти незаметные. Их так просто не вытащить из ткани. И куртка
оставила след на заборе... черная куртка из брезентовой ткани. И еще, Паша...
Когда
мотоцикл бросило на забор, один из седоков оперся ногой о землю. И оставил
отличный отпечаток подошвы. Рубчатая подошва ботинка типа туристского... Если
найдешь, доказать несложно, - Худолей протянул еще одну фотографию.
Пафнутьев взял снимок, всмотрелся в него и, не сказав ни слова, сунул в
папку.
- Все это хорошо, - вздохнул он, - все это мило... Но у нас нет ничего, что
помогло бы установить их самих.
- Я, конечно, извиняюсь, - перебил его Худолей, - но ты несешь чушь. Как это
ничего нет?! А мотоцикл ни о чем не говорит? Рокеры-шмокеры тебя не интересуют?
А обрез? А заряд? А прокладки? А связи бедолаги Пахомова? Эти убивцы, между
прочим...
- Как ты думаешь, чем они занимаются?
- Водку пьют, - не задумываясь, ответил Худо-лей. - Тут и думать нечего. Все,
кто достал водку, пьют. А кто не достал - маятся.
- Да, кстати, - Пафнутьев поднял с пола портфель, не торопясь пощелкал
замками и, порывшись в его глубинах, вынул бутылку водки. Как недавно
Халандовский, он взял ее за самый кончик горлышка и поставил на стол. - Хотя ты
во
мне и сомневался... Однако же, должен признать, что слов своих не забываю.
- Паша! - вскочил Худолей. - Паша... Представляешь, надежда в душе
теплилась, слабая, гаснущая надежда... Но верить боялся. Как мы все-таки
изверились,
как обнищали духом! Как мало в нас осталось высокого и чистого! Если я когданибудь...
- Спрячь, - сказал Пафнутьев. - А то выгонят обоих.
- Да я мигом, да я... - Худолей сунул бутылку в карман, сверху на торчавшее
горлышко натянув рукав, прокрался к двери, осторожно выглянул наружу.
Убедившись, что опасности нет, выскользнул из кабинета, большими бесшумными
шагами пробрался в конец коридора, где висели противопожарные ведра да топоры с
крючьями и нырнул в свою каморку. Там, пометавшись из угла в угол, он, наконец,
сообразил сунуть бутылку в корзину для мусора, сверху набросал бумаг, от двери
обернулся, чтобы убедиться в надежности тайника, а выйдя, уже не торопясь,
вернулся
к Пафнутьеву.
- Паша, - торжественно сказал Худолей, - я твой должник по гроб жизни.
- Хорошо, что ты это понимаешь.
- Используй меня, как душа пожелает! Я сообразительный, Паша! - Худолей
прижал тощие ладошки к впалой груди и преданно заморгал длинными женскими
ресницами. - Я все пойму, Паша! Верь мне, истинно говорю тебе!
- Значит, определимся... - Пафнутьев помолчал. Ты не уходишь отсюда, пока не
сделаешь полсотни таких снимков, - он постучал пальцем по папке. - Рисунок
протектора с треугольничком.
- Полсотни?! - ужаснулся Худолей. - На кой, Паша?! Неужто на всех углах
расклеивать будешь?
- Участковым раздам. В мотоклуб занесу... Кто у нас рокерами занимается?
- Шестаков. Жорка Шестаков. Раньше Иван Лавров все воевал с ними, а теперь
Шестакову поручено. Успехов у него немного, можно сказать и нет никаких успехов
по причине врожденной бестолковости, но какой-то учет ведет.
- Вот ему нужно несколько фоток подарить.
- Не советую, Паша. Завалит. Начнет этим же рокерам и показывать. Уж очень
бестолковый.
- Ладно, подумаем. И еще одно... - Пафнутьев запнулся, окинул взглядом
вещественные доказательства, которыми был завален кабинет, с сомнением посмотрел
на Худолея и тот понял его колебания.
- Говори, Паша! Говори! Я же сказал - верь мне и не пожалеешь.
- Попробую...
- Паша! - снова взвился Худолей. - Я могу напиться, деньги семейные
прокутить, слово нехорошее произнесть могу, и даже в женском обществе. Но
человека, который мне доверился, не предам. У алкоголиков, Паша, суровые законы
порядочности, хотя ты в это и не поверишь. Да, среди нашего брата есть подонки,
готовые ради рюмки водки и отца родного... Есть. Но в то же время у нас очень
своеобразные понятия о нравственности, достоинстве... Да, Паша, да! Многие
чувства
у представителей нашего круга болезненно обострены... И часто обостренной бывает
честь. Хоть для некоторых лозвучит и смешно!
- Да нет, почему смешно... Нормально звучит, - смутился Пафнутьев под
горящим взглядом Худолея.
- Тогда говори, Паша.
- Значит так, Виталий... Дело это довольно своеобразное, как ты только что
выразился... Некоторые вещи смущают, некоторые настораживают...
- Меня тоже. Я, например, очень озадачен тем, что расследование этого
убийства
поручили именно тебе. Не в обиду, конечно, будь сказано.
- Значит, мы с тобой мыслим в одном направлении, - Пафнутьев смахнул со
стола невидимые крошки, словно расчищая место для разговора откровенного и
прямого.
- Говори, Паша. Я очень хорошо тебя понимаю, - Худолей уважительно
поморгал ресницами. Глаза его в это время оставались, как всегда, красноватоскорбными.
- Анцыферов, - наконец произнес Пафнутьев, преодолев в себе какое-то
сопротивление. - Он ведь и тебя вызовет, будет долго, нудно расспрашивать о
подробностях, успехах, находках... Это его право, разумеется. Может быть даже
долг...
- Я не должен говорить ему все? - спросил Худолей в упор.
- Видишь ли, Виталий, я не уверен в том, что он...
- Понимаю.
- Да? - Пафнутьев озадаченно посмотрел на Худо-лея. - Ну, хорошо. Если все
сопоставить... От моего назначения до...
- До личности пострадавшего, - подхватил Худо-лей, - то картина
вырисовывается недоуменная. Паша, об этом нельзя говорить вокруг да около. Или в
лоб, или совсем не надо. Намеки не пройдут. Иначе собьем друг друга с толку.
Если
мы вступаем в преступный сговор, надо и так сказать... Преступный сговор.
- Ну, так уж и преступный, - Пафнутьев досадливо отвернулся. - Обычное
рабочее совещание.
- Пусть, если тебе так легче.
- Хорошо, - вздохнул Пафнутьев. - Так и быть. Не надо Анцыферову о
треугольничке. Иначе мы его никогда, не найдем, он исчезнет с лица земли. И про
куртку с деревянными занозами в левом рукаве. И про то, как странно исчез
мотоцикл... Про кровь можешь сказать-поменять группу еще никому не удавалось.
- Отпечаток подошвы? - спросил Худолей.
- Не надо.
- Правильно, - одобрил эксперт. - Но ведь это... Сложная получается игра,
Паша.
- Авось. Скажи мне вот что, Виталий... Мне впервые приходится сталкиваться с
убийством, с таким убийством... Ты в этих делах вертишься постоянно. Я не
спрашиваю у тебя имен, мне не нужны даты и цифры... Скажи общем... Тебя ведь не
в
первый раз понуждают скрывать те или иные обстоятельства того или иного
преступления по настоянию того или иного человека?
- А как же, Паша! - воскликнул Худолей, прижав ладошки к груди. - А как же
иначе! Ведь истина - это не потаскушка, которая с любым согласна... Истина - это
приличная девушка, из хорошего общества, у нее уважаемые родители, у нее
возвышенные представления о жизни... Это все надо учитывать. Выходя замуж, или
другими словами, выходя к людям, истина должна выглядеть пристойно, чтобы все
радовались, на нее глядя, чтобы никто не упрекнул ее в низменных страстях
недостойном поведении, вульгарности манер... Дома, у себя на кухне или в спальне
она может выглядеть, как сама того пожелает, но на людях, другими словами в зале
правосудия, она должна быть прекрасной... Свежей и румяной!
- Как покойник?
- Что-то в этом роде, Паша. Вот подобрали Пахомова на асфальте... Знаешь в
каком он был виде? А в гробу не узнать, залюбуешься! Он тоже будет свежим и
румяным, - горящие, обрамленные красноватыми веками глаза Худолея говорили о
предельной откровенности.
- Ну, ладно, - проговорил Пафнутьев, - это касается видимости, внешней
подачи... А по сути?
- А какая разница? - воскликнул Худолей с азартом. Чувствовалось, что не
часто ему приходилось говорить на эти темы, но хотелось. - Подробности,
видимость, способ подачи создают суть, а суть тоже нуждается в поправках.
- И закон?
- Да, Паша! И закон. Ведь мы живые люди, мы не можем бездумно и бессердечно
втискивать судьбу человека в железные прутья параграфов, статей, пунктов и
подпунктов. Не роботы, слава Богу!
- Ну, ладно, - Пафнутьев устал от разговора. - Мы договорились?
- Паша! Могила!
- И чтоб не было недомолвок, скажу сразу... Румяна меня не интересуют. И
укладывать истину в гроб я тоже не собираюсь.
- Паша! - в отчаянии вскричал Худолей, но высказать ничего не смог -
распахнулись дверь и вошли оперативники, Ерцев и Манякин. Они не выглядели
усталыми и изможденными, от предложенного чая отказались, сославшись на то, что
только от стола. Где и чем их потчевали Пафнутьев уточнять не стал, хотя знал,
что
вот так просто, по одному лишь своему желанию, перекусить в городе невозможно.
Оперативники уселись рядом у стены, с интересом огляделись, окинули одинаковыми
взглядами Худолея. И тот невольно съежился, потускнел. Теперь у стены сидел не
разгоряченный спором, раскованно и дерзко мыслящий человек, сидел, плотно сжав
ладошки коленками, человек выпивающий, причем частенько и многовато.
- Готов вас слушать, ребята, - сказал Пафнутьев.
- Вот адрес пострадавшего, Пахомова Николая Константиновича, - Ерцев
положил на стол листок бумаги.
- О, да это совсем недалеко! - воскликнул Пафнутьев.
- Рядом, - подтвердил Манякин. - Если дворами - не больше десяти минут
ходу. В квартире осталась его жена, Лариса Пахомова. Дочь, у них есть дочь. Но
родители примерно месяц назад отправили ее к бабке на Украину. В Мариуполь. И
сама Лариса из Мариуполя. Женаты десять лет. Жили в мире и согласии, пока
Пахомов не стал личным водителем Голдобова - начальника управления торговли.
Ты, Паша, должен знать одну вещь... Голдобов хорошо знаком с бывшим Первым,
ныне председателем Совета... С Сысцовым. И не просто знаком, а, можно сказать,
пребывает в личных друзьях. Что, естественно, ко многому нас обязывает.
- К чему, например?
- К осторожности. К осмотрительности. К почтительности, - проговорил
Худолей, невозмутимо глядя в окно.
- Вот! - подхватил Манякин. - Человек все знает.
- Лариса Пахомова, - напомнил Пафнутьев.
- Да! Поговаривают, что у нее с Голдобовым отношения не только служебные...
- Зря говорить не станут, - согласился Худолей, не отрываясь от окна, словно
видел там срамные сцены из жизни высшего света города.
- Где работает?
- В системе торговли. Числится товароведом. Часто бывает в командировках.
- С Голдобовым?
- И с ним тоже. Как видишь, специалист незаменимый. Ее фотографию мы
видели на доске Почета в управлении.
- Красивая?
- Вполне, - кивнул Ерцев.
- Блуд в глазах, - добавил Манякин. - Блуд и похоть.
- Значит, красивая, - умудренно заметил Пафнутьев.
- Это как, Паша? - удивился Худолей.
- А так... Красота - это ведь не цвет волос и не разрез ноздрей... И не
завитушки
над ухом. Красота - это и есть блуд в глазах. Можно сказать поприличнее -
стремление к любви, готовность к любви, способность к любви... - Пафнутьев
впервые за весь день рассмеялся, глядя на озадаченные лица оперативников. - А
коли
есть блуд, значит, у нее и в остальном все в порядке. Значит, уверена в себе, в
своих
ближних и получает от них все, что требуется для нормальной жизни.
- Ну, Паша, ты даешь! - искренне восхитился Худолей.
- Минутку, - Пафнутьев придвинул к себе телефон и набрал номер. - Зоя? -
проговорил он голосом ласковым и почтительным. - Пафнутьев тебя тревожит...
- Пафнутьев меня не тревожит, - быстро ответила секретарша. - И никогда не
тревожил.
- Но, может быть, в будущем, Зоя...
- Сомневаюсь.
- Сомнения - это моя профессия, Зоя. Сомнения питают душу... Опять я насчет
письмишка... Принес человек письмо, а оно возьми, да и затеряйся в вашей
конторе.
Принес вечером, а утром его насмерть застрелили.. А в письме он своими
опасениями
поделился, сомнениями опять же...
- Нет письма.
- И не будет?
- Может быть, когда-нибудь найдется... Сейчас нет.
- И не было? - задал Пафнутьев главный вопрос. И секретарша поняла, что это и
есть самое важное в разговоре. Зоя помедлила с ответом, в ней явно боролись две
противоположные силы - желание быть искренней и верность служебному долгу.
- Что тебе сказать, Паша, - проговорила он раздумчиво.
- Спасибо, Зоя. Я понял, - и Пафнутьев положил трубку.
Некоторое время он сидел молча, разглядывая собственные ладони. Все молчали,
уважая высокие его раздумья, лишь изредка переглядываясь и делая друг другу
незаметные знаки - тише, дескать, начальство думает.
- Ладно, хватит вам перемигиваться, - Пафнутьев откинулся на спинку стула. -
Слушай мою команду. Виталий, с тебя снимки. Сделай пару десятков, потом при
надобности допечатаешь. Срок исполнения - завтра к утру.
Вместо ответа Худолей сложил руки на груди и склонил голову.
- На тебе, - Пафнутьев повернулся к Ерцеву, - ревизии последнего года. Все,
что касается управления торговли. Кого привлекали и за что, кого посадили и на
сколько, кого помиловали, на поруки взяли, кто откупился, отвертелся,
отгавкался...
Короче - вся уголовная хроника.
- Ни фига себе! - воскликнул Ерцев. - Да это на месяц работы!
- Не нужно слишком много подробностей, - успокоил его Пафнутьев. - Но
общая сводка, из которой можно было бы заключить о положении вообще,
понимаешь? Повторяю - сводка. Усек? Завтра жду с первыми успехами.
- Думаешь, они будут? - с сомнением спросил Ерцев.
- Уверен! - с преувеличенной напористостью произнес Пафнутьев. - Ты еще
себя не знаешь! - он повернулся к Манякину. - На тебе результаты медэкспертизы,
опознание...
- А кто опознает?
- Жена. Друзья. Соратники. Соседи. Хватит? Еще кого-нибудь назвать?
- Для начала достаточно.
- Но ты же знаешь, вовсе не обязательно, чтобы опознавали все, кого я
перечислил?
- Да уж сообразил.
- Слава тебе. Господи! - облегченно воскликнул Пафнутьев. - И с
баллистиками все нужно выяснить. Уточняю - картечь самодельная или заводская,
бывают шарики от подшипников, колотый чугун, рубленый свинец и так далее. Может
быть, что обнаружится - пыжи, жаканы, прокладки... Не забудь о содержимом
карманов.
- Деньги? - оживился Манякин. - Так их уже санитары расхватали на
сувениры.
- Какие деньги! - простонал Пафнутьев. - Блокнот, записная книжка,
телефоны, квитанции, билеты на поезда и самолеты, на трамваи и автобусы, письма,
наброски, бумажки для туалета...
- И это нужно? - удивился Манякин.
- Да! - заорал Пафнутьев. - Да! Изымешь для собственного употребления.
Разве ты не знаешь, что в стране нет туалетной бумаги?!
Корчился от хохота Худолей, вертел головой Ерцев, не зная, как помочь
товарищу,
а тот озадаченно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, что стоит за последним
указанием следователя.
- Мне кажется, - медленно проговорил Манякин, - что если при пострадавшем
действительно была туалетная бумага в каких-то количествах, то санитары и ее...
- Все! - закричал Пафнутьев. - Нет больше сил моих. Катитесь!
Ушли оперативники, убрался в свою каморку Худо-лей, в кабинете наступила
тишина, и Пафнутьев со вздохом откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди
и
закрыл глаза. Это была его привычная поза - затылком в холодную стену,
выкрашенную масляной краской, и неустойчивое раскачивание на двух задних ножках
стула. Он перебирал услышанные за день слова, вспоминал лица, имена, сведения, и
тасовал все это, тасовал, пока не начинала устанавливаться взаимосвязь между
событиями, пока не появлялся в них просвет.
В коридоре время от времени вспыхивали разговоры, перебранки, кто-то
прощался, кто-то канючил, жалуясь на жизнь. За окном шумела городская жизнь,
наполненная гудками машин, голосами, шелестом ветвей - начался ветер и появилась
надежда, что опять короткий дождь освежит зелень, хоть на какое-то время смягчит
зной.
- Похоже, Павел Николаевич, вы крепко влипли, - проговорил Пафнутьев вслух
и, оттолкнувшись от стены, склонился над телефоном. Этот номер он набирал
медленно, словно еще не решив окончательно, стоит ли звонить. Но палец продолжал
набирать одну цифру за другой, и, наконец, раздались длинные гудки, прозвучал в
трубке знакомый голос. Пафнутьев не сразу отозвался, все еще колеблясь. -
Привет,
Таня, - произнес он каким-то нерабочим, вечерним голосом. - Как поживаешь?
- А, Паша, - без подъема проговорила женщина. - Здравствуй, Паша. Жив?
- Местами, - у Пафнутьева сразу изменилось настроение. Шаловливые слова,
которые уже плясали на кончике языка, исчезли, уступив место усталым и
раздраженным.
- А вообще, что нового? - женщина явно тяготилась разговором.
- Самая большая новость в моей жизни - это то, что я вот собрался позвонить
тебе. Неплохая новость, а? - Пафнутьев сделал попытку придать разговору хоть
какой-то смысл.
- Долго собирался.
- Ждал, что ты позвонишь...
- Некогда, Паша.
- Дела? - участливо спросил Пафнутьев, уже жалея, что затеял этот разговор.
- Да... Сама удивляюсь, куда уходит время.
- Давай встретимся и я подробно, со знанием всех обстоятельств, объясню, куда
уходит время. Твое, мое...
- Сегодня не получится, Паша, - произнесла женщина, не потрудившись
придать голосу хоть какое-то сожаление.
- Экзамены? - подсказал Пафнутьев.
- Не только... Подруга заболела, надо навестить... Дома полный кавардак...
Все
собиралась за уборку взяться, .
- Гостей ждешь?
- Да какие гости, - небрежно сказала Таня, и Панфутьев улыбнулся своему
печальному знанию человеческих слабостей.
- Ох, Таня, Таня, - вздохнул он непритворно, - ты даже не представляешь с
каким страшным человеком разговариваешь. А если я скажу, что еще неделю назад
приставил к тебе одного толкового оперативника, который не спускал с тебя глаз
ни
днем, ни ночью? Теперь я могу сказать, чем заболела подруга, какая тебя ждут
экзамены и сколько они еще будут продолжаться. Могу сказать, почему у тебя
кавардак в доме, какие подарки кому подарила, что вручили тебе и за какие
заслуги...
Кто посетил тебя, и кого посетила ты...
- Слушай, неужели в самом деле приставил?! - ужаснулась Таня. - Это ведь...
Это незаконно!
- Очень даже законно. К нам прибыли на практику двое ребят... Надо же их на
чем-то проверить. Одного я приставил к тебе, поскольку всегда могу оценить
достоверность добытых сведений.
- Паша, это нечестно! - жалобно проговорила Таня.
- Если ты будешь и дальше вести себя со мной вот гак безжалостно, - жестко
проговорил Пафнутьев, - я его попросту посажу.
- За что?
- А почему ты не спрашиваешь, кого я собираюсь посадить? Эх, Таня, не любишь
ты меня, не жалеешь!
- Ну, почему же... Я очень тебя люблю.
- Когда говорят, что люблю очень, это значит, что не любят совсем. Мне не
нужно, чтобы ты меня любила очень. Очень - никто никого не любит. Все проще:
или любят, или нет.
- Опять ты за свои следовательские штучки...
- Я говорю только о любви.
- За что ты к нему прицепился?
- Ну... Прицепился я больше к тебе... А за что его сажать... У него три пары
джинсов, - конечно, Пафнутьев не знал, сколько штанов у нового поклонника Тани,
но он знал Таню.
- Это преступление?!
- Чтобы иметь три пары джинсов, надо совершить не одно преступление. Такова
жизнь. Давно его знаешь?
- Месяца два...
- О, так у вас все впереди!
- Не все.
- Даже так, - упавшим голосом обронил Пафнутьев. - Даже так... Ну, ладно,
приятно было с тобой поговорить. Если что - звони. Всегда рад, как говорится.
- Зашел бы как-нибудь, Паша!
- Зайду. Обязательно. Как пригласишь, так и зайду.
- Приходи сейчас, - произнесла Таня несколько вымученно.
- Что же это получается - запугал бедную девочку, нагнал страху и,
воспользовавшись ее беспомощным состоянием, в дом проник... Нет уж! В другой
раз.
Но предупреждаю - я страшный человек. А в гневе даже неистовый. Все. Целую.
И Пафнутьев положил трубку, хотя слышал, что Таня еще что-то пыталась
объяснить. Он снова откинулся на спинку стула, нашел затылком привычное место на
холодной стене. Его озадачила двойственность собственного положения. С одной
стороны, от него требуют результатов, но в то же время предпринимаются явные
усилия, чтобы их не было. Иначе как понимать, что именно его, никогда убийствами
не занимавшегося, вдруг бросают в это дело? Теперь эта пропажа письма в
милиции...
Колов не учел, что в журнале может быть запись о посещении Пахомова... Здесь у
них
прокол. И устроил им это... Пахомов. Он знал, что находится в зоне риска.
Наверняка
от него что-то требовали, к чему-то склоняли, чем-то угрожали. И если убийство
состоялось, значит Пахомов не дрогнул. Следовательно, убийство было не
случайным.
А убийцы - всего лишь исполнители. За ними стоят другие люди -
состоятельные и осторожные. Они могут сделать заказ, расплатиться и остаться в
стороне. И то, что ты, Павел Николаевич, оказался в роли следователя... Это их
выбор.
Ты должен уяснить и запомнить - именно они, организаторы преступления, выбрали
тебя. А задача их заключается в том, чтобы следствие шло активно, но без
результатов.
Ты не должен их обнаружить. Да тебе никто и не позволит. Значит ты, Павел
Николаевич, оказался вроде чучела - руками маши сколько угодно, но с места не
двигайся.
Ну что ж, будем махать руками...
Но почему выбор пал на меня? А потому, Павел Николаевич, что ты в прокуратуре
самый занюханный и никто в тебя не верит. Ты самый бестолковый и потому самый
безопасный. Нравится это тебе или нет, ласкает это твой слух или оскверняет...
Дальше - Колов... Он принял меня, чтобы убедиться - расследование в
надежных руках. Ха! Письмо не отдал, а потому не отдал, что в нем все ответы
изложены открытым текстом. Письмо не найдется, в этом, Павел Николаевич, не
сомневайся. И не стоит тебе тревожить Колова, тешить его своей беспомощностью.
Он
сам позвонит... Не выдержит неизвестности и сам подаст голос... Если, конечно,
сможешь создать некую завесу таинственности вокруг следствия. Итак, твоя задача
-
поменьше трепаться. Или наоборот - трепаться побольше, но бестолковее, дурнее.
Чтобы все знали - глухо. В этом твой шанс и твое спасение.
Он окинул взглядом кабинет, заваленный окровавленными тряпками, корявыми
кастетами, обрезами, ножами, железками и деревяшками, торчавшими из-под каждого
шкафа, стола, стула, мысленно посмотрел на себя - сероватый, тесноватый костюм,
бесформенные туфли, застиранный воротничок рубашки, который когда-то блистал
белизной.
- Все правильно, - проговорил он вслух. - Все правильно... Зашморганный ты,
Павел Николаевич. И смотреть на тебя просто противно. И показания тебе дают не
уверенные даже в том, что правильно поймешь сказанное, оценишь откровенность,
прямоту, отчаяние сидящего перед тобой человека... Таня - ладно, с Таней
разберемся, Бог даст... Но в этой жалкой одежонке ты приходишь словно бы из
прошлого, из паскудного прошлого... Над тобой смеются, а теперь еще и в дураки
записали... Поприкинули, кто тут всех дурней? Конечно, Пафнутьев. Вот ему и
поручим... Валяй, Павел Николаевич! Вперед! Ату!
- Неужели не ошиблись во мне? - вдруг подумал он зло. - Неужели для того
меня и держат здесь, чтобы поручать время от времени такие вот забавные дела?
Напрасно, ребята, это вы напрасно, - Пафнутьев вдруг ощутил упругие удары
сердца.
- Напрасно, - повторил он. - Не надо так, ребята, с мной. Как бы не ошибиться...
Как бы вам не сплоховать.
Поколебавшись, Пафнутьев набрал номер телефона Халандовского.
- Аркаша? Опять я... Пафнутьев.
- Слушаю тебя, Паша.
- Скажи, пожалуйста... Только откровенно... Я не показался тебе...
занюханным?
- Хм... Смотря что иметь в виду...
- В самом полном и прямом смысле слова!
- Видишь ли, Паша, - Халандовский помялся, сбитый с толку неожиданным
вопросом, - возможно, у тебя такая работа, что легкая занюханность и не мешает?
- Значит, есть? - Пафнутьев представил себе печальные глаза своего друга.
- Как и у всех нас, - помедлив, ответил Халандовский. - Это то качество,
которое свойственно всему нашему государству. И потом, Паша... Когда с нами
происходят те или иные события, на первый взгляд пустяковые, незначительные
события, мы обнаруживаем, что слегка занюханны, слегка заброшенны, слегка
отвергнуты... Чаще всего это дает понять женщина... Может быть, сама того не
желая.
Начальство принимает нас в любом виде, подчиненные тоже готовы многое простить,
семья... Семья часто не представляет даже, что мы можем быть другими... А вот
женщины... С ними сложнее. Я прав, Паша?
- Ох-хо-хо!
- Это печально, - умудренно ответил директор гастронома. - Я могу тебе
помочь?
- Только ты, Аркаша! Я знаю безграничность твоих возможностей, поэтому и
звоню.
- Говори, Паша.
- Мне нужно несколько хороших вещей... Туфли, штаны, кепочка... Может быть,
легкий костюм... Или курточку? Как посоветуешь?
- Ты ведь не позволишь подарить тебе все это?
- Не могу, Аркаша. С удовольствием, но не могу. Меня не правильно поймут.
- Все это стоит примерно половину твоей годовой зарплаты.
- Сколько?!
- Да, Паша. Да. Это грустно, но это так.
- Как же быть?
- Бери взятки.
- Не дают! - рассмеялся Пафнутьев.
- Начни с меня.
- Ты серьезно?
- Вполне.
- Хм... Больно круто.
- Тогда назови это дружеским подарком. Ты, Паша, можешь быть уверенным в
том, что я никогда не напомню об этом. И тебе не придется ради меня нарушать
закон.
- Ха, я сам его нарушу! По своей доброй воле, когда дело коснется тебя.
- Спасибо, Паша, я буду это помнить; - несмотря на расслабленность
Халандовского, при разговоре с ним надо было всегда соблюдать крайнюю
бдительность. Он слышал все, не пропускал ни единого неосторожного слова,
опрометчивой интонации, рискованной шутки, мгновенно подсекая собеседника, как
простодушную рыбешку, и выволакивая его, беспомощного и покорного, на ясное
солнышко.
- Ладно, созвонимся, - Пафнутьев прибег к привычной уловке, чтобы закончить
чреватый разговор. "Созвонимся" - говорил он Тане, когда в прежние счастливые
времена она слишком уж допекала его укорами, это словечко он бросал и
подчиненным, и начальству, когда нечего было сказать или когда хотелось уйти от
обещаний, к которым его подталкивали.
- Созвонимся, - великодушно согласился Халандовский.
По привычке оглянувшись - не забыл ли какую бумажку, запер ли сейф, прикрыл
ли форточку на случай ночной грозы, Пафнутьев покинул свое рабочее место. Опять
же по привычке постарался побыстрее и незаметнее прошмыгнуть через коридор,
чтобы не натолкнуться на начальство, не встретиться с человеком, который бы
снова
увлек его в пыльные недра прокуратуры по делам важным и неотложным. Выйдя на
порог, он с наслаждением зажмурился от яркого предвечернего солнца и лишь
постояв
несколько мгновений, решился шагнуть со ступенек. Отойдя на сотню метров,
вспомнил, что так и не заглянул к Анцыферову.
- Перебьется! - проговорил он в сердцах и размеренно зашагал в сторону
перекрестка, где утром разыгрались столь печальные и неожиданные события.
Обычные обязанности Пафнутьева не требовали от него большого напряжения, не
были слишком уж нервными, и по вечерам он не ощущал себя закабаленным
очередным делом. Все, что не успел сегодня, можно было закончить завтра,
послезавтра, через неделю. Дела, которые поручали Пафнутьеву, странным образом
соответствовали его характеру. Вполне возможно, что ему и подбирали дела, не
требовавшие срочности, отвечавшие его собственной неторопливости и
основательности. А он, привыкнув, невольно склонялся к мысли, что дела все
такие.
Это было заблуждение и Пафнутьев знал, что это заблуждение. Он видел, как
работает тот же Дубовик - бессонные ночи, неожиданные выезды, досадные срывы,
когда вынужден, наплевав себе в душу, освобождать какого-нибудь хмыря, за
которым
носился не одну неделю. Но следовал телефонный звонок или добродушный совет,
следовала выволочка от Анцыферова и... И приходилось отпускать, стараясь не
замечать блудливую улыбку подонка.
Бывало, что делать, и с Пафнутьевым бывало. Ну что ж, рассудительно говорил
он
себе в таких случаях - специфика работы. И вспоминал лукавые слова Анцыферова
- задача не в том, чтобы отлавливать и сажать всех, кто того заслуживает, задача
в
том, чтобы содержать общество в разумном правовом равновесии, чтобы каждый знал
о существовании справедливости, но не был в ней полностью уверен, тогда он
управляем и законопослушен... Не стремитесь к бытовой справедливости, не
увлекайтесь так называемым житейским здравым смыслом. Есть смысл более
высокий, есть целесообразность высшего порядка... Государственная! - и он со
значением поднимал обе руки, как бы поддерживая пошатнувшуюся планету.
Теперь же Пафнутьев неожиданно ощутил острую неуютность в душе. Он и Тане
позвонил в какой-то смутной надежде обрести прежние покой и уверенность. И,
кажется, она его поняла, даже предложила повидаться. И не потому, что так уж
испугалась за своего приятеля, она понимала, что Пафнутьев ничего плохого ему не
сделает, даже если для этого будут основания. Таня с первых дней из знакомства
поняла, что Пафнутьев живет не по статьям закона, а по устаревшим приметам
здравого житейского смысла, от которого так настойчиво и безуспешно отучал его
прокурор Анцыферов.
"Чаще надо позванивать красивым женщинам, Павел Николаевич, - корил он
себя, удаляясь от прокуратуры. - Даже когда для этого вроде бы и нет прямой
необходимости. Напоминать надо о себе, чтобы они ни на минуту не забывали -
есть,
есть на свете Павел Николаевич Пафнутьев, который их любит, к ним стремится,
хотя
и безуспешно..."
Да, неуютно было Пафнутьеву в этот вечер. Слишком многое было нарушено в его
привычных представлениях. По его понятиям, сразу же после убийства нужно было
организовать следственную группу из ребят опытных, цепких, шустрых. Он мог бы
войти в эту группу в качестве одного из многих, и было бы вполне разумно
поручить
ему проверить состояние дел в том же Управлении торговли. А тут вдруг нечто
несуразное - он да еще два опера-недоумка... Но с другой стороны, Павел
Николаевич, тебе дается шанс проявить себя, показать наконец, на что ты
способен,
тебе предоставляется возможность заглянуть в замочную скважину городской жизни,
скрытой от посторонних глаз, ушей и прочих органов дознания...
Остановившись у газетной витрины, Пафнутьев пробежал взглядом по заголовкам,
отдавая предпочтение четвертым полосам газет - нет ли чего про неопознанные
летающие объекты? Он чувствовал к ним какую-то неодолимую тягу, как и к
откровениям экстрасенсов, астрологов - эти ребята тоже тревожили его
следовательскую душу своими непредсказуемыми способностями в области сыска. Он
видел в них коллег, испытывая некую ревность - слишком легко и просто им
открывалось то, чего он должен был добиваться неустанными усилиями, работой
долгой, изнурительной. Что же касается политических страстей, экономических
бурь,
социальных потрясений, то все это не интересовало Пафнутьева - по простоте
душевной он уклонялся от всего, во что не мог вмешаться.
Но в этот день его внимание привлекли не столько астрологические прогнозы на
год черной обезьяны, сколько прекрасные кожаные туфли, о которых он и сам мечтал
не один год. Человек в туфлях стоял по ту сторону газетной витрины, Пафнутьева
видеть не мог и потому следователь рассматривал туфли подробно, с явной
заинтересованностью. Желтая кожа, мягкая выделка, литые пряжки из красноватой
меди - все выдавало нездешнюю добротность. Не поговори час назад с Халандовским
о желании одеться пристойно, Пафнутьев, вполне возможно, и не увидел бы этих
туфель, а так они стал как бы продолжением разговора.
И было еще одно обстоятельство - Пафнутьев сегодня уже видел эти туфли. Не
так уж часто мы встречаем хорошие вещи, чтобы тут же о них забыть, они врезаются
в
воображение, истязая напоминанием о скромности наших возможностей.
Так вот - Пафнутьев на эти туфли сегодня уже бросал взгляд тоскливый и
жаждущий. И сейчас, время от времени поглядывая на переминающиеся по ту сторону
витрины туфли, он пытался вспомнить - где?
Утро... Место происшествия... Перекресток, переулок, эксперт Худолей,
оперативники, прохожие... Нет, отпадает. Идем дальше... Анцыферов? Отпадает. У
него туфли не хуже, но черные, в тон костюму. И потом, Анцыферов строже, он себя
блюдет и не наденет на работу столь легкомысленную обувь. Дальше - милиция.
Приемная Колова, секретарша Зоя, в приемной посетители... Что-то там
промелькнуло... Человек в углу с газетой... Нога за ногу, лица не видно,
раскрытый
газетный лист... Ждал приема? Но у Колова никого не было и Зоя вполне могла его
впустить... А она не обращала на него внимания... Случайных людей в приемной
начальника городской милиции не бывает... Но когда я выходил от Колова и
приставал
к Зое со своими вопросами... Мне ничто не мешало... Если бы в приемной сидел
этот
человек, я бы не решился спросить о письме... Значит, его уже не было. Куда же
он
делся? И какого черта дожидался? Ну, ладно, тут я могу ошибиться, поскольку в
приемных больших начальников здравость мышления часто уступает место чему-то
другому.
Идем дальше, Павел Николаевич... Прокуратура. Ты вернулся в свою родную
контору. Общался с Худолеем, вручил ему бутылку водки в слабой надежде, что тот
вовремя сделает снимки, и вообще отнесется к обязанностям более или менее
пристойно... Как бы там ни было, водку ты вручил, чем осчастливил несчастного на
целые сутки... Потом рванулся к Анцыферову, но передумал, по каким-то
надобностям
выскакивал в коридор... Стоп! Есть!
Пафнутьев с облегчением перевел дух и оглянулся - не слишком ли явно выдает
свою радость. - Ну, молодец ты, Павел Николаевич, ну, молоток!
В прокуратуре, как всегда, было полно народу - свидетели, жалобщики,
доносчики, обвиняемые. В конце коридора сидел человек явно здесь чужой - это
Пафнутьев понял сразу и еще отметил его роскошные туфли. Парень сидел с газетой,
но не с развернутой во всю ширь, а в несколько раз сложенной. Он не связан с
прокуратурой, это ясно, иначе не выглядел бы столь вызывающе. А он выглядел
вызывающе.
Работа в прокуратуре дала Пафнутьеву одну странную способность - едва
взглянув на человека, он сразу мог определить цель его прихода в эти сумрачные
коридоры, мог сказать вызван этот человек в качестве свидетеля, подозреваемого,
пострадавшего. По внешнему виду Пафнутьев легко узнавал алиментщиков,
самозастройщиков, людей, у которых угнали машину, увели жену... Вряд ли он смог
бы толково перечислить признаки, которые подсказывали ему тот или иной вывод, но
ошибался редко, Итак, парень сидел, закинув ногу на ногу, откинувшись на спинку
стула, поигрывая носком туфли - так в этом коридоре не сидят. В позе сквозила
непричастность к здешним кабинетам и их служителям. Человек вызванный - уже
зависим. Даже если его пригласили консультантом, экспертом, советником.
Так уж сложилось, что прокуратура в восприятии наших граждан являлась
учреждением если и не зловещим в полном смысле слова, то весьма
непредсказумемым.
А этот парень сидит, закинув ногу на ногу. Причем, газета ему явно надоела.
Пафнутьев знал, как читают газету с интересом, как скучают с газетой, как с
помощью
газеты тянут время, как маскируются. Так вот, этот тип - маскировался. На нем
был
светло-серый костюм и голубая рубашка, - вспомнил Пафнутьев. Рубашка со свежим,
жестковатым воротником. Запомнил он эту подробность, потому что сопоставил его
воротник со своим - смятым и скомканным...
Напустив на лицо скуку, Пафнутьев, не отрывая взгляда от газет, медленно
двинулся в конец витрин, намереваясь обогнуть их и зайти с другой стороны. Но
обладатель желтых туфель, видимо, ожидал чего-то похожего и тут же двинулся в
противоположную сторону. Ему казалось, наверное, что он выбрал удачную позицию
- оставаться невидимым, находясь в шаге от объекта наблюдения. Действительно,
едва Пафнутьев обошел витрину, парень нырнул за поворот.
Если допустить, что этот тип сидел в приемной Колова, подумал Пафнутьев
озадаченно, если я уверен, что наткнулся на него в прокуратуре, если я вижу его
сейчас в двух шагах, то просто вынужден сделать вывод прямой и очевидный -
слежка. Но, судя по всему, парень в оперативном деле новичок. Настоящие оперы
такие туфли не носят. Тем более на работу. Хорошие вещи ныне у кого угодно
вызывают настороженность и желание немедленно ими возобладать. Для опера это не
просто недосмотр, это грубая ошибка, в которую и поверить-то невозможно. Отсюда
вывод... Туфли для него - вещь настолько естественная, что он даже не
подозревает
- выглядит вызывающе. И в прокуратуре вел себя глупо, стараясь подчеркнуть
пренебрежение ко всем этим допросам, вопросам, запросам... И сидел в конце
коридора, в небольшом тупичке. Обособлялся. Следовательно, ни в какой кабинет не
стремился - люди обычно торчат у двери, за которую им необходимо попасть.
Это не опер - твердо решил Пафнутьев.
Кто же он?
Представитель противной стороны? Другими словами, убийцы приставили своего
наблюдателя?
Но как тогда понимать его пребывание в приемной Колова? У того есть оперы, и
неплохие, грамотные. Почему же он прибег к помощи этого пижона?
Пафнутьев озабоченно посмотрел на часы, дескать, пора. И, не оглядываясь,
пошел
прочь от газет. И подумал, поймал себя на опасливой мыслишке - пистолет остался
в
сейфе. Напрасно. Если сегодня все сойдет, на будущее надо иметь в виду.
Это был обычный пятиэтажный дом из серого силикатного кирпича. У подъездов
сидели старушки, в стороне, на железных прутьях, крючьях, кольцах визжали дети,
воображая себя не то космонавтами, не то обезьянами - и то, и другое приводило
их в
одинаковый восторг. Сваренные из толстой проволоки аттракционы, призванные
украсить детство, похоже, вполне справлялись с поставленной задачей. В глубине
двора за разросшейся зеленью, полувытоптанной, полуобломанной, виднелась
покосившаяся беседка, которая вряд ли когда пустовала. Пафнутьев и сейчас мог
поспорить, что зайдя в нее, увидит подвыпивших мужичков, перекидывающихся в
картишки, в домино, в углу обязательно стоит замызганная сумка, а в ней
несколько
бутылок водки, которые мог купить каждый желающий за тройную, естественно,
цену.
Старушки на скамейке шептались зловещими голосами, обсуждая утреннее
происшествие, коснувшееся их дома, их соседа, на прохожих поглядывали с
подозрением, дружно замолкали при появлении нового человека, отовсюду ожидая
опасности. Даже на детей не покрикивали, а лишь шикали, чтоб те не кричали
слишком громко, не нарушали их горестную сосредоточенность.
Пафнутьев, поколебавшись, решил вначале заглянуть в беседку.
- Привет, труженики! - сказал он, входя. - Как жизнь молодая?
На него уставились молча, неодобрительно. Здесь не принято было
приветствовать, восклицать, вот так круто входить в разговор. Пафнутьев знал об
этом,
но на нарушение обычая пошел сознательно.
- Водка есть?
И опять никто не ответил, но на него посмотрели уже с интересом, как на
человека
в чем-то забавного.
Гость явно пренебрегал принятыми нормами общения, не те слова говорил, да и в
тоне звучала снисходительность. А должен был проявить зависимость, готовность
все
стерпеть, чтобы получить, в конце концов, бутылку. И само слово "водка" вслух не
произносится, да еще с такой легкостью. О ней спрашивают как о заветном, о чем и
сказать грешно. Сначала одними бровями ты должен вскинуть - "Есть"? Или же
произнести нечто незначащее, вроде ни о чем, например: "Ну как?" Да и вопрос
задается опять же со смущением и беспомощностью, готовой тут же превратиться в
безутешность. А вот так сразу, со ступеньки требовать: "Водка есть"... Грубо
это,
безнравственно. Оскорбительно. Мужики от этого вопроса поежились, переглянулись,
потупились.
Сознавая все сделанные им оплошности, Пафнутьев вошел в беседку, сел на узкую
скамейку, весело глянул на обитателей.
- Ладно, - сказал он, - не будем темнить... Соседа вашего сегодня хлопнули, а
мне вроде того, что поручили этим заняться... Тыкаюсь-мыкаюсь, а узнать нигде
ничего не могу... Вроде, водителем работал, вроде, в этом доме жил, вроде, жена
у
него... Дочка где-то... Может, вы чего скажете?
- А чего услышать хочешь? - с какой-то испитой нервностью спросил небритый
тощий парень.
- И сам не знаю, - вел свою дурацкую линию Пафнутьев. - К чему
подступиться, с какого конца - понятия не имею. Вот и подумал - может, вы чего
знаете про этого самого Пахомова? Вы же в этом дворе все знаете... А убили
мужика
так, что в нашей конторе за головы схватились. Не было такого никогда! Средь
бела
дня, из двух стволов, на виду всего города... Ошалеть можно.
- Да, гробанули Кольку - будь здоров! - согласился пожилой степенный мужик
в спецовочно-синем халате - не то грузчик из соседнего магазина, не то слесарь
из
ближайшего подвала.
- Главное - узнать, за что! - подхватил Пафнутьев.
- А! - спецовочный махнул рукой. - Какая тайна, никакой тайны тут нет... Вон
подойди к подъезду - любая бабка все секреты откроет.
- Ну, бабки, - ладно, скажи сначала ты, уж коли давно все известно, - в
голосе
Пафнутьева прозвучало и почтение к знаниям мужика, и пренебрежение к бабкам, и
собственная благодарная заинтересованность.
- Персональным был Колька. Большого начальника возил. Тут надо копать.
Говорили ему - брось это дело, запутаешься... Не послушал. И вот, нате вам!
- А здесь, во дворе, он ни с кем не ссорился, морду никому не бил, баб чужих
не
трогал?
- Не то что не бил, знаться не хотел! - выкрикнул нервный парень с какой-то
исступленной обидой. - Ты вот сидишь в беседке? Отвечай, сидишь?
- Ну, сижу, - кивнул Пафнутьев. - И что?
- А он ни разу! Чего ему здесь делать? Бутылку всегда на складе возьмет,
начальство в багажнике забудет пару поллитровок, баба в сумочке принесет... На
кой
мы ему? Какая ему от нас корысть?
- Тут еще, наверно, и в бабе евойной дело, - проговорил спецовочный. - В
Лариске.
- А что баба? - живо повернулся к нему Пафнутьев.
- Та еще баба! - нервный сплюнул сквозь провал в зубах и отвернулся, словно
бы не в силах больше продолжать этот разговор.
- Не понял! - требовательно произнес Пафнутьев. - Что она у него - дура?
- Игривая больно, - негромко пояснил мужик в синем халате. - Понял?
Играться, значит, любит. Дошло?
- С детишками, что ли обожает возиться?
- Ха, с детишками! - воскликнул нервный. - Это уж точно! Только тем
детишкам уж паспорта давно повыдавали. А некоторым и о пенсии пора подумать, о
заслуженном отдыхе... Такие у нее детишки.
- Круто, - покачал головой Пафнутьев. - Это что же, она с соседями такие
кренделя выделывает? Оно вроде бы и ни к чему при таком надзоре, - он кивнул в
сторону плотных рядов старушек.
- Какие соседи! - возбуждаясь, закричал парень. - Какие, к чертовой матери,
соседи! - он махнул ладошкой, из которой выпирали тонкие, почит куриные
косточки. - Иногда такая машина подкатит к подъезду... Закачаешься! Понял?!
Закачаешься.
- "Мерседес", - негромко сказал в наступившей тишине третий мужичок, до
того молча сидевший в дальнем углу беседки и вроде не проявлявший интереса к
разговору. Был он плотный, со здоровым цветом лица, и клетчатой рубашке с
подкатанными рукавами. На следователя взглядывал изредка, но остро, как бы не во
всем доверяя ему. Похоже, механик, - для себя определил Пафнутьев.
- Ты Михалыча слушай! - опять взвился небритый парень. - Он в машинах...
Бог, царь и герой. Не нам с тобой чета. Верно, Михалыч?
- Что-то я не видел в городе "мерседеса", - растерянно тянул свое Пафнутьев.
-
Надо же, как бывает...
- Зеленый "мерседес" с перламутром, - негромко проговорил механик. -
Цвет... Вот, - он вынул из-под скамейки и поставил на стол пивную бутылку. -
Цвет
бутылочного стекла - так и называется. И перламутр. Мелкая искра. Модель не
новая, ей уж лет десять. Оттуда пригнана, из-за бугра. Из Германии.
- Почему именно из Германии? Может, из Голландии? Оттуда тоже, я слышал,
гонят.
- Буква "Д" на багажнике, - терпеливо пояснил механик. - Дойче, надо
понимать. Они эти буквы навечно ставят, ни снег, ни зной на них не действует.
Буква
уж чуть тронутая, старая буква, и машина старая. По их понятиям. А для нас -
чудо
света. Вид неплохой, но в руках побывала.
- Может, кто из заезжих посетил соседку? - раздумчиво проговорил Пафнутьев.
- Наш номер, - отрезал механик. - Частный.
- И что же она, постоянно на этом "мерседесе"?
- Какой постоянно! - опять взвился нервный. - Пару раз приезжала. Но это
такая машина, что не забудешь... А чаще "жигули". Иногда "Волга". Черная. Понял?
Черная, последней модели. Казенная.
- А за рулем "Мерседеса" кто был?
- А черт его знает! Мордатый хмырюга, упакованный.
- Это как?
- Не знаешь, что ли? - рассмеялся парень, довольный своей осведомленностью.
- Глянешь и сразу понимаешь - все у него есть. И видик дома стоит, порнухой
набитый до отказа, и со шмотками порядок, и баба всегда под рукой... Одно слово
-
упакованный. И это... чисто хряк.
- Молодой?
- За тридцать. Самый сок.
- Жирный?
- Не сказал бы... Но зад такой, что этот несчастный "мерседес" стонет под
ним,
- парень сплюнул под ноги то ли от презрения к мордатому хмырю, то ли от
презрения к самому себе - человеку, у которого нет ни "мерседеса", ни бабы. - В
порядке мужик, - добавил он, уставившись в пространство двора маленькими
больными глазками. - С ним это... Лучше не заводиться.
- Может, это для вас важно, - заговорил механик, терпеливо переждав крики
парня. - Чуял Николай опасность, знал, что угроза подстерегает. И это...
нервничал.
Помню, сидим вот так же...
- Да-да-да! - зачастил парень. - Точно! Ты слушай Михалыча, ты его слушай.
Михалыч, давай!
- Так вот, - невозмутимо продолжал механик, - сидим недавно вот здесь в
этом же составе. Уже стемнело.. Вдруг грохот - распахивается дверь подъезда и
выскакивает Коля. Босиком. В руке - топор. И прожогом - за дом. Они живут на
первом этаже и мы подумали, что скорее всего кто-то к окну подобрался в
темноте...
Там кустарник, подобраться можно... Минут через пять возвращается. Вошел в
подъезд, по сторонам не смотрит. Мы подумали - уж если выскочил босиком, с
топором... И тихонько, кустами за дом прошли. Вдруг там кто-то с раскроенным
черепом лежит...
- А что! Запросто мог уложить! - нервно вскрикнул парень, видимо, все еще
переживая увиденное. - Зря человек хвататься за топор не станет! А если
схватился,
то тут трудно удержаться, чтоб в дело не пустить.
- Нет, - спокойно продолжал механик - Все было чисто. Никого Николай не
порешил в тот вечер. Да и вы в своей конторе уж знали бы.
- Но хотелось, - протянул парень. - Видно было, что не прочь Коля топориком
поработать.
- Не поработал, - твердо повторил механик.
- Зато над ним поработали! И как! Говорят, на три метра мужика отбросило! А!
- глазки парня горели от возбуждения, он, похоже, ярче других представил
утреннее
убийство.
Пафнутьев помолчал, подумал, что неплохо бы записать услышанное, составить
протокол, взять адреса мужичков, но отказался от этой мысли. После такой
доверительной беседы переключиться на протокольный допрос будет непросто, да и
не будут мужички уже столь откровенны и бесхитростны. Спросил только:
- А сами здесь живете? В этом доме?
- Да, если это можно назвать жизнью! - расхохотался парень, показав провалы в
зубах. - Наверно, к себе пригласите? Показания будете снимать?
- Да надо бы, - вздохнул Пафнутьев. - Может, попваже, не сейчас. А Лариса
дома?
- Только что прошла. Вон наши старухи высыпали, как мухи... Боялись
пропустить ее возвращение, - пояснил спецовочный. - Теперь и мышь не пробежит
незамеченной - круглосуточное наблюдение установили бабки.
- "Мерседес" последний раз давно видели?
- Да уж месяц прошел, не меньше... Чаще "семерка" заезжала, - ответил
механик.
- А за рулем в "семерке"? Тот же хмырь?
- Не могу сказать. Не видел. Они, наверно, договаривались по телефону...
Только
машина подойдет, только становится - уж и она из подъезда выходит.
- Понятно. А теперь, если не возражаете, запишу ваши фамилии - вдруг
уточнить что потребуется. Мало ли...
Поначалу все насторожились, помялись, видимо, не чувствуя себя вполне чистыми
перед законом, но согласились. Назвали и адреса, и телефоны. Пафнутьев
старательно
все записал в своем блокнотике, почувствовав удовлетворение, какое посещало его
после удачно выполненной работы. Появились зацепки, версии, люди, которые могут
опознать и семерку "жигулей", и зеленый "мерседес", и мордатого хмырюгу.
Расследование наполнялось живыми людьми.
Подходя к подъезду, Пафнутьев почти физически ощущал нестерпимый интерес
старушек, занявших две скамейки вдоль прохода. Годы однообразного существования
приучили их ценить самые незначительные события, а тут вдруг жизнь подбросила
такое кошмарное происшествие. Небось, помолодели от волнения, - усмехнулся про
себя Пафнутьев. - "Ничего, бабули, мы еще встретимся, еще поговорим, и вы
расскажете все, что томит ваши души..." - Он шел между скамейками и старушечьи
лица, как подсолнухи за солнцем, поворачивались вслед за ним.
Дверь квартиры Пахомовых отличалась от соседних - плотная обивка,
перетянутая тонкими стальными струнами, создавала рисунок изысканный, ощущение
добротности и недоступности жизни, протекающей в этой квартире. Соседние двери
были просто выкрашены коричневой краской, казалось, строители лишь недавно ушли
из подъезда.
Нажав кнопку звонка, Пафнутьев прислушался. В квартире стояла полнейшая
тишина, потом что-то прошуршало, он явственно почувствовал, что за дверью есть
живой человек. Видимо, там колебались - открывать ли, не стоит... Но замок в
конце
концов щелкнул, и Пафнутьев увидел перед собой хозяйку. И сразу понял - да, это
она, Лариса Пахомова. Она не выглядела слишком уж убитой происшедшим. Лишь
бесконечная усталость была на ее сером лице.
- Здравствуйте. Вы Пахомова?
- Да.
- А я - Пафнутьев. Следователь прокуратуры. Войду, если вы не возражаете.
- Входите, - сказала она безразлично. И, не оборачиваясь, пошла по
коридорчику, свернула на кухню - босиком, в длинном розовом халате, прошитом
квадратами, отброшенные назад волосы плескались по спине. Пафнутьев осмотрелся.
Квартира была довольно бестолково обставлена, но все вещи были хорошими.
Мелькнула в комнате стенка, сверкнула искорками хрусталя люстра, в кухне высокий
холодильник непривычного зеленого цвета. Хороший холодильник. Наверняка, там
найдется бутылочка минеральной воды...
- Вы уж меня извините, - сказал Пафнутьев, останавливаясь на пороге кухни. -
Понимаю, что некстати...
- Да ладно... Ваши уже приходили, тоже извинялись... А потом повезли на
опознание.
- Опознали?
- Да, все в порядке, - она улыбнулась и Пафнутьев понял, что хозяйка слегка
под хмельком. - Опознала, - она села на стульчик, втиснутый между стеной и
маленьким столиком. Механически передвинула сахарницу, чашку. - Садитесь, чего
стоять... В комнате полный бардак, лучше здесь посидим... Чаю выпьете?
- Лучше водички, если, конечно, найдется.
- Найдется. А как насчет водки? - она в упор посмотрела на него, вскинув
тонкие изогнутые брови.
- Можно и водки, но как-нибудь в другой раз. Служба... Прошу простить
великодушно.
- Как хотите. А я с вашего позволения пригублю, - Лариса поднялась, вынула из
холодильника бутылку нарзана, и Пафнутьев не смог сдержать внутреннего стона.
Вынула и початую бутылку водки, и хорошей водки, отметил следователь,
"Сибирская". В продаже таких нет и, наверно, уж не будет. Поднявшись на цыпочки,
Лариса взяла с полки два тонких стакана. Пафнутьев заметил - кроме халата на ней
не было ни единой одежки. Откуда-то возникшим в ее руке ножом открыла "Нарзан"
- он завороженно смотрел, как под действием небольшого взрыва рванулись вверх
мелкие пузырьки. Наполнив его стакан, Лариса почти столько же налила себе водки.
Пафнутьев удивился, но промолчал. Вода оказалась холодная, острая, и он
почувствовал, как что-то оживает в нем. Лариса выпила так же спокойно, до дна. И
отставила стакан, немного помедлив, словно прислушиваясь к себе.
- Пейте еще, - она поймала стыдливо брошенный на бутылку взгляд
Пафнутьева. - Там такая жара... Пейте, я еще открою, если захотите.
- Спасибо. Скажите, Лариса, как вы объясняете происшедшее?
- Чушь какая-то. Не знаю, что и думать. Пафнутьев внимательно посмотрел на
женщину и согласился со всем, что сегодня услышал о ней. Действительно, во
взгляде
у нее была игра, которую можно было назвать и блудом. Но сейчас все было
подавлено
горем. Вспомнил слова Ерцева, странные слова... Когда ей сообщили об убийстве,
то
первое, что он произнесла, было - "убили все-таки..."
- Может быть, у него завелись враги, недоброжелатели? - спросил Пафнутьев.
- Да какие враги! Он же водитель.
- Никто не угрожал ему? Возможно, были какие-то звонки, письма...
- Мне об этом ничего не известно.
- Знаете, о чем я подумал... Ведь для того, чтобы убить водителя, вовсе не
нужно
устраивать такой фейерверк в центре города. Он бывает в поездках, на дальних
дорогах, в стороне от жилья... Там куда удобнее. А тут... Наши просто ошалели от
такой наглости.
- Вам виднее, - Ларса добавила себе "Сибирской". - Вам виднее, - и
медленно выпила. Но заметил, все-таки заметил Пафнутьев настороженный взгляд,
который она бросила на него поверх стакана.
- Говорят, будто Николай Константинович написал какое-то письмо в милицию...
- Письмо? - удивилась Лариса. - В милицию? Мне об этом ничего не известно,
- повторила она уже знакомые Пафнутьеву слова. Он частенько слышал именно эти
слова во время допросов от людей, которым было что скрывать. - Мы с мужем
обычно не касались личной жизни друг друга, - Лариса снова добавила себе водки,
сделала глоток. Пафнутьев начал понимать - она хотела опьянеть. Но пока Лариса
держалась, отвечала внятно.
Увидев на подоконнике тарелку с солеными молодыми огурчиками, Пафнутьев
поставил их на стол, как бы предлагая закусить.
- Спасибо, - сказала Лариса. - Вы еще что-то хотели? Торопитесь, а то я,
честно говоря, устала... Вернее, опьянела.
- Вы давно были женаты?
- Лет десять... Что-то так.
- Дети?
- Дочка. На Украине, у бабки.
- Школьница?
- Да, пойдет в третий класс. Сейчас загорает на Азовском море, там мои
родители. Чего ей здесь делать? Здесь стреляют прямо на улицах, - Лариса
усмехнулась, отвернулась к окну и вдруг заплакала. - Как же мне паршиво, -
проговорила она сквозь слезы, - как же мне паршиво, если бы кто знал... Такое
чувство, будто я его убила...
- Почему вы так думаете? - насторожился Пафнутьев.
- Не успокаивайте, я знаю, что говорю... Я всегда знаю, что говорю, даже
после
"Сибирской", - она выплеснула в стакан остатки водки и тут же выпила, вытерев
губы рукавом халата. - Две вот такие дыры в груди, - она показала свой кулачок.
-
Какие сволочи, какие сволочи... Разве так можно...
- Что же нужно натворить, чтобы с тобой так поступили, - проговорил
Пафнутьев сочувствующе, но в то же время ожидая, что Лариса как-то откликнется.
- На такое можно пойти, только спасая собственную жизнь, - проговорила она,
а Пафнутьев никак не мог понять, к кому относились ее слова - к убийцам или к их
жертве. - Ах, Коля, Коля... Я же тебе говорила, я тебя предупреждала... Дурак,
какой
дурак... Из-за такой чепухи...
Лариса подняла голову и увидела Пафнутьева. Поморгала, пытаясь, видимо,
вспомнить - кто этот человек и как он здесь оказался?
- Знаете, мне плохо, - проговорила она невнятно. - Я, похоже, совсем
опьянела... Мне очень плохо... Хочу прилечь, помогите добраться до дивана...
Пафнутьев осторожно провел Ларису в комнату, уложил на диван, целомудренно
поправил халат, соскользнувший с ее бедер, под голову положил подушку.
Лариса вела себя послушно, не пытаясь ни противиться, ни возражать.
- Спасибо... Все хорошо... Я скоро приду в себя...
- Не беспокойтесь, - утешил Пафнутьев. - Вам надо отдохнуть, хорошо
выспаться. И все станет на свои места.
- Да-да, конечно, - бормотала женщина заплетающимся языком. Мягкий диван,
удобная поза, подушка под головой делали свое дело - она засыпала прямо на
глазах.
А когда Пафнутьев набросил на нее теплое мохнатое одеяло, Лариса тут же заснула.
Он отошел в сторонку, сел в кресло. Прошло всего несколько минут и лицо Ларисы
разгладилось, исчезло напряженное выражение. Ровное дыхание не оставляло
сомнений - женщина крепко спала.
- Вот и хорошо, - пробормотал Пафнутьев, поднимаясь. В комнате ничто не
привлекло его внимания, он лишь еще раз убедился - все вещи были явно
повышенного качества. Если здесь жил водитель, то довольно необычный. Семейная
кровать в залитой солнцем спальне вообще озадачила следователя - белая, с
золотыми резными завитушками, покрытая желтой шелковой накидкой с громадными
золотистыми розами, посверкивающими в солнечных квадратах от окна...
- Желтый - цвет разлуки, - пробормотал Пафнутьев и направился к столику,
стоявшему в углу. Видимо, здесь готовила уроки дочка Пахомовых - он не видел
другого места, где можно было бы присесть и что-то написать.
Стол был чист, но у самой стены стояла картонная коробка с письмами,
открытками, счетами за телефонные разговоры... Пафнутьев присел и начал
внимательно просматривать содержимое коробки. Если Пахомов отнес письмо в
милицию, то вряд ли ему удалось с первой попытки изложить все, что он хотел,
должны остаться заготовки, черновики... Если, конечно, никто не побывал здесь
раньше. Но убийство произошло лишь сегодня утром... Пафнутьев перевернул коробку
и высыпал все на стол.
- Слава тебе. Господи! - шепотом воскликнул он, увидев продолговатую
бумажку - такие полоски из нескольких почтовых квитанций отрывают, когда
человек отсылает письма сразу в несколько мест. Пафнутьев вчитался в адреса -
прокуратура, редакция, какой-то контрольный орган... - Спасибо, Коля, ты
продолжаешь действовать.
Квитанцию Пафнутьев сунул в карман, а остальные бумаги положил на место.
Отошел, оглянулся - вроде, все, как прежде, явных следов не оставил.
Лариса спала. Обнаженная полноватая рука свесилась с дивна, на лице ее
возникло
скорбное выражение, она, кажется, легонько всхлипывала во сне. Пафнутьев
осторожно завел руку под одеяло, поправил подушку, сбившуюся в сторону.
"Красивая? - спросил он себя. - Как сказать.. Наверно, может эта женщина довести
до неистовства. Не каждого, не всегда, но может... Впрочем, как сейчас шутят,
плохих
женщин не бывает, бывает мало водки..."
И еще знал Пафнутьев, что в каждом кругу людей складываются свои понятия о
красоте, и женщины подстраиваются, подгоняют себя под те или иные требования.
Вряд ли та же Лариса, работая, к примеру, в прокуратуре, стала бы делать такие
тонкие изогнутые брови... А оказавшись в управлении торговли, сделала, и не
ошиблась. Добилась и потрясла. Конечный результат, правда, оказался печальным,
но
это уже другое сработало... Хотя толчок, самый первый, неслышный, неприметный,
возможно, дали именно брови, яркая помада, золотой перстень с розовым камнем или
тем, что принято называть камнем - настоящих самоцветов такого размера и цвета в
природе не бывает.
Полюбовавшись перстнем, Пафнутьев положил его на полку и вздрогнул от резко
прозвучавшего телефонного звонка в прихожей - шли длинные с паузами звонки,
кто-то пробивался из другого города. Поколебавшись, Пафнутьев взял трубку.
- Слушаю, - сказал он негромко, стараясь не разбудить хозяйку.
- Ларису мне, - произнес мужской голос с некоторым недовольством.
- Она плохо себя чувствует... Передать ей что-нибудь?
- Что значит, плохо чувствует? И к телефону подойти не может?
- Как вам сказать... Она недавно заснула...
- А кто это? С кем я разговариваю?
- Родственник, я только сегодня здесь оказался, - сказал Пафнутьев чистую
правду. - А вы, простите, кто будете?
- Передайте Ларисе, что звонили из Сочи. Он знает. Скажите, что снова буду
звонить.
- А вы знаете о несчастье? Сегодня случилось... - Пафнутьев хотел подольше
послушать этот хрипловатый властный голос.
- Какое еще несчастье? - спросил мужчина после заминки. - Что вы имеет в
виду?
- Дело в том, что убит Коля... Вы знакомы с Колей? Это ее муж... Он работал
водителем... Извините, я не знаю вашего имени, как мне вас называть?
- Не надо меня никак называть. Передайте, что буду снова звонить. Вот и все.
- А как ей о вас сказать-то. - прикинулся Пафнутьев круглым дураком.
- Скажите, что был звонок из Сочи. Все. На том конце провода положили трубку
и Пафнутьев услышал частые гудки отбоя. Но об был доволен этим кратким и вроде
бы бестолковым разговором. Многое в нем звучало странно, во всяком случае
озадачивало. Человек звонит в чужой дом, а говорит тоном недовольного хозяина.
Ему
сообщают о смерти знакомого, а он не высказывает ни малейшего интереса. Значит,
знает об убийстве, но что-то заставляет его скрывать свое знание... И довольно
забавно
прозвучало в конце словечко "все". Так закончить разговор мог человек, привыкший
работать секретарем, который выполняет указания, сидит на телефоне, охраняя от
разговоров ненужных, от просителей никчемных. Похоже, большой начальник звонил,
- усмехнулся Пафнутьев. - А в Сочи в данное время находится только один
начальник, который мог звонить Лариса Пахомовой в этот день - Илья Матвеевич
Голдобов.
- Ну что ж, Илья Матвеевич, вот мы и познакомились, - подумал Пафнутьев,
выходя из квартиры и старательно закрывая дверь. Старушки опять повернули к нему
свои вопрошающие лица-подсолнухи и продолжали поворачивать, пока он проходил
между скамейками. - "С нетерпением жду вашего возвращения с южных берегов,
Илья Матвеевич, - продолжал Пафнутьев свой мысленный разговор с Голдобовым. -
Надеюсь, вы хорошо отдохнули и сможете выкроить часок, чтобы ответить на мои
невинные вопросы. Заверяю вас, уважаемый Илья Матвеевич, что постараюсь
подготовиться к встрече и сделаю все, чтобы наш разговор не оказался пустым.
Водителя вашего "все-таки убили", как выражается его жена, и мне любопытно,
какими словами вы сами расскажете о столь печальном происшествии".
Выйдя из затемненного двора на залитую солнцем улицу, Пафнутьев невольно
зажмурился, привыкая к свету и зною, а заметив телефонную будку, направился к
ней.
Она стояла на самом солнцепеке и была настолько раскалена, что к ней нельзя было
притронуться. Но автомат, как ни странно, работал и Пафнутьеву удалось связаться
с
прокуратурой.
- Леонард Леонидович? - почтительно произнес он, узнав голос Анцыферова. -
Рад приветствовать вас в столь солнечный день! Надеюсь, вы хорошо себя
чувствуете?
- Кончай трепаться. Что у тебя?
- Первые поиски и находки. Первые просьбы, Леонард..
- Слушаю тебя! Говори быстрее, у меня мало времени!
- Надо бы срочно установить прослушивание домашнего телефона Пахомовых.
Прямо сейчас, Леонард.
- А основания? И потом - зачем? Что это даст?
- Дело в том, что сегодня, может быть, даже в ближайший час или два, жене
Пахомова будет звонить Голдобов.
- Выразить соболезнование?
- Возможно. Но он, как мне кажется, скажет и нечто существенное.
- Павел! Причем здесь Голдобов? Он за тысячи километров, ведь не будешь же ты
утверждать, что...
- Именно это я и буду утверждать, - твердо сказал Пафнутьев. - Пахомов,
расстрелянный сегодня утром в центре города, долгие годы был не просто водителем
Голдобова, но и его доверенным лицом, человеком, который знает все его тайные и
явные деяния. А жена Пахомова, краса и гордость Управления торговли, была, как
многие утверждают, любовницей Голдобова.
- И ты этому веришь? - рассмеялся Анцыферов, но как-то напряженно. -
Надеюсь, ты не считаешь, что Голдобов стрелял из Сочи, да так метко, что...
- Остановись, Леонард. Ты поступишь так, как считаешь нужным. В течение
ближайшего часа будет звонок от Голдобова. И я вполне официально прошу тебя
установить прослушивание. Ты отказываешь мне, я правильно понимаю?
- Нет. Не отказываю. Но мне нужны основания. Откуда тебе известно, что такой
звонок последует?
- Откуда? - Пафнутьев хихикнул в трубку. - Я только что разговаривал с
Голдобовым. И он твердо заверил меня, что позвонит.
- Что?! Ты разговаривал с Голдобовым? Зачем?
Как?
- По телефону, Леонард. По телефону. Междугородному.
- И что он сказал? - каким-то смазанным голосом спросил прокурор, и
Пафнутьев догадался, - в кабинете еще кто-то есть.
- Знаешь, привета он тебе не передавал, пренебрег, хотя, возможно, ты
огорчишься. А в остальном все нормально. Чувствует себя неплохо, загорел,
посвежел.
Скоро собирается вернуться. Очень опечалился, узнав о смерти Пахомова.
- Павел, то о чем ты просишь, я не могу решить походя, между прочим. Такие
вещи требуют серьезных и обоснованных... Обоснований.
- Обоснованных обоснований? - переспросил Пафнутьев. - Леонард, ты
выражаешься с каждым днем все изысканнее. - Тебя кто-то смущает в кабинете. Но я
заканчиваю. И хочу повторить... Совершено убийство. Через час в телефонном
разговоре будут обсуждаться подробности преступления. А ты, прокурор, не желаешь
эти подробности знать. По каким-то своим, очевидно, уважительным причинам.
Отныне я не очень в тебе уверен, Леонард. Следовательно, отныне и ты не можешь
быть вполне уверен во мне. Согласен?
- Павел, послушай меня... Голдобов - не тот человек, с которым можно вести
себя столь... Бесцеремонно.
- Я ничего не говорю о Голдобове. Я говорю о телефоне Пахомова, убитого
сегодня утром в двух шагах от прокуратуры, - отчеканил Пафнутьев. И повесил
трубку. И подумал: "Анцыферов допустил ошибку, Анцыферов засветился."
Из раскаленной будки Пафнутьев вышел с облегчением. У него не возникло ни
огорчения, ни досады после разговора с прокурором. Конечно, Голдобов мог сказать
нечто существенное, как-то определить свою роль в происшедших событиях, могла
раскрыться и Лариса. Но досады не было. Прокурор подтвердил, что надеяться на
него
не надо, что Пафнутьев в одиночестве. И все, что он подумал плохого о
начальстве, -
справедливо. Его расчеты верны, а это приятно само по себе.
Увидев в тени большого тополя бочку с квасом, Пафнутьев, не раздумывая, стал
в
очередь. Ему нужно было осмотреться, а очередь подходила для этого, как нельзя
лучше. И опять он не ошибся - обладатель желтых туфель стоял у табачного киоска.
Теперь Пафнутьев мог рассмотреть его подробнее. Пиджак светло-серый, в легкую
клетку. Рубашка голубая, воротничок действительно четкий, поскольку новый.
Короткая стрижка.. "В наше время это говорит о том, что парень не чуждается
спорта,
а поскольку фигура его не отличается атлетическими излишествами, то спортом он
увлекается скорее всего бойцовским. Осторожнее с ним надо. Подойти поговорить?
Не
получится. Он решений не принимает. Откровенничать не станет. Его задание
простое, как пареная репа - проследить, знать мой сегодняшний день, чтобы
оценить
мои успехи, если таковые появятся. Охотиться на меня рано, я не представляю пока
никакой опасности. Я управляем, я под контролем, я хмырь поганый... Ладно, пусть
так. Но что делать? Не заметить? Это тоже ход, и неплохой. Не заметить, когда
замечаешь, не понимать, когда все прекрасно понимаешь, ничего не предпринимать,
когда все на изготовке..."
Пафнутьев, не торопясь, пил квас, поглядывая поверх кружки на парня - тот
беззаботно скучал на скамейке, поигрывал только что купленной пачкой сигарет. А
сигареты купил дорогие. Далеко не каждый вот так запросто подойдет к киоску и
возьмет курево за двести рублей. Значит, не опер. Ни одна зарплата не позволит
курить сигареты по десятке за штуку... Задержать? И что дальше? Смех, конфуз и
позор.
Ну, ничего, разберемся.
И Пафнутьев с преувеличенной решительностью снова направился к телефонной
будке, не без содрогания вошел в ее раскаленное нутро, пошарил в карманах,
сделал
вид, что набрал номер, склонился словно бы в каком-то важном и срочном
разговоре,
но тут же в сердцах бросил трубку на рычаги и спешно зашагал в сторону от
проспекта. Когда-то эта несложная игра ему крепко помогла. Звонок из будки
должен
был убедить кретина в желтых туфлях, что произошло нечто чрезвычайное и сейчас
важно не упустить объект. Пафнутьев сознательно не делал ничего отвлекающего -
не оглядывался по сторонам, не наклонялся, чтобы завязать шнурок, не смотрел
сквозь
витрины киосков, он вел себя с легкомысленной простотой, как это и положено
человеку самоуверенному и туповатому.
Свернув в переулок, Пафнутьев прошел вдоль длинного дома, потом в глубину
двора и через несколько минут оказался в безлюдном месте. Когда-то здесь
располагалась автобаза, но несколько лет назад ее разогнали, перевели куда-то на
окраину города, а неспешные городские архитекторы никак не могли сообразить, что
делать с освободившейся площадью. С тех пор и стояли эти покосившиеся железные
ворота, осталась и рассохшаяся деревянна будка, в которой когда-то коротал
бесконечные и бессмысленные часы вахтер. Убедившись, что парень след не потерял,
Пафнутьев вошел в будку. Сквозь ее немытое стекло заглянуть внутрь было
невозможно, зато изнутри все прекрасно просматривалось, а дверь распахивалась от
одного удара ноги. Ждать пришлось недолго.
Сначала Пафнутьев увидел, как на солнечную щель между половинками ворот
легла тень - кто-то осторожно заглядывал во двор автобазы. Убедившись, что все
спокойно, парень протиснулся в ворота, стараясь не запачкать пиджак. Он отряхнул
следы ржавчины, оставшиеся на рукаве, и лишь потом осмотрелся. "Пижон", -
подумал Пафнутьев. Через просторный пустырь тянулась протоптанная местными
жителями тропинка. Все говорило о том, что именно по ней и удалился следователь.
Еще раз оглянувшись, парень торопливо направился вглубь пустыря. Но не успел
сделать и нескольких шагов, как сзади раздался грохот распахиваемой двери.
Тяжелый
Пафнутьев одним прыжком настиг его, свалил на залитую мазутом землю и, не давая
подняться, всем телом вдавил в грязь.
- Лежать, подонок! Лежать, а то придушу! Однако, следователь не знал, с кем
имеет дело, и это его подвело. Парень лежал покорно и с недоуменным лицом
смотрел
на красное от натуги лицо Пафнутьева. Но стоило тому чуть разжать хватку, чуть
приподняться, как он тут же спружинил, откатился в сторону и вскочил на ноги.
Через
секунду в его руке блеснул нож.
- Спокойно, дядя, - проговорил он, - Спокойно. Не надо горячиться. Не
советую...
- Брось нож! - приказал Пафнутьев, даже не надеясь, что тот послушает, но ему
важно было вступить в разговор.
- Уйди с дороги, дядя, - сказал парень. - Дя-дя!
Ты меня слышишь? Уйди с дороги, - он, видимо, хотел снова нырнуть между
половинками ворот, не зная, какая неожиданность подстерегает его в глубине
заброшенного гаража. Возможно, там у Пафнутьева назначена встреча и его ждут
сообщники... А за воротами уже знакомое пространство.
Отскочив к воротам, Пафнутьев поднял с земли обрубок трубы. Это уже было
оружие. Держа нож перед собой, парень начал осторожно заходить сбоку, стараясь
повернуться так, чтобы щель в воротах осталась у него за спиной. Он добился
своего,
но просвет был слишком узок, чтобы можно было с ходу проскочить в него. Сейчас
последует отвлекающий прием, подумал Пафнутьев. Ему важно выиграть время, дветри
секунды, а за воротами его уже не поймать. И в самом деле, парень вдруг,
попятившись, с искаженным от ужаса лицом уставился Пафнутьеву за спину.
Следователь с трудом подавил инстинктивное желание повернуться, и когда парень
выбросил вперед руку с ножом, успел ударить по ней трубой.
Нож выпал, но в тот самый момент Пафнутьев ощутил сильный удар под дых. Это
у него получилось, подумал он, заваливаясь набок. Согнувшись в поясе, парень в
прыжке нанес удар головой в солнечное сплетение и, проскочив вперед, поднял нож.
Единственное, что давало Пафнутьеву надежду на спасение - это кусок трубы.
Падая,
он не выпустил ее и, пытаясь отдышаться, лишь успевал поворачиваться, грозя
подсечкой опрокинуть противника наземь.
- Хитер ты, дядя, - проговорил парень, заходя то с одной стороны, то с
другой.
- Но староват... Для таких дел уже не годишься... Придется тебя кончать...
Извини,
дядя, но ты сам захотел...
- Слушай, - Пафнутьев смог наконец продыхнуть, - а ведь это в твое задание
не входит... Остановись. А то, глядишь, свои же и накажут...
Парень на мгновение отступил, озадаченно прикидывая, как поступить, и
Пафнутьев, изловчившись, что есть силы ударил его трубой по коленке. Тот сел,
взвыв
от боли, а едва оперся рукой о землю, Пафнутьев нанес удар по ладони. И, не
теряя
времени, зашел сзади, захватив парня трубой под горло. Тот захрипел, попытался
освободиться, но Пафнутьев сжимал все сильнее.
- Так... Продолжим наши игры, дорогой, - почувствовав, что противник теряет
сознание, он немного отпустил трубу. - Как? Говорить будешь?
- Сука... Отпусти, задыхаюсь...
- Кто послал? Ну? - и труба снова впилась в горло. - Отвечай, а то ведь
знаешь... Тебя здесь нескоро найдут... Да и найдут ли... Когда завоняешься, а в
такую
жару ты наверняка завоняешься... Тогда и найдут... Говорить будешь? Кто послал?
- Дай продыхнуть...
- Кто послал?
- Колов.
- Зачем?
- Следить... Только следить.
- Кому докладывать?
- Ему.
- Когда?
- Вечером... Сегодня вечером... Отпусти, - просипел парень, и Пафнутьев
почувствовал, что тот вот-вот потеряет сознание.
- Творя фамилия? Имя? Ну?!
- Дышать...
- Оттащу в отделение... Там заговоришь...
- Тащи...
- А, не возражаешь... Тогда еще поиграемся...Фамилия?
- Жехов...
- Зовут?
- Олег... Олег Жехов.
Воспользовавшись тем, что Жехов был почти в бессознательном состоянии,
Пафнутьев быстро очистил его карманы и лишь убедившись, что у того не осталось
ни
одной бумажки ни в пиджаке, ни в брюках, отпустил его. Последнее, что он нашел -
тонкий кожаный бумажник в потайном кармане пиджака. Всю добычу он, не глядя,
рассовал по своим карманам.
- Грабишь, дядя? - прохрипел Жехов.
- Деньги верну... С остальным разобраться надо. Не сейчас... - но в паспорт,
найденный в пиджаке, Пафнутьев все-таки заглянул, убедился, что Жехов не соврал,
назвав свою фамилию. - А теперь, все-таки в отделение, - Пафнутьев подобрал на
земле нож, спрятал лезвие, сунул в карман. - Поднимайся. Вздумаешь бежать -
пеняй на себя. Буду бить трубой по темечку. Понял? Трубой по темечку.
- Ладно, дядя... Пошли.
Жехов с трудом поднялся, попытался было отряхнуться, но понял, что занятие
это
бесполезное. Он постоял, пошатываясь, оглянулся по сторонам и, прихрамывая,
зашагал к воротам.
- В обратную сторону, - приказал Пафнутьев. - Вот так. По тропинке,
медленно, не торопясь... Давай-давай, дорогой...
Это глухое место отличалось еще и тем, что совсем рядом, за двумя домами,
находилось отделение милиции Когда здесь располагалась автобаза, кипела жизнь,
когда едва ли не каждый день возникали недоразумения между водителями,
заказчиками, между механиками г слесарями, милиция была весьма кстати. Но база
убрались жизнь установилась спокойная и размеренная. В это отделение и доставил
Пафнутьев своего пленника. Помог подняться по ступенькам, поддержал сзади, когда
тот пошатнулся, втолкнул в дежурную часть.
- Привет, ребята! - поздоровался Пафнутьев. А увидев полноватого капитана,
даже развеселился. - А, Шаланда... Рад тебя видеть... Доставил вот клиента, а то
совсем вы тут разленились... - Пафнутьев чувствовал, что у него очень мало
времени,
что каждая прошедшая минута работает против него - приходит в себя Жехов, могут
кинуться искать его, да и ему самому лучше бы побыстрее отсюда смотаться.
- Где подобрал? - Шаланда вышел из-за стеклянной перегородки, пожал
Пафнутьеву руку, остановился перед Жеховым, уперев кулаки в бока.
- Да, рядом. Иду по автобазовскому пустырю, а он из-за кустов и сразу в
штыки,
- Пафнутьев протянул капитану нож с выкидным лезвием.
- Ого! - присвистнул Шаланда, выпятив красные сочные губы. - Прямо со
статьей заявился голубок сизокрылый.
- А как не хотел, как упирался, - огорченно покачал головой Пафнутьев. -
Пришлось поговорить... Как видишь, убедил. Значит, так... Времени у меня нет.
Бегу.
Вот нож этого гражданина, вот его паспорт, вот мое удостоверение...
- Да знаю я тебя!
- Мне важно все оформить как можно официальное, - сказал Пафнутьев. - Не
возражаешь?
Через полчаса он уходил из отделения, унося в кармане протоколы задержания и
предварительного допроса гражданина Жехова Олега Михайловича, спортивного
организатора завода "Коммунар", как значилось в его удостоверении. Больше всего
радовало Пафнутьева, прямо наполняло гордостью за себя - в протоколе было
упомянуто о том, что слежка велась по указанию Колова. Сначала Жехов, видимо,
решил, что фамилия генерала произведет впечатление на Шаланду и тот возьмет да и
отпустит. Однако, Пафнутьев ухватился за эти слова, вписал их в протокол, чуть
ли не
силой заставил Жехова подписать, уговорил поставить подпись и Шаланду. Деньги
Жехова оставил в отделении вместе с паспортом, а удостоверение и записную книжку
с телефонами захватил с собой. Жехов смотрел на его действия с легкой
снисходительностью, будто был у него козырь, перебивающий всю эту
следовательскую суету. Но Пафнутьева его взгляды не трогали, он понимал - у
генерала прокол.
- Послушай, Шаланда, - обратился Пафнутьев к капитану, - просьба - в
кутузку до утра. До полной проверки данных. И главное - ни в коем случае,
повторяю - ни в коем случае он не должен ни с кем связываться.
- А если о нем спросят?
- О нем не спросят, потому что никто не знает, где он находится. Да и некому
о
нем спрашивать. Бандит-одиночка. Что тебя смущает?
- Видишь ли, он упомянул генерала...
- А завтра назовет Президента!
- Колов ближе...
- Сдашь дежурство - доложишь. Как положено. Я ни к чему тебя не склоняю.
Наоборот, делаю все, чтобы малейшее нарушение не просочилось в наши действия.
- Это меня и смущает, - признался Шаланда, бросив на Пафнутьева осторожный
взгляд из-под пухлых век.
- Ну и пусть смущает! Девиц вон тоже многое смущает, а потом проходит.
Смущение - это такое чувство, которое не может находиться в организме слишком
долго. К утру отпустит.
Когда Пафнутьев ушел. Шаланда посидел в задумчивости над записью в журнале,
которую сделал сам, с досадой вспомнил, что Пафнутьев унес протоколы и на них
стоят его подписи. Что-то терзало Шаланду, он все сильнее ощущал раздражающее
беспокойство. Поведение Пафнутьева явно выходило за рамки обычного задержания.
Покряхтев, Шаланда тяжело поднялся и направился к камере - захотелось взглянуть
на задержанного. Тот сидел в конце коридора, отгороженного от остального
помещения стальной решеткой. Увидев Шаланду, Жехов поднялся.
- Капитан, слушай меня внимательно... При том мудаке я не мог всего
сказать...
- Говори, - Шаланда, наклонив голову вперед, внимательно рассматривал носки
своих ботинок.
- Подойди ближе, я не могу кричать... Немедленно свяжи меня с начальником
милиции.
- Зачем?
- Надо. Понял? Надо.
- Вот завтра сдам дежурство и связывайся с кем хочешь, - Шаланда повернулся
и уже зашагал было по коридору, но его остановил свистящий шепот Жехова.
- Капитан, ты сгоришь!
- Рабочий день у начальства кончился. Его уже нет на месте. Связаться с ним
невозможно, - Шаланда стоял полуобернувшись к задержанному.
- Позвони домой!
- Мне не положено знать его домашний номер, - широкое лицо Шаланды
выражало в этот момент сложные чувства. Он уже понимал, что дело куда сложнее,
чем ему показалось вначале. Да еще его подпись на протоколах, с которыми ушел
Пафнутьев, будь он проклят!
- Я дам тебе номер его домашнего телефона, - сказал Жехов.
- Не положено звонить по домашнему, понимаешь? - он подошел к самой
решетке. - Не положено. Каждый должен знать свое место.
- Капитан, послушай... Если Колов узнает, что ты мог и не связал меня с
ним...
Он тебя размажет по этим стенам. Допусти к телефону, говорить буду я. Уложусь в
одну минуту. Скажу, что сижу в твоем отделении, под твоим присмотром. И все.
- А следователь предупреждал, чтобы я ни с кем тебя не связывал... Ведь не
зря
же он предупреждал! - медленно сдавался Шаланда.
- Дерьмо он, а не следователь! Пойми, мне надо связаться не с бабой, не с
рестораном! А с генералом Кодовым! С твоим же начальством! И с моим! Ты это
можешь понять?!
- Добре, - сказал Шаланда. - Набрать номер телефона... Позволю. Но говорить
не буду. Если услышу, что разговор не тот... Связь прекращу.
- Ладно, открывай. Хватит трепаться, - нетерпеливо сказал Жехов.
Часть вторая
Кто есть кто?
Андрей с облегчением проводил взглядом уехавших ребят. Клубы пыли еще долго
стояли над дорогой красноватыми, окрашенными закатом глыбами. К вечеру пыль
остыла, но поднималась в воздух также легко и невесомо. Андрей видел, что ребята
уезжали с явной поспешностью. Не только он был в шоке, им тоже требовалось
время,
чтобы прийти в себя.
Вслушиваясь в лязг цепи, которую он продевал сквозь прутья ворот, Андрей как
никогда раньше ощутил свое одиночество. От низкого солнца, лежавшего на
горизонте, стены конторы казались вымазанными в красноватые пятна. Что-то
раздражало Андрея в этих пятнах, видеть их было неприятно и он вошел внутрь.
Кривоватый коридор, пыль на полу, шелушащиеся стены, когда-то выкрашенные
масляной краской, жиденькие двери... Последнюю комнату заняли Махнач и
Феклисов, иногда оставаясь здесь на ночь. Подгайцев не возражал - и охрана
надежная, и люди под рукой.
Поколебавшись, Андрей запер дверь не только на ключ, но и засунул в ручку
подвернувшуюся швабру - теперь сюда никто не сможет войти. Постоял,
прислушиваясь, привыкая к тишине. Взгляд его упал на электрический счетчик.
Колесико его медленно вращалось. Это насторожило Андрея, он вспомнил, как
восторженно Заварзин относился ко всевозможным штучкам вроде магнитофонов,
передатчиков, телефонов с самописцами... Подставив табуретку, он выкрутил одну
пробку. Колесико остановилось, лампочка на длинном шнуре погасла. Вздрогнул,
словно поперхнувшись, холодильник. Обойдя еще раз всю контору и убедившись, что
он один во всем здании, Андрей прошел в приемную и присел к телефону.
Диск скрипел, заклинивался, приходилось силой возвращать его в исходное
положение, но номер набрался.
- Света? Привет. Как поживаешь?
- Ты куда пропал? Мать не знает, никто не знает... У тебя что-то случилось? -
у
Светы был низковатый голос, Андрей хорошо узнавал его по телефону. Рыжеватая, с
чуть припухшими веками, которые придавали ей слегка сонное выражение, и джинсы
он представил, и голубую рубашку мужского покроя... - Андрей! Ты слышишь меня?
Что случилось?
- Да, так... Небольшая неприятность. Ты можешь приехать на мою новую работу?
- Так ты там... А почему бы тебе оттуда не уехать? Или тебя еще и ночным
сторожем определили? Бешеные деньги будешь получать?
- Света, слушай меня внимательно... Я крепко влип. По самому большому счету.
- Сильней не бывает? - он понял, что девушка улыбается.
- Да, можно и так сказать. Сильней не бывает. Приезжай. Садись на мотоцикл и
дуй сюда, как можно скорее.
- Даже так... Тебе паршиво?
- Хуже не бывает.
- Ни фига себе! Что-нибудь связанное с твоими новыми приятелями? Я была
права?
- Да.
- Полностью? - она никак не могла проникнуться ощущением беды. Слишком
безоблачными были их отношения до сих пор, да и жизнь в общем-то шла без больших
осложнений.
- Все хуже, чем тебе казалось.
- Ты не можешь говорить открыто?
- Нет.
- Ну, хорошо... Я еду. Надену что-нибудь приличное и выезжаю. Через полчаса
буду у твоих ворот.
Положив трубку, Андрей тут же набрал еще один номер. Забитый пылью диск с
трудом отщелкивал знакомые сочетания цифр.
- Мама? Привет. Слушай, сегодня все так складывается, что ночевать я, скорее
всего, не приду... Нет, Света здесь ни при чем. Меня попросили переночевать в
конторе... Мало ли чего... Так им спокойнее. Машины пригнали на ремонт, а нашего
брата кооператора последнее время частенько поджигают, - пошутил он. - Здесь все
есть. Холодильник, диван... Не беспокойся, жизнь прекрасна и удивительна. Пока.
До
завтра! - он так и не позволил ей сказать что-то связное.
Низкое солнце теперь светило прямо в окно и Андрей вздрогнул, увидев, что его
руки, лежащие на столе, красные по локоть. Он поспешил убрать их, но тут же
увидел
в косо висящем зеркале свое лицо. Освещенное последними лучами солнца, оно тоже
было неестественно красного цвета. Андрей встал и вышел в коридор.
Дальнейшие его действия очень удивили бы приятелей, окажись они здесь - он
принялся за обыск. Начал с приемной - осмотрел стол, стулья, заглянул во все
ящики,
под шкаф, ощупал куртки и плащи, висевшие на гвоздях. Потом настала очередь
батареи, парового отопления, он простучал доски пола - нет ли под ними тайника.
Покончив с приемной, Андрей перешел в кабинет, в котором иногда задерживался
Заварзин и, не торопясь, осмотрел ящики стола, тумбочку, бумаги. В конверте
среди
бланков он нашел конверт с несколькими сотнями рублей, в глубине стола наткнулся
на спрятанную на черный день бутылку водки, обнаружил коробочку с французскими
духами. Но все это нисколько его не заинтересовало. Искал Андрей нечто
совершенно
иное - два желтых латунных патрона.
Услышав нетерпеливые гудки за воротами, Андрей выглянул в окно и увидел
мотоцикл с седоком в блестящем шлеме. "Светка!" - обрадованно подумал он и
бросился открывать ворота. Света резко рванула с места, так же резко
затормозила,
спрыгнула с седла. Сбросив шлем, встряхнула рыжими волосами, обеспокоенно
посмотрела на Андрея.
- Жив? - спросила она. - Похоже, жив.
Андрей запер ворота, подошел к Свете, взял у нее из рук шлем.
- Пошли, - сказал он. - Поговорим в конторе. Ах, да! Нужно закатить твоего
зверя, чтобы с дороги не было видно.
- Ну и пусть, - возразила Света, почувствовав странность в поведении Андрея.
- Не надо, - поморщился он.
Что-то произошло с Андреем, он стремился поступать так, чтобы не оставлять
следов. Мотоцикл? Убрать с глаз долой. А недавно он поймал себя на том, что,
позвонив, сдвинул аппарат, вернул в прежнее положение. И замок на воротах
поправил, передвинув вправо, в прежнее положение, хотя, казалось бы, какая
разница?
Он помог Свете закатить мотоцикл в гараж, набросил на него промасленный брезент,
оглянулся - хорошо ли спрятал.
- Думаешь, я приехала надолго? - спросила Света, озадаченная его поведением.
- Я сказала своим, что вернусь часа через полтора...
- Там будет видно, - неопределенно ответил Андрей.
- Слушай, а почему ты не радуешься?
- Пошли, - он подтолкнул ее к конторе. - Последнее время я почему-то
стараюсь не торчать под открытым небом... Вроде какая-то от него опасность
исходит... Такое ощущение, - пояснил он, оправдываясь. Пропуская Свету вперед,
Андрей полюбовался ее волосами - они свободно плескались по плечам, но прежней
взволнованности не ощутил, и это его огорчило.
- Как я сегодня? Ничего? - обернулась Света.
- Ты прекрасна, - он обнял ее в темноте коридора, поцеловал, с трудом
сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.
- Какой-то ты не такой, - пробормотала она растерянно, когда ни оказались в
приемной. Она подвела Андрея к окну, повернула к себе, всмотрелась в его лицо. -
Ну? Рассказывай.
- Ох, Светка, Светка... Я влип, как...
- Ладно, хватит причитать. Что у тебя?
- Знаешь, кто я? Я есть убийца. Сегодня утром убил человека. В городе. Вот
этими руками, - он протянул растопыренные ладони.
- Это... тот случай, о котором весь город гудит? - медленно проговорила
Света.
- Он самый.
- С мотоцикла?
- Да.
- Зачем? - спросила она почти спокойно.
- Сдуру. Такое можно сделать только сдуру.
- За что?
- Понятия не имею. Ни за что. Просто так.
- Вы там были всей компанией?
- Да, почти все.
- Но стрелял ты?
- Так уж вышло. Стрелять пришлось мне.
- Ну ты даешь, - она откинула назад волосы, оглянулась беспомощно, села на
жесткий диванчик, стоящий у стены. - А это... Ты хоть знаешь, кого убил?
- Понятия не имею.
- Слушай, но тогда получается, что... Получается, что ты стал наемным
убийцей?
- Похоже на то.
- И тебе заплатили?
- Не знаю. Может быть, именно за это и платили? - Андрей сел рядом со
Светой, зажал вздрагивающие ладони коленями, посмотрел ей в глаза, словно
надеясь,
что она в чем-то разубедит его, найдет случившемуся объяснение простое и
невинное.
- Ты пьяный?
- Немного. Да и прошло уже... Это утром, после всего... Вот слушай, сейчас
все
расскажу... Только не перебивай. А то заткнусь. У меня сил не хватит начать
сначала.
Значит так... Ребята пригласили меня в этот кооператив. "Автолюбитель"
называется.
Здесь их база. Гараж, ремонтные ямы, запчасти, эта вот контора. В моторах я
разбираюсь, а они как раз решили открыть лавочку по ремонту частных машин.
Определили мне десять тысяч рублей в месяц, а если все будет нормально, то еще и
премия.
- Неплохо, - не удержалась Света.
- Молчи. Поначалу вроде все шло хорошо. Зарплату платили, потом и премию
дали. Хотя, честно говоря, работы было не очень много. Ну, ладно... Как-то
ребята
говорят - надо одного подонка проучить. Сволочь, дескать, и гнида. Ну надо,
значит,
надо. И это... Ничего особенно - поговорить с ним построже, если случится, по
физиономии съездить. И все. Но он тоже оказался не промах... В общем, как-то
подстерегли его поздним вечером, а у него в руках монтировка... Короче,
разбежались.
Потом Михей, наш вроде как бригадир, так вот, Михей и говорит, что тот мужик
продолжает подличать... Не буду долго рассказывать, скажу сразу - решили
припугнуть серьезнее.
- Это как?
- Ну как... Бабахнуть в него холостыми патронами из обреза. Чтоб знал, что
дело
имеет с ребятами крутыми. А тут еще Заварзин подключился...
- Заварзин? - Света старалась задавать вопросы покороче, чтобы не сбить
Андрея с рассказа.
- Председатель нашего кооператива. Он и деньги вложил, пробил решение в
горсовете, печать ему сделали.. Ну и так далее. Короче - шеф. У него связи,
блат,
какие-то знакомства... Здесь бывает не часто. Михей Подгайцев встречается с ним
гдето
в городе.
Короче - решили. Вопрос - кто? И как-то само собой получилось, что Вовчик
Махнач сядет за руль, а мне придется стрельнуть. И все это было, знаешь, со
смехом, с
шуточками. В общем - хохма.
- Дурацкая хохма, - не сдержалась Света.
- Конечно, - Андрея немного отпустило и он рассказывал уже без прежнего
напряжения. - Но это сейчас так кажется. А тогда... Заварзин пару бутылок
принес,
угощать начал, ребята завелись, поддали, треп...
- Всем легко и весело, но стрелять тебе? - суховато спросила Света.
- Понимаешь, я и не возражал особенно. Мне, так мне. Какая разница. Патроны
холостые... Нам этот мужик никакого вреда не сделал, а мы просто на стороне
справедливости... Но вот сейчас припоминаю - никто вроде и не рвался стрелять.
"Бабахнешь? - спросил Михей. - Или слабо? - Бабахну". И все решилось.
- Я всегда тебе, Андрей, говорила...
- Заткнись, Света. Слушай. Всю нашу подготовку я пропускаю...
- И подготовка была?
- О, еще какая! Заварзин настоял. Щит установили у дороги, Вовчик мотоцикл
разгонял, я с десяти метров по этому щиту палил...
- Холостыми?
- Нет, настоящими, - Андрей встретился с недоуменным взглядом Светы. - Что
ты так смотришь?
- А зачем по щиту боевыми патронами... если стрелять собирались холостыми?
- Ну, вроде как твердость руки проверяли, - недоуменно ответил Андрей.
- Зачем? - повторила Света.
- Теперь и я смогу спросить - зачем! - вспылил Андрей. - А тогда все
казалось игрой... Игра и все тут. Слушай дальше...Я сам, понимаешь, своими
руками
подготовил два патрона. Холостые. Сам засыпал порох, пыжи изготовил... Причем,
делал их помягче, чтобы не повредить того мужика... С близкого расстояния даже
пыжом можно глаз выбить... И сегодня утром зарядил обрез.
- А обрез чей?
- Не знаю... Он тут давно болтался без дела...
- Значит, пристроили к делу, - как бы про себя произнесла Света.
- Повторяю - я сам подготовил патроны и сам вставил их в стволы. Это я помню
до последней секунды.
Сто раз уже прогнал в мозгах каждый свой шаг, каждое движение... Не мог я
перепутать патроны по той простой причине, что не было у меня боевых патронов.
Их
не было!
- А они говорят, что перепутал? - усмехнулась Света.
- Да! Именно! И вроде того, что я круглый дурак!
- Послушай, - она положила ему руку на колено. - Остановись... Вспомни...
Постарайся вспомнить... Перед самым выездом на эту вашу операцию... Ты на
минутку отлучился?
- Откуда ты знаешь? - отшатнулся Андрей.
- Умная потому что. Если ты вложил холостые патроны, а они оказались
боевыми, значит, их подменили. Если ты не видел как их подменили, значит,
отлучился. Могу предположить, что отлучился не сам по себе, а тебя куда-то
послали,
о чем-то попросили... Ну? Вспомни!
- Тут вот что произошло... Когда собрались выезжать, меня позвали к
телефону...
- Кто позвал?
- Кто... Сейчас скажу... Подгайцев. Нет, не так, Михей послал Вовчика, чтобы
он
позвал. Я подумал, что ты звонишь... Мне сюда больше никто не звонит, еще не
успел
никому дать этот номер... И я подумал, что это ты... И, конечно, со всех ног
бросился
вот в эту комнатку... Знаешь, когда звонишь ты, я все бросаю и бегу, - он
вымученно
улыбнулся.
- Вот и нашли виноватую.
- Да нет, Света, ты здесь ни при чем. Когда я вошел в конторку, трубка лежала
на
столе. Это точно. Но уже шли короткие гудки. Михей сказал, что, наверно, не
дождались и положили трубку, и что сейчас снова позвонят. Дескать, подожди
минутку. И я, как последней дурак, сижу и жду второго звонка.
- И, конечно, его не было, - произнесла Света.
- Само собой.
- А этот ваш председатель... Заварзин? Он был здесь?
- Нет, только я и Михей. Потом он ушел. Я остался у телефона один. Подождалподождал,
вышел во двор. И там увидел Заварзина. Он приехал на своем
"мерседесе",
весь в белом, двор залит солнцем, так что на нашего шефа смотреть было больно.
Тут,
конечно, суета, Михай дает последние указания, Махнач бегает туда-сюда..
- А где обрез? - остановила Света воспоминания Андрея.
- Обрез лежал на седле моего мотоцикла. Как я его положил, так он и лежал.
- На самом виду?
- Получается, что так... И все бегают, ни за кем не уследишь.
- И все только для того, чтобы припугнуть какого-то мужика? - с сомнением
спросила Света.
- Да, сейчас кажется подозрительным... А тогда все шло мимо внимания.
Понимаешь, как Михей объяснил... Пообещали хорошему человеку убрать ухажера его
жены, а человек с возможностями нас еще десять раз выручит. А коли пообещали,
отказываться неудобно, надо, мол, держать слово. Да и дело-то пустяковое, за час
управимся и назад вернемся.
- Скажи, Андрей, - медленно проговорила Света, - а патроны, которые ты
подготовил... Их кто-нибудь видел?
- В каком смысле?
- Вот ты подготовил холостые патроны. Так? Но чтобы заменить их на боевые,
нужны очень похожие! Правильно? Вдруг ты увидишь, что патроны другие... Так вот,
твои патроны должны были видеть.
- Да я и не скрывал... Как-то даже похвастался... Приехал Заварзин, мы обед
организовали, он тоже присоединился.
- И твои патроны видел?
- Да что там видел, он их в руках держал!
- Больше вопросов нет. Все ясно. Тебе тоже?
- Почти...
- Что тебе не ясно?
- Мне не ясно, кто это сделал. Кто именно.
- Это важно?
- Я должен знать, кого благодарить.
- Неужели ты не понимаешь, что они все устроили тебе ловушку? Так ли уж
важно, кто к телефону звал, кто в этой конуре задерживал, кто патроны менял?
Надо
срочно от них сматываться.
- Не получится, - обреченно проговорил Андрей. - Не отпустят. Я на крючке.
- Не вижу никакого крючка!
- Что ты. Света'. Теперь я для них незаменимый человек. Если они так ловко
все
обставили, так незаметно включили меня., значит, это убийство у них не первое.
Кооператив - прикрытие. Они не стремятся расширить дело, некоторых клиентов
вообще отшивают, хотя те готовы хорошо заплатить. Им некогда. У них все время
какие-то дела, встречи, поездки. Это банда, Света. Это банда. Пройдет немного
времени... И они дадут мне другое задание. И тогда им не придется комедию
ломать.
Патроны я вынужден буду сам вложить. Боевые патроны.
- А если откажешься?
- Я уже не смогу отказаться. В один голос дадут суду свои чистосердечные
показания и этого будет вполне достаточно. Они сами об этом сказали. И потом,
знаешь... Наверняка предусмотрен и такой поворот. Дескать, начнет ерепениться -
поговорим иначе. Это банда, Света.
Некоторое время оба молчали, завороженно глядя на маленькое красное пятнышко
на стене - последний лучик солнца, пробившийся сквозь бетонные стены
брошенного строительства. Красноватые сумерки, наступившие в приемной, быстро
темнели, становились фиолетовыми, потом синими. Андрей и Света сидели на диване
рядом.
- Знаешь, не верится, что все они одинаково виноваты, - наконец произнесла
Света. - Кто-то из ребят, как и ты, не знает, куда попал, что произошло...
- Поэтому я хочу найти мои патроны. Если найду, сразу все станет ясно.
- Ты их узнаешь?
- Там есть пометки. Все охотники ставят знаки на своих припасах. Приемную и
кабинет я обшарил, пока тебя дожидался. А в той комнате живут двое наших, Махнач
и Феклисов. Иногда остаются ночевать. Я тебе их как-то показывал...
- Помню... Один толстяк, второй стриженый, - усмехнулась Света.
- Хочу устроить им легкий шмон... Поможешь? Света молча поднялась и
направилась в коридор, Андрей проводил ее взглядом и решил, что этой ночью домой
ее не отпустит, он просто не сможет остаться один. Света оглянулась, словно
почувствовав его мысли.
- Подожди, я включу свет... - сказал Андрей. - Пробку надо ввинтить.
Вспыхнула лампочка, показавшаяся непривычно яркой. В желтоватом свете
коридор выглядел особенно грязным, заброшенным. Андрей проверил запор, снова
вставил швабру в ручку входной двери и первым вошел в комнату Махнача и
Феклисова. Двери не запирались и он, не откладывая, принялся за дело. Обыск был
несложным - в комнате не было ничего, где можно спрятать патроны. Две
раскладушки, стол, рассохшийся шкаф без дверцы, одежда. Вскоре Андрей и Света
убедились, что патронов здесь нет.
- Их могли просто выбросить, - предположила Света.
- Вряд ли... Это были хорошие гильзы. Металлические. Сейчас таких почти нет.
У всех картонные, но это не то. Если человек хоть немного общается с оружием, он
никогда не выбросит латунные гильзы. И потом - зачем? Они ничего не доказывают.
Это не улика. Только я знаю, что на них есть метки, только я могу эти метки
увидеть...
Во всем они чисто сработали, а здесь промахнулись - нельзя было допустить, чтобы
эти патроны у меня оказались. Оплошал Михей, крепко оплошал. Слушай, надо опять
пробки выкрутить.
- Зачем?
- На всякий случай... Вдруг где-нибудь магнитофон подключен... Мало ли...
- Что же, так и будем в темноте сидеть?
- Почему... Можно и прилечь, - медленно проговорил Андрей. - Если ты,
конечно, не возражаешь.
- Да тут у вас и негде... Этот диван слишком узок для двоих. Мы не
поместимся.
- Придется в два этажа.
- Это как? - не поняла Света, но постепенно до нес стал доходить смысл
сказанного. Как и все рыжие, она краснела быстро и ярко. Андрей обнял ее, отвел
волосы в сторону, поцеловал в шею, да так и остался стоять.
- Осторожнее, - прошептала Света. - А то я потеряю самообладание.
- Теряй быстрее, - он потрогал губами ее ухо.
- А кто ляжет сверху? - прошептала она, и Андрей содрогнулся от этого
ночного шепота.
- Как хочешь... Могу я...
- А потом поменяемся?
- Поменяемся.
- Все, - произнесла она, решившись. - Все... Гаси огни.
Андрей протянул руку и щелкнул выключателем. Теперь свет шел только от
фонаря, который висел во дворе.
- С ним тоже надо разобраться, - сказала Света, показав глазами на окно. - А
то какой-то он... Нахальный.
Дотянувшись до выключателя, Андрей погасил и этот фонарь.
- Ох, Андрей... И угораздило же тебя... Как же тебя угораздило... Бедный ты
мой
бедный, - она расстегнула пуговицы на его рубашке и он, поняв, осторожно
раздвинул молнию на ее куртке.
- Давно хочу тебя раздеть, - прошептал он на ухо. Я уже делал это... В уме.
- Я знаю... А наяву?
- Боялся. И сейчас боюсь.
- Это хорошо, - Света присела на кушетку и привлекла его к себе. - Боже, как
мне страшно, как страшно.
- Будем бояться вместе. Будем?
- Надо, - прошептала она.
Их разбудил настойчивый, повторяющийся стук - кто-то колотил в железные
ворота. Приподняв голову, Андрей долго не мог понять, что происходит. Стук не
затихал, ворота гудели, дребезжали в темноте. Света тоже проснулась,
прислушалась,
начала одеваться.
- Кто это может быть? - спросила она.
- Наши, наверно... Проверять пришли.
- А если милиция?
- Значит, милиция, - Андрей выглянул в окно, но кроме сероватой
предрассветной полоски над верхушками деревьев ничего не увидел. И только тогда
вспомнил - свет во дворе выключен. Ему не хотелось, чтобы кто-то знал об этой
его
предосторожности. Что-то подсказывало - будет лучше, если приятели убедятся в
полном его доверии к ним. Выйдя в коридор, Андрей нащупал выключатель. Во дворе
вспыхнул сильный фонарь, вырвав из темноты гараж, эстакаду, решетку железных
ворот. Стук прекратился. Андрей спустился по ступенькам, подошел к воротам.
- Чего надо?
- Открывай.
- Кто такие?
- Открывай, Андрюха, свои, - это был голос Михея Подгайцева. Невдалеке
темнел контур "мерседеса". Значит, и Заварзин здесь...
- Чего это вам не спится на рассвете? - спросил Андрей, вставляя ключ в
скрежещущий замок. Заварзин и Подгайцев вошли, придирчиво осмотрели его,
остановились с разных сторон.
- Почему не открывал?
- Спал потому что, - Андрей присел на ступеньку крыльца, стараясь понять
цель их приезда. Вроде все спокойно, в руках у них ничего нет...
- Зачем свет выключил? - спросил Подгайцев. - Длинная и изломанная тень
его протянулась к ногам Андрея.
- Фонарь в глаза бил... Вот и выключил. А вы? Вы-то здесь зачем? Не спится?
- Не надо, Андрюша, так с нами разговаривать, - Заварзин присел на ступеньку
рядом. - Сбавь обороты. Привыкай к вежливости со старшими. Старшие о тебе
беспокоятся, ночей не спят, - опершись о плечо Андрея, Заварзин поднялся и
прошел
в контору.
- О! - пропел он из глубины коридора, увидев Свету. - Да наш вахтер неплохо
устроился! Михей, иди сюда... Ты только посмотри! Видишь, кто завелся в нашем
домике? Какая симпатичная зверюшка... Кто ты, девочка?
- Ее зовут Света, - сказал Андрей. - Для первого раза этого вполне
достаточно.
Света, иди сюда!
- Э, нет, так не пойдет, - Заварзин встал посредине коридора, перегородив
проход. - Я должен знать, кто шастает по ночам в моем заведении. Александр, - он
улыбчиво протянул руку.
- Света.
- Михаил, - Подгайцев тоже решил представиться, подыграть начальству.
- Так, - протянул Заварзин, - продолжим. Андрей, это наш человек? А то ведь
тут последнее время случаются разные происшествия... Мы можем надеяться, что
этот
человек не подведет?
- Не бойся. Машину она не угонит.
- Ну, раз так... Понимаешь, главное, чтоб машину не угнала, - он хохотнул. -
Иначе репутация нашего заведения пострадает, упадут доходы, заработки... И ты не
сможешь ей гостинцы дарить... Все взаимосвязано, верно, Андрей?
- Похоже на то.
- Я рад, что ты это понимаешь. Все, Михей, сматываемся. Не будем мешать. Мы
убедились, что у тебя порядок, ты на посту. Есть, правда, небольшая недоработка
по
части освещения, но она простительна. Верно, Света? Кстати, мы можем подбросить
вас к городу...
Уже светает, родители, наверно, все милицейские телефоны оборвали...
- Не надо ее подбрасывать, - сказал Андрей из темноты - он все еще стоял у
Заварзина за спиной.
- А я у тебя и не спрашиваю. Когда мне придет к голову дурная мысль спросить
у
тебя о чем-либо... Тогда и спрошу. Мы девочке предлагаем наши услуги... Она и
ответит, если найдет нужным. Верно, Света?
- Я останусь, - сказала она.
- Жаль, - произнес Заварзин. - Очень жаль. Одно меня утешает - это ведь не
последняя наша встреча? Наши пути еще пересекутся, а. Света?
- Не знаю, - она отбросила прядь рыжеватых волос и в упор посмотрела на
Заварзина. - Жизнь покажет.
- А мне известно, что покажет жизнь, - усмехнулся Заварзин. - И ты, девочка,
не сомневайся, нам с тобой жизнь устроит немало радостных сюрпризов.
- Держи карман шире, - обронил Андрей.
- Дерзишь... - кивнул Заварзин и его черная тень шатнулась от потолка до
пола,
кажется, поколебав стены конторки. - Это хорошо. Зачтется. Ладно... Сейчас,
ребята,
сделаем как вам хочется. Но вы должны знать, что так будет не всегда. Иногда и
тебе,
Света, и тебе, Андрюша, придется нам тоже идти навстречу. Договорились?
- Заметано, - сказал Андрей, все еще отгороженный Заварзиным от Светы.
- Дерзишь... Значит, есть характер. Значит, оправился от вчерашних
потрясений.
Хотя некоторым на это требуются годы. Я учту твои способности, Андрей. Они нам
понадобятся. Но, Михей, ты только посмотри... До чего хороша Света на рассвете!
До
чего хороша! Единственная моя мечта в жизни - увидеть ее снова после полуночи. -
Заварзин улыбался благодушно, почти отечески. - Чувствую за спиной недовольство
Андрея и потому замолкаю. Он человек опасный, я это уже знаю и потому прощаюсь.
Понимаю, вы немного устали... Пока отдыхайте, а там будет видно. Пошли, Михей.
Он круто повернулся и удалился по коридору. Вслед, за ним суетливо метнулся
Подгайцев. Прочастили его шаги по гулким доскам, хлопнула дверь. Андрей и Света
увидели в окно, как Заварзин пересекал двор, направляясь к воротам. Весь в
белом, он
шел словно в каком-то сиянии. Даже туфли на нем были белые, белая рубашка и
поверх нее белый галстук. У Заварзина явно намечалось брюшко, но не дряблое и
безвольное, нет, его живот был сильным, упругим, стянутым ремнем из желтой кожи.
И шел он величественно, в походке чувствовалась властность. Подгайцев еле
поспевал
за ним - в замызганном пиджачке, сутулый, с длинными спутанными волосами. И
тень его была какая-то ломаная, чуть ли не прерывистая.
Выйдя к "мерседесу", Заварзин даже не оглянулся. Подгайцев прикрыл ворота,
закинул цепь и показал появившемуся на крыльце Андрею - повесь, дескать, замок.
Раздались мягкие хлопки дверей и машина тронулась с места. Прохладный ночной
воздух и мотору, казалось, был приятен. Клубы остывшей за ночь пыли бесшумно
поднялись в воздух и скрыли удаляющуюся машину.
Андрей сел на ступеньку крыльца, к нему присоединилась Света. Он положил ей
на плечи руку, прижал к себе. Так они и сидели, глядя на светлую полоску над
деревьями. Рассвет становился все ярче, небо розовело, поглощая густые
августовские
звезды.
- Засветилась, ты. Света, - проговорил Андрей с сожалением. - Ох,
засветилась.
- Ты о чем? - она повернула к нему голову.
- Теперь они знают, что ты есть.
- Это плохо? Почему? Не буду здесь появляться и все. Они не знают, кто я, что
я... Где живу не знают.
- Все проще... Они знают мое слабое место.
- Я - твое слабое место? - возмутилась Света.
- Виноват... Ты - мое самое сильное место.
- Вот так. И не забывай об этом.
Вечером, не сказав никому ни слова, Пафнутьев отправился на вокзал. Сначала
прогулялся по городу, потом забрел в знакомый гастроном, но Халандовского не
застал, чему был даже рад. Вышел через черный ход во двор, загроможденный
пустыми ящиками, бочками, кучами мусора и прочими отходами торговли. Так что
если слежка продолжалась, хвост должен был оборваться. На вокзале ему повезло -
билет купил сразу, не пришлось прибегать к помощи красного удостоверения. И
здесь
удалось не оставить следов.
Войдя в купе, Пафнутьев поздоровался, осмотрелся, забросил портфель на полку,
а
едва поезд тронулся, начал стелить себе постель. Кто-то из попутчиков уже
нетерпеливо намекал насчет ужина, второй, успевший натянуть на себя
тренировочный костюм, доставал бутылку, третий спешно, боясь осрамиться,
опорожнял свою сумку, пытаясь откупиться закуской, но Пафнутьев твердо пренебрег
приглашением и, пожелав всем приятного вечера, забрался на верхнюю полку.
Перебрав в уме события прошедшего дня, убедившись, что явных промахов вроде не
допустил, незаметно уснул.
А проснулся, когда уже светало, когда попутчики, страдая и маясь, бегая в
туалет,
пили воду, а стонали так надрывно и жалобно, будто перенесли накануне жестокие
пытки. Пафнутьев поторчал в коридоре, потом еще час провалялся на полке, глядя в
вентиляционную решетку купе.
Прислушиваясь к себе, Пафнутьев с огорчением отмечал, что не испытывает ни
волнения, ни радостного нетерпения, как это бывало в более молодые и беззаботные
годы, когда он вот так же подъезжал к столице. На этот раз ничего подобного не
возникало в душе. Была щетина на щеках и подпухшие после вагонного сна глаза. С
трудом заставил себя умыться, побриться и только плеснув в лицо одеколоном
какогото
ядовито-зеленого цвета, почувствовал, что проснулся, что готов жить дальше.
В редакцию журнала "Право и личность" он прибыл прямо с поезда - помятый, с
вечным своим потрепанным портфелем, но утешало хотя бы то, что побрит и
благоухает на весь трамвай, в котором добирался до Олимпийского проспекта. Вход
в
журнал был устроен со двора, и он издали увидел клубящуюся толпу жалобщиков,
съехавшихся со всех концов страны. Невинно осужденные, обиженные и гонимые, их
родственники и возлюбленные стремились сюда в последней надежде что-то доказать,
чего-то добиться, в чем-то оправдаться. Пафнутьев лишь горько усмехнулся, зная
несбыточность этих устремлений. Его тут же определили в какую-то очередь, и он с
удивлением увидел свою фамилию в конце списка, занимавшего целую школьную
тетрадь.
- Ведь вы по убийству? - проницательно спросил его старик, увешанный всем
мыслимыми наградами - от звезды Героя до значка передовика производства. - Я
сразу вижу, когда по убийству.
- Да, - растерянно кивнул следователь. - Можно и так сказать.
- Отмечаться в очереди приходите на следующей неделе... К концу месяца вас
примут.
- А сегодня не получится?
- Сегодня? - удивился ветеран. Желание Пафнутьева было настолько диким и
невыполнимым, что старик попросту потерял интерес к разговору.
Потолкавшись в толпе, Пафнутьев убедился, что люди прибыли в редакцию по
самым разным делам - у кого-то посадили сына, у кого-то выселили из комнаты
мать, дед приехал спасать внука, сбежавшего из армии, жена пыталась доказать,
что
муж ее, прячущийся где-то в сибирских лесах, никого не убивал. Но больше всего
удивился Пафнутьев юридической грамотности очереди. Толпящиеся здесь люди,
оказывается, прошли все правовые коридоры, кабинеты, конторы и уже сами могли
кому угодно дать консультацию на самом высоком профессиональном уровне, причем
реальный совет, а не придуманный, не вычитанный в кодексах и комментариях. В
толпе мелькали фамилии прокуроров всех республик, их помощников и заместителей,
здесь, не стесняясь, крыли матом самых высоких правовых светил государства,
открытым текстом называя взяточников и мздоимцев, причем, с точностью указывали,
кто сколько берет, за что, кто отрабатывает, кто только делает вид и дурачит,
кто
берет натурой, а кто предпочитает канистры с медом, ящики с армянским коньяком,
ковры и строительный кирпич, собак и мастеров каменной кладки, кто берет
валютой,
кто рублями, кто зарубежными путевками, а кто японской радиотехникой. Мелькали
на слуху фамилии, кто-то материл следователя, кто-то клялся собственными руками
задушить прокурора. Но большинство покорно и обессиленно сидели во дворе
длинного дома, похоже, ни на что уже не надеясь, а просто исполняя некий
последний
долг, чтобы потом, через годы унижений и проклятий, не корить себя за то, что не
попытался использовать последний шанс. Молча, с неподвижным лицом, рыдала не
первый день женщина, которая, как объяснили Пафнутьеву, хотела узнать лишь одно
- расстреляли ее сына или еще нет, а расстрелять его должны были за то, что убил
двух бандитов, решивших убить его. Не рассчитал парень своего гнева, не учел
собственной жажды жизни и тем самым ножом, которым хотели зарезать его, лишил
жизни двух подонков. И все инстанции, включая центральные газеты, Генерального
прокурора и Президента страны подтвердили - заслуживает расстрела. А вывод из
всего услышанного Пафнутьев сделал только один - никто не читал се жалоб. И
судьи, вынося приговор, прекрасно знали - никто после них в дело не заглянет.
Не обращая внимания на возмущенные крики за спиной, отрывая от себя руки,
пытающиеся остановить его, Пафнутьев продрался сквозь толпу по ступенькам
крыльца, вошел в коридор, отодвинув дверью сразу несколько жалобщиков, и
оказался
в бестолковом угластом помещении. Вел прием тощий человечишко с пустым
рукавом, замусоленными орденскими планками и со странно длинными зубами,
которые к тому же были редковатыми и росли как-то вразнобой, словно по нынешним
порядкам им была предоставлена слишком уж большая свобода. Человек беззлобно, но
яростно кричал на всех, сыпал номерами статей и фамилиями прокуроров, дышал
легким водочным перегаром и, как понял Пафнутьев, был посажен здесь, чтобы
принимать на себя удары гнева и надежд, отвлекая ходоков от других кабинетов,
чтоб
не мешали работать - ведь кому-то надо и журнал выпускать. Накричавшись, человек
с красными несчастными глазами алкоголика, горестно подперев единственной своей
рукой щеку, выслушивал очередную старуху, мог всплакнуть вместе с ней, потом без
переходов и без предупреждения начинал орать на нее, отчитывая за упущенные
сроки, просроченное время, за то, что не обратилась она к нему в прошлом году, в
позапрошлом... Старуха благодарно кивала, однорукий давал ей в утешение какую-то
бумажку и она уходила с таким видом, будто уж теперь-то наверняка начнется у нее
новая жизнь, куда счастливее прежней.
Дождавшись, когда из кабинета выйдет просительница, Пафнутьев решительно
шагнул к двери. В него тут же вцепились несколько высохших ладошек, пытаясь
остановить, уберечь от греха - старушки решили, что он пытается прорваться без
очереди. Но он шел, и постепенно опадали, разжимались на его рукавах слабые
старушечьи пальцы.
- Я здесь работаю, - объяснил Пафнутьев. - Я на минутку...
- Товарищ, - строго сказал алкоголик, - вы здесь не работаете. Не вводите
людей в заблуждение. Их и так всю жизнь дурачат.
- Нет, работаю, - Пафнутьев показал ему следовательское удостоверение. -
Мне нужно к главному редактору. Где он тут у вас сидит?
- Вы правы, товарищ, - охотно подхватил консультант, шало сверкнув глазами.
- Он действительно сидит. И пока еще у нас. Но вас не примет.
- Почему?
- Потому что для приема я посажен.
- Значит так... Примет или не примет - это наше с ним дело! - Пафнутьев
начинал терять самообладание. - И мы с ним как-нибудь разберемся.
- Без меня? - консультант окинул насмешливым взглядом Пафнутьева. - Что
касается вашего удостоверения, то здесь у каждого пятого такое же или очень
похожее. Пройдите в конец коридора, увидите дверь с деревянной ручкой. У нас все
ручки железные, а на той двери - деревянная. Там и найдете заместителя главного
редактора. Зовут его Тюльпин Святослав Юрьевич.
- А главный?
- Товарищ, вам нужно самолюбие ублажить или решить дело?
- Конечно, дело! - усмехнулся Пафнутьев. С этим человеком невозможно было
говорить всерьез.
- Вот и идите, куда я направил. В редакции нет главного редактора. Нет, -
консультант с дурашливой безутешностью отвел в сторону единственную свою руку.
- Дома он сегодня. С женой. Детектив пишут.
- С какой женой? - не понял Пафнутьев.
- Естественно, со своей. С чужой женой обычно занимаются другими делами. А
со своей - детективы. Понимаете, вместе они творят - главный редактор и его
жена.
Есть такое ученое слово - конгениальность. Слышали? Так вот, нашему главному
редактору очень повезло с супругой. Как выяснилось, она у него конгениальна, - в
глазах алкоголика плясали веселые искорки.
- А он... тоже...
- И он конгениален. Ей. А она ему. И получается оба они по отношению друг к
другу конгениальны.
- Понятно, - произнес Пафнутьев, окончательно запутавшись. - И о чем же они
пишут?
- А! - консультант махнул тощей, почти лягушачьей лапкой. - Зарезали,
повесили, отравили, поймали, посадили. Вот и все. Главное не это, главное я вам
уже
сказал.
- А они только за столом конгениальны, или в... Алкоголик весело рассмеялся,
простодушно откинув голову назад и показав Пафнутьеву все особенности своих
зубов. Потом вынул свежий платочек, промокнул глазки, благодарно взглянул на
Пафнутьева.
- Это мысль! - проговорил он. - Мы ее обязательно обсудим на наших
редакционных летучках. У нас тут, знаете, иногда после работы собираются
летучки...
- Как и везде, - кивнул Пафнутьев.
- Совершенно верно. Я работал в суде, в прокуратуре, даже в операх одно время
ходил, адвокатский хлеб мне тоже знаком... Везде эти летучки примерно одинаковы.
Едва начальство домой, тут и начинается настоящая жизнь. Обещаю - то, чем вы
поинтересовались, обязательно выясню. Я ведь и следователем работал, так что для
меня это не будет слишком сложно.
- Обязательно приеду к вам еще раз, - заверил Пафнутьев.
- Буду ждать вас с нетерпением! - проговорил консультант и вдруг закричал
свирепым голосом:
- Где же вы были последние два месяца?! Упущены все сроки! Я же говорил! Вон
отсюда! Чтоб и духу вашего здесь больше не было! Куда вы?! Назад. Садитесь.
Пишите под мою диктовку...
Удаляясь по коридору, Пафнутьев слышал, как за его спиной продолжалась борьба
за справедливость в великой безбрежной стране. Оглянувшись, он увидел, что
темпераментный алкоголик слушает заплаканную женщину, а та несмело сует ему
толстый пакет бумаг в целлофановом пакете. Наверняка это были приговоры,
заключения, акты экспертиз, ответы из всех судов и прокуратур, куда только можно
было послать крик о помощи. Но знал Пафнутьев - ничто не поможет женщине, и до
конца своих дней она будет хранить эти бумажки, время от времени покупать билет
и
отправляться с ними в очередную столицу. Уже одно то, что она не успокоилась, не
смирилась с беззаконием, будет давать ей какое-то удовлетворение в жизни и
чувство
достоинства. Алкоголик бесстрашно взял пакет, вынул бумаги с печатями,
фирменными бланками, подписями и углубился в их изучение. Вот только за это
женщина будет благодарна ему, будет слать поздравления к Новому году и
благодарить за помощь в трудную минуту, хотя никакой помощи этот человек оказать
ей не в силах. Но Пафнутьев искренне восхитился его мужеством и
самоотверженностью - он давал людям утешение. Только утешение, но это было не
так уж мало. Да они и сами это понимали, и ничего им больше не нужно было -
только бы кто-то живой и участливый проникся их горем и возмутился вместе с
ними,
вместе с ними всплакнул бы...
- Как они могли написать такое! - услышал Пафнутьев отчаянный в своем гневе
и возмущении крик однорукого консультанта. И улыбнулся понимающе. Женщине
больше ничего и не нужно было. "Какие люди там работают! Какие люди!" - будет
она рассказывать после возвращения из Москвы. И слух о могущественном
консультанте пройдет по всей стране.
Заместитель главного редактора благосклонно кивнул, едва Пафнутьев приоткрыл
дверь.
- Входите, - сказал он добродушно. - Присаживайтесь.
Тюльпин был откровенно стар, но это была добротная, ухоженная старость
человека, который всю жизнь провел на высоких постах, а если что и тревожило его
душу, то только по большому счету - состояние преступности в стране, статистика
правонарушений, количество опротестованных приговоров.
- Моя фамилия Пафнутьев. Следователь. Веду уголовное дело по факту убийства
Пахомова Николая Константиновича. Некоторое время назад он послал в вашу
редакцию письмо. Предполагаю, что в этом письме есть сведения о людях, которые с
ним и расправились, - с этими словами Пафнутьев положил на стол квитанцию об
отправке заказного письма, ту самую квитанцию, которую похитил, преступно
воспользовавшись опьянением Ларисы Пахомовой.
- Вы хотели бы получить это письмо?
- Совершенно верно. Если это возможно. Тюльпин поднял трубку, набрал какойто
номер, произнес какие-то слова. И ровно через пять минут в кабинет впорхнула
девчушка в миниюбке и, обдав Пафнутьева духами, положила на стол письмо
Пахомова с подколотой карточкой журнала. Красная полоса, пересекающая карточку
по диагонали, придавала письму вид важного государственного документа. Тюльпин
взял письмо, прочитал его, поднял глаза на Пафнутьева.
- Ну что ж, - сказал он с проникновенностью в голосе, - поздравляю. Ваша
следовательская интуиция не подвела. Пахомов пишет здесь, что разослал копии в
различные инстанции, в том числе и в вашу милицию... Это так?
- Это так, - кивнул Пафнутьев. - Но письмо, посланное в милицию...
- Затерялось? - подсказал Тюльпин с понимающей улыбкой. - Бывает. Но мы
вас выручим, - и он легонько подтолкнул письмо через пустой стол к Пафнутьеву.
- Может быть, сделать копию? - неуверенна предложил следователь.
- А зачем? Автор, как вы утверждаете, убит, отвечать ему нет надобности. Вам
же, как я понимаю, проще работать именно с оригиналом, а не с копией. А подобных
писем у нас... Сорок человек в редакции отвечают авторам писем. Сорок человек. А
вся редакция - пятьдесят человек. Так что - берите, не стесняйтесь. Желаю
успешного расследования. Ни пуха! - Тюльпин встал, протянул широкую, чуть
усохшую ладонь.
- К черту, - замявшись, произнес Пафнутьев, а про себя подумал, что он вот
так
просто с письмом бы не расстался. - Простите, а вы не хотите послать к нам
своего
корреспондента? - неожиданно спросил Пафнутьев, хотя секунду назад ничего
подобного у него и в мыслях не было. - Все-таки, знаете, ваш автор, прислал
письмо,
его убили, в результате следствия разоблачения подтвердились...
Тюльпин несколько мгновений смотрел на Пафнутьева в полнейшем недоумении,
потом перевел блекло-голубой взгляд на окно, отбросил назад упавшую на лоб
благородную прядь чистой серебряной седины и, все еще пребывая в раздумьях и
колебаниях, нажал кнопку звонка. Вошла секретарша. Дородная, спокойная, с
замедленностью в движениях и во взгляде. На Тюльпина посмотрела с легкой
укоризной - дескать, что это вы, Святослав Юрьевич, взялись беспокоить меня по
пустякам?
- Фырнина ко мне, пожалуйста.
Секретарша посмотрела на Тюльпина на этот раз даже осуждающе, но промолчала
и вышла все с той же невозмутимостью. Пафнутьеву показалось, что она не все
поняла. Но тем не менее минуты через три в кабинет вошел Фырнин. Был он
светловолос, лысоват, в сером костюме, на Тюльпина смотрел с почтением, но не
слишком большим. На Пафнутьева взглянул только для того, чтобы поздороваться.
- Знакомьтесь... Это Фырнин. Виталий Алексеевич. Лучший наш очеркист.
- Очень приятно. Пафнутьев. Следователь.
- В командировку не хотите? - спросил Тюльпин.
- Хочу, - ответил Фырнин.
- Вот с этим товарищем...
- Когда? - спросил Фырнин.
- Сегодня, - ответил Пафнутьев.
- У них там человека убили, - пояснил Тюльпин с легкой зависимостью в
голосе. - А тот успел перед смертью нам письмо написать. И отправить успел. Его
письмо мы нашли. Но вмешаться не успели. Товарищ Прокофьев...
- Пафнутьев, - поправил следователь.
- Извините. Этот товарищ ведет расследование. Он уже добился больших
успехов, вышел на банду расхитителей народного добра. В деле, оказывается,
замешан
начальник управления торговли, но взять его оснований пока нет. Однако, с этим
письмом все упрощается и можно поспеть как раз к главным событиям... Я правильно
понял?
- В общих чертах, - Пафнутьев восхитился способностью Тюльпина
несколькими словами изложить суть происшедшего.
- Все ясно, - сказал Фырнин, - поезд отходит сегодня вечером, утром будем на
месте, - он вопросительно посмотрел на Пафнутьева, и тот кивнул - все именно
так.
- Тогда готовьтесь, Павел Николаевич сейчас к вам зайдет, вы подробно
обсудите
положение, познакомитесь с письмом, наметите план действий... И так далее.
- Все ясно, - повторил Фырнин и вышел, осторожно притворив дверь.
Все решалось так быстро, что Пафнутьев ощутил какую-то легковесность. Ни
вопросов, ни сомнений, к которым он так привык...
- Видите ли, Святослав Юрьевич, - начал он, стараясь подорвать слова наиболее
уместные и не обидные для Тюльпина. - Положение у нас в городе довольно
своеобразное... Послушайте, пожалуйста... Очевидно, ваш корреспондент очень
способный человек...
- Очень! Это вы верно подметили.
- Но положение таково, что способности сами по себе не столь важны... Он в
любом случае разберется, со мной или без меня, за два дня или за две недели...
Разберется. - Пафнутьев сложил письмо Пахомова, аккуратно поместил его во
внутренний карман пиджака, а потом для верности еще и застегнул на пуговицу. -
Но мне бы хотелось быть уверенным только в одном его качестве...
- Это любопытно! - воскликнул Тюльпин. - Какое же качество вас тревожит
более всего?
- Мне бы хотелось быть уверенным в том, что когда ему предложат пять, десять
или сто тысяч рублей, он не потеряет самообладания.
- Он его не потеряет, - сказал Тюльпин, поджав губы. - В этом можете не
сомневаться.
- А возьмет?
- Не знаю... Но в любом случае напишет правду.
- У вас были возможности в этом убедиться?
- Да, - сказал Тюльпин. - Должен вам сказать, многоуважаемый Павел
Николаевич, что Фырнин довольно странный человек, мы здесь не всегда его
понимаем.. Наверно, как и он нас. Скажу больше... Если ваша позиция, если ваши
действия не очень правомерны, скажем так... Или не слишком мужественны... Он
может вас разочаровать.
- А в противном случае? Не разочарует?
- Восхитит.
- Это меня устраивает, - Пафнутьев протянул руку. - Спасибо за помощь.
- Желаю удачи. Позвольте предположить, что если уж вы приехали к нам вот так
неожиданно... И не просите отметить командировочное удостоверение...
- У меня его нет.
- Я так и подумал... Сложная обстановка?
- И даже более того.
- Тогда Фырнин - тот человек, который вам нужен. Не сомневайтесь в нем.
Некоторые его поступки могут показаться странными, каковыми они кажутся и нам в
редакции... Не обращайте внимания.
Пафнутьев вышел от заместителя главного редактора, ощущая в кармане приятное
похрустывание письма. Больше всего его радовало именно письмо. Тем более, что
этот
листок прошел через отделы журнала. Адрес, почтовый штемпель, красная полоска на
учетной карточке, дата получения... Это уже не просто личное письмо Пахомова,
это
документ. Первоклассный документ для хорошего уголовного дела. "Спасибо тебе,
Коля!" - искренне воскликнул про себя Пафнутьев, обращаясь к Пахомову.
Фырнин сидел в маленькой комнатушке, где с трудом помещались два
письменных стола. Редакция размещалась в первом этаже жилого дома - несколько
квартир соединили одним проходом. В этой комнатушке скорее всего была кухня -
убрали раковину, газовую плиту, еще какие-то удобства и поставили столы.
- А, привет, - Фырнин улыбнулся Пафнутьеву, как старому знакомому. -
Освободились от нашего старика?
- Да, вроде...
- Отлично. Давайте письмо.
- Как? Вам...
- Копию надо снять. Не могу же я ехать с пустыми руками. Да и начальству
вашему надо что-то предъявлять..
- А это обязательно - предъявлять?
- Как договоримся, так и сделаем.
- Лучше бы уклониться.
- Заметано, - Фырнин взял письмо из дрогнувших пальцев Пафнутьева и вышел.
Вернулся он минут через десять. Письмо уже было перепечатано на машинке. Копию
он взял себе, оригинал вернул Пафнутьеву. И тот взял его с явным облегчением,
словно и не надеялся снова получить в руки заветный конверт. - А теперь коротко,
в
двух словах - что у вас случилось?
Выслушав Пафнутьева, как тому показалось, совершенно безучастно, Фырнин
только и произнес:
- Ни фига себе! Кто-нибудь знает, что вы здесь?
- Нет.
- Это мне нравится, - Фырнин посмотрел на Пафнутьева с интересом. - А
теперь скажите... Зачем я вам нужен? Хотите очерк о следствии?
- Нет, об очерке я не думал... Мне показалось, что будет не лишним иметь...
Скажем так - еще одну систему отсчета. Могут быть неожиданности, я человек
служивый, со мной им проще... Отстранили от дела - и весь сказ. С вами
сложнее...
Если мы будем вместе, они совсем заскучают, так мне кажется. А очерк... Решать
вам.
- Тоже верно, - согласился Фырнин. - Союзники у вас есть?
- Найдем, - с легкой заминкой ответил Пафнутьев.
- Ясно... Значит пока нет. Вариант "Одинокий бизон".
- Не понял?
- Это я для себя определяю. Вы - один. Их расчет - на вашу управляемость. И в
деле вы до тех пор, пока они не почувствуют опасность, верно?
- Примерно, - согласился Пафнутьев.
- Вот я и говорю - одинокий бизон. Теперь по делу... Сегодня вы отправляйтесь
один. Я вылетаю завтра.
- Гостиницу сделаем, - заверил Пафнутьев.
- Ни в коем случае! Прилетаю, звоню вам, встречаемся, обмениваемся новостями,
намечаем коварные планы. Встречать меня не надо. Говорить обо мне никому тоже не
стоит. Встретит меня или прокурор, или кто-нибудь... Из управления торговли. И
гостиницу устроят.
- Не понял? - Пафнутьев был ошарашен. - Но ведь они... они...
- Замараны? - усмехнулся Фырнин. - Ничего. Всегда полезно иметь в друзьях
людей могущественных, обладающих возможностями, связями... Верно? Не
переживайте. У вас есть маленькие профессиональные тайны? У меня тоже. Поэтому
гостиницу заказывать не надо. Они все сделают, ваши клиенты. Глядишь, еще и
оплатят, а? - Фырнин рассмеялся.
Приближаясь к прокуратуре, Пафнутьев увидел бежавшего навстречу эксперта.
Худолей был чем-то взволнован, дышал часто и виновато, перед следователем
остановился, не в силах перенести дух, прижав к груди красновато-прозрачные
ладошки.
- Паша, - с трудом выговорил он. - Паша... Это самое... Я сейчас все
объясню...
- Конечно, объяснишь, куда ты денешься!
- Я сейчас...
- Давай-давай, я подожду, - Пафнутьев не столько рассматривал Худолея,
сколько принюхивался. Но никаких подозрительных запахов не уловил.
- Паша, ты должен знать, что вчера... Тебя не было, правильно? Я искал, но не
нашел... Водка, понял?
- Вот как сказал "водка", так я сразу все и понял.
- Подожди, не злись... - взяв Пафнутьева под руку, Худолей отвел его в
ближайший сквер, усадил на скамейку, сел рядом. Дыхание его восстановилось и он
смог, наконец, произнести несколько связных слов.
- Паша, ты просто обязан мне поверить, у меня есть свидетели и они
подтвердят... Твою бутылку я унес с собой в тот же вечер. Угостил ребят... Они
знали,
что я приду с бутылкой. Предупредил, что один хороший человек, по доброте
душевной... Ты понимаешь, я имел в виду тебя... Здесь я не выпил ни капли, даже
не
открыл бутылку... Уходя, сунул в портфель и унес с собой.
- А потом в портфеле ее не оказалось? - предположил Пафнутьев.
- Нет! - досадливо отверг Худолей оскорбительную догадку. - Все в порядке,
она оказалась там, куда я ее положил.
- Вы ее выпили?
- Во единый дух! Прекрасная водка! Просто на удивление... Ты веришь, что я
унес бутылку с собой? Веришь?
- Если еще произнесешь слово "бутылка", я набью тебе морду. Понял? Нет сил
слушать.
- Хорошо, пусть так. Тогда сразу... Пленка пропала.
- Какая пленка? - охнул, как от удара, Пафнутьев.
- На которую я снял место происшествия. Нет пленки. Прихожу утром пораньше,
думаю, к твоему приходу отшлепаю пару десятков снимков, а это... Ее нет. Она
висела
возле увеличителя. У меня всегда так... Пленка, которая в работе, висит на виду,
чтоб я
не забывал о ней... А ее нет.
- Снимки?
- И снимков нет. Ни одного.
- А дверь? Опечатана?
- Знаешь, когда я открыл ее, то не заметил повреждений. Явных повреждений не
было, это точно. А если бумажку заменили, или надорванную подклеили... Это
возможно, но и этого не заметил.
- Так... - произнес Пафнутьев осевшим голосом. - Так... Жить стало лучше,
жить стало веселее, шея стала тоньше, но зато длиннее.
- Паша, я ушел трезвым... Если бы дверь осталась открытой, вахтер поднял бы
шум, он перед сменой осматривает все двери... Я был в порядке.
- Остановись, Виталий... помолчи. Очень много слов... Я так не могу... Ты
пришел на работу за полчаса до начала, так?
- Понимаешь, когда ты мне сказал, что...
- Заткнись. Я задаю вопрос, ты отвечаешь. И все. Ты пришел за полчаса?
- Да. Даже минут за сорок.
- И ни пленки, ни снимков не было?
- Скажу больше - рядом в корзине валялись пробные отпечатки. Понимаешь?
Там недодержка, там передержка, всегда первые снимки оказываются бракованными .
Я их выбрасываю в корзину. Они плохие...
- Их тоже нет?
- Ни единого. На полу валялись несколько незакрепленных, изображение на них
просто почернело... И тех нет. Паша, сними грех с души, скажи... Два отпечатка,
которые ты отобрал - рубчатая подошва и треугольничек на протекторе... Они целы?
Пафнутьев с удивлением смотрел на Худолея, задумался на секунду и несколько
суетливыми движениями раскрыл папку, вынул черный конверт, заглянул внутрь... И
облегченно перевел дух.
- Слава Богу! - Худолей воздел глаза к небу. - Хоть что-то осталось!
- А теперь слушай меня внимательно, - Пафнутьев положил руку на тощую
коленку эксперта, усмиряя его восторги. - Ты кому-нибудь говорил о пропаже?
- Ты что?! Думаешь, я дурак? Да? Ты в самом деле думаешь, что я спившийся
идиот? Так и скажи! Скажи! Ну?!
- Виталий, дорогой... Заткнись. Помолчи. Отвечай на вопрос. И больше ни
слова.
Ты говорил хоть одной живой душе о пропаже в лаборатории?
- Нет, Паша, клянусь.
- И не скажешь. Понял?
- Но тебе-то я уже сказал...
- Значит, знаем об этом только мы двое. Не считая похитителя. Ты ведешь себя
так, будто ничего не произошло. Ничего у тебя не пропало и никогда не пропадало.
Если хочешь жить.
- Ты пугаешь или предупреждаешь?
- Предупреждаю. Но не преувеличиваю. Если доложить о пропаже, Анцыферов
выставит тебя в течение часа. По статье.
- Паша... Как перед Богом!
- Я предупредил. К тебе будут разные вопросы... Ты должен стоять, как скала.
У
тебя все в порядке, ты прекрасный работник, а лаборатория - образец для
подражания. И ты тоже - образец для подражания. А теперь - катись. Нам лучше
встречаться в рабочей обстановке, а не в тени скверов и парков.
- Паша! - Худолей прижал ладошки к груди, склонил голову к одному плечу и
прикрыл глаза, выражая покорность, благодарность и твердость. И тут же
повернувшись, странной подпрыгивающей походкой, в которой все шаги, казалось,
были разной длины, удалился в сторону прокуратуры.
Проводив взглядом эксперта, Пафнутьев посидел еще несколько минут, привыкая
к неожиданной новости. "Вот тебе, Павел Николаевич, и ответный удар... Чтоб не
думал ты, будто очень умный..." Он поднялся и медленно побрел к подъезду,
украшенному красными и черными стеклянными вывесками. И по мере приближения
к прокуратуре, лицо его становилось привычно благодушным, даже немного сонным.
Не желающие быть причесанными вихры торчали над одним ухом более вызывающе,
нежели над другим, а тесноватый костюм выдавал человека не очень удачливого,
если
не сказать незадачливого.
В кабинете еще никого не было, он пришел раньше положенного - прямо с
поезда. Усевшись за стол, Пафнутьев обвел взглядом помещение, унылые стены,
вещдоки, загромождавшие подоконники и шкафы. Взгляд его остановился на листочке
папиросной бумаги, испещренной фиолетовыми строчками под копирку -
ежедневная сводка о происшествиях уже лежала на столе. Пафнутьев механически
придвинул ее поближе, продолжая думать о своем - мелькали перед ним очеркист
Фырнин, эксперт Худолей, ограбленная его фотолаборатория, похищенная пленка.
Потом он еще раз продумал причину вчерашнего отсутствия... "Скажу, что выезжал в
район, где, якобы, пропал мотоцикл - не на нем ли совершено преступление.. Какнибудь
припудрю мозги нарядному Анцышке", - и тут взгляд его зацепился за
знакомую фамилию в сводке, что-то в нем напряглось, и Пафнутьев уже со вниманием
вчитался в строчки... "В третьем часу ночи в состоянии алкогольного опьянения
выпал
из окна девятого этажа Жехов Олег Михайлович, работавший на заводе "Коммунар" в
качестве спортивного организатора. Смерть наступила немедленно".
Пафнутьев ощутил, как на него словно бы дохнуло холодком. Лицо его уже нельзя
было назвать сонным. Он все-таки надеялся, что в печальных событиях последних
дней большая доля случайностей и недоразумений. Теперь же понял, с кем имеет
дело, понял насколько небезопасно его собственное положение.
- Прикинем, - Пафнутьев тяжело навис над столом, уставившись в шелестящий
под его дыханием листок папиросной бумаги. - Пленка пропала. И снимки исчезли.
Это ты, Павел Николаевич, усвоил. Погиб Жехов... Это уже крутовато. Отказаться
от
дела? В конце концов, твоя специальность куда проще... А с убийствами пусть
возится
кто-нибудь другой... Но ты уже завяз...
А Жехова убрали... Объяснение может быть только одно - он назвал Колова. И
письмо пропало со стола Колова... Да, Жехов назвал Колова. И это отражено в
протоколе. А где протокол? У следователя Пафнутьева, то есть, у тебя, дорогой
Павел
Николаевич. Что из этого следует? Из этого следует, что надо открыть сейф,
вынуть
пистолет и повесить его себе на одно место...
Придя к этому выводу, Пафнутьев, не торопясь, запер входную дверь, все с той
же
основательностью, но не теряя ни минуты, подошел к облезлому сейфу, открыл его,
вынул пистолет в исцарапанной запыленной кобуре, дунул, встряхнул ремень и
принялся влезать в эту упряжь, покряхтывая и раздражаясь - носить пистолет под
мышкой в такой зной было сущим наказанием. Затянув пряжки, Пафнутьев надел
пиджак, подвигал плечами, стараясь придать пистолету то единственное положение,
которое позволяло бы его терпеть. Потом одернул рубаху, запихнув складки за
брюки,
и почувствовал себя готовым к будущим схваткам.
Скорбно, но с интересом Пафнутьев рассматривал тело человека, с которым так
свирепо дрался совсем недавно - прошло с тех пор всего две ночи. Жехов умер,
видимо, мгновенно, падение с высоты девятого этажа на асфальт оканчиваете!
счастливо только в газетных заметках, посвященных всевозможным курьезам.
- А он вроде и без больших повреждений, - обернулся Пафнутьев к
медэксперту.
- У него очень большие повреждения... Нам не сразу удалось придать ему столь
приличную позу... Переломы, разрывы, потеря крови... Шансов не было.
- Надо же, как неудачно... - Пафнутьев постепенно подбирался к главным
вопросам.
- Он был пьян, - сказал медэксперт, неотрывно глядя в серое лицо Жехова. -
Просто очень пьян, - оторвав взгляд от трупа, медэксперт, не меняя выражения,
так
же пристально и отстранение посмотрел на Пафнутьева, - тому даже стало как-то по
себе от этого взгляда больших прозрачно-голубых глаз на изможденном кривоватом
лице. Сквозь толстые стекла очков глаза его казались неестественно громадными.
- Это интересно, - проговорил Пафнутьев, с трудом стряхнув с себя
оцепенение... "Поддает этот эксперт, что ли... Конечно, поддает, тут не
удержишься".
- А очень - это как?
- В нем было не меньше бутылки водки. С таким количеством алкоголя человек
передвигаться не может. Я имею в виду - самостоятельно передвигаться. В
организме
срабатывает защитный блок. Что-то в нем, в человеке, стоит на страже... И
выключает
двигательную систему.
- Если двигательная система выключена, - медленно проговорил Пафнутьев, -
то как ему удалось вывалиться из окна?
- Сие есть загадка, - мрачно ответил медэксперт. - В человеческом теле много
загадок. Медицина, например, до сих пор не может ответить на вопрос - почему
бьется сердце.
- Не может быть! - удивился Пафнутьев.
- Да, это так - безутешно кивнул медэксперт, не отрывая взгляда от трупа. -
Сердце десятилетиями гонит кровь, перекачавает ее за жизнь тысячи тонн, но что
заставляет его работать... Сие есть тайна.
- Если я правильно понял, - не в силах больше стоять рядом с мертвецом,
Пафнутьев отошел к окну, - человек, выпивший такое количество водки, впадает в
бессознательное состояние?
- Да, так можно сказать, - с загадкой в голосе проговорил медэксперт и
взглянул на Пафнутьева сквозь свои необыкновенно толстые очки. - Хотя известны
случаи, когда люди и в таком состоянии совершали весьма осмысленные действия...
- Например?
- Например, сажали самолеты, - эксперт решил, видимо, что не стоит говорить
более подробно, вряд ли поймет все сказанное этот полноватый человек с
неподвижным лицом.
- Надо же, - без интереса произнес Пафнутьев, - так не бывает, - добавил он,
чтобы не огорчить собеседника равнодушием. - Мне бы очень хотелось, чтобы вы в
заключении подробно отразили именно этот момент.
- Какой, простите?
- О котором только что рассказали. О том, что в желудке этого человека
обнаружено количество водки, позволяющее предполагать его бессознательное
состояние во время происшествия. Ведь это так?
- Я в этом уверен. Учитывая его небольшую комплекцию и полное отсутствие
закуски...
- Постойте-постойте! - остановил Пафнутьев. - Подробнее о закуске,
пожалуйста.
- Подробнее не получится. В желудке ее попросту нет.
- То есть вы утверждаете, что он выпил бутылку водки не закусывая? Я
правильно понял?
- Да, вы понятливый человек, - лицо медэксперта искривилось, и Пафнутьев не
сразу сообразил, что это была улыбка. - Меня настораживает данное
происшествие...
Погибший не был пьяницей. Его внутренние органы в очень хорошем состоянии. Он
вел жизнь весьма здоровую. И вдруг это страшное количество водки в пустом
желудке... Сие есть загадка. Меня она наводит на размышления, - он посмотрел на
Пафнутьева, словно надеясь найти понимание.
- Меня тоже, - кивнул следователь. - Скажите... Нет ли у него в полости рта,
на губах, на деснах... или еще где-нибудь... Нет ли там небольших повреждений,
ссадин, царапин... Я имею в виду...
- Есть. - Не дал ему договорить эксперт. И внимательно посмотрел на
Пафнутьева - оценил ли он смысл его ответа.
- И это будет отражено в заключении?
- Уже.
- Ив заключении можно высказать предположение - откуда могли появиться
эти ссадины?
- Уже, - повторил эксперт и, взяв со стола несколько листков, протянул
Пафнутьеву.
Тонкая бумага чутко передавала дрожание рук. "То ли волнуется, - подумал
Пафнутьев, - то ли в самом деле поддает..." На последней страничке стояла жирная
фиолетовая печать, заковыристая подпись, дата, указано место и время. Пробежав
глазами по строчкам и убедившись, что все необходимое в тексте отображено,
Пафнутьев сложил листки и спрятал их в карман, неосторожно обнажив рукоятку
пистолета.
- И до этого дошло? - усмехнулся эксперт невероятной своей улыбкой.
- Значит, вы утверждаете, что его внутренние органы были совершенно здоровы?
- спросил Пафнутьев, не пожелав услышать последнего вопроса.
- Впечатление такое, что он никогда не пил. Его внутренности можно показывать
студентам. Как пример для подражания. И об этом я написал в заключении, -
предупредил эксперт следующий вопрос следователя. - Если уж мы с вами
заговорили открытым текстом, то могу предположить... Это был здоровый человек
Примерно тридцати пяти лет, в которого насильно влили поллитра водки, дождались,
пока он опьянеет настолько, что потеряет ощущение реальности, и... - эксперт
замялся.
- И выбросили с девятого этажа, - подсказал Пафнутьев.
- Где-то так... Выбросили, сбросили, столкнули...
- Это точно? То что они дождались опьянения?
- Понюхайте его мозг, - эксперт отбросил простыню, заставив Пафнутьева
содрогнуться. - Понюхайте, - настаивал он. - От него просто разит алкоголем.
- Верю на слово, - Пафнутьев пожал красную от постоянного мытья руку
эксперта. - Кто-нибудь уже интересовался результатами вскрытия? До меня?
- Было.
- Кто?
Эксперт натянул простыню на вскрытый череп, разгладил складки, посмотрел на
свою работу, склонив голову, почти стыдливо взглянул на Пафнутьева.
- Зачем это вам?
- А затем, что в эту дурацкую жару я вынужден таскать с собой больше
килограмма железа, - он показал на выпиравшую из-под пиджака рукоять пистолета.
- Если я правильно понимаю, интересовался человек, который делает это впервые?
- Да, впервые. Раньше ваше руководство подобные вещи не интересовали, -
эксперт поднял голову и посмотрел Пафнутьеву в лицо. Его глаза за стеклами очков
были расплывчаты и мутны. - Я надеюсь, что вы...
- Договорились, - ответил Пафнутьев. - Спасибо. Большое спасибо, - и он
поспешил выйти на свежий воздух, на солнце и зной, к живым людям, которые хотя и
ведут себя не очень хорошо, пакостят, ругаются, пьют водку, но все-таки остаются
живыми. Посещения морга всегда действовали на Пафнутьева угнетающе.
Начальник отделения милиции Шаланда сидел в глубокой задумчивости и
медленно водил пальцем по столу, выписывая на пыльной поверхности фигуры,
сложные и непознаваемые, словно бы отражающие непредсказуемость его мыслей и
поступков. На Шаланде был, как обычно, китель, полы которого с трудом сходились
на животе, создавая глубокие поперечные складки. Китель тоже казался пыльным,
нуждающимся не просто в чистке, а в пропарке и длительном разглаживании.
Только так можно было убить ощущение, что Шаланда в нем и спал, не
расстегивая пуговиц на животе.
- Привет, Шаланда, - сказал Пафнутьев, входя и плотно закрывая за собой
дверь.
- Рад тебя видеть. Вот и опять повстречались.
- А, здравствуй, - ответил тот без выражения. - С чем пожаловал?
- С трупом.
- Знаю, - кивнул Шаланда, - завершая создание очередного узора на пыльном
слое стола. - Нехорошо вышло. Не повезло парню.
- С милицией ему не повезло. С тобой. Шаланда.
- Ну, это как сказать...
- Скажи, я просил не выпускать Жехова? Просил не давать ему связи? Ты обещал.
Почему же сделал наоборот? Почему ты послушался его, а не меня? Скажи мне,
добрый человек, чем этот уголовник лучше меня? Чем он тебя взял? Или вы в одной
связке?
Шаланда помолчал, склонив голову к плечу, так что обильная щека легла на
погон.
- Паша, ты ведь знаешь ответы на все эти вопросы. Зачем задаешь? Хочешь меня
обидеть?
- Я хочу убедиться, что знаю правильные ответы.
- Поэтому ходишь с пистолетом?
- Случай с Жеховым меня убедил, что так будет лучше.
- Тебе поручили расследовать этот несчастный случай? - понимающе спросил
Шаланда. - И стало страшно жить?
- Слушай, Шаланда... Страшно жить или не очень... Это не мешает мне делать
свое дело. Но я знаю некоторых людей, которые не боятся ничего на свете, такие
они
смелые да отважные... Да только что-то мешает им свою отвагу в дело пустить, а.
Шаланда? Чего ты испугался? После чего полные штаны наделал? Ведь они у тебя до
сих пор полные, до сих пор от тебя дерьмовый дух идет... Ну?
Шаланда распрямился, придвинулся ближе к столу, сложив на нем руки, сразу
став официальным и неприступным. Но Пафнутьев заметил, как капитан метнул
настороженный взгляд к двери - достаточно ли плотно прикрыта - Не надо, Паша...
Остановись. Не будем друг перед другом выворачивать наши штаны наизнанку... У
каждого там хватает добра... Ты слышал, как он назвал одну интересную фамилию? И
я слышал. Ты настоял на том, чтобы эти слова занести в протокол... Я не
возражал.
Пошел тебе навстречу. Хотя... нам не следовало этого делать. Тебе это
пригодилось?
Очень рад. Но не мешай и мне поступать так, как я считаю нужным.
- Зачем ты связал его с Кодовым?
- Он попросил меня об этом.
- А моя просьба не столь важна?
- Не столь, Паша.
- Я только что из морга... По заключению эксперта, который вскрывал его... Не
исключено, что парня напоили силком, а потом выбросили из окна.
- Чего-то похожего я ожидал, - Шаланда отвернулся к окну, и по его лицу
скользнули тени от листьев. - Не все имена можно произносить вслух... В нашей с
тобой компании самое лучшее, что он мог сделать, это засунуть свой язык в
собственную задницу.
- Он ошибся, - печально проговорил Пафнутьев. - Он, похоже, новичок...
- Или дурачок.
- Он думал, что эта фамилия прозвучит для нас паролем, что, едва услышав про
Колова, мы тут же его отпустим...
- Пароль нужно произносить только своим, - отрешенно заметил Шаланда. -
Не стоит, Паша, переживать, не бери это себе в голову. Люди знают на что идут...
А
наша с тобой задача - уцелеть. Мы ведь меж двух огней... У тебя вон под мышкой
что-то выросло за ночь, я свою машинку тоже почистил, в порядок привел. История
с
Жеховым не кончилась. Ни для тебя, ни для меня.
- Скажи, - Пафнутьев помедлил. - За Кодовым такое водится?
- Знаешь, Паша... Я не удивился происшедшему. Чего-то похожего можно было
ждать. Он пожелал связаться с Кодовым по домашнему телефону. Я не мог ему в этом
отказать. Просто не мог. Дело в том, что...
- Колов тебе бы этого не простил.
- Ну, вот видишь, - облегченно вздохнул Шаланда. - Все мы понимаем,
оказывается. Он дал его домашний телефон. Это уже кое о чем говорит. И я их
связал.
Колов тут же, по телефону, велел выпустить парня. И сказал, что высылает за ним
машину. Мне показалось даже, что Колов опасается, как бы парень не сбежал от
него... Пришла машина.
- "Мерседес?"
- Нет, какой-то задрипанный "жигуленок". Даже номера не заметил, - Шаланда
на пыльном столе написал пальцем - 78-69. Убедившись, что Пафнутьев увидел
цифры, он смахнул их со стола вместе с пылью. Шаланда был прав - если у
Пафнутьева слева под мышкой торчала рукоятка пистолета, то справа неслышно
вертелась кассета диктофона. - И я его выпустил. Он расписался в получении своих
вещей и вышел. А на улице его уже поджидали ребята. Мне показалось, что он не
очень обрадовался, когда их увидел. Но те заулыбались, подхватили его под руки,
будто год не виделись... И уехали.
- Увезли, значит, - уточнил Пафнутьев.
- Не правильно себя ведешь, Паша, - сказал Шаланда, глядя в свои пыльные
узоры. - Ты завелся. С пистолетом вот ходишь, хотя раньше никогда... Ты же
знаешь,
пистолет ни от чего не спасает. С ним хуже. Он дает право поступать с тобой, как
угодно. Не знаю, Паша, не знаю... Это твое дело запросто может оказаться
последним,
- Шаланда искоса посмотрел на Пафнутьева, их глаза встретились.
- Скажи мне лучше вот что... Ты можешь написать все, что рассказал? О том,
как
Жехов связался с Кодовым, как за ним пришла машина, как его увезли... Можешь?
- Конечно, нет, - улыбнулся Шаланда.
- Почему?
- Жить хочется, Паша.
- Разве тебе что-нибудь угрожает?
- Пока нет... Но если напишу... Угроза появится.
- Но ведь у меня все равно есть протокол допроса... Там упомянут Колов, там
стоит и твоя подпись.
- Нет у тебя никакого протокола, Паша, - уже без улыбки тихо произнес
Шаланда. - Забудь о нем. Колов посоветовал мне выбросить из головы жеховскую
историю и все, что с ней связано. Я подумал, что это хороший совет. И выбросил.
Твой
протокол просуществует до того момента, когда решишь где-нибудь его показать.
Сейчас можешь немного с ним поиграться, но не заиграйся, Паша.
- У тебя тоже остались кое-какие документы... Задержание, обыск, то-се... Ты
от
них избавился? - спросил Пафнутьев.
- Да. Я все отдал Колову.
- Напрасно.
- Почему?
- Ты стал беззащитным. Я бы на его месте постарался избавиться от тебя.
Немного подождал бы, пока все затихнет, а потом под зад коленом. Неграмотно ты
поступил.
- А как поступить грамотно? - Шаланда лет грудью на стол и посмотрел на
Пафнутьева снизу, словно примериваясь к прыжку:
- Дураком прикинуться. Круглым дураком.
- Как ты?
- Да. Как я, - ответил Пафнутьев, поднимаясь. Он пожал руку капитану, с силой
встряхнул ее. - За разговор, за номер машины, на которой Жехова от тебя увезли,
-
спасибо.
- Рад стараться, - проворчал Шаланда. Выйдя на крыльцо, Пафнутьев
прищурился от яркого солнечного света и легко сбежал по ступенькам, на ходу
выключив диктофон в кармане пиджака.
С некоторых пор Пафнутьев неожиданно для себя ощутил некую власть над
Анцыферовым. Тот продолжал неусыпно контролировать следствие, интересовался
самыми незначительными подробностями, высказывал недовольство, как-то даже
пригрозил отстранить от дела, но когда Пафнутьев, до того сидев потупившись,
вдруг
поднял глаза и сказал: "Выгоняй, что тебе мешает, Леонард", - тот растерянно
осекся. И Пафнутьев понял - роли поменялись. Хотя Пафнутьев и выполнял какие-то
следственные действия, не получая, правда, видимых результатов, но проявлял
явную
непокорность, иногда исчезал, иногда надолго. Это беспокоило прокурора.
Понял Пафнутьев и другое - теперь над ним нависла опасность. Не
начальственный гнев, не увольнение за бездарность, а нечто более серьезное.
Печальная судьба заводского организатора Жехова показала, как все может
кончиться.
Однако, прикинув свое положение, он решил, что в любом случае у него есть неделя
некоторой неуязвимости. Противник не ощутил пока опасности. Да, его кое-что
может раздражать, кое-что не нравиться, но все вписывается в естественное
развитие
событий.
- Послушай, Павел, - с деланным раздражением произнес Анцыферов, - где
оперативники? Чем заняты? У меня такое ощущение, что ты совершенно устранил их
из расследования!
- Да бестолковые они какие-то, - Пафнутьев виновато развел руками. - Не
могу же я всюду бывать с ними только для того, чтобы подсказывать... Что
сказать, о
чем спросить, как поступить...
- Но если всю работу взвалишь на себя, тоже, пользы будет немного!
- Да загрузил я их... Пусть повозятся. Один отрабатывает общество охотников -
стреляли ведь из обреза. Может, обнаружатся какие-то концы. Второй исследует
контору Голдобова. Уж если Пахомов был персональным водителем, а убили его не
случайные собутыльники, уж если убийство было по всем показателям заказное...
- Так уж и заказное! - вспылил Анцыферов. - Никогда у нас не было заказных
убийств!
- Возможно, я ошибаюсь, - миролюбиво протянул Пафнутьев, - но мне так
показалось... И я предположил - свели счеты. Или устранили исходящую от него
опасность, утечку информации...
- Какое-то уж больно зловещее у тебя понимание этого происшествия!
- Простоват! - Пафнутьев виновато улыбнулся. - У меня же это убийство
первое... Всюду мерещатся покушения, погони, трупы... Тот же Жехов... Вечером я
с
ним потолковал, а утром ему уж вскрытие в морге делала.
- Не вижу никакой связи!
- Я тоже не вижу, может, в самом деле слаб по этому делу, но чудится мне,
Леонард, - Пафнутьев доверительно понизил голос, - чудится мне, что и этот труп
не последний.
- Ну, ты даешь! - Анцыферов побледнел. - Кто же следующий?
- Откуда мне знать... Приходят в голову мысли, я и делюсь ими. Ведь кто-то же
замарал шаловливые свои ручонки об эти два трупа, кто-то приложил усилия...
- Опять ты их связываешь вместе! Ведь установлено - по пьянке вывалился
мужик. К бабе полез на соседний балкон!
- - А я что? Я ничего... Пусть так, Леонард Леонидович, пусть так. Тем лучше,
как говорится.
- Почему лучше? - опять насторожился Анцыферов.
- Да потому что преступления нет. Есть несчастный случай. И не надо никаких
расследований. И статистика в порядке. И все прекрасно. А напился мужик, или с
балкона ему дали под зад коленом... Так ли это важно!
Стремительный Анцыферов в темно-синей тройке, голубоватой рубашке, в
галстуке с изысканными красно-синими полосами, пробежал по кабинету, мимолетно
отражаясь в застекленных шкафах, набитых сводами законов, и, успев оценить
прекрасное свое отражение в высоких стеклах, резко остановился перед
Пафнутьевым.
- Звонил Колов, - произнес он так, словно все сказанное до сих пор было
пустой
болтовней и вот только теперь пора приступать к главному.
- Да? - неуклюже повернулся Пафнутьев. - Как поживает? У него все в
порядке? Жена? Дети?
- Он просил тебя зайти к нему, - Анцыферов попросту не услышал следователя.
- Но мне нечем его порадовать... Может быть, нашлось письмо, которое исчезло
с
его стола? Да, наверно, письмо, - утвердился Пафнутьев в своей догадке и
поднялся,
чтобы уйти.
- Он ничего не говорил о письме, - бесстрастно сказал Анцыферов, с трудом
сдерживая гнев. - Он говорил о том, что ты доставил в милицию хулигана, а тот
пытался спекулировать его именем.
- Этого хулигана звали Олег Михайлович Жехов, - ответил Пафнутьев, потупив
глаза.
- Ты хочешь сказать, - растерялся Анцыферов. - Ты утверждаешь, что...
- Да, Леонард! Именно это я и хочу сказать. Как бы мы с тобой не относились к
этому делу, но их двое. Пока двое.
- Кого их?!
- Пахомов и Жехов. И я своевременно ставлю тебя об этом в известность.
Анцыферов некоторое время молчал. Потом посмотрел на часы - в
затруднительном положении он всегда смотрел на часы, будто надеялся увидеть
подсказку - что сказать, как поступить, какое решение принять. Через некоторое
время опять выбросил левую руку вперед и взглянул на часы, похоже, не видя ни
стрелок, ни цеферблата.
- Но ты все-таки зайди к нему, - сказал устало.
- Зайду, как не зайти... Прошлый раз он очень хорошо отнесся ко мне...
Принял,
поговорил...
- Кончай, Павел, трепаться. Куда сейчас?
- Хочу в автоинспекцию заглянуть. Может, чего о мотоциклистах узнаю...
Рокеры-шмокеры, мало ли...
- Тоже верно. Сходи... Помощь нужна? Как знаешь.. Тогда - ни пуха.
- К черту! - с веселой злостью ответил Пафнутьев и увидел входящего
Фырнина. Робкого, слегка подавленного величием кабинета и собственной
незначительностью. Пафнутьева он не узнал, лишь кивнул отстранение и бочком
протиснулся в кабинет. - К вам посетитель, Леонард Леонидович, - Пафнутьев
закрыл дверь с наружной стороны и, поковырявшись в кармане пиджака, выключил
диктофон. Постоял в коридоре, прошелся взад-вперед, ожидая - не пригласит ли
Анцыферов для разговора с журналистом? Нет, не пригласил. Не счел. Ну и хорошо.
Ну и ладно. Переживем. Переморгаем.
Двор оказался самым обычным, какой только можно себе представить у
девятиэтажного дома, выстроенного на пустыре - со всех сторон он и
просматривался и продувался. Зимой здесь, конечно, мела поземка и злые сквозняки
выдували тепло и из самого дома, и из прохожих, а сейчас от вытоптанной земли
поднимались жаркие волны горячего воздуха. Неизменные старушки сидели у
подъезда на скамейках. Пафнутьеву показалось даже, что это одни и те же старушки
кочуют за ним от дома к дому, поворачивая к нему свои высохшие лица, на которых
неизменно было написано одно и то же - настороженное любопытство.
- Привет, бабули! - поздоровался следователь, присаживаясь рядом. - Ну,
рассказывайте, что тут у вас произошло? Что случилось?
- А что случилось? - опасливо зашелестели старушки. - Ничего не случилось.
- Ну как же! У вас что, каждую ночь люди из окон выпадают? Так привыкли, что
уж и не замечаете?
- Да, беда, - проговорила одна, скорбно кивая головой. - Ох, беда...
- Хорошо знали парня-то? Ну, который выпал?
- Да знали... Он лет пять здесь жил. Как дом построили, так и вселился. От
завода
ему квартиру дали.
- Бобылем жил?
- Как сказать... Захаживали к нему девушки, и хорошие девушки, случалось,
захаживали... А вот не женился. То ли они ему не очень подходили, то ли он им...
- Может, поддавал крепко?
- Олег, что ли? Да вы что! Ни разу не видела его поддавшим... Не-е-ет! Это
наговоры. И в праздник мы его видели, и когда возвращался поздненько... Мой сын
как-то попросил его помочь мебель затащить в квартиру... Помог. А от рюмки
отказался. Так, из уважения пригубил, поздравил и был таков. Больно общительным
его не назовешь, это правда, ну, а с другой стороны - чего с нами якшаться... У
него
свои друзья.
- И много друзей?
- Были, - кратко ответила старуха. - Были, - повторила она, подумав о своем.
- Заезжали за ним?
- А то как же! И заезжали, и заходили... Без этого нынче и нельзя.
- На машине? - уточнил Пафнутьев.
- И на машине, и на мотоциклах... Вот разве что на велосипедах не видела.
- А машина? - вел свою линию Пафнутьев. - Большая, иностранная, зеленого
цвета, верно?
- Не помню... - пригорюнилась старушка. - Иностранная, да еще зеленая? Нет,
не могу припомнить такой.
- Не было, - твердо сказала старуха, сидевшая рядом.
- Она знает, - закивали остальные. - Тихоновна - она разбирается. Ты ее
слушай, Тихоновну-то.
- Ну, спасибо, подружки... Пойду с его соседкой познакомлюсь. Говорят,
невиданной красоты девка, а? И что дружил он с ней душа в душу, а?
- А! - Тихоновна махнула загорелой до черноты рукой. - С ней особенно не
задружишь... Да и зачем Олежке с ней путаться? Прощелыга и весь тут сказ, -
Тихоновна даже рот вытерла, настолько неприятно было ей говорить о жеховской
соседке.
- А там как знать, - рассудительно протянула маленькая старушка, до сих пор
не проронившая ни слова. - Соседи, через стенку живут, дело молодое, организм
своего требует...
- Что ты несешь?! - возмутилось сразу несколько ее подружек, а Пафнутьев,
воспользовавшись общим гамом, нырнул в подъезд. За спиной его продолжалось
осуждение безнравственного заявления маленькой старушки, а он уже мчался в
грохочущем лифте. Убедившись, что диктофон на месте, нажал кнопку на запись и
позвонил в квартиру. Его долго рассматривали в глазок, но, наконец, то ли
любопытство взяло верх, то ли внешность Пафнутьева успокоила хозяйку, замок
щелкнул, дверь приоткрылась. На пороге стояло существо вида весьма странного. На
девушке было малиновое трико и длинный, растянутый свитер. Нечесаные волосы
торчали во все стороны от миловидного личика, и прошло какое-то время, пока
Пафнутьев убедился, что кавардак на голове и есть прическа.
- Ну? Что скажешь, папаша? - спросила девица. - С чем пожаловал?
- Моя ты деточка! - усмехнулся Пафнутьев. - Ты сначала в дом пригласи,
водой хотя бы угости, вон жарища какая стоит, спасу нет... А потом уж вопросы
задавай. Сказок не читаешь, наверно, а там все про это написано.
- Про бабу-ягу, что ли? - она прищурилась, склонив голову. - По-твоему, я на
бабу-ягу похожа?
- Не вся, конечно, - миролюбиво сказал Пафнутьев, осторожно придерживая
дверь, чтобы девушка не успела ее захлопнуть. - Так, местами.
- Ну, тогда входи... Только без этих... Без глупостей.
- Постараюсь, конечно... Хотя, глядя на тебя, сдержаться будет нелегко.
- Это почему же? - она вызывающе откинула голову с невероятной своей
прической.
- Больно соблазн велик!
- Ну ты, папаша, даешь! - она рассмеялась на удивление простодушно. - С
тобой не соскучишься! Ладно уж, заходи, хватит в темноте топтаться, - и она
первой
прошла в залитую солнечным светом комнату.
Пафнутьев осмотрелся. Странное жилище предстало перед его изумленным
взором. Громадная кровать, сооруженная, скорее всего, из раздвинутого дивана, на
кровати мохнатый ковер красного цвета, перед ним телевизор, расположенный так,
чтобы можно было смотреть, не вставая с кровати, а включать и выключать -
собственной пяткой. Вместо штор висели простыни, косо прихваченные к проволоке
бельевыми прищепками. Простыней, видимо, не хватало в этом доме, и на окне
болталась и скатерть, залитая винными пятнами...
- Да, - протянул Пафнутьев. - А ничего, уютно.
- Шторы в стирке, - смущенно пояснила девушка. - Пришлось повесить что
попало. А то, знаешь, заглядывают... Внаглую. Все им интересно, как люди в
кроватях
ворочаются.
- А что, сон плохой?
- Это почему?
- Если всю ночь ворочаться приходится...
- Ну, ты даешь! - рассмеялась девушка. - С тобой и в самом деле не
соскучишься. Молоток, папаша!
- С тобой, я вижу, тоже не заскучаешь, а?
- Стараюсь, - она смутилась.
- Это хорошо. Старательность - отличное качество для молодой девушки. Ну,
ладно, порезвились и будя, - он сел в низкое продавленное кресло. - Пафнутьев
моя
фамилия. Следователь. Занимаюсь твоим соседом, который вот с этого балкона,
говорят, свалился прошлой ночью.
- С моего? Ты что, ошалел?! Никто с моего балкона не сваливался! И нечего мне
мозги пудрить.
- Тебя как зовут?
- Вика. Виктория, если хочешь. Это значит, победа. Понял? Так и заруби себе
на
носу - победа. А фамилия Инякина.
- Тогда слушай меня внимательно, гражданка Инякина, - Пафнутьев вместе с
креслом сдвинулся в сторону - солнце, бьющее в окно, слепило его, заливало
комнату безжалостным светом, обнажая запыленные углы, захватанные стеклянные
дверцы стенки, полировку телевизора. - Что произошло... Парень свалился с
балкона.
Разбился насмерть. Я только что из морга. Его уже успели вскрыть. Смерть
наступила
от сильнейшего удара об асфальт. На вашем асфальте внизу еще пятна крови не
успели смыть, - Пафнутьев сознательно наговорил кучу ненужных вещей, зная, что
небогатый разум красотки будет подавлен жутковатыми его словами. - По данным,
которыми располагает следствие, в деле оказалась замешанной и ты... Слушай и не
перебивай, - сказал он, заметив, что Вика рванулась было возразить. - А потом
скажешь все, что пожелаешь. Свидетели утверждают, будто Жехов лез к тебе на
балкон, но сорвался.
А может, ему кто помог.
- А кто ему мог помочь?
- Конечно, 1ы.
- Та-а-к, - протянула девушка озадаченно. - Вон оно что выстраивается...
Интересно. С тобой надо ухо востро - я сразу это поняла.
- И я сразу понял, что девушка ты умная, красивая, образования и
разговаривать с
тобой одно удовольствие.
- Не надо, папаша! - она выставила вперед узкую ладошку. - Я видела, как ты
болтал с нашими старухами и знаю, что они могли сказать обо мне.
- Как же он все-таки свалился? А, Вика?
- А черт его знает!
- Но сама-то ты его знаешь? Вы знакомы?
- Слегка... Не очень.
- Подожди, что значит - не очень? Если Жехов вздумал пробраться на твой
балкон, значит, бывал здесь? - Пафнутьев окинул долгим взглядом широкую кровать.
- Не надо нас дурить, - она опять выставила вперед ладонь с длинными
красными ногтями на пальцах. Вика вытащила из-под подушки сигареты, зажигалку,
прикурила, пустила дым к потолку и лишь после этого взглянула на Пафнутьева. По
ее
взгляду он понял, что Инякина не столь проста и не столь глупа, как ему
показалось с
первого взгляда. - Закуришь? - спросила она, протянув сигареты.
- Не курю.
- Все понятно, значит, пьешь. Но выпить у меня нечего.
- Я слушаю тебя, Виктория.
- Ничего не знаю, ничего не видела, ничего никому не скажу. И кончен бал.
Пафнутьев с трудом выбрался из низкого кресла, подошел к балкону... И
ужаснулся. Он весь был завален хламом - велосипед, сани, лыжи, громадная
кастрюля, самовар без ручек, размокшая коробка с бельем, ножки стола, мотки
проволоки... Воспользоваться балконом, чтобы войти в квартиру... Нет, это было
совершенно невозможно.
- Жаль, что разговор у нас не получается, - Пафнутьев опять опустился в
кресло. - Я надеялся, что мы покалякаем полчасика без свидетелей и на том дело
закончим. А раз ты так... Получишь повестку, придешь в прокуратуру...
- А если не приду?
- Пришлем еще повестку. А на третий раз доставим силком. С помощью наряда
милиции. Проведем допрос со всеми формальностями. Запросим характеристики, ты
же где-то работаешь или хотя бы числишься? А?
- Учусь.
- Значит, с места учебы... Ректор или учебная часть выделят своих
представителей, общественных обвинителей... Или защитников... В зависимости от
того, как к тебе относятся.
- Ты что, папаша? Офонарел?
- Человек погиб. Моя задача - выяснить обстоятельства. По нашим данным, он к
тебе добирался по балкону.
- Что же это получается... Я влипла?
- Похоже на то, девочка.
- Я не девочка. И не надо, понял? Не надо.
- Хорошо, не буду называть тебя девочкой. Хотя тебе это слово идет. Но как же
тебя называть? Гражданкой последственной?
- Если поговорим по-человечески, отстанешь?
- Отстану.
- Честно?
- Послушай, Вика... Если скажешь нечто важное и я увижу, что ты не имеешь к
этой истории никакого отношения... Мы с тобой встретимся только если сама
захочешь.
- И подписывать ничего не придется?
- А почему ты об этом спрашиваешь?
- Я уже пообещала ничего не подписывать.
- Кому?
- Так ли уж это важно, - она легко махнула рукой, показавшейся Пафнутьеву
тонкой и беззащитной.
- Записывать ничего не буду. С тобой больше не встречаемся. Дорогу к этому
дому забываю до конца жизни. Мы должны поговорить. Ты же сама предложила
условия. Я их принимаю. Ну? Смелее.
- Покажи удостоверение.
Пафнутьев откинул полу пиджака так, чтобы Вика рассмотрела рукоять пистолета,
на многих это действовало убедительно, достал затертую книжечку. Вика взяла ее с
некоторой опаской, долг? вчитывалась, всматривалась в печати, подписи, сроки
действия, в портрет всмотрелась, бросив взгляд на Пафнутьева и, наконец,
вернула.
- Похож, но не очень... Раньше ты выглядел моложе.
- Тебе хорошо говорить... Ты-то никогда моложе не выглядела.
- Почему? - Вика приготовилась обидеться.
- Потому что моложе выглядеть невозможно, - Хм... Спасибо, папаша... Я уж и
не надеялась, что ты замечаешь такие вещи. Ладно, Павел Николаевич, где наша не
пропадала. Спрашивай!
- Я уже все спросил. Теперь очередь отвечать.
- Отвечаю... Никакого отношения ни ко мне, ни к моему балкону Олег не имел.
Посмотри на балкон - это же свалка районного масштаба. Я нарочно забросала его
всяким хламом, чтобы ни у кого не возник соблазн спуститься сюда с крыши. Дом
девятиэтажный, мой этаж девятый. Понимаешь, повадились воры с крыши прямо на
балконы. И уходят по веревочной лестнице обратно. И будь здоров. Жехов не лез на
мой балкон. Подумай - зачем? Если бы у нас с ним что-то корячилось, что мешало
ему постучать в дверь? Что мешало мне впустить его? Причем вообще здесь балкон?
- Действительно, - пробормотал Пафнутьев.
- Но шуму за стеной было много.
- Музыка?
- Какая к черту музыка! Крики! Но была и музыка, тут ты, папаша, правильно
подметил. Сначала, вроде, ругались, сосед орал так, что у меня мурашки по спине
побежали; Потом затих.
Свет я не включала, сидела в темноте, дверь и окна заперла. Но слышимость у
нас
неплохая. Слышу, открывают дверь на балкон, выходят, переговариваются. Хотела и
сама выглянуть, но сообразила, что это мне ни к чему.
- Что они с ним сделали?
- Не понятно? Разжевать? - с неожиданной злостью спросила Вика. -
Сбросили вниз. А что было дальше, ты знаешь лучше меня, дальше уже ты должен
рассказывать. Хотя подожди... Минут через пять начали ко мне в дверь звонить. Но
я
не открыла. Притворилась, будто меня и дома нет. Но дрожала, как... Как в
постели.
- Представляю, - кивнул Пафнутьев.
- Да? - удивилась Вика. - Ну ладно, это потом... Взяла секач на кухне и
думаю:
так - если вломятся, буду рубить, не глядя, по чему попаду... Но до этого не
дошло.
- Так и не открыла?
- Нет. Ушли.
- Значит, здесь они не были?
- Сюда не приходили.
Что-то странное прозвучало в словах Вики, да и в выражении ее лица осталась
какая-то неопределенность.
- Ну, давай, заканчивай, - сказал Пафнутьев, посмотрев на часы - пленки в
диктофоне оставалось минут на пять. - Чем все кончилось?
- Сегодня утром, когда вышла из дому... Во дворе увидела машину. Уже почти
прошла мимо, как дверца распахнулась и меня просто втащили внутрь. И поговорили.
Рассказали мне то же самое, что и ты... Сосед, дескать, крепко напился, воспылал
чувствами и решил пробраться в мое гнездышко через балкон... Но не рассчитал сил
и
свалился. Был пьян потому что... И предупредили, что со мной случится то же
самое,
если в этом засомневаюсь. А я и не сомневаюсь, - сказала Вика с вызовом. - И
кому
угодно скажу, что нет у меня на этот счет никаких сомнений. Так что их скромное
пожелание я выполнила.
- Машина была новая?
- Машина? Нет. Подержанная и хорошо подержанная. А вот номер у нее был
новый. Он прямо светился на солнце. В глаза мне зайчики от этого номера ударили,
поэтому и обратила внимание.
- Цифры запомнила?
- Нет... Но в номере была девятка, это я помню. А когда меня внутрь
втащили...
Тут уж не до номеров. Выжить бы...
- А ребят сможешь узнать?
- Мы же договорились, папаша!
- Нет-нет, никаких встреч с ними не будет, никаких опознаний устраивать не
собираюсь. Спрашиваю так... Для общего развития. Узнаешь?
- Может быть... Не уверена. Аккуратненький такой, коротко подстриженный
мальчик сидел за рулем. Мотор работал. Втащили меня на заднее сиденье. Ну,
думаю,
попалась птичка, сейчас начнется любовь да ласка. Но у них ко мне был только
разговор.
- Сколько их было, кроме водителя?
- Двое. Один полненький такой парнишка, невысокий... Да, упитанный мальчик.
Второй длинный, тощий, старше. И длинные волосы. Они у него под береткой были,
но когда я начала дергаться, я же решила спасать свою девичью честь... Так вот,
беретка у него свалилась и волосы оказались на плечах.
- Красивые волосы?
- Красивые? - задумалась Вика. - Нет. Немытые и нечесаные. Это я запомнила.
Каштановые. Не черные и не светлые. Я, конечно, все, что им хотелось, пообещала.
Они вытолкнули меня и уехали. Толстяк, правда, еще успел полапать немножко.
- Это как? - не понял Пафнутьев.
- Похватал за всякие места, которые ему показались на мне наиболее удачными.
У меня же есть несколько таких мест, верно?
- Скромничаешь, - усмехнулся Пафнутьев. - Ты вся из этих мест состоишь.
- Ну, папаша! - с восхищением протянула Вика. - Я от тебя такого не
ожидала... Глазастый!
- Эти ребята не звонили?
- А что, позвонят?
- Могут. Но ты будь спокойна. Ни на одной бумаге разговор наш не изложен,
никто кроме нас с тобой не знает, что я здесь был. Но тебе бы уехать на
месячишко...
Куда угодно. Есть такое место?
- Найдется. Скучать не будешь?
- Буду. Ты же незабываема, Вика. И прекрасно это знаешь. Слушай, уезжай,
прошу тебя. Не тяни. Лучше сегодня. У тебя же каникулы? Вот и отлично. Ребята
они
отчаянные, жизнь у них начинается нервная... - Пафнутьев услышал, как в кармане
раздался слабый щелчок диктофона - пленка кончилась. - Хватай такси - " на
вокзал. Лучше без вещей. Сумка и все, чтобы никому в голову не пришло, что
уезжаешь. И на билет время не трать, в кассе не толкайся, не светись. Сразу в
вагон,
договаривайся с проводником и мотай. Вот мой телефон, - подвернувшейся ручкой
на клочке газеты он написал несколько цифр. - Прибудешь на место, заскучаешь -
дай знать. Телефон домашний. На службу не звони. Все поняла?
- Да, я сообразительная, хотя с виду этого и не скажешь.
Пафнутьев поднялся, еще раз осмотрел комнату, будто проверяя, не забыл ли
чего.
В прихожей оглянулся.
- Хорошая ты девушка, Вика... Мужа бы тебе раздобыть...
- Бери меня, я вся твоя!
- Я подумаю, конечно... Но ты ведь сообразительная и сама понимаешь... У меня
несколько другие вкусы, - Пафнутьев посмотрел на ее малиновое трико, прическу.
- А я изменюсь! Не веришь?
- Почему... Ты можешь. Тогда и поговорим. Через месяц. Пока, Вика, - он
легонько тронул ее за локоть.
- Пока, папаша! Простите... Павел Николаевич!
- Ого! Меняешься прямо на ходу! До скорой встречи. Вика!
Пафнутьев вышел, закрыл за собой дверь и, лишь услышав щелчок замка,
направился к лифту.
Большой самолет тяжело накренился на одно крыло, и опасливо охнувшие
пассажиры увидели прямо перед собой в боковых окошечках землю, кромку леса,
прямую дорогу с бегущими машинами, а пассажиры с другой стороны с неменьшим
страхом смотрели в небо, пустое и безжизненное. ИЛ уверенно и грузно шел на
посадку. Свободная, прожженная солнцем бетонка расстилалась перед ним до самого
горизонта.
Загорелый пассажир в белой рубашке с подкатанными рукавами приник к окошку,
рассматривая пригородные строения. Лицо его было нестарым, довольно
добродушным, но, казалось, на нем многовато кожи, как на морде у крупной
породистой собаки. Да, Голдобов возвращался из отпуска. Два часа назад он
покинул
сочинское побережье, с сожалением последний раз взглянул из самолета на
сероватую
от зноя полоску пляжа, усыпанную точечками тел. Он чувствовал себя готовым к
поступкам и решениям.
Самолет выровнялся, за бортом мелькнула выжженная и порыжевшая трава,
запыленные аэродромные фонари, колеса коснулись бетонки, самолет тряхнуло и по
салону, напоминающему зрительный зал, средних размеров, пробежал вздох
облегчения. Голдобов улыбнулся, показав крупные, чуть редковатые зубы.
Пассажиры засуетились, не в силах совладать с собой, начали расхватывать
вещи,
стремясь побыстрее покинуть помещение, где два часа томились, маялись и
надеялись
выжить. Выжили. Голдобов закрыл глаза и откинулся в кресле. Пусть торопятся,
ругаются, оттаптывают друг другу ноги. Все равно дома он будет первым. Его ждут,
его встречают, у него все в порядке.
Голдобов разрешил себе подняться из кресла, когда в самолете почти никого не
осталось. Набросив пиджак на руку, в другую взяв небольшой кожаный чемоданчик с
наборным замочком, свободно прошел по мягкой ковровой дорожке, спустился по
ступенькам на первый этаж - он умел ценить эти мимолетные удовольствия. У
самого выхода, ослепленный солнечным светом, он, тем не менее, увидел
стюардессу,
которая всю дорогу баловала его холодной минеральной водой, поцеловал ей руку,
шало глянул в глаза.
- До скорой встречи, Наташенька. Еще полетаем?
- С вами? Хоть на край света! - весело ответила девушка, беззаботностью
скрывая серьезность ответа.
- Договорились, - кивнул Голдобов и сбежал по трапу. Не ожидая душного
автобуса, он зашагал через летное поле к зданию аэропорта, прекрасно сознавая,
что
нарушает порядок. В этом не было желания выделиться, нет. Он просто хотел
избежать автобусной толчеи, а кроме того, великодушно давал встречающим
возможность увидеть его заранее и не метаться в потной нервной толпе.
И действительно, едва он приблизился к зданию аэропорта, из стеклянных
дверей,
отодвинув в сторону человека в форме, навстречу выбежал плотный молодой человек
в
светлом костюме. На ходу пожав Голдобову руку, он взял у него чемоданчик и,
легонько направляя под локоть, повел в сторону от главного входа - там можно
было
выйти на площадь, минуя общий поток пассажиров. Еле заметная зависимость
промелькнула в поведении молодого человека, наблюдательный человек мог бы
понять, что встретились не просто друзья, встретились хозяин и работник. И
Пафнутьев, зажатый в плотной толпе, это понял. Выбравшись на залитую солнцем
площадь, он убедился, что Заварзин встречал Голдобова не один, был еще парень -
длинный, сутулый, с волосами до плеч. Этот держался в стороне. Не
останавливаясь,
Заварзин сунул ему в руку какую-то картонку. "Квитанция на багаж", - догадался
Пафнутьев. Длинноволосый тут же метнулся в здание.
Тем временем Голдобов со своим спутником, не торопясь, но и не задерживаясь,
пренебрегая таксистами и нагловатыми частниками, прошли к стоянке автомобилей.
И здесь Пафнутьев впервые увидел машину, о которой уже был наслышан. Зеленый
"мерседес", играющий искорками перламутра, стоял в длинном ряду машин,
выделяясь добротностью и нездешней изысканностью. Он был тщательно вымыт и,
несмотря на жару, казалось, хранил в себе свежесть и прохладу.
Забежав вперед, Заварзин распахнул перед Голдобовым дверь, подождал, пока тот
усядется, вручил ему чемоданчик со сверкающими уголками и осторожно захлопнул
дверь. И только после этого, полубегом обойдя машину, сел за руль. Пафнутьев
проводил ее задумчивым взглядом, вынул блокнотик и записал номер.
- На дачу, - сказал Голдобов, сложив руки на чемоданчике.
- Понял, - кивнул Заварзин. - Как отдохнулось, Илья Матвеевич?
- Да ладно... Что тут у вас?
- Представляете, какой ужас... Николая убили, - Заварзин ловко обошел
несколько машин и, вырвавшись на простор широкого шоссе, снова перестроился в
правый ряд.
- Надо же, - обронил Голдобов. - Жаль... Хороший был парень. Мы с ним...
немало поездили. И водитель хороший. Я ему доверял. И помогать приходилось, -
Голдобов замолчал, сочтя, видимо, что достаточно сказал о покойнике и можно
переходить к делу. - Как это произошло?
- Утром, до начала рабочего дня, двое на мотоцикле..
- В шлемах?
- Конечно! А как же иначе! И это... На ходу из обреза. Сразу из двух стволов.
Картечью.
- Попали, значит? - Голдобов неотрывно смотрел на дорогу и со стороны могло
показаться, что разговор совершенно его не интересует, что слова он роняет
только
чтобы не заснуть.
- Оба заряда в грудь, Илья Матвеевич... Он скончался на месте, до скорой, до
милиции... Ларису возили на опознание, она там потеряла сознание, когда
увидела...
- Выходит, опознала, - кивнул Голдобов.
- Да, лицо оказалось нетронутым, чистое лицо было у Николая.
- Да-да, - кивнул Голдобов. - Ты говорил с ней?
- Не получилось.
- Что так?
- Пьет. Все время пьяная, Илья Матвеевич. Как ни позвоню - еле языком
ворочает. Меня даже не узнает. А словечки у нее еще те... Приложит - не
разогнешься.
- Знаю я, какими словечками она иногда пользуется. Пусть. Попьет, попьет,
душа
устанет, опустеет. И отойдет. А что следствие? Началось?
- Да, поручили какому-то охламону... Он до этого занимался незаконными
заселениями квартир, самозастройками, семейными скандалами... Я видел его.
Мурло.
Но вышла небольшая накладка. Этот Жехов...
- Знаю, - оборвал его Голдобов, и Заварзин понял, что продолжать об этом не
следует, что не только он докладывает Голдобову о происходящих событиях. - И
еще... Не забывай про Ларису. Понял? Все, что нужно, у нее должно быть в
неограниченном количестве. Она больше лимонную любит. Охлажденную.
- Сделаю.
- Опять же следователь с ней захочет поговорить... Пусть бы они встретились
попозже... А то она сейчас малость не в себе, может что-то лишнее брякнуть. С
ней
это бывает. Ты приглядывай за ней... Поплотнее.
Машина свернула в сторону от города и понеслась по асфальтовой дороге, хотя и
узкой, но свободной. По обочине стояли сосны, с каждым километром они
становились гуще, массивнее и наконец машина свернула на незаметную дорожку,
над которой висел знал "въезд запрещен". Через несколько минут "мерседес"
остановился у железных ворот, выкрашенных зеленой краской. Заварзин открыл
ворота, въехал во двор.
Здесь зной не ощущался, в тени сосен стояла летняя прохлада. Пройдя по
дорожке,
усыпанной сухими сосновыми иглами, Голдобов придирчиво осмотрел дачу -
двухэтажное сооружение из новых бревен. Высокое крыльцо выдавало наличие
подвала, направо шла застекленная терраса. Еще одна терраса, открытая, выходящая
прямо в сосновые ветви, была на втором этаже.
- Сауна? - спросил Заварзин, когда они оказались в большой комнате.
- Потом. Все потом.
- Рюмка водки?
- Можно... И поговорим, - Голдобов со вздохом опустился в большое плюшевое
кресло.
Заварзин вышел и через несколько минут вернулся с небольшим подносом, на
котором стояла запотевшая бутылка "Московской", тут же светилась уже открытая
баночка красной икры, щедро нарезанные ломтики копченой осетрины были
прикрыты кружочками лимона. И черный хлеб - он знал вкус хозяина. Не говоря ни
слова, Заварзин наполнил стаканы водкой.
Голдобов окинул взглядом столик, убедился, что есть все необходимое для
беседы,
поднял стакан в приветственном жесте.
- Будем живы, - сказал он и, не торопясь, выпил с каким-то чувством
освобождения, будто долго сдерживал себя и вот, наконец, смог поступить, как
давно
и нестерпимо хотелось. Осторожно поставил стакан, бросил в рот кружок лимона,
зачерпнул ложку икры. - Ну, что, вроде как обошлось?
- Как нельзя лучше. Значит так, Илья Матвеевич, все сделал новый парень.
Никто
из наших даже руки не приложил. Мы все чисты и перед Богом, и перед законом.
- И как удалось?
- Парнишка оказался глуповатым, откровенно говоря... Сказали ему, что нужно
одного типа припугнуть. Он и обрадовался - приключение, дескать. А в последний
момент холостые патроны я заменил на боевые. Он и саданул из двух стволов сразу.
С
мотоцикла, с ходу. И тут же скрылись. Все. Ищи-свищи ветра в поле.
- Но теперь-то он знает, что стрелял боевыми?
- Теперь он и место свое знает.
- Его не пора...
- А зачем? Он один виноват... Все происшедшее - результат его неосторожного
обращения с патронами. Если что-то вякнет - на себя же вякнет. А убирать рано.
Пригодится. Этот парень, как выяснилось, неплохо стреляет.
- И он... Пойдет?
- А куда деваться? Жить-то хочется. Ведь знает, что за Пахомова светит в
лучшем
случае пятнадцать лет. Нет, с ним все в порядке. Он вполне управляемый.
- Ладно, покажешь как-нибудь. А второй?
- Проболтался Жехов... Этот следователь, даже представить не могу, как ему
удалось... Захватил Олежку в какой-то подворотне, приволок в милицию и выдавал
из
него одну фамилию...
- Какую?
- Генеральскую. И когда тот узнал...
- Впал в гнев и неистовство? - усмехнулся Голдобов, наливая себе вторую дозу.
Заварзину не налил. И тот не решился добавить себе сам.
- Не то слово, Илья Матвеевич! И приказал - немедленно! В тот же вечер. Что и
было сделано.
- Дело завели?
- Никакого дела. Оказывается, Олежка по пьянке сорвался с балкона.
Представляете, напился и воспылал неудержимыми чувствами к своей соседке...
Живет рядом с ним одна, прости Господи... Понимаете. И полез. И, конечно,
сорвался.
Несчастный случай.
- А парень был ничего, - протянул Голдобов. - Ты плесни себе... Не робей.
Что-то в последнее время нам с тобой частенько приходится пить за упокой... А
эта
женщина... Соседка... Она подтвердит?
- Уже подтвердила.
- За ней бы присмотреть.
- Я предупредил ребят. Они будут наведываться. К ней стоит наведываться, -
ухмыльнулся Заварзин. - Один раз сходят, а потом их поганой метлой оттуда не
выгонишь.
- А вот этого не надо, - Голдобов поставил пустой стакан на поднос. - Когда
происходят подобные вещи, начинается нечто непредсказуемое... Николай Пахомов -
свежий тому пример.
- Согласен, - кивнул Заварзин. - Предупрежу ребят.
- Обязательно, - Голдобов посидел некоторое время, отведал осетрины с
лимоном, закончил баночку с икрой, но чувствовалось, что без радости. Чем-то он
был
озабочен. - Значит, ты утверждаешь, что у нас все в порядке и нет никаких
оснований для беспокойства?
- Я этого не утверждаю, - поправил Заварзин, исподлобья глянув на Голдобова.
- Я сказал только, что сделано все, о чем договаривались. И сделано неплохо.
Возникла накладка, но и здесь приняты срочные меры. Хвост обрублен по указанию
одного человека, которому не хотелось, чтобы его фамилия мелькала, где попало. И
хвост этот - его, не наш. Вот так, Илья Матвеевич, - закончил Заварзин, давая
понять, что его покорность имеет свои границы.
- Ладно, не заводись. Иди, подыши немного, мне позвонить надо.
- При мне не хотите?
- Могу и при тебе, - Голдобов посмотрел на Заварзина с пьяным добродушием.
- Но тогда в случае чего, буду знать - разговор слышал мой лучший друг Саша. И
потому снимать его с подозрения не имею права. Если хочешь - оставайся, -
Голдобов поднял трубку.
- Нет уж, Илья Матвеевич, увольте, - Заварзин поднялся. - Как-нибудь в
другой раз. Лучше подышу свежим воздухом. Вы все помните?
- Ты имеешь в виду деньги? - жестко усмехнулся Голдобов. - Помню. Я о них
всегда помню. Как и о собственной смерти.
- Не понял? - остановился Заварзин в дверях.
- Ладно, потом. Тебе этого не понять. Сам-то ты думаешь о собственной смерти?
- Опять не понял...
- Это не угроза, Саша. Это философия. И немного возраста. Значит, не посещают
тебя мысли о смерти... Это прекрасно. А я только о ней проклятой и думаю.
- И о деньгах, - напомнил Заварзин.
- Это одно и то же, - Голдобов тяжело поднялся, проводил Заварзина до выхода
на террасу, запер за ним дверь и, вернувшись, снова опустился в кресло,
придвинул
телефон.
Складки кожи на лице еще больше сделали его похожим на старого породистого
пса. Втыкая короткие толстые пальцы в дыры телефонного диска, резко и круто
поворачивая его, он набрал номер.
- Привет, старина, - сказал Голдобов, откинувшись в кресле. - Как поживаешь?
- А, вернулся... Поздравляю. Давно о тебе слышно не было... Уж заскучали
маленько.
- Слышал я, как вы тут скучаете... Эхо до самого Черного моря докатилось.
- Что делать, что делать... Выбирать не приходится. Как там, на югах-то?
- Жарковато... Не так, конечно, как здесь, но тоже... Жарче, чем у вас,
наверно,
нигде нет.
- Ты вот вернулся, авось, попрохладнее станет... Знал, когда вернуться, - с
укором произнес собеседник.
- Нет, я знал, когда уехать! - рассмеялся Голдобов. Разговор получался
странным. Собеседники не называли друг друга по имени и вообще не произносили
имен.
Посторонний, случайно услышавший их беседу, наверняка решил бы, что они
просто не знают, как убить время. Но человек опытный сразу бы сообразил, в чем
странность разговора - оба говорили так, словно заранее были уверены, что их
подслушивают, что кто-то записывает их слова и вертятся, вертятся колесики с
магнитной лентой.
- Везучий ты...
- Нет, я прост? хитрый. Как с работой? Справляетесь? Поделись, может, радость
какая есть, может, неприятность... Глядишь, советом помогу, делом, а? А то и
повидались бы... По маленькой пропустим, попаримся, глядишь, жизнь-то и
помягчает. Про баб давно не говорили, они уж заскучали небось, бабы-то?
- Неплохо бы... Да никто не зовет.
- Заглядывай завтра после службы, а? Старина? Отложи важные дела -
государство уцелеет и без твоего усердия.
- Опоздал ты со своими советами. Государство не уцелеет даже с моим усердием.
Похоже, ничто уже наше государство не спасет. Есть такое понятие в авиации -
флаттер. Неудержимое разрушение самолета в воздухе.
Срабатывает ошибка в конструкции. Вот мы сейчас и попали в этот самый
флаттер.
- А я прилетел - даже не заметил, - Голдобов не хотел ввязываться в разговор,
в котором употребляется такое опасное слово, как государство. - Так как насчет
баньки?
- Договорились. Может, и шефа затащить?
- Чуть попозже... Пусть потерпит маленько.
- А то у него свои проблемы...
- Знаю.
- Он ждал тебя. Письмами его одолевают отовсюду. Посылали эти письма
отсюда, теперь они вернулись к нему. Ответы писать надо, объяснения, а тут
стреляют
на улицах...
- Знаю, - резко повторил Голдобов. - До встречи, старина, - и он положил
трубку. И тут же без раздумий набрал еще один номер. Голос его изменился,
сделался
ленивым, будто говорил человек, довольный всем на свете, лежа на диване и
почесывая под мышками. - Привет, дорогой... Рад слышать... Тебя так не хватало в
дальних краях... Это единственное, чего мне там не хватало.
- О! Кто приехал! Загорел, небось, похорошел?
- Не без этого... Как тут моя красотка? Говорят, неприятности у нее?
- Плывет твоя красотка. Похоже, крепко запила.
- Слышал. Но ты не обижай ее... Не придавай значения ее маленьким женским
слабостям. Ее можно понять, такое случается не с каждым... Кто угодно поплывет.
- Это уж точно!
- А то, говорят, натравил на нее какого-то пса злобного, он ей прохода не
дает,
все допытывается, домогается, все что-то узнать от нее хочет.
- Да ну, какой там пес... Дворняга!
- Однако, пришлось предпринимать нечто срочное, а? Значит, не такая уж и
дворняга?
- Это не его заслуга. Парень слабаком оказался. Ты посмотришь на него и сам
успокоишься. Он ведь и с тобой повидаться хочет.
- А это зачем? - нахмурился Голдобов.
- Положено. Тут я не могу ему помешать. Не переживай, все обойдется. И потом,
мы тоже не дремлем. Кое-что сделано. Я же знаю, что у него есть... Пустая папка.
- Ну, смотри... Он на тебе висит.
- Да я только что с него стружку снимал!
- А я что? Я - ничего. Как у тебя завтра? Повидаться бы, а? Посидим,
попаримся, про баб поговорим... Давно про баб не говорили.
- А что, пора?
- Давно пора, - серьезно ответил Голдобов, а знающий человек, услышав их
разговор, мог бы догадаться, что за предложением поговорить про баб может стоять
что-то другое, более важное. - До завтра, старина.
Положив трубку, Голдобов вынул из чемоданчика небольшой блокнотик и
записал: "20 августа 15 часов 30 минут. Разговор с Кодовым и Анцыферовым.
Пригласил в баньку поговорить про бабки". Спрятав блокнот в чемоданчик и сдвинув
цифровой набор, он налил себе водки, уже успевшей нагреться, медленно выпил и
методично доел все, что еще оставалось на подносе. Потом откинулся в кресле,
заложив руки за голову, и произнес с тяжелым вздохом:
- Вот ты и приехал, Илья...
Добираясь в автоинспекцию, Пафнутьев вымок насквозь. Но это его не слишком
огорчило. Свежие струи дождя после изнурительной жары были приятны и он не
стремился спрятаться от них. Шагая под дождем, он поднимал вверх голову,
подставляя лицо под удары капель. Волосы его намокли, прилипли ко лбу, но его
узнали, дали полотенце вытереть лицо.
- Ребята, - начал Пафнутьев, - вопрос на засыпку... Кому принадлежит
зеленый мерседес, который совершенно безнаказанно разъезжает по городу под
номером 54-78?
- Хозяин.:. Александр Владимирович Заварзин, - ответил лысоватый и
добродушный лейтенант, покопавшись несколько минут в своих папках. - Адрес
нужен?
- Конечно!
- Записывай!.. Вокзальная семнадцать, квартира шестьдесят пять. Председатель
кооператива "Автолюбитель". Ничего кооператив, пока не жалуются, - улыбнулся
гаишник. - Но и у него, и у нас все впереди.
- Думаешь, пожалуются? - недоверчиво спросил Пафнутьев. - А на что
именно?
- Могу спорить... Начнут халтурить, деньгу зашибать, попадутся на скупке
ворованных запчастей, потом похищенную машину постараются разобрать... Ну, и так
далее. Все это уже было, - он усмехнулся виновато, будто от него зависело, как
скоро
попадутся кооператоры.
- А где этот кооператив расположился?
- Скажу... Если по южному шоссе выехать из города, то примерно через семь
километров с правой стороны увидишь железные ворота из арматурной проволоки,
знаешь, рубчатая такая проволока... Над ними надпись "Автолюбитель". Тоже из
проволоки, только выкрашена какой-то краской, чуть ли не красной, не помню.
Чтобы
не проскочить мимо, запомни - слева корпуса недостроенного завода. Там
собирались кирпичи выпускать, но что-то помешало нашим строителям. Теперь в
цехах деревья растут, кустарники, бездомные юноши и девушки занимаются любовью.
Поэтому корпуса завода имеют подпольную кличку "бардак".
- А мерседес зеленого цвета... - начал было Пафнутьев, но лысый лейтенант его
перебил.
- В прошлом году Заварзин пригнал его из Германии. Утверждает, что купил за
пятьсот марок. Хотя я отлично знаю, что отдал он за него не менее пяти тысяч.
Или
около того.
- Это... слухи?
- Какие слухи, Павел Николаевич! Все, кто перегоняет оттуда машины,
указывают одну и ту же стоимость - пятьсот марок. Как думаешь, почему? А потому,
что за границу разрешено вывозить именно пятьсот марок. На самом деле они еще
здесь прикупают валюту и едут гораздо увереннее в себе. Машина в таком состоянии
- семь лет возраста и сто тысяч пробега по их дорогам стоит примерно пять тысяч.
А
пятьсот марок - это для дураков. Там продавец вписывает в купчую ту сумму,
которую назовешь. Попросишь, чтоб он вписал стоимость десять марок, впишет
десять.
- Ясно. Этот Заварзин по вашей линии никак не проходил?
- Вроде нет... Водит осторожно, машину бережет, знает, что починить в наших
условиях не сможет. Зарегистрировали мы ее быстро, в тот же день он и номер
получил. Помню, был какой-то звонок сверху, кто-то ему помогает. Есть у
Заварзина
мощная мохнатая лапа. Ты это имей в виду, не нарвись. Мне никто не звонил,
выходили прямо на майора. Если хочешь, уточни у него.
- Да нет, не стоит... Я знаю, откуда был звонок.
- Точно? - по-детски удивился лейтенант. - Отку да?
- Управление торговли.
- Очень может быть... По нынешним временам это посильнее комитета
госбезопасности. Те сами в торговле пасутся.
- Голдобов у них заправляет, - мимолетом обронил Пафнутьев, надеясь, что
лейтенант как-то откликнется на эту фамилию. И не ошибся, - тот с интересом
вскинул брови.
- Да? Как-то я прихватил его на дороге... Пьяный, с бабой. Хамоватый мужик.
- И водитель был?
- Нет, двое. Сам сидел за рулем. Не успел я протокол закончить, входит майор,
спокойно берет у меня листочки, на моих глазах рвет их на четыре части и бросает
в
корзину. "Вы свободны", - говорит. И, не добавив ни одного слова, вышел.
Голдобов
тоже поднялся... "Заходите, в случае чего, - приглашает. - Всегда буду рад". А
майор наутро сам извинялся. Прости, мол, но уж больно высокий звонок был.
- Кто звонил?
- Да ладно, Павел Николаевич. Кто звонил, откуда... Замнем для ясности.
- Володя, ты же знаешь, если спрашиваю, значит, по делу. Завяз я маленько, а
кто
помогает Голдобову, для меня важно.
- Колов, - сказал лейтенант, понизив голос и оглянувшись на инспектора,
который никак не мог что-то найти в журнале регистрации. - Тебе помочь? - с
раздражением спросил у него лейтенант. - Домой возьми, завтра у тебя выходной,
за
день-то найдешь то, что нужно?
Ничего не ответив, тот закрыл журнал, положил его на полку и вышел.
- Любопытство вообще-то не порок, - пробормотал Пафнутьев, но качество
часто неуместное.
- Свинское качество, - уточнил лейтенант.
- Опять Колов, - вздохнул Пафнутьев. По жестяному карнизу звонко и часто
стучали капли дождя, шумела листва тополя, стоявшего у самого окна, в кабинете
установились серые влажные сумерки. Но ни лейтенант, ни Пафнутьев не включали
настольную лампу и некоторое время сидели молча, и лица их время от времени
вспыхивали от голубоватых отблесков молний.
- Я смотрю, ты не очень удивился? - спросил лейтенант.
- Скорее огорчился.
- Ухватил ниточку?
- Мне так кажется.
- Будь осторожен.
- В каком смысле?
- В самом прямом. Житейском, обывательском смысле слова. В городе
происходит много загадочных событий, далеко не все из них поддаются объяснению,
не по всем с нас требуют объяснений, а иногда задача сводится к тому, чтобы
вообще
уклониться от каких бы то ни было объяснений.
- Значит, какие-то отголоски и до вас докатываются?
- А как же, Павел Николаевич! Мы на дорогах. Мимо нас не проедешь. Все
видим, обладаем странной способностью запоминать номера, знать машины, их
хозяев... Ну, и так далее.
И опять они помолчали, вслушиваясь во влажный перезвон капель. Машины за
окном включили подфарники, над прохожими распахнулись разноцветные зонтики, с
грохотом, в облаках водяной пыли проносились тяжелые грузовики. Лейтенант встал,
открыл окно пошире. В кабинете сразу пахнуло свежестью. Мокрые листья тополя
оказались совсем рядом и засверкали в свете фонаря, вспыхнувшего над дорогой.
- Вроде стихает, - Пафнутьев поднялся, ощутив влажность своей одежды. -
Дома обсохну.
- Уже просветы появились. Завтра опять будет жара.
- Засиделся я у тебя...
- Но не зря?
- Нет... Все в одну масть, все в одну масть, Володя. Теперь у меня на
повестке дня
Заварзин.
- В случае чего - звони. Подсоблю... В пределах возможного, - лейтенант
улыбнулся. А ты смотри, бдительность не теряй.
- Авось, - улыбнулся Пафнутьев не столько словам инспектора, сколько
собственным мыслям. - Авось, - повторил он уже на крыльце.
И наступил момент, которого Пафнутьев более всего боялся - он не знал куда
податься. Впереди был долгий вечер, совершенно пустой, не заполненный ни людьми,
ни делами. В походке Пафнутьева появилась расслабленность, если не
беспомощность. Перебрав мысленно знакомых, друзей-приятелей, он всех их
забраковал, для этого вечера они не годились, встреча с каждым требовала водки,
и
неизбежно превратилась бы в пьянку. Это становилось нормой, ему одинаково
обрадовался бы и профессор-хирург, и актер из местного театра, и сосед, и
Аркашка
Халандовский. Правда, у Халандовского есть водка и приди Пафнутьев со своей
бутылкой, тот мог бы оскорбиться, сам постарался бы выставить три и, конечно,
все
три они бы, не торопясь, выпили за приятной вечерней беседой.
Может, так и поступить? - подумал Пафнутьев. - Нет, Халандовский будет
попозже. Хорошо бы Фырнина к нему сводить, но тут нужно позволение Аркаши, он
не с каждым пожелает разговаривать, а тем более пить.
Пафнутьев зашел в телефонную будку, потом во вторую, поскольку телефон не
работал, в третью... И только в пятой раздались обнадеживающие гудки.
- Таня? - спросил он. - Рад слышать твой голос! Он как всегда полон жизни!
- А, Паша, - протянула женщина и привычное разочарование прозвучало в ее
тоне. - Как поживаешь?
- Прекрасно! А у тебя, наверно, стирка в разгаре?
- Откуда ты знаешь?
- Следователь потому что. И из трубки распаренным бельем тянет.
- Да, немного есть, - без подъема ответила женщина.
- И по голосу чувствуется. Голос у тебя какой-то распаренный, размокший,
кисловатый... Следующий раз, когда ты позвонишь, я буду отвечать таким же
голосом.
Успехов тебе, дорогая. Обрати внимание на скатерть - винные пятна плохо
отмываются.
И Пафнутьев раздраженно повесил трубку.
Как и каждый уважающий себя журналист, Фырнин имел свои представления о
том, как собирать материал, как его излагать, как вести себя в редакции, каким
быть в
командировке. Некоторые его коллеги начинали с того, что еще из Москвы звонили
первым людям города, давая понять, какой скандал может разразиться и как много
зависит от него, от человека, который едет в командировку, как правильно
поступит
начальство, приняв журналиста на уровне главы дружественной державы - с
машиной на перроне, с оплаченным номером гостиницы, с холодильником,
способным ублажить самые необузданные вкусы приезжего корреспондента. А к
вечеру неплохо бы накрыть стол в укромном месте, неплохо бы к столу пригласить
местную красотку, которая давно мечтает познакомиться с московским журналистом
и готова... В общем, ко многому готова.
Так вот, Фырнин не принадлежал к этому пробивному неукротимому племени.
Чем многих вводил в заблуждение, поскольку попрощавшись, расплатившись за билет,
который хозяева великодушно достали для него, уезжал с искренней благодарностью
в
глазах, но никто не мог сказать определенно - напишет ли он фельетон, хвалебный
очерк или не напишет ничего. И чаще всего начальство склонялось к тому, что
ничего
не напишет. Такие не пишут, - решало начальство. - Видно, приехал проветриться.
И жестоко ошибались. Потому что, вернувшись домой и открыв свой блокнот,
Фырнин не бывал ничем связан - ни оплаченной гостиницей, ни роскошным
застольем, ни волнующими знакомствами с местной богемой. Конечно, такой подход
делал его жизнь несколько скучной и обыденной, но он утешался событиями, которые
начинались после опубликования его материалов - гневные звонки начальства,
протесты в вышестоящие органы, тысячи писем от читателей со всей страны.
Поэтому,
возвращаясь без тяжелых коробок с коньяком и балыками, Фырнин не страдал от
комплекса неполноценности.
И приехав в командировку, он тоже вел себя не совсем обычно. Забросив вещи в
гостиницу, но не оставив в номере ни единого документа, отправлялся гулять по
городу. Не стремясь во что бы то ни стало объявить властям о своем прибытии,
шатался по улицам, покупал газеты, лакомился мороженым, мог зайти в кино,
посидеть в ресторане, заглянуть в магазины. Он прекрасно знал, что администратор
гостиницы в ближайшие же полчаса позвонит в Большой дом, позвонит еще по двумтрем
телефонам и о его приезде будет известно. И, конечно, многих озадачит его
исчезновение, начальнички обеспокоятся - где он, с кем, кто и какие материалы
ему
передает в эти минуты. И знал, что одним из первых вопросов завтра в высоком
кабинете будет примерно такой:
- Как вам понравился наш город, как провели время?
- Прекрасный город, - неизменно отвечал Фырнин, сияя широкой улыбкой,
поскольку отвечал искренне. В его глазах светился простодушный восторг и даже
польщенность тем, что столь большой человек великодушно отдавал ему часть своего
времени.
При этом Фырнин прекрасно сознавал, как на него смотрят, что думают,
насколько весело будут смеяться, когда он уедет. И не возражал. А люди, видя
перед
собой если и не круглого дурака, то личность весьма незначительную, даже не
считали нужным слишком уж таиться.
И опять жестоко ошибались. Ни единого оброненного ими слова, ни единого
жеста, даже выражения глаз не забывал Фырнин и воспроизводил в своих очерках
достоверно и глумливо. Да, тон его очерков был именно такой. И часто людей,
которых он описывал, возмущало не столько раскрытие их неблаговидных дел,
сколько тон - преувеличенно уважительный, но неизменно глумливый. Случалось,
месяцами ходил Фырнин на судебные процессы, где обвиняли его в клевете,
оскорблении достоинства, откровенном издевательстве. Наверно, это был едва ли не
единственный журналист в Москве, которого вызывали в суд не за искаженные факты,
а за скрытые намеки и куражливость.
Поскольку Пахомов в своем письме в редакцию обвинял Голдобова, с него
Фырнин и решил начать. И на следующее утро, перекусив в гостиничном буфете,
направился в управление торговли. Верный своим повадкам, не позвонил, не
предупредил, а сразу бочком протиснулся в приемную с неловкой улыбкой, словно
заранее прося прощения за то, что он, такой никчемный, посмел объявиться здесь.
- Простите - остановился он в нескольких шагах от стола секретарши -
огненно-рыжей, со взглядом непреклонным и подозрительным. - Простите, -
повторил Фырнин, - первого его обращения секретарша не услышала. - Мне бы к
Голдобову попасть, если вы, конечно, не возражаете.
- У него прием по пятницам.
- Я из редакции, из Москвы... Мы получили письмо от вашего товарища...
Пахомов его фамилия...
- Минутку, - что-то неуловимо изменилось в секретарше и поднялась она из-за
стола совсем другим человеком - участливым и доброжелательным. - Я узнаю,
здесь ли он, - и скрылась в кабинете. Вышла она через несколько минут.
- Ну как? - спросил Фырнин. - Нашелся?
- Кто?
- Голдобов нашелся?
- А он и не терялся! Илья Матвеевич ждет вас. Заходите.
Фырнин постоял, склонив голову, оглянулся на ожидавших приема сотрудников,
улыбнулся виновато, поскольку его принимали вне очереди.
- Надо же, ждет... Придется зайти. Голдобов поднялся со своего места, бодрый,
загорелый, в белой рубашке, светящийся радостью.
- Меня зовут Илья Матвеевич.
- Валентин Алексеевич.
- Это прекрасно, - Голдобов пружинисто прошел к столу, сел, нажал
невидимую кнопку, а едва вошла красногривая секретарша, повернулся к ней. -
Жанна! Кофе, пожалуйста! Вы не против? - обратился к Фырнину.
- Что вы! В гостинице напоили такой бурдой!
- Я угощу настоящим кофе! - не в силах сдержаться, Голдобов хлопнул в
ладоши, рассмеялся в предвкушении приятной беседы с журналистом. - А в
гостинице у вас все в порядке? Номер хороший?
- Да, в порядке. Бывают, конечно, лучше, но я ненадолго... Несколько дней.
- Буфет там отвратительный... Может быть, немного выручить, а? Подбросим
сухой паек, глядишь, и продержитесь эти несколько дней!
- Постараюсь, - неопределенно ответил Фырнин, но на кодовом языке больших
людей он знал, что это означает согласие на сухой паек. Он не стал отказываться
вовсе
не потому, что так уж ему хотелось осетрового балыка, апельсинов или грузинского
коньяка. Он знал другое - если откажется, то разговора с Голдобовым не
получится.
И к кому бы он ни напросился на беседу, все в городе будут знать - пришел враг.
И в
самом невинном вопросе будут искать ловушку, отвечать уклончиво, лукаво. Приняв
же дар от Голдобова, он даст понять - с ним можно договориться.
Голдобов не спросил, где он остановился, в каком номере, и Фырнин оценил
класс
его работы. Он знал - вернувшись в гостиницу, скорее всего, обнаружит, что его
переселили в другой номер, с видом на реку, что появился холодильник, сам по
себе
починился телевизор, дырявое полотенце исчезло и вместо него висит новое, с
китайскими цветастыми разводами. И про себя радовался, потому что все это
косвенно подтвердит сведения из письма Пахомова.
- С чем пожаловали? - спросил Голдобов, разливая кофе из металлической
турмочки.
- Да так, мелочи... У меня здесь несколько заданий, но перед отъездом дали
еще
письмо. Пришло оно из ваших владений. Надо что-то ответить автору... Хочу
посоветоваться, Илья Матвеевич.
Невинные слова произнес Фырнин, и сколько ни изучай, невозможно обнаружить
в них тайный смысл. А он присутствовал. Этими словами Фырнин дал согласие на
дары, подтвердил готовность сотрудничать с Голдобовым.
- Вот оно, - сказал Фырнин и протянул машинописную копию письма
Пахомова. На письме стоял красный штамп редакции, скрепкой была подколота
карточка, он сам красным фломастером размашисто написал в углу - "Срочно!" и,
никого не обманывая, поставил свою собственную подпись, правда, не слишком
разборчивую. Несколько цифр в письме обвел этим же фломастером и на полях
поставил птички, как бы обращал внимание читателя на рубли, тонны, даты. Фырнин
прекрасно знал, как все это действует на сознание и с каким возрастающим ужасом
будет читать письмо этот загорелый, жизнерадостный и гостеприимный начальник.
- Да, - произнес Голдобов без прежней удали, - крутоватое письмо.
- Мы других не получаем, - опять произнес Фырнин условные слова. А
означали они примерно следующее: не беспокойтесь, Илья Матвеевич, если у нас с
вами все хорошо сложится, то мне ничего не стоит к этому письму отнестись точно
так же, как к тысячам других - списать в архив. И Голдобов это понял.
- Еще кофе?
- С удовольствием! - воскликнул Фырнин благодарно и этим еще раз
подтвердил - он свой человек и столковаться с ним можно.
- Жанна! - Голдобов поднял правую, невидимую для Фырнина бровь и чуть
заметно подмигнул. - Кофе повтори, пожалуйста. Может, у тебя еще что-то
найдется,
печенье какое-нибудь...
Поднятая бровь означала, что Жанна может принести и коньяку, немного, но
хорошего, рюмки желательно хрустальные и очень маленькие, закуски должно быть
мало, но подороже. Жанна была подготовленной секретаршей и когда она появилась,
на небольшом подносике стояло все, чего хотел Голдобов, правда, с единственным
нарушением - бутылка была явно великовата. Но оправдывало Жанну, а значит и
Голдобова то, что бутылка была темной, матовой с красивыми золотыми буквами
"Наполеон". И важное обстоятельство - она оказалась початой.
- Нив коем случае! - гневно воскликнул Голдобов проверочные слова.
- Я подумала, вдруг окажется кстати... Вы уж меня простите, мальчики!
И эти ее слова были условным кодом. Самое значительное слово - "мальчики".
Фырнин, услышав его, сделал для себя нужные выводы. Он все понял. Оно означало,
что Жанна прекрасно к ним обоим относится, одинаково их любит, что маленькие
рюмки со временем, может быть, даже сегодня вечером, она заменит на другие, что
она готова не только называться девочкой, но и быть ею.
- Спасибо, девочка, - этими словами Фырнин согласился пригубить коньячку.
- Вы можете и не пить, - сказала Жанна, улыбнувшись Фырнину. - Я уж
согрешу до конца... Или выполню долг гостеприимства... Налью, а вы решайте...
Хорошо?
Наполнив хрустальные рюмки размером с голубиное яйцо, она вышла, помахивая
пустым подносом, да еще успела скорчить Фырнину гримаску, дескать, не робей, с
Голдобовым можно себя вести свободнее, он ничего мужик.
Фырнин взял рюмку вроде бы любуясь ее диковинными формами, игрой
солнечных бликов в гранях. Голдобов поднял рюмку увереннее, уже для того, чтобы
выпить.
- За успех вашей командировки, - сказал он.
- Спасибо, - кивнул Фырнин. - Для вас, я думаю, такие письма не редкость?
- Ох, не говорите, - вздохнул Голдобов, благодарный гостю за сочувствие. - Но
с этим письмом вышла накладка... Дело в том, что автора... Вы уж извините... Нет
в
живых.
- Не понял, - Фырнин отложил недочищенный апельсин. - В каком смысле?
- В прямом. Погиб... Это очень печально, но лучше сразу назвать вещи своими
именами. Он же из шоферни... Там свои счеты, своя система расчетов. То ли
проигрался, то ли проворовался... Он долгое время пытался меня шантажировать,
требовал деньги, припугивал самыми невероятными разоблачениями... Пользовался
тем, что является моим персональным водителем. Конечно, я не мог это выносить
слишком долго, от его услуг отказался. Сначала он писал на меня в местные
органы, а
когда увидел, что это не действует, вышел на Москву.
- И он писал на вас даже здесь, в городе? - пораженно воскликнул Фырнин.
- Что делать, - горестно качнул головой Голдобов и, словно бы в забытьи,
опять
наполнил рюмки.
- Будучи вашим персональным водителем? - в голосе Фырнина прозвучали
гневные нотки.
- В газету писал, - произнес Голдобов горько, - в прокуратуру...
- И сколько это продолжалось? - Фырнин уже собирал материал, Голдобов не
почувствовал, когда кончилась светская беседа и начался допрос.
- Да не меньше года, наверно... Он надеялся получить с меня некую сумму, я
надеялся, что он образумится, потом наши надежды иссякли.
- И что?
- Я его выгнал. Согласитесь, нельзя держать рядом человека, который следит за
каждым твоим шагом, за каждым словом.
- А по его письмам что-то предпринималось, как-то откликались контрольные
органы?
- Ни единого раза! - твердо сказал Голдобов. - Они же сразу видят, с кем
имеют дело.
- Но его вызывали? Беседовали с ним?
- Конечно!
- А он опять за свое?
- Он просто потерял совесть! Я столько для него сделал, столько раз помогал!
Продуктами, деньгами, жену его трудоустроил...
- А как жена относилась к его разоблачительской деятельности?
- Останавливала, пыталась образумить... Ничего не помогло. Хороший
специалист, здравый, спокойный, исполнительный. С ней все в порядке.
- Может быть, мне с ней поговорить?
- Я бы не советовал, - сказал Голдобов. - Убийство произошло совсем недавно,
несколько дней назад, и она сейчас не в таком состоянии, чтобы связно говорить о
чем-то.
- Ас ним, значит, свои и разобрались, - задумчиво проговорил Фырнин. - Идет
следствие?
- Да... Не скажу, что очень уж успешно, но какие-то результаты у них есть.
- Если известно, что своя же шоферня все устроила, то выйти на убийцу
нетрудно?
- Нисколько не сомневаюсь, что их найдут, - Голдобов снова наполнил рюмки.
- За справедливость!
- Прекрасный тост, - с пьяным возбуждением воскликнул Фырнин. - Да, дело
усложняется, даже не знаю, как быть... Я надеялся, что все объяснится легко и
просто,
а тут убийство... Илья Матвеевич..: А если я вас попрошу ответить редакции на
письмо? Вам это проще сделать, вы знаете обстановку, знаете, что стоит за тем
или
другим утверждением Пахомова, как опровергнуть... А я только напутаю...
Напишете,
Илья Матвеевич?
- Работы многовато, честно говоря, - Голдобов озабоченно покрутил головой. -
Но так уж и быть... Поручу своим специалистам, им уже приходилось отвечать на
пахомовские обвинения, ответят еще раз. Ведь все, что здесь написано, - Голдобов
постучал веснушчатым пальцем по письму, - он повторяет уже больше года. И все
одно и то же, одно и то же.
- И он получал ответы?
- Многократно. И от нас, и из прокуратуры, и из милиции. Заклинило человека.
- Будем прощаться, Илья Матвеевич, - Фырнин поднялся. - Спасибо за кофе...
Мы с вами еще увидимся.
- Звоните, приходите, всегда рад. А не поужинать ли нам сегодня вместе,
Валентин Алексеевич?
- Прекрасная идея... Но давайте созвонимся ближе к вечеру. А? - это был отказ
и Голдобов понял.
Выйдя из здания, Фырнин благодушно постоял на крыльце, щурясь на яркое
солнце, медленно сошел по ступенькам и, чувствуя на себе взгляд из голдобовского
кабинета, заранее зная, что за ним будут приглядывать, потоптался на площади,
давая
возможность назначенному человеку увидеть себя, чтоб не пришлось тому метаться и
искать его.
Пройдя в тень и расположившись на первой попавшейся скамейке, Фырнин вынул
блокнот и записал несколько вопросов...
"Как понимать, что ни на одно письмо в городе никто не откликнулся?"
"С каких пор шоферня сводит счеты средь бела дня в центре города?"
"П. писал в местные газеты, в прокуратуру и в милицию? Значит, там
сохранились
его письма. А если их нет, то Г. лжет". "Г. ничего не знает о сути конфликта П.
и
шоферни?" "Но он не может об этом не знать, шоферня - это его же ребята, а П. -
его личный водитель. Или же конфликта не было, или же он сам этот конфликт
организовал".
"Если П. писал письма в местные органы, если ни одно из его писем не повлекло
за собой проверки, то круг куда обширнее, нежели это может показаться".
- Спасибо, Илья Матвеевич, за откровенность, - проговорил Фырнин
удовлетворенно. Захлопнув блокнот, сунул его во внутренний карман и для верности
задернул молнию. - Простите! - остановил он проходящую девушку. - Редакция
городской газеты... Где?
Такое с Голдобовым случалось нечасто - он явственно, прямо-таки шкурой
ощущал неуверенность. Больше всего его раздражало то, что он никак не мог понять
причины. Все вокруг вроде бы спокойно, все надежно, а в душе сумятица.
Ему нужно было сделать важный звонок - Голдобов обладал удивительной
способностью безошибочно определять время такого звонка, его содержание и
продолжительность. И самое главное - тональность. Рассказать ли анекдот,
поделиться производственными сложностями, поболтать ни о чем, попросить или
предложить - ни единого раза интуиция не подвела его. А сейчас он никак не мог
настроиться на разговор. Обычно за недолгие секунды, пока Голдобов набирал
номер.
Приходило решение, причем он знал совершенно точно - решение правильное. А
сегодня... С утра он несколько раз поднимал трубку и снова опускал ее. Телефон
стоял
перед ним, и весь мир, казалось, был готов откликнуться на его голос, на просьбу
или
приказ, но проходил час за часом, а он все не мог заставить себя набрать
знакомый
номер.
Секретарша, зная о его настроении, блокировала все звонки, и, несмотря на то,
что
многие хотели прорваться к Голдобову после месячного его отсутствия, сделать это
никому не удалось. А он продолжал оцепенело смотреть в телефонный диск,
напоминающий мишень с расположенными по кругу пулевыми пробоинами.
В дверь заглянула секретарша - копна ярко-красных мелко завитых волос,
маленькое смуглое личико и явно великоватый зад, обтянутый джинсовой юбкой.
- Простите, Илья Матвеевич... На проводе Анцыферов... - произнесла она
виновато, зная, что поступает плохо.
- Жанна, - тяжело проговорил Голдобов, не отрывая взгляда от телефонного
диска, - я уже сказал, что есть только один человек на белом свете, с которым я
хочу
сегодня говорить. И ты знаешь этого человека.
Сгинь.
Жанна тут же исчезла, не забыв, однако, повернуться так расчетливо, чтобы шеф
увидел ее в соблазнительном повороте. И он успел таки в последний момент бросить
взгляд вслед уходящей секретарше.
- Оторва, - пробормотал Голдобов. Он встал, подошел к окну, постоял,
раскачиваясь с носков на каблуки, потом медленно приблизился к столу, поправил
телефонный аппарат, сел и поднял трубку. Набрал номер и пока где-то раздавались
гудки, успел вытереть взмокшую ладонь, скомкав и бросив в корзину лист бумаги. В
его облике, в позе, в выражении лица постепенно проступала игривость, готовность
говорить быстро, легко, не задумываясь, о чем угодно...
- Верочка? Привет! Тебя приветствует гражданин Голдобов! Весь из себя
загорелый и красивый до невозможности!
- Здравствуйте, Илья Матвеевич! Вы уже вернулись?
- Верочка, я нигде не могу находиться слишком долго, если не слышу вашего
голоса!
- Позванивали бы чаще!
- Старался, Верочка! Стремился и преодолевал! Да, кстати, ты здорово меня
выручила! Благодаря тебе я был в курсе... Я задолжал тебе бешеное количество
всевозможных гостинцев. И сейчас увешан этими гостинцами, как новогодняя елка!
- Ну, что ж, - улыбнулась Верочка чуть снисходительно, поскольку
голдобовские гостинцы давно перестали быть для нее чем-то слишком уж
неожиданным. - Жду вас с нетерпением, Илья Матвеевич!
- Тебе не придется ждать слишком долго! Может быть, тебе совершенно не
придется меня ждать! Скажи, будь добра... Иван Иванович у себя?
- Но у вас есть прямой телефон!
- Не могу же я звонить, не посоветовавшись с тобой, Верочка! Ты прекрасно это
знаешь!
- Звоните, Илья Матвеевич. Он сегодня благодушен, как сытый лев. Но вы не
должны забывать, что это все-таки лев.
- Спасибо, Верочка, спасибо, моя ненаглядная! - Голдобов осторожно положил
трубку, перевел дух. - Спасибо, дорогуша. Родина тебя не забудет. А теперь
соберись, Илья. Возьми себя в руки. Все равно от этого звонка тебе не уйти. И
сделать
его нужно сегодня, сейчас, сию минуту.
И Голдобов, не колеблясь, набрал еще один номер.
- Да! - прозвучал голос глуховатый, слегка раздраженный, но Голдобова это не
смутило, он знал, что первый человек города любил напускать на себя
раздраженность, это говорило лишь о его хорошем настроении. Да, Первый,
бестрепетно порвав свой партбилет при массовом стечении народа на митинге,
благодаря чему стал Председателем и возглавил демократические силы города,
оставался верным своим прежним привычкам. Любил Иван Иванович Сысцов дать
понять, что неуместными звонками его отвлекают от дел важных и насущных.
- Иван Иванович, дорогой! Голдобов тебя приветствует!
- А... Вернулся, значит.
- Да! Прилетел! - в голосе Голдобова было столько неподдельной радости,
искреннего ликования, что Сысцов смягчился.
- Ну и позвонил бы сразу, - добродушно проворчал он.
. - А вдруг вопрос какой задашь? Я же знаю тебя - сразу к делу! А я, к
примеру,
не готов... Сробел, Иван Иванович, прости великодушно! Хочу вот проситься у
Верочки к тебе на прием... Как посоветуешь?
- Приезжай, - бросил Сысцов и положил трубку. Некоторое время Голдобов
сидел неподвижно, грузно обмякнув и не в силах сделать ни единого движения.
Сколько ни прокручивал он этот короткий разговор, ничто не настораживало его,
ничто не говорило о зарождающейся опасности. Все шло не так уж плохо, не так уж
плохо.
Весь день над городом стояла такая безысходная жара, что она просто не могла
не
закончиться дождем. Тучи начали клубиться сразу после полудня, но долго
собирались, словно не решаясь броситься на город, словно ждали подкрепления. А
потом вдруг за какие-то полчаса закрыли полнеба, навалились на город и сразу
стало
прохладнее и сумрачнее.
Выйдя из подъезда Управления, Голдобов увидел, как над окраиной полыхнула
первая молния, и на небольшую площадь, уставленную машинами, упали первые
капли дождя. К нему бросились было знакомые, приятели, но он не пожелал никого
увидеть. Не глядя по сторонам, решительно пересек площадь, помахивая знаменитым
своим чемоданчиком, в котором, по слухам, всегда болталось несколько пачек
сотенных, Голдобов прошел к черной "Волге", сел и захлопнул дверцу.
- Поехали, - сказал он. - А то сейчас набегут... Машина тронулась с места в
ту
же секунду, промчалась мимо подъезда, оставив позади обескураженных просителей,
людей, предлагающих свои услуги и жаждущих услуг.
- Куда едем? - спросил водитель.
- В горсовет. Сысцов ждет, - не мог не похвастаться Голдобов.
- Хорошо идет мужик, - проговорил водитель. - Был первым секретарем,
теперь председатель...
- Называй как хочешь, но он всегда будет первым, - заметил Голдобов. Но
постарел, сдавать начал.
- Еще подержится, - философски обронил водитель, - я с его ребятами
разговаривал... На Москву виды имеет. Есть там у него свои люди.
- Даже так? - удивился Голдобов. - Не знал. Ну, что ж, дай Бог.
За всю дальнейшую дорогу не было произнесено ни слова. Водитель знал свое
место и чувствовал, когда ему дозволительно произнести слово, а когда лучше
помолчать. Да и дорога-то была недолгой, около десяти минут. Совсем недавно на
его
месте сидел Пахомов - тому позволялось быть разговорчивее, а новый водитель еще
не, получил права голоса, Голдобов только присматривался к нему, пытаясь понять,
насколько предан.
Площадь перед зданием, отделанным белой мраморной крошкой, была уже
мокрая, уже пузырились лужи и частые капли били по крышам черных блестящих
машин. В нарушение всех правил, водитель подъехал к самому крыльцу, чтобы
Голдобов, выйдя из машины, сразу оказался под козырьком.
- Жди, - сказал он, захлопывая за собой дверцу. Водитель молча кивнул и
отъехал в сторону, пристроившись к общему ряду машин, ожидающих своих хозяев.
Опустив стекло, он откинулся на спинку, почти не глядя ткнул пальцем в кнопку
магнитофона. Сложив на животе руки, закрыв глаза, водитель мог часами дожидаться
начальство, и не будь Голдобова сутки, неделю, месяц, он все так же сидел бы в
своем
кресле невозмутимо и бездумно. Но была в этом и непоколебимая надежность. Что бы
ни случилось в мире - война, землетрясение, бунт - черная "Волга" Голдобова
стоит
на месте и ждет хозяина.
Милиционер у входа знал Голдобова и даже не поднялся со стула, чтобы
проверить документы. А тот прошел к лифту, поднялся на третий этаж и по алой
ковровой дорожке зашагал в приемную. В громадной комнате с распахнутыми
окнами, за которыми уже вовсю хлестал дождь, Голдобов направился к маленькой
невзрачной женщине, сидящей за угловым столом. По сравнению с другими
секретаршами местного начальства она действительно выглядела бледнее, но ее
благосклонности искали самые влиятельные люди города. К их заискиваниям она
относилась со снисходительным спокойствием, сознавая, что и в самом деле может
кое-что для них сделать. Все знали, что Сысцов ценил ее мнение и не прочь был
иногда посоветоваться с ней.
- Каков я? - Голдобов, как мальчишка, повернулся на одном каблуке. - Хорош?
- О! Илья Матвеевич! - женщина подняла ладони как бы сдаваясь на милость
победителя. - Вы как бог!
- Как юный бог! - поправил Голдобов, заливаясь счастливым смехом. Поставив
чемоданчик на стол, он звонко поиграл замочками, откинул верхнюю крышку и вынул
большую коробку конфет. - Верочка, вам привет из страны Голландии! Там,
оказывается, многие вас знают, помнят и велели кланяться.
- Илья Матвеевич! Где вы только берете такие конфеты! Спасибо! А у моей
дочки как раз день рождения... Благодаря вам я буду на высоте.
- Вы всегда на высоте, Верочка! Со мной или без меня.
- Иван Иванович ждет вас. Проходите, пожалуйста.
- Как он, ничего?
- Вполне.
И все-таки Голдобов не мог скрыть волнения. Слишком многое зависело от этой
встречи, или, лучше сказать, слишком большими неприятностями она могла
обернуться. Лицо его дрогнуло, напряглось, на щеках появились веснушки, движения
стали резковатыми, неловкими, но он решительно шагнул к двери, вошел в небольшой
темный тамбур, открыл следующую дверь и остановился на пороге.
- Разрешите, Иван Иванович?
- Входи, - Сысцов поднялся, вышел из-за стола, сделал шаг навстречу, протянул
руку. - Некоторые отдыхают, ездят на моря, нежатся в тени пальм и кипарисов... А
тут некогда вверх глянуть, некогда дух перевести.
- У меня есть время глянуть вверх, но там я вижу только вас, Иван Иванович! -
изловчился на комплимент Голдобов и с облегчением понял - вписался, вписался в
разговор, в эту приемную, в то положение, которое на сегодняшний день сложилось.
- Ладно тебе трепаться... Как отдохнул?
- Погода была хорошая, море оказалось на месте, несмотря на всеобщую
политическую кутерьму. Границы перекраивают, возникают всякие республики -
дворовые, квартальные! А море на месте. Что-то ведь должно в нашей жизни
оставаться непоколебимым, а, Иван Иванович?
- Да, чувствую, отдохнул... Словами тешишься.
Словоблуд.
- Какой отдохнул! - сделал Голдобов еле заметную поправку в тоне. - Если
каждый день звонишь в Управление и продолжаешь вариться в этой каше...
- Да? - у Сысцова была странная привычка - он переспрашивал самые простые
вещи, будто опасался, что его вводят в заблуждение или скрывают что-то важное. В
начале их знакомства Голдобов терялся, принимался доказывать, что сказал правду,
но
в таких случаях Сысцов опять перебивал, делая отбрасывающий жест рукой, чем
Повергал собеседника в окончательное расстройство и недоумение, поскольку жест
этот можно было понять, как недоверчивый, а то и пренебрежительный. Ладно,
дескать; все равно я знаю, что ты плут и обманщик, давай-ка переходи к
следующему
вопросу. Ладонь у Сысцова от многолетней руководящей работы стала не просто
нежной, а какой-то изысканной. Глядя на нее, невольно представлялся человек,
который каждое утро ухаживает за нею, устраняя лишнее, подравнивая и подкрашивая
в нужных местах. Иван Иванович Сысцов был крупен телом, ухожен и наряден той
сдержанной начальственной нарядностью, которая складывается из добротных вещей,
хорошего питания, уважительного к себе отношения и возможности влиять на судьбы
других людей. На фоне всенародной запущенности Сысцов, как и весь круг людей, к
которому он принадлежал, отличался новыми вещами. Никто не видел на нем
заношенных рубашек, не пользовался он обувью, побывавшей в руках пьяных
мастеров из сапожных мастерских, и костюмы его не носили на себе следов
безжалостной химчистки. Да, он принадлежал к тем людям, для которых приличная
одежда заменяла многое - знания, остроумие, способность принимать решения
быстро и держаться за них твердо. А когда был помоложе, должность и одежда
вполне
заменяли обаятельность при общении с женщинами. Да и женщины зачастую
оказывались его подчиненными, а то и попросту прислугой - горничными,
машинистками, секретарями. Ни о каком отпоре с их стороны и речи быть не могло,
они прекрасно знали, что их податливость оборачиваете? квартирами, путевками,
премиями.
Нет-нет, Иван Иванович Сысцов не был человеком глупым или подлым и на своем
посту оказался отнюдь не случайно. Его задача многие годы была довольно простой
-
выглядеть достойно и всегда уметь найти виновного в собственных промашках. И в
этом была закономерность должности и времени. А кроме того, опыт, знание явных и
скрытых возможностей своего поста, знание людей, с которыми он шел по жизни
несколько десятков лет, позволяли ему быть и сильным, и властным, хотя многие
считали его грубоватым. Впрочем, грубоватость тоже считалась качеством если не
самым необходимым, то желательным.
Как и многие люди его круга, любил Иван Иванович подарки, гостинцы, сувениры.
И не из корысти, а скорее из-за некой детскости натуры. К подношениям он
относился, как к забавным игрушкам. Или делал вид, чтобы даритель не слишком
много о себе понимал. Впрочем, он всему этому не придавал слишком большого
значения, поскольку это находилось в полном соответствии с нормами поведения.
Так
было принято, считалось хорошим тоном. Откажись однажды Иван Иванович от
знаков уважения и очень много людей вокруг него сразу насторожились бы и
почувствовали себя в опасности.
- Вы не поверите, Иван Иванович, - начал Голдобов с выражением
необыкновенной оживленности на лице, - но я нашел того человека, который владеет
кубачинским кинжалом. - Да, нашел! - он приблизился к .первому столу области,
сдвинув бумаги с напускной небрежностью, но на самом деле расчетливо и
осторожно, потому что сдвинул, в основном, сегодняшние газеты, установил на
освободившееся место свой чемоданчик, щелкнул замочками, открыл верх и вынул
продолговатый предмет, завернутый в мятую бумагу, надорванную, а местами еще и
промасленную - и это тоже было продумано. Спешно и даже как бы волнуясь от
нетерпения, содрал Голдобов бумагу, отбросил ее в корзину и глазам изумленного
Сысцова предстал самый настоящий средних размеров кавказский кинжал
кубачинской работы с позолоченными ножнами, украшенными резьбой и чернением
по серебру. Узкая рукоять с массивным набалдашником была украшена двумя
наростами, призванными предотвратить скольжение в руке, когда все будет залито
дымящейся кровью врага, и пусть уважаемый Иван Иванович пользуется кинжалом
спокойно и уверенно, он не подведет.
- К сожалению, только прошлый век, - сокрушенно произнес Голдобов. -
Видел я кинжалы и позапрошлого, но... Время сделало свое дело, Иван Иванович.
Может быть, они годятся для битвы, но для подарка - никак. Так что можете быть
уверены - делали его не в нынешних лагерях, не зеки в промасленных фуфайках, а
самые настоящие мастера в заоблачных высотах Кубачей.
- Хм, - сказал Сысцов и через некоторое время повторил, - хм... - и были в
этих его звуках озадаченность, недоверие к ценности подарка, восторг, когда и
слов-то
подходящих на найдешь.
- Обращаю ваше внимание, Иван Иванович, что клинок не очень тверд по
нынешним временам, но выкован он в сакле, где клинки куют уже тысячу лет, ножны
сделаны в соседней сакле, где тысячу лет делают только ножны... И так далее. Но
не
надо эту сталь недооценивать - она самозатачивается при употреблении по прямому
назначению. Клинок надо почаще в дело пускать.
- Да? - недоверчиво спросил Сысцов.
- Проверьте! - и Голдобов рванул на груди пиджак, показывая тем самым
натуру увлекающуюся, открытую и верную до гроба.
- Ну да... А потом отвечай за тебя.
- Чтобы проверить, не надо по ночам выходить на большую дорогу. Заглядывайте
иногда на собственную кухню и рассекайте кинжалом парное мясо!
- Ну, как же! Сейчас достанешь парное мясо, - добродушно проворчал Сысцов,
показывая знание проблем, которыми живут простые люди. Но Голдобов пожелал
истолковать его слова иначе.
- Иван Иванович, дорогой! Да я не остановлюсь перед тем, чтобы поставлять вам
каждое утро хорошее мясо! Только убедитесь - этот кинжал обладает невероятным
свойством самозатачивания, достигая остроты просто чудовищной!
- Ловлю на слове!
- Договорились! Кстати, вот эти стекляшки на ножнах и на рукояти... Это не
стекляшки. Это камешки.
- Какие еще камешки? - Сысцов, сообразив, что на этот раз Голдобов превзошел
самого себя, на всякий случай принял выражение недоверчивое и даже слегка
туповатое - дескать, что ты там за ножичек притащил, о каких камешках толкуешь?
- Иван Иванович, это самые настоящие камешки. Может быть, обработаны не
так, как это принято сейчас, со всякими там гранями, искрами, но именно тем они
и
хороши. И этот синий, и красный, и зеленый...
- Да, цвет похож на изумрудный, - протянул Сысцов.
- Объясняется очень просто, Иван Иванович, - это и есть изумруд. - А вот этот
бесцветный всех перекрывает...
- Да ну тебя, Илья, ты наговоришь! - Сысцов взял кинжал и бросил его в ящик
стола. - Тут есть кое-что поважнее, - он придвинул к себе папку, по всей
видимости
приготовленную для разговора. И сердце Голдобова предупреждающе екнуло. - Из
центральных органов, из прокуратуры и не только... Пришли письма. Отправлены они
отсюда. Автор один - некий Пахомов. Он утверждает, что является твоим
персональным водителем. - Сысцов замолчал, как бы предлагая разъяснить
недоразумение.
- Жалко парня, - сокрушенно сказал Голдобов, обессиленно присаживаясь к
приставленному столику. - Хороший был водитель, и как человек тоже неплохой.
- Что с ним? - воскликнул Сысцов, и Голдобов понял - тот все знает.
- Пока я был в отпуске, произошла какая-то глупая история. В него стреляли и
убили. Думаю, шоферня свела счеты. У них там свои игры. Идет следствие,
разберутся.
- Да, - Сысцов в задумчивости побарабанил пальцами по папке, сунулся было в
стол, но, наткнувшись взглядом на посверкивающий кинжал, снова задвинул ящик. -
Ладно. Я поинтересуюсь. Колов, надеюсь, в курсе?
- Да, он все знает. Только приехал, а меня, как обухом по голове... До сих
пор в
себя не приду, - Голдобов вынул платок и протер лоб.
- Да? - переспросил Сысцов.
- Ведь мы с Колей Пахомовым не один год вместе работали, а уж километров
наездили. Хватило бы несколько раз вокруг земли объехать.
- Да? - удивился Сысцов. Он продолжал смотреть на Голдобова, словно бы
дивясь его умению владеть собой. - Надо бы семье помочь... Уж коли вас так
многое
связывало последние годы, - Сысцов скорбно опустил глаза, чтобы Голдобов не
увидел в них откровенной издевки.
- Сделаем, Иван Иванович, все сделаем, - неуязвимо ответил Голдобов, поняв и
слова Сысцова и настроение. - Его жена ведь у нас работает, в нашей системе...
Прекрасный человек! - неосторожно произнес Голдобов и тут же пожалел об этом.
- Я слышал, что у нее не только душа хороша? - усмехнулся Сысцов, показывая
знание всего, что происходит в городе.
- Очень толковая женщина. Переживает, конечно, дни тяжелые... Но поможем.
Тут уж вы не беспокойтесь, - произнес печально Голдобов и тут же чертыхнулся про
себя - сейчас опять Сысцов даст ему по шее - тот не упускал таких возможностей.
- Да я особенно-то и не беспокоюсь. Думаю, все, что можно, ты уже сделал, - в
голосе Первого прозвучала явная жесткость, нарушившая приятный тон беседы. - Ну,
ладно, оставим это, - произнес он, не дождавшись ответа. - Потрепались и хватит.
Так вот, письма... Пахомов его фамилия? - он перевернул листок. - Да, Пахомов
Николай Константинович. Значит, не врет, что был твоим водителем?
- Был.
- Здесь сообщается о вещах, которые требуют особого разговора. Технология
воровства, как он выражается. Причем, описывает довольно дельно. Убедительно, я
бы
сказал. Потайные склады, пересортица, передача товара кооператорам, частным
ресторанам, слишком уж тесные контакты с мясокомбинатом... И везде имена,
телефоны, адреса, даты... Ты его, Илья, недооценил. Или где-то перешел границу,
переходить которую непозволительно никому. Я бы не решился. А ты решился. И
получил под дых. Не знаю, сможешь ли ты восстановить дыхание.
- С вашей помощью, Иван Иванович.
- В отличие от тебя, Илья, и в отличие от твоего водителя, я друзей не
бросаю.
Может быть, в этом мой недостаток. Но я такой и об этом не жалею, - Сысцов
посмотрел в упор на Голдобова ясным, твердым взглядом.
- Иван Иванович! Дорогой!
- Помолчи, Илья. Ты уже много чего сказал сегодня. Ты действительно в
состоянии контролировать себя, свои поступки и решения? Ты в состоянии вести
себя
так, чтобы не ставить под удар друзей? Или эта способность тебя покинула?
Надеюсь,
ты понимаешь, что по этим письмам можно принять решение в течение пяти минут?
Может быть, годы берут свое, а, Илья? Чтобы допустить такой прокол, надо быть
немного идиотом, тебе не кажется? Забраться в кровать к жене своего водителя! Да
тут... Тут кролик тебя растерзает!
- Бес попутал, Иван Иванович! - искренне простонал Голдобов, впервые ощутив
холодок в лицо. - Не велите казнить...
- Если подтвердится десятая часть того, о чем пишет этот парень, нас с тобой
надо сажать в одну камеру! - взревел Сысцов, поднимаясь из кресла. - Что ты
нашел
у нее под юбкой такого, что заставило забыть обо всем на свете?! Что я тебе
сделал
плохого? За что сажаешь на скамью?! Ко мне журналист из Москвы второй день на
прием просится... И у него копии всех этих писем, - Сысцов грохнул кулаком по
столу.
И вдруг Голдобов неловко сполз со стула и опустился на колени. Но самое
удивительное - Сысцова это не удивило. В этот момент приоткрылась дверь, в
кабинет заглянула Верочка. Увидев странную сцену, она тут же нырнула обратно,
нисколько, впрочем, не поразившись. И надо же, ее появление, то, что она видела
Голдобова на коленях, а его - возвышающегося над ним, вдруг смягчило суровость
Сысцова. Что-то неуловимо изменилось в кабинете, атмосфера безжалостности
исчезла и Голдобов остро это почувствовал.
- Иван Иванович, - надломленным голосом произнес он, - я могу много чего
сказать, но не буду... Одно скажу - поверь мне, - Голдобов сознательно перешел
на
"ты". - У тебя нет более надежного человека.
- Встань, Илья, - устало произнес Сысцов и тяжело опустился в кресло. - Не
надо ломать комедию. Встань и отряхни колени. Тебе много чего с себя отряхнуть
придется. Я отдаю тебе эти письма. Ты знаешь свое хозяйство, разберись. Если
нужно
- проведи ревизии, обнаружишь нарушения - будь строг. Установишь что-нибудь по
этим фактам, - он постучал ухоженным пальцем по письмам, - гони. Понял? Гони.
Если понадобится - подключи Анцыферова. Необходимо подготовить обоснованное,
грамотное письмо. И заранее снять вопросы, которые возникнут в будущем. Тебе
придется кое от кого избавиться, с этим смирись. Не исключено, что Пахомов
отправил свой разоблачения и в другие адреса - необходимо упредить. Займись
немедленно. Обрати внимание... Нам прислали копии. Оригиналы они оставили себе.
Постараюсь их как-то нейтрализовать. Не думаю, что это будет просто. Будет
сложно,
хлопотно...
- И дорого, - подсказал Голдобов, почувствовав заминку в голосе Сысцова.
- Хорошо, что все понимаешь правильно. Если бы ты был таким же умным до
событий, а не после них. Все, Илья. Иди. Я сделал для тебя самое большее, что
вообще
возможно. Говорю тебе открытым текстом - заметай следы.
- Будьте спокойны, Иван Иванович. Разберусь и доложу.
- И не тяни. Понадобятся смещения, замены, увольнения.. Повторяю - пусть не
дрогнет твоя рука. Люди сейчас проявляются с самой неожиданной стороны. Твои
работнички уже сыты. Набери голодных. Пока не наедятся - мясом, деньгами,
дачами... Будут служить верно. Не столько знания важны и опыт, сколько верность.
До
самоотверженности! - чувствовалось, что эти слова Сысцов говорит не только
Голдобову, но и себе, и себя он в этот момент в чем-то убеждает.
Голдобов стоял со своим потускневшим чемоданчиком, как провинившийся
школьник перед разгневанным директором. Во всем его виде, в позе, в выражении
лица была преданность и благодарность - Сысцов развязал ему руки.
Наверно, каждый время от времени стремится к какой-нибудь берлоге в стороне
от
больших дорог и суматошных городов, к берлоге, в которой можно спрятаться,
зализать раны. А раны приходится зализывать, всем - большой ты человек или
совсем тебя не видать из-под куста. И только после того, как затянутся швы,
окрепнет
молодая кожа, срастутся мышцы на теле, на душе, в памяти, в отношениях с кем-то,
после того, как мир снова сделается понятным и доступным, можно осторожно
выбраться из укрытия, опасливо оглядеться и медленно двинуться к людям.
Была такая берлога и у Андрея. Он, правда, не знал еще, что это берлога, не
мог
назвать ее берлогой, потому что не приходилось ему до сих пор прятаться от людей
и
зализывать раны. Пройдет немного времени, прежде чем до него дойдет - это
Берлога. С большой буквы, потому что значение ее в жизни человека велико и
постоянно. Конечно, он придет к этой истине, но лишь в том случае, если уцелеет,
если подарит ему судьба годы, предназначенные для прозрения. А может и не
подарит.
Он приехал со Светой на мотоцикле в маленький домик на окраине деревни уже
под вечер, когда садилось солнце, где-то за лесом мычали коровы, когда в воздухе
разлилась благодать, тепло и мягкий свет, какой бывает разве что на иконах. Но
вотвот
должен был начаться дождь - тучи шли за ними от самого города. Избушку
оставил ему дядька, уехав в Москву искать счастья и удачи. Дом поначалу решил
продать, но предложили такую смехотворную цену, что, обидевшись, он не стал
продавать вовсе. Подарил племяннику, то бишь Андрею. И ни разу об этом не
пожалел. Теперь сам иногда наезжал сюда, вспоминал детские свои годы и это...
Зализывал раны. Был дядька уже в том возрасте, когда понимают - это не просто
избушка, это Берлога. Никто не знал, что она есть у него и никто бы никогда не
нашел
его, заберись он сюда, спасаясь от закона, от начальства, от молодой жены,
подозрительной и тщеславной.
Дом был небольшой, но сделан добротно. Была в нем одна комнатка с
бревенчатыми стенами, кухонька, русская печь, терраска и хозяйственный двор, в
котором когда-то водилась живность, а ныне свалены дрова, сено и тот инвентарь,
без
которого в деревне делать нечего - косы, лопаты, топоры. И был еще запущенный
яблоневый сад. И небольшая речка в ста метрах. И большак, недавно покрытый
асфальтом. Проходил он в трех километрах от деревеньки, и водители, проносясь
мимо, даже не подозревали, какие сказочные места начинаются за гривкой леса.
Если
свернуть вовремя, попасть на незаметную для чужого глаза тропинку; выключить
мотор, то можно бесшумно скатиться под уклон в самую деревню, к избушке, во
двор.
Вот так, выключив мотор, скатились на мотоцикле под уклон Андрей со Светой
часа полтора назад и, сев у окна, смотрели на стену дождя, шелестящую на
расстоянии
вытянутой руки. В стороне начинался лес, у речки покорно мокло небольшое коровье
стадо. В доме пахло сырыми бревнами и старым сеном, сваленным на" чердаке. Там
постоянно шуршало, шла какая-то жизнь, выяснение отношений...
- Сегодня Заварзин намекнул, что пора подумать о возвращении долга, - сказал
Андрей. - Как видишь, наши опасения потихоньку сбываются.
- А что он имел в виду?
- Я тоже спросил... Сколько, мол, я тебе должен. Речь не о деньгах, говорит.
Что
касается денег, то как раз я тебе должен, зарплату, дескать, пора выдавать. Речь
о
другом.
- О чем же?
- Мы, говорит, тебя выручили, теперь твоя очередь.
- Так и будете без конца друг друга выручать? Опять кого-то напугать
потребовалось? - Света встревоженно посмотрела на Андрея.
- Ой, Светка! Боюсь, что к этому вдет... Но теперь, наверно, он может все
называть своими именами. Надо, "дескать, кого-то пришить или, как они говорят,
завалить.
- Андрюша, послушай глупую бабу... Сматываться тебе надо. И весь разговор.
- Они меня продадут.
- Никогда! - воскликнула Света. - Ведь они сами замараны. Да, стрелял ты, да,
главная вина твоя! Да, самого сурового наказания заслуживаешь ты. Но ведь им
всем
тоже светит кое-что... Кто вел мотоцикл, кто увозил вас на грузовике, кто
отмывал
машину после операции... Кто организовал это дурацкое пугание? Заварзин
организовал. Они что, все согласны сесть на пять лет только для того, чтобы тебя
посадили на пятнадцать? Нет же! Что тебя держит?
- Ты держишь... Мать.
- Значит, полная безнадега?
- Не торопи... Подожду немного. Ни "а какие дела не пойду, но время потяну.
Знаешь, хочу забраться в квартиру к Заварзину и там устроить хороший шмон.
- А если он тебя накроет?
- Чего мне бояться? Самое страшное позади, - Андрей усмехнулся невесело,
запустил пальцы в ее светло-рыжие волосы. - Я даже знаю как. И ты мне поможешь.
- Слушай, я боюсь!
- Ты будешь делать только то, что умеешь. И ничего больше.
- А что я умею? - во влажных сумерках вечера ее глаза сверкнули
любопытством. - Ну, отвечай! - потребовала она, заметив, что он колеблется.
- Целоваться.
- И это все?
- Думаешь, это мало? Да это сила, которая движет миром! Светка! Ты себя
недооцениваешь! Если ты перестанешь меня целовать... Если ты не перестанешь меня
целовать, я их всех в порошок сотру! Всех!
- Хорошо... Считай, что их уже нет. Один порошок остался. Теперь скажи - что
ты задумал?
- Шиш с маслом! Ничего не скажу! Только в последний момент. А то будешь
думать, переживать, маяться.. Не надо. Потом. А сейчас, - он вскочил, обежал
вокруг
небольшого стола, накрытого старой льняной шторой и, взяв Свету на руки, отнес в
угол, где стояла большая деревянная кровать с необъятной периной и множеством
подушек. - Света, послушай, что я тебе скажу... Я тебе такое скажу, такое скажу,
что
просто обалдеешь! Их всех не существует! Их нет. Это мы их придумали, потому что
пошел дождь, потому что небо затянуло тучами, скрылось солнце и мы не смогли
пойти за грибами, поняла? Дура ты, дура! Они нам придумались только потому, что
у
нас плохое настроение. А будет хорошее настроение, и мы придумаем других людей
- веселых, щедрых! Придумаем другой город, море придумаем, пляж и киоск с
мороженым! А вот сию секунду, прямо не сходя с места, я придумаю рыжие твои
волосы, руки, губы, которыми ты собиралась меня целовать, и все остальное, о чем
я
даже подумать боюсь, но все-таки думаю, каждый день думаю и каждую минуту! Но
для всего этого придется сделать одну вещь, - проговорил он с неожиданной
грустью.
- Какую? - она в полумраке попыталась рассмотреть его лицо.
- Слушай, на тебе столько всего понадето, столько понапялено... Как ты только
передвигаешься?
- Несчастный! Думаешь, на тебе меньше?! Да ты же весь в ремнях, в железных
пуговицах, кнопках, молниях!
- Рокер потому что, - серьезно ответил Андрей. - Положено.
- Сейчас я покажу, что положено, а что не положено... Знаем мы вашего брата
рокера, - и Света сосредоточенно принялась расстегивать на его рубашке одну
пуговицу за другой. - Сам чего без дела лежишь? Видишь, не могу до своей молнии
дотянуться...
- Слышишь, как дождь шумит?
- Это не дождь... Это ш-шепот хорош-шенькой, рыж-женькой девуш-шки, -
прошептала Света на ухо Андрею.
"Мерседес" мягко вполз в распахнутые ворота и остановился посредине двора.
Андрей с Махначом перебирали мотор, Феклисов, покряхтывая, зачищал жигулевское
крыло перед покраской, Подгайцев, поглядывая на них из окна конторки, трепался
по
телефону, получая от этого какое-то больное наслаждение. Он полулежал на
кушетке,
закинув ногу на ногу, в руке дымилась сигаретка, говорил медленно, с
придыханиями.
Его узко поставленные глазки время от времени закрывались, словно бы от сладкой
истомы, а когда он открывал их, то с преувеличенным вниманием рассматривал носок
стоптанного туфля, пепел, готовый вот-вот сорваться с сигареты, телефонный диск,
который давно бы не мешало протереть.
- Кончай трепаться, - сказал Заварзин, входя. Он взял у Подгайцева трубку и
положил ее на рычаги.
- Что ты сделал?! - вскричал Подгайцев. - Важный разговор, не видишь!
- Важные разговоры не ведут лежа. Важные разговоры не могут продолжаться
больше минуты. Важные разговоры нельзя вести, засыпая и просыпаясь. Заткнись,
Михей. Я пять минут стоял за дверью и слушал твой маразм. Впрочем, иногда он мне
напоминал оргазм.
- Я говорил с женщиной, Саша!
- Стонать по телефону - это извращение. В постели стонать надо, даже если
тебе этого и не хочется. А по телефону с женщиной можно обсуждать только три
вопроса - где, когда и сколько. Где ты ее оседлаешь, когда это произойдет и
сколько
она за это запросит.
- С женщиной о деньгах, Саша - это так пошло! - Подгайцев все еще обижался.
- Ты кретин, Михей! Разве я что-нибудь сказал о деньгах? Сколько - это
количество алых роз, которые ты ей вручишь. Сколько бутылок шампанского вам
понадобится на ночь. Сколько аметистов в ожерелье, которое ты для нее уже купил.
Не спорь, Михей. Ты в этом слаб. В чем-то другом ты, возможно, сильнее, но
здесь...
Собирай своих охламонов, буду зарплату выдавать.
- Это другое дело! Так бы и сказал! - Подгайцев так шустро мотанулся по
коридору, что его длинные волосы некоторое время развевались, не успевая упасть
на
плечи. - Орлы! - заорал Подгайцев во дворе. - Кончай работу! Начальство деньги
выдавать будет!
Наскоро ополоснув руки, все собрались в конторке. Сам Заварзин светлым
праздничным пятном возвышался за столом, который Подгайцев успел застелить
старой газетой.
- Ну что, мастера... Славно поработали, славно заработали, - Заварзин вынул
из
бокового кармана пиджака новую пачку тысячерублевок, развернул ведомость,
положил на нее шариковую ручку. - Начнем! Андрей, подходи! - Заварзин отсчитал
пять бумажек, сдвинул их на край стола.
Андрей взял деньги и положил их в карман. Расписался. В ведомости стояло
около
десятка фамилий, хотя их всех вместе с Заварзиным и Подгайцевым было вдвое
меньше.
- Что-то многовато нас здесь, - проговорил он удивленно.
- Так надо, - негромко ответил Заварзин.
- А я что... Я ничего. Тебе виднее. Мое дело маленькое, - он сделал над собой
усилие и посмотрел Заварзину в глаза. До этого Андрей все отводил взгляд, не
находя
в себе сил взглянуть прямо, в упор. Ожидал наткнуться на злобу, ненависть,
боялся,
что не справится с собой, но нет, все обошлось. В глазах Заварзина он увидел
лишь
улыбчивое ожидание. Ну-ну, дескать, что ты еще скажешь, что там у тебя еще
приготовлено. Андрей отошел за спины ребят и сел в углу, считая разговор
исчерпанным. Но Заварзин, увидев непокорность, сомнения в его действиях, решил
продолжить.
- Ты прав, Андрей, мне виднее. Прав и в том, что твое дело маленькое. И
совать
нос, куда не положено, просто не стоит. Себе же в убыток.
- Все понял.
- А что касается ведомости, которая тебя так взволновала, то тут придется
просто
смириться... Так надо. У нас есть снабженцы, транспортники, слесаря. Мы должны
их
поощрять, правильно? Кроме того, есть и мертвые души. Как и в любой другой
бухгалтерии нашей необъятной родины. Ты знаешь, что такое мертвые души?
- Догадываюсь.
- Не надо догадываться, Андрюша. Или ты что-то знаешь твердо и до конца, или
совершенно не знаешь. Нарушение этого святого правила тебя уже однажды подвело.
Подвело?
- Похоже на то, - уклончиво ответил Андрей.
- Не похоже, Андрюша, а так и есть. А мертвые души - это несуществующие
работники. Наличие их в ведомости позволяет руководству, в данном случае мне,
утаивать от государства заработанные деньги и уберегать их от налогов.
Феклисов захохотал, звонко хлопнув себя по обильным ляжкам, Махнач, как
всегда, смотрел на Заварзина серьезно и настороженно, Подгайцев хмыкнул, поерзав
на табуретке, хотел что-то добавить, но промолчал.
- Ладно, проехали, - сказал Андрей.
- Нет, еще не проехали. Дело в том, Андрюша, что все мы слегка мертвые души.
Да-да. Про нас нельзя сказать наверняка - живые мы или уже нет. До каких пор
живые, с каких пор нет... Подумай как-нибудь над этим в нерабочее время. Вопросы
есть?
- Нет и не будет.
- Вот теперь вижу, что ты все понял, - удовлетворенно кивнул Заварзин, но
чувствовалось, что его задели последние слова Андрея. Покорности в них было
больше, чем требовалось. А излишек был уже вызовом. - Ты вот деньги получил, а
ребята еще нет... Дуй к "мерсу" и неси сюда все, что найдешь в багажнике, -
Заварзин вынул из кармана пиджака связку ключей. - Вот этот от машины.
Андрей вышел, ощущая нервную дрожь. Свернув в коридор, он только там
решился рассмотреть ключи. Единственное, о чем пожалел - не было под рукой
пластилина, чтобы сделать оттиск. Он медленно брел по коридору, оглядываясь по
сторонам не подвернется ничего, не окажется ли рядом хотя бы банка с солидолом.
Хотел было пробежать в гараж, но в этот момент из распахнутого окна раздался
голос
Заварзина:
- Быстрей, Андрюха! Мы тебя ждем! И ему ничего не оставалось, как
направиться к машине. Открыв багажник, он увидел две большие дорожные сумки.
Вынул одну, вторую, захлопнул багажник и, оставив ключи в замке, понес сумки в
контору. Но едва вошел, Заварзин протянул руку.
- Давай, - сказал он.
- Что?
- Ключи.
- А... Они в багажнике остались... Сейчас. И эта его хитрость не удалась. Но
Андрей все-таки был доволен - он подержал ключи в руках, успел рассмотреть,
некоторые сможет узнать. Заварзин водрузил на стол сумку, со звоном вспорол
молнию, победно осмотрел всех и, запустив обе руки внутрь, вынул сразу две
бутылки
водки.
- О! - завизжал Феклисов. - Живем! Заварзин тем временем вынул еще две
бутылки.
- Хватит для начала?
- Для начала хватит, - кивнул Подгайцев без улыбки.
- Еще останется, - пробормотал Андрей в полном смятении, он знал, что выпито
будет все, оставлять недопитое в компании было не принято.
- Посмотрим, - беззаботно ответил Заварзин. - И поставил на стол еще две
бутылки. Посмотрел испытующе на Андрея. Тот посрамление молчал. Но про себя
подумал: "Грядет что-то страшное". Из другой сумки Заварзин выложил копченый
окорок, две буханки хлеба, пакет с помидорами, несколько бутылок минеральной
воды, аллюминевые тарелочки из ресторана - там лежали отбивные с картошкой.
- Хорошо, что у тебя не оказалось третьей сумки, - подавленно сказал Махнач.
- Третьей? - удивился Заварзин. - Как не оказалось.. А где же она? А, понял!
Держи! - он протянул Махначу связку ключей. - Мотанись к машине, там на
заднем сидении еще кое-что дожидается. А то ишь, говорят... Нет, ребята, вы еще
не
знаете с кем связались, вы еще узнаете, - бормотал Заварзин, но Андрей заметил -
поглядывает, все-таки поглядывает в окно, где у машины возился Махнач. Значит,
он с
нее глаз не спускает и никому здесь не доверяет. А то, что дает ключи то одному,
то
другому - это игра. Если не провокация. Но в любом случае - проверка. Дверь
распахнулась и в комнату ввалился Махнач с ящиком пива. Не в силах удерживать
его
на весу, он с грохотом поставил ящик в угол. Бутылки глухо звякнули, Заварзин
победно осмотрел всех.
- Каково?
- Нет слов. Саша, нет слов! - восхищенно покрутил головой Подгайцев. -
Неужели все это еще можно достать? Неужели где-то еще имеется в наличии?
- Кончай, Михей, причитать! Главное, чтобы все это имелось в наличии здесь.
Сейчас. У нас. Остальные пусть разбираются сами. Мы никому не докучаем своими
слезами. Пусть и к нам не лезут! - сказал Заварзин с веселой злостью. - Ребята,
хочу
перед вами повиниться... Вы получили по пять штук. А расписался каждый за пять с
гаком. Все эти мелкие излишки я на свой страх и риск бросил на стол. Надеюсь, вы
не
в обиде, а? Жирный, ты как?
- Какая обида, Саша! За такой стол не жалко никаких денег!
Поглядывая на Заварзина, Андрей видел, что тому не терпится побыстрее сорвать
алюминиевые пробки с бутылок и разлить водку по стаканам. Он даже мог сказать,
сколько нальет Заварзин в каждый стакан - не менее половины. И произнесет какойто
пустой тост, и первым выпьет, и посидит некоторое время, закрыв глаза. Андрей
уже знал - Заварзин время от времени напивался. То ли это было невнятное
томление
души, то ли за очередным запоем стояли более простые и будничные вещи. Во всяком
случае Заварзин мог месяцами появляться трезвым, щеголять с теннисной ракеткой и
не просто щеголять, а доводить себя до изнеможения на корте. Иногда Заварзин при
самой соблазнительной пьянке оставался трезвым, попивая минеральную воду,
посмеиваясь и глядя, как пьянеют и теряют разум его приятели. То вдруг сам
прикатывал с водкой и, не обращая внимания на слабое сопротивление своих
подчиненных, закатывал такую жестокую пьянку, что все потом три дня еще
чувствовали в себе ее отголоски, хандрили и сочиняли способы выздоравливания -
от
томатного сока и кефира до похмелки, которая могла окажется куда более суровой,
чем сама пьянка.
Сегодня предполагалось нечто похожее. И отказываться от выпивки было нельзя.
За этим; виделось не только пренебрежение, но даже предательство, к такому
человеку все начинали присматриваться и недолюбливать. Это был закон - если
напиваться, то вместе.
Все еще чувствуя себя отторгнутым после накачки, Андрей пристроился к столу
сбоку, но Заварзин подтащил к себе стул и хлопнул по сиденью, присаживайся,
дескать. Андрею ничего не оставалось, как подчиниться. Однако чувство
отторгнутости не исчезло, остальные участники застолья оставались чем-то
объединенными, что-то сплачивало их за столом, уставленным чудовищным
количеством водки.
- Ну, - Заварзин осмотрел всех. - Надо выпить, я полагаю. Мы просто
обязаны... Иначе нам не простится.
- Ничего, Саша, - сказал Подгайцев, глядя на вздрагивающую поверхность
водки. - Ничего. Это всех укрепит и сплотит. Другого выхода просто не было. И
пусть никого из нас не постигнет подобное.
- Ну что ж, - и Заварзин судорожно выпил до дна свою водку. Все последовали
его примеру.
Андрей выпил только половину и так поставил свой стакан между тарелками, что
его не было видно. Хитрость удалась. Разливая вторую бутылку, Заварзин лишь
немного долил в его стакан, уровняв с остальными. Он быстро захмелел, глаза
подернулись пленкой, в движениях появилась размашистость. Но лицо осталось
непривычно печальным.
Поставив локти на стол, Заварзин уставился невидящим взглядом в колбасу,
нарезанную как-то рвано, с торчащими красноватыми ломтями. Остальные
набросились на закуску, торопясь набить рот до того, как Заварзину придет в
голову
разлить по стаканам третью бутылку. Андрей ощутил волнение - подворачивался
шанс, которого он ждал долго. Появилось чувство, что он, неузнанный, находится
среди врагов, и ему предстоит нечто важное. Он покосился на пьянеющего
Заварзина,
бросил быстрый взгляд через стол - Махнач и Феклисов уминали отбивные, стараясь
придать своим лицам выражение задумчивое и скорбное.
Андрей понял, что повод для сегодняшней пьянки скорее печальный, чем
радостный. В конце виднелся "мерседес", залитый лучами закатного солнца. В этом
освещении он выглядел как никогда роскошным, но больше всего Андрей
интересовали ключи, которые Феклисов оставил в дверце. Выволакивая ящик пива с
заднего сиденья, он забыл ключи в дверце и Заварзин о них пока не вспомнил.
- Я сейчас, - сказал Андрей, поднимаясь.
- Один уже готов, - хмыкнул Феклистов.
- Не задерживайся, - пьяно приказал Заварзин и погрозил пальцем.
Выйдя в коридор, Андрей остановился. За ним никто не шел. Донеслись слова
Заварзина: "А парень был не плохой... Жаль, что так получилось..." В конце
коридора
Андрей оглянулся. Проход был пуст. Он вошел в комнатку, где стоял телефон.
Быстро
набрал номер.
- Света? Слушай внимательно. Не перебивай, только слушай. Где твой мотоцикл?
- Во дворе.
- На ходу?
- Заправить надо.
- Срочно заправляйся. Сейчас половина восьмого. В десять ты должна стоять
напротив нас в пролете завода.
- Какого завода?
- Стены напротив нашего гаража знаешь? Вот там. Маскируйся и жди. Час, два,
сколько потребуется. Поняла? Все.
И Андрей положил трубку. Когда он вернулся в приемную, Заварзин разливал
третью бутылку. Пьянка шла с ускорением.
- Что-то вы, ребята, маленько не в себе...
- А потому мы, Андрюша, маленько не в себе, - врастяжку проговорил Заварзин,
что повод у нас сегодня не больно веселый. Человек погиб, понял? Надежный, между
прочим, человек... Зря в общем-то.
- Шефу виднее, - обронил Подгайцев.
- Ни фига ему не виднее! - вдруг закричал Заварзин. - В штаны надела шеф вот
и все. Перетрухал! И мы тоже хороши...
- Мы сделали то, что от нас требовалось, - тихо, но твердо сказал Подгайцев.
-
А этот надежный парень раскололся перед поганым следователем, как... Как
последнее дерьмо.
- Все правильно, - кивнул Феклисов. - Все путем, ребята.
- От нас он не ожидал такого, - хмыкнул Махнач. - Все понял только, когда я
кружку с водкой поднес... Ну, ничего, ему не было больно. Когда столько выпьешь
-
уж ничего не помнишь.
- Мир праху его, - сказал Заварзин, в очередной раз поднимая стакан.
- Дай Бог, чтоб и за наш упокой кто-нибудь! выпил, - проговорил Подгайцев
каким-то смазанным, пьяным голосом.
- Выпьем, - кивнул Заварзин. - Не переживай;
Михей... Это я тебе обещаю.
Подгайцев быстро взглянул на него, но без страха, с ухмылкой, как бы зная
что-то
про себя, что-то уже прикидывая.
Андрей потерял ощущение времени. Вся его забота сводилась к тому, чтобы
меньше выпить. Он прикидывался опьяневшим, неловко опрокинул стакан, тут же
наполнил его водкой, что-то говорил и время от времени остро поглядывал за окно
-
ключи все еще висели на дверце "мерседеса". После четвертой бутылки он
окончательно убедился, что Заварзин не решится сегодня сесть за руль, заночует
здесь.
Пьянка продолжалась и только темнеющее небо отмечало проходящие часы. Выйдя во
двор, Андрей взглянул в сторону завода - ему показалось, что в провале стены
полыхнули фары. Но сколько он после этого не всматривался, ничего не увидел. То
ли
Света затаилась, то ли еще не приехала.
Когда он вошел в комнату, Подгайцев разливал по стаканам пиво - значит,
сейчас
все пойдет еще круче. Пиво к хмелю прибавит дури, тяжести сонливости. Андрей
разлил две бутылки пива по стаканам, хотя видел, что в них оставалась и водка.
Этого
никто не заметил. Первым взяв свой стакан, пригубил, но тут его качнуло, он с
трудом
выровнялся и прислонился к стене - Держись, парень! - хохотнул Заварзин. -
Держись, Андрюха! Тебя еще ждут кое-какие испытания Жизнь продолжается!
- Какие испытания?
- О! - протянул Заварзин, подняв вверх указательный палец. - Очень
ответственные! Очень! Ну, просто невероятно ответственные. Но мы в тебя верим. С
некоторых пор мы верим в него, правда, ребята? Теперь он наш, - положив тяжелую
руку на плечо, Заварзин сочно поцеловал Андрея в щеку. - Куда ему бедному теперь
податься... Кругом одни враги, опасности, следователи шныряют по следам... Но мы
с
ними разберемся, правда, Андрей?. Со всеми расквитаемся.
И опять Андрей расчетливо долил водку в стаканы, в которых еще были остатки
пива. Эта смесь наверняка свалит самых крепких. Феклисов, уставившись перед
собой,
жевал, бездумно запихивая в рот кусок за куском. У Махнача взгляд остановился и
глаза сошлись к переносице, к тому же он весь сотрясался и вздрагивал - началась
икота. Подгайцев склонился над столом и волосы его лежали среди тарелок.
Заварзин,
неопределенно улыбался чему-то, сидел со стаканом в руке и чуть кивал, как бы
разговаривая с собой.
- Значит так, ребята, - вдруг проговорил он ясным голосом. - Завтра утром мы
должны навсегда забыть и эту пьянку, и повод. Ясно? И пьянку, и повод. Ничего не
было. Никаких трогательных воспоминаний. Все. Я пошел спать. Хотя на посошок еще
можно бы, а, Михей?
- Даже нужно, - Подгайцев неловко сковырнул ножом пробку с горлышка
бутылки. Но разлил уверенно, поровну. - Андрей, поставь пиво на место. Пусть на
утро останется, а то не выживем. Саша, тебе слово.
- Ребята... Значит так... Мы будем живы и здоровы до тех пор, пока будем
держаться друг за друга. Как только кто дрогнет, так сразу каюк. Поэтому
предупреждаю... Если замечу, - он с пьяной пристальностью посмотрел на Андрея,
пытаясь собрать его расползающийся образ, - если замечу, что кто-то дрогнул...
Тому
будет первый каюк. Это должен знать каждый. Чтоб потом не обижаться. Один вот
дрогнул и что же... Не пережил ближайшей ночи. Не надо отрекаться, ребята. Нам
уже
нельзя... Самый чистый из нас и тот тянет, - он снова посмотрел на Андрея. -
Если
не на расстрел, то на десяток лет уж точно, а то и на полтора. Через пятнадцать
лет,
никто не возвращается. Поверьте мне... Я видел некоторых... Это другие люди...
Они
немного похожи на прежних, даже могут узнать своих прежних друзей, но это другие
люди. Он говорил мне, Саша, ты меня узнаешь? Я же Ваня! Смотрю - это не Ваня. Он
когда-то был Ваней... А сейчас он Ваней только притворяется. Слушайте меня...
Все
летят на бабах, на жадности и на водке. Ну, как мог Олег струхнуть перед этим
недоделанным следователем! Как он мог выболтать...
- Он не струхнул, - сказал Подгайцев, не поднимая головы. - Он ошибся.
- В чем?!
- Не правильно оценил положение. Он решил, что если назовет шефа, то это
сразу снимет все проблемы. А потом уже было поздно. Да и следователь сдуру
вцепился в него, как в... Вот и все. Это не предательство.
Это оплошность. И мы поступили правильно. Потому что струсить и продать он
мог позже. А так ушел чистым.
- Ну и черт с ним! - с неожиданной злостью сказал Заварзин. - Будем живы! -
он залпом выпил полстакана водки, не глядя, взял что-то со стола и, сунув в рот,
принялся жевать. - Все. Проехали. И отвяжись от нас, Олежка! Воздали мы тебе,
выпили за твой упокой и отстань. У тебя там свои дела, у нас здесь свои... Все.
Жизнь продолжается.
Заварзин встал, качнувшись, но на ногах устоял, выровнялся и вышел в коридор.
Там что-то громыхнуло, что-то упало, вразнобой тяжелые шаги и все стихло.
- Спекся командор, - проговорил Подгайцев, - Спать пошел. Пора и нам...
Марафет наведем завтра. Я занимаю диван, а вы устраивайтесь, где хотите.
- Да у меня здесь целые хоромы, - хмыкнул Феклисов. - И у Вовчика тоже..; А
ты, Андрей, где?
- В гараже матрац есть... Все нормально, - и он, пошатываясь, вышел из
комнаты.
На крыльце Андрей остановился. Заварзин возился с сидениями в "мерседесе", но
у него ничего не получалось. Андрей подошел, нащупал рычаг и опустил спинку.
Заварзин молча стоял рядом, раскачиваясь вместе с дверцей. Увидев, что постель
готова, он вполз в машину с надрывным стоном перевернулся на спину. - Все,
ребята... Отвалите. Я готов... Андрей отошел с колотящимся сердцем - в кармане
его
куртки позвякивали заварзинские ключи. Глянул в освещенное окно - Подгайцев
разливал по стаканам пиво, Феклисов и Махнач сидели за столом. Вот они
встрепенулись, видимо, Подгайцев что-то сказал, без охоты взяли стаканы, выпили.
Махнач тут же упал головой на стол, Феклисов тоже почти спал, откинувшись на
стуле. Андрей уже знал, что в таком состоянии они могли просидеть до утра -
просыпаясь, снова впадая в забытье, расталкивая друг друга и опять засыпая.
Поэтому
решил вмешаться в события. Войдя в комнату, он, не говоря ни слова, взял
Феклисова
сзади под мышки и, не обращая внимания на его слабое сопротивление, поволок в
конец коридора. Втащил на кровать, снял с него туфли, расстегнул пояс, чтобы
ничего
не мешало ему спать спокойно и долго. Вернувшись в комнату, то же самое проделал
с Махначом. Этот и не пытался сопротивляться.
- Андрей... Ты настоящий друг... Я тебе верю... Тащи меня, я вся твоя...
- Договорились.
- Свинью тебе ребята подложили, но ты уж прости... Я тоже рисковал.
- А чем ты рисковал? - спросил Андрей, когда они были уже в коридоре.
- Как чем... Жизнью... Свободой... Мы оба замазаны.
- Почему оба?
- Ты стрелял, я вел...
- И патроны ты подменил, - пробормотал Андрей. - Ты патроны подменил, я
знаю.
- Не, я дурной, я бы не догадался... И не сумел бы... Водить могу, а
подменить,
подсунуть, подложить... Не дано.
- А кто?
- О! - Махнач вдруг остановился, откинулся на крашеную стенку коридора и,
раскачиваясь из стороны в сторону, погрозил Андрею пальцем. - Какой хитрый...
Скажи ему, а потом самого с балкона тю-тю... И только свист в ушах и хруст
костей,
брызги крови в стороны...
- Ладно, пошли, - Андрей положил себе на плечо руку Махнача и двинулся с
ним вдоль коридора. - Будто не знаю... Мне же сказали ребята.
- Что сказали? - внятно спросил Махнач, отстраняясь.
- Сказали, что ты... Пошли.
- Я?! - неосторожно откинувшись назад, Махнач ударился затылком о стенку,
но даже не заметил этого. Взяв Андрея за рукав, он подтащил его к окну. Там, в
ночной темноте, освещенный сильной лампой, мерцал перламутром "мерседес". Не
произнося ни слова, Махнач ткнул в него пальцем. - Понял?
- Саша? - переспросил Андрей.
- Я ничего не говорил... Думай, что хочешь, - несмотря на смертельную дозу
водки, Махнач сохранял осторожность.
- Какая разница, - проговорил Андрей. - Дело сделано.
- Это точно, - Махнач с размаху рухнул на раскладушку. Пружины охнули от
тяжести, раскладушка поехала к стене, а Андрей, скинул с ног Махнача туфли,
расстегнул ремень, забросил соскользнувшую ногу на матрац и вышел.
В приемной Подгайцев сидел за столом один. Подперев щеку, он смотрел в окно.
Не задерживаясь, Андрей вышел во двор и зная, что Михей наверняка видит его,
заплетающимися шагами доковылял до гаража, нашел промасленный матрац, на
который они ложились, забираясь под машину, и упал на него, положив под голову
подвернувшийся ватник.
- Не заснуть бы сдуру, - пробормотал он, чувствуя, что действительно может
уснуть - тоже выпил немало.
Андрей нащупал в кармане ключи - пока все складывалось, как хотелось.
Появлялась возможность проникнуть, наконец, в логово Заварзина. В какой-то
момент
он почувствовал, что засыпает, но его разбудил осторожный шорох. Всмотревшись в
темноту, он увидел крадущуюся фигуру Подгайцева, мелькнувшую напротив
освещенного окна. Подойдя к машине, тот заглянул внутрь - видимо хотел
убедиться,
что Заварзин спит. Потом Андрей неожиданно услышал шаги совсем рядом -
заскрипел сухой щебень. Шаги остановились над самой головой, он даже слышал
сипловатое дыхание, на стене видел изломанную тень Подгайцева и, приоткрыв
глаза,
внимательно наблюдал за ним, готовый включить при первых же признаках
опасности. Но все обошлось. Постояв с минуту, Подгайцев так же медленно двинулся
дальше. Вот он пересек двор, приблизился к воротам, попытался закрыть. Ему долго
не удавалось с ними совладеть - как только он подтянул одну половину ворот, из
рук
уходила вторая, а притягивая вторую, упускал первую. Андрей слышал, как
Подгайцев
вполголоса бормотал проклятия. Наконец, он ухватил обе половины ворот, свел их
вместе, захлестнул петлей из ржавой цепи.
Продолжая материться, Подгайцев поднялся на крыльцо, сел на ступеньку и
закурил. Некоторое время Андрей видел вспыхивающий огонек сигареты да мятую
физиономию, возникающую в темноте. Вот сигаретка трассирующим огоньком
отлетела в сторону. Но сообразив, что сделал оплошность, Подгайцев двинулся
вслед
за сигареткой и, найдя ее, принялся затаптывать. И лишь после этого ушел в дом.
Время тянулось бесконечно долго. Андрей ждал, когда погаснет свет в приемной
и
Подгайцев уляжется на свой диван. Он видел, как тот налил себе в стакан водки и
выпил. Потом из этого же стакана выпил пива. Что-то взял со стола и, сунув в
рот,
жевал, стоя под лампой с закрытыми глазами и медленно раскачиваясь из стороны в
сторону. Открыв глаза, Подгайцев оглянулся с недоумением, видимо, не понимая,
где
находится и что с ним. А сообразив, принялся шарить руками по стене, пытаясь
найти
выключатель. Только по этому Андрей понял, насколько тот пьян - Подгайцев
попросту не видел ничего и лишь ощущал раздражающий свет. Наконец окно погасло.
Андрей не двигался. Он допускал хитрость Подгайцева - вдруг тот вздумает из
темной приемной понаблюдать за освещенным двором? Прошло пять минут, десять.
Впрочем, может быть, прошла всего минута, но Андрей больше не мог ждать. Он
поднялся, прошел в глубь гаража - там была железная дверь, выходящая на пустырь.
Покинув свое убежище, прислушался. Все было спокойно. Не колеблясь больше и не
медля, перемахнул через забор и бросился бежать к стенам недостроенного завода.
Света, наверно, услышала его издали - он неожиданно оказался в ее объятьях.
- Светка? Ты?
- Я уже думала - не придешь. Что у вас там происходит, чего вы всю ночь по
двору бродите?
- Тихо... Я пьяный, как последняя сволочь... Но еще кое-что соображаю. Вести
мотоцикл не смогу, садись за руль и покажи все, что умеешь.
- Куда?
- В город. Дуй, Светка, в город... Улица Вокзальная. Там покажу. Только
это... без
перехлестов... Чтобы нас не задержали.
- Пошли, - Света уверенно шагала в полной темноте, видимо, за время
ожидания неплохо изучила пустырь. Вскоре Андрей увидел знакомый контур
мотоцикла. На дорогу они вывели его вместе и метров двести катили, не включая
мотора. - Хватит, - сказал Света. - Садись.
Мотор взревел от одного касания ее ноги, вспыхнула фара, и машина словно
задавшись, рванула вперед по ночному шоссе. Холодный ветер бил Андрею в лицо,
выдувая алкогольные пары.
- Не упадешь? - обернулась Света.
- Авось!
Город уже спал. Только редкие окна сумрачно мерцали голубоватым светом -
хозяева смотрели телевизоры.
- Налево, - командовал Андрей. - А сейчас прямо... Прямо... Въезжай вон в те
кусты и там жди. Вот так, - удовлетворенно проговорил он, когда холодные,
пахнущие пылью листья, полоснули его по лицу. Мотоцикл остановился. Во дворе
дома не было не души.
- Все, жди, Светка, и молись. Жди и молись, - повторил он. - У тебя в
багажнике топорик был... Давай его сюда... И фонарь.
- Ты что, зарубить кого-то решил? - спросила она с опаской.
- Когда решусь, тебя впутывать не стану. Все. Пока.
Я должен вернуться через полчаса.
- А если не вернешься?
- Езжай домой.
- Бросить тебя здесь?
- Это будет лучше всего. Наши ребята, как я понял, - люди крутые. Твои рыжие
кудри их не тронут.
- Как знать, - улыбнулась Света. - Дай я тебя обниму.
- Ой, Светка, до чего же ты красивая... Спасу нет!
То ли водка тому виной, то ли переживания последних дней притупили его
восприятие, но Андрей, не таясь, быстро вошел в подъезд, поднялся на третий этаж
и
позвонил. Никто не отвечал. Он позвонил еще раз. И только после этого решился
вставить ключ в дверь. Услышал, как сработал замок и стальная пластина ушла в
сторону. Быстро вошел в темноту прихожей и захлопнул за собой дверь.
Единственное, что он слышал, это бешеные удары собственного сердца.
Включив фонарь, Андрей обошел комнату, кухню - нет ли здесь кого. Квартира
была пуста. И тогда, не теряя времени, взялся за обыск. Решил начать со спальни,
тем
более, что здесь мебели было немного. Диван, платяной шкаф, ящики трюмо. Он не
старался не оставлять следов - пусть Заварзин почувствует беспокойство. Запертые
на ключ ящики Андрей взламывал топориком, выбрасывая содержимое на пол.
Подвернувшиеся три пачки сотенных в карман. Но не за этим он пришел, ему нужны
были патроны. В коробках на шкафу оказалась обувь, какие-то бумаги, фотографии.
Следующей была большая комната, но и здесь патронов Андрей не нашел. Не
оказалось их и на кухне, хотя он просмотрел все шкафы, красивые банки с
индийским
чаем, подарочные коробки с ложками, вилками, ножками.
Уже решив уходить, Андрей зашел в туалет. Здесь тоже был устроен шкаф.
Раскрыв его, он насторожился.
Увидел несколько коробок. Заглянул в одну - вакса, щетки. Во второй - запасы
зубной пасты, мыльного крема, какие-то флаконы. Все это он безжалостно сбрасывал
на пол. В третьей коробке оказались вещи самые неожиданные. Шпингалет, краник от
ванны, шариковая ручка, какие-то блестящие железки. И тут сердце его дрогнуло -
среди металлического хлама он увидел два желтоватых, масляно блеснувших патрона.
В луче фонарика, он рассмотрел у капсул еле заметную черточку, на которую можно
было вообще не обратить внимания, если бы он не знал совершенно точно, что сам
процарапал ее иглой. На втором патроне была точно такая же царапинка.
- Ну вот, Саша, - проговорил он. - С тобой все ясно.
Андрей уже сунул было патроны в карман, но спохватился и бросают их в общую
кучу на полу. И тут услышал то, чего больше всего боялся - в дверь кто-то
вставлял
ключ. В ужасе Андрей оглянулся - в метнувшемся луче фонарика блеснул баллончик
дихлофоса. На его боку была изображена не то муха, не то еще какое-то зловредное
насекомое. Сорвав крышку с баллончика, Андрей нажал кнопку. Ударила свежая струя
яда, значит, годится в дело. Применить топорик он не решился, ему и в голову не
пришло воспользоваться им.
Кто-то спокойно и уверенно продолжал возиться с замком. Вот дверь открылась,
вспыхнул свет в прихожей. Слышалось тяжелое дыхание - человеку, видимо, нелегко
дался лестничный подъем. То ли толстый, то ли старый - успел подумать Андрей.
Человек уже походил мимо, но что-то его насторожило. Он остановился, постоял,
прислушиваясь. А когда открыл дверь в темный туалет, Андрей направил сильную
струю дихлофоса в широко раскрытые удивленные глаза ночного гостя.
Дикий крик боли пронзил спокойный воздух квартиры. Закрыв лицо руками,
пожилой человек бросился в комнату. Оглянувшись напоследок, Андрей вдруг увидел
на полу в прихожей небольшой черный чемоданчик. Раньше его здесь не было. Значит
принес этот тип. Не раздумывая, Андрей схватил чемоданчик, на ходу изловчился
открыл замок, распахнул дверь и выскочил на площадку. Толкнув дверь за собой,
он,
не оглядываясь, побежал вниз по лестнице. Выскочив из подъезда, сразу нырнул в
кусты и тут же наткнулся на Свету. И только тогда увидел в своей руке баллончик
дихлофоса" Забросив его подальше в кусты через забор детского сада, сел на
заднее
сиденье мотоцикла.
- Жми, Светка! Жми, что есть силы, - выдохнул он ей в ухо. - Подальше от
сюда, подальше.
- А я красивая?
- Даже в темноте!
- Особенно в темноте, Андрей. Особенно.
Мотоцикл рванул с места так резко, что Андрей едва удержался. Холодный ночной
воздух снова бил в лицо, трепал волосы, а он, обхватив Свету и прижавшись к ней,
кажется, даже поскуливал от волнений, которые пришлось пережить в последний час.
Закрыв глаза и вспоминая последние секунды в квартире Заварзина, ужас,
охвативший
его при звуках поворачивающегося ключа в замке, а потом дикий вопль незнакомца,
Андрей подумал, что где-то видел этого человека, где-то он его видел...
Света тем временем вырулила на трассу и уже через несколько минут заглушила
мотор среди бетонных, стен.
- Нашел? - спросила она, отбросив шлем.
- Да.
- Взял?
- Нет, нельзя было... Он бы догадался.
- Правильно. Молодец.
- Ты видела, в подъезд кто-то заходил?
- Он тоже вошел в его квартиру? И видел тебя?
- Не успел.
- Ты с ним что-то сделал?!
- Немного... Дихлофос подвернулся... Ничего, отойдет. Это не смертельно.
Свет,
вот моя добыча. Чемоданчик.. Можешь посмотреть, но ничего не бери. Ох, чуть не
забыл, - и Андрей отдал ей пачки сторублевок.
- Да ты удачливый грабитель! - восхитилась Света.
- Немного есть.
- Не тем ты занимался до сих пор, Андрей! Ох, не тем!
- Ну вот и вышел на свою дорогу, - он усмехнулся. - Отвези в нашу берлогу и
спрячь. В подвале, в картошку зарой. И мотай оттуда. А днем я тебя найду дома.
(1 -
Заметано, - ответила Света и, опустив стекло шлема, села в седло. На этот раз
Андрей даже не сделал попытки поцеловать ее. Включив мотор, она почти бесшумно
выехала на трассу и только там набрала скорость.
Пробравшись к гаражам, Андрей некоторое время лежал за оградой, но ничего
подозрительного не увидел.
Окна были погашены, "мерседес" стоял посреди двора с распахнутыми дверцами.
Перевалив через ограду, он нашел в темноте железную дверь, протиснулся в нее.
Постоял, прислушиваясь, и проскользнул к своему лежаку. "Неужели обошлось?" -
подумал. Над крышей гаража звезды сияли по-летнему густо и ясно, но узкий месяц
побледнел, сместился к городу ,и теперь отражался в перламутровой крыше
"мерседеса". Пошумел утренний ветер в ветвях деревьев. На фоне светлеющего неба
раскачивались колючие листья чертополоха, лиловые кисти тяжелых цветов.
"Ключи!" - вспомнил Андрей. Нащупав в кармане связку, он поднялся, чуть
враскачку вышел на середину двора и, проходя мимо мерседеса, уронил ключи в
пыль.
Не останавливаясь, прошел к водопроводному крану и, подставив голову под
холодную струю, еще раз осмотрел двор. Напился, ополоснул руки, смывая с них
ночные похождения. Вернувшись, снова лег и закрыл глаза.
Сна не было, опасность выветрила остатки хмеля и он смог восстановить каждый
свой шаг. Даже теперь, вспоминая неожиданную встречу в квартире Заварзина,
Андрей чувствовал, как сердце его начинало биться учащенно. Хорошо все-таки, что
не пришлось применить топорик. Он вспомнил, что был в перчатках - Света увезла
их вместе с чемоданчиком. Значит, и здесь вроде ничего не забыл.
С этой мыслью Андрей заснул. Ему снилось, что он бежал босиком по холодной
проселочной дороге, над ним при ясном дне горели не правдоподобные громадные
звезды. А бежал он длинными тягучими прыжками, стремясь как можно реже касаться
дороги - в пыли время от времени попадались торчащие гвозди. Ему везло - гвоздь
от замечал рядом со ступней, в метре, а то он оказывался как раз между пальцами.
Гвозди торчали из дороги все гуще, но он оставался неуязвимым, ему везло. И чтото
заставляло его бежать, не останавливаясь дальше, дальше... А проснулся он, когда
все
уже были на ногах, неприкаянно бродили по двору, прикладываясь те к
водопроводному крану, то к остаткам пива.
Заварзин медленно прошел по своей обесчещенной квартире, поддал ногой
коробку, запутался в какой-то тряпке, с раздражением отцепил ее от ноги.
Внимательно осмотрел подоконник, форточку, пол возле окон - никаких следов.
Включив свет в прихожей, долго рассматривал диковинные замки, которые, казалось,
обещали жизнь спокойную и надежную. И на замках не нашел ни царапины. Вздохнув
прошел в ванную и подставил голову под струю холодной воды. Боль в затылке
отпускала, но совсем не исчезала и через несколько минут наваливалась снова.
Заварзин знал, что теперь до самого вечера ему придется страдать - похмелье он
переносил тяжело. Утренняя рюмка не помогла, от нее становилось еще хуже., После
короткого облегчения боль возвращалась, к тому же угнетало ощущение
подавленности, бессмысленности существования, а это было еще неприятнее. Он знал
- маяться ему часов до пяти вечера, потом можно выпить немного водки, вот тогда
она поможет, не раньше.
Заварзин прошел в комнату, нащупал кресло и осторожно опустился в него. Глаза
его, казалось, не могли двигаться, и, чтобы посмотреть в сторону, он вынужден
был
поворачивать голову, а каждое движение оживляло задремавшую боль, она
вспыхивала, медленно набухала, раздувалась и вот уже, округлая и несуразная,
ворочалась где-то в затылке, перемещалась к виску и было такое ощущение, будто
бугром выпирала изо лба. Заварзин некоторое время сидел с закрытыми глазами, но
все-таки нашел в себе силы собраться.
- Хватит, - сказал он как-то искаженно, но поняв, что слово это получилось у
него невнятно, повторил уже четче. - Хватит стонать. Рассказывайте, Илья
Матвеевич.
Перед ним сидел человек, который, похоже, страдал, не меньше - лицо его было
закрыто мокрым полотенцем, изредка он тихо, сквозь зубы не то постанывал, не то
поскуливал. Голдобов пошевелился, подтянул к себе вытянутые ноги, распрямился в
кресле, снял с лица полотенце. Было такое впечатление, что он сутки напролет
рыдал
- красные опухшие глаза, пятна на щеках, бесформенный нос. Но ночные страдания
отразились не только на глазах Голдобова, он словно потерял уверенность в себе,
выглядел слабым, почти беспомощным.
- Саша... Значит так... Все как договаривались. После двух я подошел к
дому...
- Кого-нибудь встретил?
- Никого. Ни единой души.
- Дальше, - Заварзин снова откинул голову на спинку кресла, глядя на
посверкивающую хрусталиками люстру. Колкие искорки отдались в голове новой
болью и он прикрыл глаза.
- Вхожу. Что-то меня насторожило... То ли скрип какой, то ли шорох, не знаю.
Включил в прихожей свет - все спокойно. И тут увидел возле туалета, у самой
двери... Вроде, как мусор, набросано, беспорядок, коробки валяются. Подумал,
может
быть, кот... Но у тебя нет кота. Дверь в туалет прикрыта не полностью, коробки
не
позволяли. Заглядываю в туалет... И тут мне в глаза струя какой-то гадости...
Боль
дикая... Я закрываю глаза и чувствую, что струя бьет мне в нос, в рот. Рванул в
комнату, упал на пол, катаюсь по ковру... Сколько это продолжалось - не знаю, не
могу сказать.
- А дальше?
- Вдоль стен пополз в ванную. Знаешь, было такое чувство, что если они еще в
квартире - пусть добивают.
- Сколько их было?
- Не знаю. В какой-то момент я пробрался к двери и убедился - заперта.
Значит,
ушли. Чемодан исчез. Когда в глаза плеснули, я стоял с чемоданом. И выронил.
Наверное, они и прихватили, уходя.
- Так... Значит, знали, что вы придете? Получается, что попросту поджидали
вас?
- Не знаю, Саша... Не знаю.
- Утечку информации допустили, Илья Матвеевич. Нехорошо.
- Заткнись, Саша... Подумай лучше, кому проболтался ты... Ведь они знали, что
тебя в эту ночь не будет? Откуда? Только от тебя самого, - голос Голдобова
окреп, в
нем появилась привычная властность.
- Неужели, знали? - Заварзин неосторожно опустил голову и тут же снова
откинулся на спинку кресла. - Неужели знали? - с сомнением проговорил он.
- Вот и подумай, - Голдобов сидел с красными, распухшими глазами, в мокрой
майке, со всклоченными волосами и смотрел на Заварзина зло и ненавидяще. - Из-за
тебя я подзалетел, Саша. Еще хорошо кончилось. Могли и чем потяжелее ударить.
Так
что поприкинь - кто мог знать? И заодно подумай - у кого могли быть ключи от
твоей квартиры. Когда я входил сюда - замки сработали четко. Они не были
взломаны. Окна заперты изнутри. Думай, Саша, думай. Тебе вообще не мешает
почаще думать, а то, я смотрю, ты как-то расслабился.
- Никак полегчало? - усмехнулся Заварзин в потолок.
- Да, мне стало легче. Но не думаю, что тебя ждет такое же облегчение, Саша.
Подумай, что они могли искать, что могли найти. Про мой чемоданчик никто не
знал,
это точно. Только в последний момент я решил забросить его сюда. В последний
момент.
- Я знал об этом раньше, - неуверенно проговорил Заварзин.
- Вот это меня и смущает. Там у тебя в холодильнике что-то есть... Похмелись,
не
страдай.
- Не могу, - жалобно сказал Заварзин. - Похмеляться не могу... Хуже будет.
- Значит, еще не спился. Это хорошо. Глядишь, сгодишься на что-нибудь... Не
очень ответственное.
- Ладно, не добивайте, - Заварзин поднялся с кресла. - К вечеру буду в норме.
- До вечера еще много чего случится, - Голдобов снял с дивана рубашку, надел
ее, пытаясь приобрести вид если не бравый, то хотя бы приличный, прошел в
ванную.
Оставшись один, Заварзин закурил, подошел к окну. Рядом стояла небольшая
табуретка, видимо, для того и предназначенная - он встал на нее и лицо его
оказалось как раз на уровне открытой форточки. Так и курил - вдыхая свежий
воздух
и выпуская дым на улицу. Услышав, что Голдобов вышел из ванной, он положил
окурок на палец и щелчком послал его в верхушки деревьев которые раскачивались
под окном.
Направляясь на кухню, Заварзин невольно задержался у туалета. Увидев два
латунных патрона, поднял их, взвесил на ладони, раздумчиво подбросил несколько
раз, словно не зная, как с ними поступить - что-то его озадачило. Поколебавшись,
опустил желтые цилиндрики в карман пиджака.
Решив позвонить Подгайцеву и уже начав набирать номер телефона, Заварзин
остановился, что-то сдерживало его, что-то все время настораживало. С
подозрением
посмотрев на телефонную трубку, он медленно положил ее на рычаги. Его небольшие
глазки, обрамленные короткими жесткими ресницами, еще раз обежали квартиру. На
крутом лице Заварзина застыло выражение злости и беспомощности. Взломай ночные
гости дверь, все было бы ясно - грабеж. За каждой добротной дверью этой мелюзге
вонючей мерещатся видики, магнитофоны, кассеты и прочая дрянь. Если бы остались
следы на форточке, на подоконнике, тоже ясно - забрались с крыши. Но ведь здесь,
в
квартире, шел самый настоящий обыск - вот что более всего смущало Заварзина.
Вывернутые ящики, ссыпанные на пол коробки, пакеты говорит только об одном -
что-то искали.
Но как они могли попасть сюда, как проникли? С выражением полнейшего
недоумения Заварзин еще осмотрел замки - они уже не вызывали в нем ощущения
неуязвимости. И, выглянув во двор, он ничего подозрительного не заметил. Никто
не
следил за ним, никто не поджидал. И "мерседес" стоял на обычном месте, призывно
сияя на солнце. Впервые Заварзин поймал себя на том, что не испытывает при виде
этой машины ни радости, ни волнения и не хочется ему сесть за руль на зависть
всем
прохожим. А ведь еще вчера каждая поездка была для него маленьким праздником...
Все-таки подошел Заварзин к телефону, пересилил себя. Позвонил в приемную
Голдобова.
- Привет, - сказал он краснокудрой Жанне. - Какие новости? Илья Матвеевич
интересуется.
- Был звонок из прокуратуры.
- Анцышка?
- Нет. Следователь. Его фамилия... только не смейся - она сверилась с
записью,
- его фамилия Пафнутьев.
- И что он?
- Мне кажется, он приглашал Илью Матвеевича на допрос.
- На допрос, Жанна, не приглашают. На допрос вызывают. Или приводят. Смотря
по обстоятельствам. Но причем здесь Илья? Его же не было в городе! Он был за
тысячу
километров отсюда! - и, не дожидаясь ответа, Заварзин положил трубку.
Голодобов сидел в низком кресле, положив сжатые кулаки на подлокотники и
глядя исподлобья прямо перед собой. Когда Заварзин вошел, он невольно наткнулся
на
этот его тяжелый невидящий взгляд.
- Поздравляю, Илья Матвеевич... Вас ждет большая радость - следователь
Пафнутьев желает с вами познакомиться. Но тот то ли не слышал Заварзина, то ли
не
считал нужным ответить, то ли не было в его словах ничего такого, на что стоило
бы
отвечать.
- Где ты ночуешь? - произнес наконец Голдобов. - Где тебя черти носят по
ночам? Ты ведь знал, что я должен подойти?
- В кооперативе задержались с ребятами.
- Нажрались?
- За упокой невинной души пригубили, - попытался улыбнуться Заварзин, но
Голдобов шутки не принял.
- Дерьмо! - произнес он.
- Кто?
- Ты.
- Да? - усмехнулся Заварзин, - Не надо так, Илья Матвеевич, не стоит, - он
опустился в кресло, сжав на подлокотниках побелевшие ладони, словно боясь, что
они
выйдут из подчинения. - Не надо, - повторил он чуть слышно. - Чего не бывает в
жизни... Все может случиться... Сегодня со мной, завтра с вами...
- Может, или уже случилось? - с тихим бешенством спросил Голдобов. Он,
кажется, окончательно пришел в себя.
- И то, и другое, Илья Матвеевич, - Заварзин чаще, чем требовалось, называл
Голдобова по имени и отчеству, и была в этом подчеркнутом почтении непокорность,
вызов. - Поговорим спокойнее, Илья Матвеевич.
- Ты знаешь, что было в чемоданчике?
- Догадываюсь.
- Ты догадываешься, а я знаю.
- Никак зелененькие? - усмехнулся Заварзин.
- Не только. И доллары - не самое ценное, что там было.
- Что же, Илья Матвеевич? Что может быть дороже и желаннее? - Заварзин явно
шел на нарушение сложившихся отношений. Когда Голдобов соблюдал нормы
вежливости, Заварзин терпел. Он знал, кто главный, но оскорбления прямого и
сознательного не прощал.
- Там была компра, - негромко и внятно произнес Голдобов.
- На кого? - задавал Заварзин вопрос и сразу понял - ответа не будет.
- Там были документы, которые позволяли мне, а значит и тебе, чувствовать
себя
спокойно. Что бы ни случилось. Теперь понял, что мы потеряли?
- Как не понять, Илья Матвеевич, - вздохнул Заварзин. - Как не понять.
- Кто мог забраться к тебе в квартиру?
- Официальное правосудие так не действует. Ночью, тайком... Им нужны
протоколы, свидетели, понятые, акты изъятия, постановление на обыск. И так
далее.
Здесь все было иначе.
- Это был обыск или ограбление?
- Кое-что, конечно, похищено. Но так, по мелочам. Однако же, есть и признаки
обыска. Что-то искали. Причем, явно нервничали, взламывать было не обязательно,
поскольку рядом, в соседнем гнезде торчали ключи от этих ящиков. Такое
впечатление, что они нарочно хотели оставить следы, нашкодить... Или же
действовали в панике, в спешке, не зная, куда ткнуться.
- Откуда у них твои ключи? - Голодобов изменил направление разговора,
изменил и тон. Заварзин понял, что его подозревают. - Скажи мне, дорогой Саша,
откуда у шелупони подзаборной оказались ключи от твоих финских, шведских и
прочих замков? Ведь не было взлома, не было отмычки, у таких замков не может
быть
отмычки. Не было отжатия, потому что твоя дверь, изготовленная в моих
мастерских,
не поддается отжатию. Там были использованы ключи от этих замков. Именно от
этих, Саша! - прокричал Голдобов прямо в лицо Заварзину. - Как ты это
объясняешь?
- Вы так спрашиваете, Илья Матвеевич, что мне даже показалось...
- Плевать я хотел на то, что тебе показалось! Заварзин помолчал, наливаясь
обидой и гневом, потом полез в карман и с силой припечатал к столу связку
ключей.
- Вот! Они всегда при мне. К ним пристегнут автомобильный ключ, поэтому я
шагу не могу ступить без этой связки. Кольцо спаяно, ни один ключ отстегнуть
невозможно. Вы сами на этом настояли, Илья Матвеевич! Это ваш совет - спаять
кольцо.
Да, был такой разговор, - неохотно согласился Голдобов.
- Должен вам напомнить, дорогой Илья Матвеевич, что такие же ключи есть и у
вас.
Голдобов молча поднялся, пошарил в карманах и положил перед Заварзиным
ключи на тонком блестящем колечке. Потом, ни говоря ни слова, снова сунул их в
карман.
- Понял? - спросил он. - И никто, ни одна живая душа не знает, откуда эти
ключи, куда можно проникнуть с их помощью, где замки, которые можно отпереть
этими ключами. Я пользовался ими только два или три раза.
- Знаю, - кивнул Заварзин. - Когда одна красотка никак не могла найти место
для ночевки.
- Чем они плеснули мне в глаза? - спросил Голдобов, немного успокоенный
тем, что у Заварзина ключи оказались в порядке.
- В туалете стоял небольшой баллончик дихлофоса... Жара, в комнате комары
летают... Иногда перед сном я выпускаю в воздух немного этой отравы. Скорее
всего
они приняли вас за очень большого комара.
- Да так удачно, что я всю ночь глаза держал под проточной водой.
- Значит, пригодилась моя отрава. Вам еще повезло. Не окажись дихлофоса,
неизвестно до чего бы дело дошло.. Так что вы хорошо отделались.
- Никто еще не отделался, Саша, - тихо проговорил Голдобов, снимая остроту
разговора и как бы извиняясь за обиду. - Никто. Говоришь, звонил следователь,
который занимается Пахомовым? Вызывает на допрос?
- Похоже на то, Илья Матвеевич.
- А! - Голдобов досадливо махнул рукой. - Он, видишь ли, был моим
водителем... Мы, видишь ли, давно знакомы... Его жена, видишь ли... Анцышка
заверял
меня, что поручил дело последнему дураку. Если этот Пафнутьев у них последний
дурак, то могу себе представить, как работает первый дурак. Уж больно цепким
оказался. Слышишь? Я говорю, что Пафнутьев оказался слишком цепким.
- Отстранить от дела! Пусть Анцышка и займется.
- Нельзя. Пока нельзя. Но вот если с ним что-то случится... Тогда другое
дело, -
Голдобов бросил быстрый взгляд на Заварзина, и тот опустил голову, чуть заметно
кивнул. - Жехова он расколол так быстро, что... Пришлось принимать срочные меры.
Колов в штаны наделал, а это с ним бывает нечасто.
- Еще повезло, что успели.
- Да, вроде, сошло. Дело не возбудили, уже хорошо. И Колову легче -
отчетность будет лучше, все-таки несчастный случай. Но Пафнутьев... Он и на тебя
вышел. Ты это должен знать - на тебя он вышел. Мне доложили ребята из
автоинспекции. С этим зеленым лимузином мы погорячились. Жди вызова.
- Пока не вызывал.
- Теперь этот ночной визит... Не нравится мне это, ох, не нравится. Полная
неизвестность - вот что плохо.
- Выясним, - заверил Заварзин.
- Чувствую свежий ветерок за спиной, - вздохнул Голдобов, - чувствую
холодный сквознячок последнее время. Это нехорошо.
- Может, написать заявление в милицию? Пусть поработают, пусть поищут моих
ночных гостей, а?
- Не надо, - Голдобов нервно постучал короткими толстыми пальцами по
подоконнику, - не надо. Все-таки не надо... Чемоданчик больно... Чреватый. Ах,
как
жаль чемоданчик, как жаль! Опять же Пафнутьев...
- Утрясем, - сказал Заварзин.
Голдобов промолчал и этим как бы дал согласие. Более того, молчание
прозвучало
почти требованием. Заварзин лишь усмехнулся про себя, он понял хитрость
Голдобова
- тот вроде ни о чем не просил, ни на чем не настаивал, но приказ отдал.
- Ты все понял?
- О чем вы?
- Ночные гости висят на тебе. Мы не сможем работать дальше, если не будем
знать все. Сейчас даже не знаем, как понимать, как к этому относиться. И меня
беспокоит этот придурочный следователь.
- Может быть, поговорить с Анцышкой?
- Пока говорю с тобой. И больше ни с кем. Ты понял? Никто, кроме нас с тобой,
об этом разговоре не знает. Николай Колов, никакая Анцышка. И шантрапу свою
приструни. Ложимся на дно. Никаких пьянок, сделок, разборок. Честно
зарабатывайте
свой хлеб ремонтом машин. И старайтесь ремонтировать качественно. Заведите книгу
благодарностей. Просмотрите свои карманы, ящики столов, склады, номера
телефонов. Ложимся на дно, Саша.
- Я понял, Илья Матвеевич. Думаете, есть опасность?
- Опасность всегда есть.
- Но если ложимся на дно... Как быть с Пафнутьевым? - спросил Заварзин, зная
заранее, что не произнесет Голдобов ничего внятного.
- Думай, Саша. Решай. Как сказал классик - твори, выдумывай, пробуй, - он с
силой хлопнул Заварзина по плечу.
До кооператива "Автолюбитель" Пафнутьев добрался на попутном "москвиче" -
пыльном, дребезжащем, щелястом. Похоже, хозяин давно использовал его для
хозяйственных нужд - картошка, удобрения, строительство дачи.
- Спасибо, дорогой, - и Пафнутьев с облегчением шагнул из машины на
прожженную солнцем обочину. Даже ворота были приоткрыты и он свободно прошел
во двор. К нему же направился длинноволосый сутулый парень с маленькими,
узкопоставленными глазками.
- Вы, простите, по какому вопросу?
- Следователь, - Пафнутьев привычно показал красные корочки удостоверения.
- Прокуратура. Пафнутьев. Павел Николаевич.
- Подгайцев.
- Очень прятно.
- И мне очень прятно.
- Жара...
- Да, просто нечем дышать.
- Тяжелая у вас работенка!
- Да я смотрю, и у вас не легче.
- Вот и познакомились.
Пафнутьев ходил по гаражу, улыбчиво рассматривая хозяйство - от склада
запасных частей, до ремонтных ям. Везде было ему любопытно, все вызывало
неподдельный, почти детский интерес. Подгайцев охотно отвечал на несложные
вопросы, но проскальзывало в его ответах и насмешливое ожидание - что, мол,
дальше? Он понимал, что разговор впереди и приглядывался, привыкал к новому
человеку, пытаясь понять его цель. Пафнутьев тоже не торопился с подозрениями.
Помещение ему показалось достаточно просторным и неплохо приспособленным для
ремонта машин. Однако, в то же время он отметил запущенность, какое-то
пренебрежение к самой работе. Ремонтные ямы неплохо бы почистить, убрать лишние
детали, просмаленное тряпье, сваленное в углу гаража, можно вообще вынести на
пустырь и сжечь, а запчасти - разложить на полках, чтобы все были под рукой, на
виду, а то ведь нужно немало покопаться в этой куче, найти необходимую деталь.
Как ни сопротивлялся Пафнутьев, но не мог от этого отделаться - ему казалось,
что многое в гараже как бы напоказ, словно кто-то спешно, на скорую руку
стремился
создать видимость ремонтных мастерских. Здесь почему-то курили, хотя пожар мог
вспыхнуть от одной небрежно брошенной сигареты. Освещение внутри было явно
слабое, работать при таком свете невозможно. И одинокий "жигуленок" с поднятым
капотом не убеждал Пафнутьев. Сомнения его множились и он их уже не
устанавливал, чувствовал, что его обманывают. Так бывает - еще вроде бы ничего
не
сказано, но в воздухе стоит запах обмана. И он сделал первый вывод - рабочее
место
не выглядело рабочим. Проходя мимо "жигуленка", мимоходом провел рукой по
дверце, а отойдя, посмотрел на пальцы. Так и есть - густой слой пыли. Причем,
пыли
не дорожной. К машине последнюю неделю, наверняка, не притрагивались.
За Пафнутьевым, не отпуская его ни на шаг, плелся длинноволосый парень,
назвавшийся Подгайцевым. Он несколько раз порывался что-то объяснить, Пафнутьев
кивал благодарно, не прерывая его, но вопросов не задавал, и Подгайцев замолчал.
Лишь изредка посылал ребятам, разбросанным по двору, какие-то сигналы - не то
успокаивал, не то призывал к бдительности.
- Сколько вас здесь работает? - неожиданно повернулся к нему Пафнутьев как
раз в тот момент, когда Подгайцев махал кому-то рукой.
- Четверо. Я и трое механиков. Они все здесь, кстати.
- Значит, вы и есть главный?
- Нет, я бригадир. Есть еще директор, или правильнее сказать, председатель
кооператива.
- Как его зовут?
- Саша... Простите, Александр Заварзин.
- Это он по городу на "мерседесе" разъезжает?
- Кто его знает, - Подгайцев на всякий случай уклонился от ответа.
- Не понял? - повернулся к нему Пафнутьев. - Вы механик, ремонтируете
автомобили, в своем деле профессионал... И не знаете, какая машина у вашего
председателя?
- Видите ли, - Подгайцев понял, что слегка влип, - тут такое дело... Конечно,
я
знаю, на какой машине он ездит. Знаю, в каком она состоянии, сколько километров
прошла, сколько литров бензина жрет. Но машина - это нечто личное, почти
интимное, - он усмехнулся, - и говорить о ней без хозяина... Это все равно, что
обсуждать прелести его жены. Мне так кажется.
- Надо же! - покачал головой Пафнутьев. - Забавно.
Ну, а все-таки, зеленый "мерседес" - его машина?
- Я не знаю, какой "мерседес" вы имеете в виду.
- Плывете, гражданин Подгайцев, плывете, причем на ровном месте.
- Это в каком смысле?
- В прямом. Я думаю, можно сказать, самый невинный вопрос. А вы юлите.
Следовательно, делаю вывод - вам есть что скрывать.
- Это ваша работа, - замкнулся Подгайцев.
- Конечно. Но вопрос повторяю: зеленый "мерседес" 54 - 78 - машина
Заварзина?
- Д...да, - с трудом выдавил из себя Подгайцев.
- Слава тебе Господи! - воскликнул Пафнутьев. И подумал, - а отчего,
собственно, он так опаслив, этот тип? Почему вздрагивает, едва я поворачиваюсь к
нему? Почему смотрят за каждым моим шагом эти любознательные механики, почему
не работают?
Возможно, на месте Пафнутьева другой следователь, более тонкий и
проницательный, смог бы увидеть больше, глубже понял бы характер кооператива,
взаимоотношения работников, но даже то, что оказалось доступным Пафнутьеву,
насторожило его и еще раз заставило усомниться в истинности всего, что он видел
и
слышал. Его опасались.
- Простите, - заговорил идущий сзади Подгайцев, - а чем, собственно, вызван
ваш приезд? Чем мы заинтересовали прокуратуру?
- О! - весело рассмеялся Пафнутьев. - Наконец-то я слышу вопрос, который вы
должны были задать с самого начала!
- Не решался, - развел руками Подгайцев. - Власть все-таки! Надо вести себя
почтительно.
- Какая власть! - махнул рукой Пафнутьев. - Была власть, да вся вышла... Ну и
жара, а? Ужас какой-то! Неужели она когда-нибудь кончится? Вы бы хоть двор
изредка поливали, деревья бы вдоль забора посадили.
- Посадим, - кивнул Подгайцев с таким видом, будто выслушал указание
заезжего начальства. - Все сделаем. Со временем. Деревья посадим, цветы, новые
ворота поставим.
- Чем вызван, спрашиваете... любопытством. Самое невинное человеческое
качество. Дело в том, что ваш шеф, Заварзин, владелец роскошного "мерседеса"...
- Да ну, роскошного! - пренебрежительно сказал Подгайцев. - Ему уж десять
лет. Сто тысяч километров накрутил.
- Да? - удивился Пафнутьев. - А говорят, что невероятной красоты машина...
Я, правда, не видел. Так вот, Заварзин знает одного человека, вернее, знал.
Пахомова
некоего. Убили его недавно.
- Не слышал.
- Да? - удивился Пафнутьев. - Странно.
- Что же здесь странного?
- Ну, как же, вы не слышали того, о чем весь город гудит уже который день!
Так
вот, я как раз занимаюсь расследованием этого убийства. Ребята сработали так
ловко,
что... Но следы оставили, голубчики мои ненаглядные.
- Следы? - осевшим голосом спросил Подгайцев.
- Конечно! А как же! Следы всегда остаются! Наши эксперты тоже не оплошали.
Ну, ладно, это уже, как говорится, следственные подробности. Давайте так
сделаем..
Вы занимайтесь своим делом, не буду вам мешать, а я подожду вашего председателя.
Посижу возле краника.
- Он может и не приехать.
- Подожду, - Пафнутьев плеснул себе в лицо водой, радостно пофыркал,
разбрызгивая воду, вытер руки носовым платком, уселся в тени и, раскрыв блокнот,
углубился в него, вроде бы полностью уйдя в свои заботы.
Подгайцев ушел в контору и некоторое время во дворе не было ни души. Потом из
дверей показался толстый парень, за ним показался еще один, с короткой стрижкой,
причем, непривычный какой-то - почти выбритая сзади шея и длинные патлы на
темечке. Подойдя к "жигуленку", оба принялись с интересом рассматривать его
внутренности.
Пафнутьев вспомнилось, как однажды по следовательским делам он зашел в театр,
на утреннюю репетицию и вынужден был больше часа сидеть в пустом темном зале,
поджидая нужного ему актера. Он наблюдал, как постепенно складывалась сцена, как
герои находили свои места, начинали замечать друг друга.
Нечто похожее происходило сейчас перед его глазами. Три работника никак не
могли заняться осмысленным делом. Без ясной цели они подошли к машине и, забыв,
что нужен инструмент, принялись шарить руками в моторе, что-то трогать, говорить
друг другу какие-то слова...
Пафнутьев даже развеселился - сколько же они будут вот так разыгрывать перед
ним сцену? И зачем? Будь он гораздо глупее, и то вынужден был бы сделать вывод -
или они не умеют работать, или им приходится заниматься этим чрезвычайно редко,
или вообще здесь заняты другим.
И тут щемящее чувство узнавания охватило его - он наблюдал за бестолковым
перемещением длинноволосовго Подгайцева, толстяка, модно выстриженного парня и
не покидало его ощущение, что он знает эту троицу. Может, сон был, может, давнее
воспоминание? Или кто-то говорил о них? Страницу за страницей он перелистывал
свой блокнот с записями, которые имели смысл только для него... "Пропажа пленок"
- и дата. "Вызов к Анцыферову. У него Колов". "Слежка", "Сорвался с балкона?".
"Бедная Инякина"... Стоп, - сказал себе Пафнутьев. - Здесь что-то стало
горячее...
Инякина... Красивая девушка, только слегка запуганная... Припугнули ее..."
И он вспомнил.
Именно этих, во всяком случае, очень на них похожих, описывала Инякина, когда
рассказывала, как ее затащили в машину. Правильно, вот запись... Один -
патлатый, с
длинными волосами, второй - неопрятный толстяк, а третьего, за рулем, она
запомнила только по стрижке, назвала его стриженным...
"Боже, да я, кажется, в самое гнездо попал! - воскликнул про себя Пафнутьев,
и
от его расслабленного состояния не осталось и следа. Все правильно - Патлатый,
Толстяк и Стриженный... Так и будем их теперь величать.
Чтобы не выдать своего состояния, Пафнутьев подобрал с земли прутик и
принялся чертить по земле, вроде бы скучая, вроде бы совершенно не интересуясь
ничем вокруг. Рядом звучали голоса, грохотали железки, ребята покрикивали друг
на
друга, а Пафнутьев, склонившись над влажной землей, приходил в себя от
ошарашивающего открытия. Его отвлек автомобильный гудок, - подняв голову, он
увидел, что это мотоцикл. Парень в шлеме, закрывающем лицо, и в черной куртке на
скорости въехал во двор и резко затормозил у самой колонки, обдав Пафнутьева
жаром разогретого мотора. Не успел следователь произнести и слова, как на
крыльце
возник Подгайцев.
- Андрей! - крикнул он. - Зайди сюда... Быстрей! Тебя к телефону! Уже третий
раз звонят!
- Иду! - парень на ходу сбросил шлем и побежал к конторе.
"Не иначе как боятся Подгайцев, что я задам неподготовленному человеку
каверзный вопрос, - подумал Пафнутьев, - чудак, невдомек ему, что нет у меня
никаких вопросов, осталось только желание - побыстрее смотаться отсюда".
Снова на крыльце показался Подгайцев. Найдя глазами Пафнутьева, он направился
к нему.
- Звонил Заварзин, - сказал он. - Предупредил, что его сегодня не будет.
- Вы сказали, что я его жду?
- Не успел... Он нас не балует долгими разговорами... Скажет, что считает
нужным, и тут же вешает трубку. Хозяин, - Подгайцев виновато развел руками.
- Жаль, - вздохнул Пафнутьев и поднялся. - Жаль. Придется пригласить в
прокуратуру, уж коли здесь побеседовать не удалось.
Пригласите, - кивнул Погайцев. - Не знаю, правда, сможет ли он... Дел, как
всегда, по горло.
- Сможет. Можете мне верить, - Пафнутьев заговорил жестче, понимая, что их
разговор станет известным Заварзину не позже, чем через пять минут. Оглянувшись,
он заметил, что члены кооператива неотрывно наблюдают за ним, у всех в руках
были
инструменты - у кого монтировака, у кого ключ. - Уезжаю, ребята, - сказал он. -
Извините, что не смог побыть подольше. Но если Заварзина не будет, то и мне
здесь
делать нечего.
- Ну, что ж, - протянул Подгайцев. - Рады были познакомиться.
- Один вопрос - как добраться до города? - спросил Пафнутьев. - Может
подбросишь? - обратился он к Андрею. - Тут недалеко, а для такого мастера, как
ты... Минутное дело. А? - он повернулся к Подгайцеву.
- Подбросит, - солидно кивнул тот. - Он у нас такой водила, что вы и ахнуть
не успеете, как окажетесь в прокуратуре. А, Андрей? Доставишь товарища
следователя?
- Можно.
- Только это... Без фокусов. Спокойно. Он должен быть на месте живым и
невредимым. Я правильно понимаю задачу? - Подгайцев, кажется, впервые
посмотрел Пафнутьеву в глаза.
- Спасибо, - Пафнутьев пожал его узкую потную ладошку, ощутив ее какую-то
не то вялость, не то дряблость. Для механика слабовата ладошка, подумал он.
Андрей надел шлем, развернул мотоцикл, подкатил к Пафнутьеву. Почти
неуловимым движением нажал на педаль, мотор заработал четко и уверенно.
- Отлаженная машина! - искренне восхитился Пафнутьев. - Чувствуется рука
мастера.
- Стараемся, - проговорил Андрей. Его голос из-под шлема прозвучал глухо и
искаженно.
Пафнутьев взгромоздился на заднее сиденье, ухватился за ручку, обернулся.
- Спасибо ребята! До скорой встречи, как говорится! Пока!
Мотоцикл резко дернулся, проскочил сквозь узкую щель в воротах и через
несколько секунд мчался по горячей проселочной дороге.
- Давно водишь? - прокричал Пафнутьев. Не отвечая, Андрей поднял руку и
показал три пальца.
- Три года? Я думал, больше... Хватка профессиональная. В соревнованиях не
участвовал? Андрей покачал рукой из стороны в сторону.
- Кишка тонка! - крикнул он, повернув голову к Пафнутьеву.
- Скромничаешь! Хочешь, устрою?
На этот раз рука Андрея оторвалась от руля и сделала в воздухе несколько
вращательных движений - дескать кто его знает, стоит ли.
- Потом поговорим! - крикнул Пафнутьев и замолчал до самого города.
Подгайцев долгим взглядом проводил удаляющийся мотоцикл, вернулся в комнату
и сел к телефону. Его движения были сосредоточенны, словно он боялся отвлечься и
забыть о главном.
- Саша, - сказал он, услышав голос Заварзина. - Значит так... Выехал. Только
что. Да, обещал прислать тебе повестку. Якобы, ты знал Пахомова. Твоим лимузином
интересовался, знает номер. Говорит, наследили ребята в переулке. Конкретно
ничего
не сказал, но похвастался. Андрей его подбросит к прокуратуре. Думаю, стоит
подойти и посмотреть, как это произойдет. Они там будут минут через пятнадцать.
Как скажешь, - обиженно произнес Подгайцев и положил трубку. Озабоченно вышел
на крыльцо, окинул нервным взглядом свое хозяйство - нет ли где такого, чего не
замечал он и что мог заметить следователь? Машина в ремонте, механики с
инструментом, трезвые...
- Все в порядке? - спросил Феклисов.
- Нет.
- А что? Подзалетели на чем-то?
- Если следователь появился на третий день... Значит, наследили. Да он и сам
об
этом сказал.
- Ведь спрашивал Заварзина...
- Во всяком случае, он так сказал. Зря я Андрея с ним отпустил, ох, зря.
- Думаешь, расколется? - спросил Махнач.
- Дело не в этом... Чую, что зря. Не надо было. Он не так прост, этот
Пафнутьев...
Как бы и с ним не пришлось разбираться.
- Многовато будет, - опасливо сказал Феклисов. - Что-то мы зачастили
последнее время.
- Семь бед - один ответ. Если сразу не смогли чисто сработать, приходится
зачищать.
- Сколько ж можно... зачищать? - пробормотал Махнач.
- Пока не станет чисто. Тут от нас уже ничего не зависит. Понял?
Пафнутьев ехал, плотно прижавшись к Андрею своим большим жарким телом. И
тот чувствовал себя сжатым не только этим человеком с простоватой улыбкой, его
сдавили события, из которых он никак не мог вывернуться, подкатив к самому
крыльцу прокуратуры, он подождал, пока следователь неловко сполз и уже хотел
было
рвануть с места легко и освобождение, но Пафнутьев остановил его.
- Погоди, - сказал он беззаботно. - Уж коли приехал, возьмешь повестку для
Заварзина. - А то пока почта доставит, неделя пройдет.
- Я и так ему могу сказать, - попробовал было отвертеться Андрей, но
Пафнутьев не принял отговорки.
- Нет, - он покачал головой. - У нас, старик, так не принято. Заварзин не
придет и будет говорить, что ты ничего не сказал, что он перепутал время, число
и так
далее. Да и мне спокойнее. Повестка вручена, а там уж пусть сам решает -
являться
или не являться. Пошли. Оформлю повестку и вручу тебе.
- Да я здесь лучше посижу.
- Ну что, мне так и бегать по двору? - Пафнутьев беспомощно развел руками. -
Не бойся, отсюда твой мотоцикл не угонят. Да и вернешься через пять минут.
Пошли,
старик, не робей. Посмотришь, в каких условиях работаем.
Сняв шлем, Андрей нехотя поплелся вслед за Пафнутьевым. Волосы его взмокли,
торчали в стороны, но он даже не пытался привести их в какое-то причесанное
состояние. Молча прошел через двор, поднялся по ступенькам. Пафнутьев пропустил
его вперед, сам вошел следом, и это невинное вроде бы обстоятельство лишило
Андрея
равновесия. В какой-то момент уже решил было , сбежать - пока этот
неповоротливый следователь сообразит в чем дело, он успеет выскочить на
мотоцикле
со двора. Но Пафнутьев, словно угадав его намерение, взял сзади за локоть,
плотно
взял, не просто из вежливости.
- Вот мы и пришли, - Пафнутьев распахнул дверь своего кабинета и подтолкнул
Андрея сзади. - Садись, а я пока сбегаю в канцелярию за повесткой - он сделал
неприметный знак Дубовику - дескать, присмотри за парнишкой. Тот кивнул, а едва
Пафнутьев вышел, со скучающим видом поднялся, подошел к шкафу у двери, раскрыл
его так, что дверцы полностью перекрыли входную дверь, и принялся что-то искать,
заглядывая в какие-то папки. Поняв, что мимо этого длинноносого типа ему никак
не
проскочить, Андрей решил пока подождать. Он с удивлением смотрел на вещдоки,
загромоздившие кабинет, на все эти железки, ружья, с легким ужасом увидел
торчавшую из газетного свертка высохшую человеческую ладонь, окровавленный нож,
топор в странной стяпке, от одного вида которой хотелось бежать подальше.
- Ну, как тут у нас, - ничего? - спросил Дубовик, не отрываясь от папки.
- Ничего. Жить можно.
- Потому и живем.
А Пафнутьев тем временем с необычайной для него живостью пробежал в конец
коридора, постучал в дверь эксперта. Там какое-то время стояла тишина, потом
что-то
прошелестело. Пафнутьев постучал еще раз. Дверь открылась прищуренная
физиономия Худолея.
- А, что ты... Чего ломишься? Снимки печатаю.
- Слушай внимательно...
- Видишь ли, Паша, - начал было Худолей, вынимая сигареты из кармана, но
Пафнутьев затолкал сигареты опять в карман его рубашки.
- Заткнись и слушай. Во дворе стоит мотоцикл. Ты должен срочно пройти к нему
и посмотреть заднее колесо. Сними на пленку, если увидишь чего необычного.
Помнишь тот треугольничек? Через пять минут выйдет хозяин мотоцикла. Он в моем
кабинете. Все понял?
- Надо же было предупредить! У меня аппарат не заряжен. Да и пленка...
- Если через пять минут не снимешь колеса, я задушу тебя собственными руками,
- прошипел Пафнутьев с яростью и Худолей понял - тот не шутит, что-то похожее
может сделать.
- Паша, - он прижал красные ладошки к груди.
- Будет! - заверил Пафнутьев.
- Тогда другое дело, - в движениях эксперта сразу появилась уверенность,
неотвратимая кошачья мягкость.
- Ну что, старик, заскучал? - Пафнутьев бодро вошел в кибенетик, отодвинул в
сторону Дубовика, который сразу нашел то, что так долго и безуспешно искал. -
Тесновато у нас, но ты уж не взыщи... У вас в гараже свободнее, да и конторка
побольше нашей, а?
- Не знаю, - увидев, что Пафнутьев достал повестку не из кармана, а из стола,
Андрей усмехнулся. - Оказывается, бланки у вас были?
- Старик, а согласовать?! А записать в журнал! А поставить в известность!
Лучше
скажи - ты слышал что-нибудь об убийстве несколько дней назад в центре города?
- А что я мог слышать... Убили кого-то, а кого, кто, за что...
- Тебе легче, - вздохнул Пафнутьев. - Мне приходится этим делом заниматься
с утра до вечера.
- А к нам зачем приезжали?
- Шефа вашего искал, Заварзина.
- Он что... Имеет какое-то отношение?
- Черт его знает! - Пафнутьев искоса глянул на напряженное лицо Андрея. Так
бывает - посмотришь на чей-то портрет и видишь куда больше, чем он вроде бы
позволяет - настроение человека, его слабость, озлобленность, глупость,
доверчивость... И Пафнутьев, взглянув на Андрея, вдруг остро ощутил, что
состояние
парня никак не соответствует невинному положению, в котором он оказался.
Неторопливо и старательно выводя буквы, Пафнутьев выписал повестку, что-то
переспросил Андрея, уточнил, над чем-то про себя хмыкнул. И все больше убеждался
- тот не просто напряжен, он почти в панике. И тогда взгляд Пафнутьева сам по
себе
соскользнул с лица Андрея к его левому плечу, по руке вниз и зашарил, зашарил
там
возле локтевого изгиба.
- Где ты у нас вымазаться успел, - проговорил Пафнутьев самым невинным
тоном, на который только был способен в этот момент. И, подойдя к парню,
несколько
раз с силой стряхнул что-то с его левого рукава. И увидел, все-таки увидел,
мелкие
проблески древесных занозок. После этого невозмутимо сел за стол, расписался на
повестке. Почувствовав перемену в настроении следователя, Андрей забеспокоился.
- А этот, Заварзин... Он подозревается?
- Ну, ты даешь, старик!... - воскликнул Пафнутьев. - Заварзин знаком с
начальником управления торговли, а убитый у начальник служил водителем. Может,
чего знает, подскажет... Кроме того, он знаком с женой убитого, на красивой
своей
машине катает ее иногда. Вот и мелькнула у меня шальная мыслишка - может, во
всех этих знакомствах и удастся зернышко найти. Как думаешь?
- Не знаю, - Андрей невольно взглянул на левый рукав своей куртки - у него
осталось ощущение, что надо бы его почистить.
- Сейчас шлепну печать и все, - Пафнутьев поднялся и вышел, успев бросить
выразительный взгляд на Дубовика.
Выйдя на крыльцо, он увидел странную картину. - Худолей лежал на земле,
пристраиваясь к заднему колесу мотоцикла. Обернувшись на Пафнутьева, он сделал
успокаивающий жест рукой - не беспокойся, все в порядке. Щелкнул еще несколько
раз, вскочил и, не отряхиваясь, бросился к крыльцу.
- Паша! - свистяще прошептал Худолей. - Паша, я тебя поздравляю! Это он!
Это он, Паша, поверь мне! Я едва взглянул на треугольничек, сразу понял!
- Значит, есть треугольник?
- Есть, Паша! Есть!
- Тот самый?
- Он, Паша!
- Быстро в лабораторию. Мне пора его выпускать.
- Не делай этого, Паша! Его пора брать, а не выпускать! У тебя все
доказательства!
- Боюсь, цепочка оборвется. Смотри, не потеряй и эту пленку.
- А я и ту не терял!
- Все! Хватит! Пока!
И Пафнутьев быстро прошел в свой кабинет. Убедившись, что больше ничего
интересного не увидит, поднялся с дальней скамейки и Заварзин. С возрастающим
ужасом он наблюдал, как суетился вокруг мотоцикла эксперт с фотоаппаратом, как
перебросился он несколькими словами с Пафнутьевым, как вместе вошли они в
здание. "Загремел парень", - подумал Заварзин, но в последний момент грохот
двери
заставил его оглянуться - со ступенек сбежал и направился к своему мотоциклу
Андрей.
- Ах, вон ты какой хитрый, - проговорил Заварзин. - Ишь, какой ловкий
следователь нам попался!
Через соседний двор он вышел на улицу, как раз к тому месту, где стоял
"мерседес".
Яркое утреннее солнце светило в окно, ветерок проникал в открытую форточку,
шевелил штору. Свежий воздух всю ночь втекал в комнату. Лариса проснулась рано и
чувствовала себя слабой, но выздоравливающей. Не болела голова, не мучила жажда,
в
теле была легкость. Появились силы разговаривать, принимать решения, она поняла,
что многое зависит от нее и есть люди, которым стоит ее опасаться.
Окно выходило в заросший сквер, но сейчас Лариса была даже рада его
запущенности - здесь никого никогда не было, разве что к вечеру собирались
мужики распить бутылку-вторую. Лариса прошла на кухню, недоуменно осмотрелась.
Немытая посуда, остатки пищи на полу, подсохшая колбаса, корки хлеба... Открыв
холодильник, усмехнулась понимающе - там стояло не меньше пяти бутылок водки.
Хорошей водки, на "Золотое кольцо" не поскупился Голдобов. "Водкой откупиться
решил мужик", - жестко подумала Лариса и захлопнула холодильник. Пить не
хотелось. Более того, одна мысль о выпивке вызывала отвращение.
Не торопясь, продумывая каждое движение, она поставила на газовую плиту
турмочку, вылила в нее чашку воды. Подумала, включила газ. Потом взяла баночку с
кофе. Так... Газ горит, вода залита, кофе всыпан... Вроде все. Остается
подождать, пока
закипит вода.
Кофе пила маленькими глотками и чувствовала, что напиток работает. Уходит
сон, остатки ночной размеренности, появляется желание что-то делать. Это хорошо.
Лариса сидела за загроможденным столом, освободив лишь место для чашки. На
грязную посуду смотрела с брезгливостью.
И вдруг вспомнила сегодняшний сон. Снился муж, но как-то странно - он был
совсем молоденький, каким встретила его лет десять назад. Николай возникал перед
нею в самых разных местах, где бы она ни оказалась. На улице, в какой-то
перенаселенной конторе, в бескрайнем поле - он неизменно оказывался рядом,
улыбался и молчал. Ни единого слова так и не произнес. Пропадал, снова появлялся
и
настолько ясно, четко, что у нее на какое-то время появилось жуткое предчувствие
-
Николай и сейчас, через секунду может возникнуть передний - улыбчивый, молодой
и молчащий. Она уже потянулась к холодильнику, чтобы налить себе водки, но
остановилась. Да, он что-то хотел сказать ей, что-то давал понять, но не решался
произнести вслух... Неожиданно в сознании возникли слова, которые Николай
мучительно хотел произнести там, во сне, но так и не решился или же не смог...
"Ты
знаешь, ты все знаешь..." Да, именно эти слова были в его глазах.
Раздался телефонный звонок. Трубку она подняла с невозмутимой усталостью:
- Слушаю.
- Здравствуй, Лариса.
- Здравствуй, Илья.
- Как поживаешь?
- Прекрасно.
- Что-нибудь нужно?
- Нет.
- У тебя все в порядке? - Голдобов был растерян ее немногословностью.
- Да.
- Что снилось?
- Николай.
- Прости.
- За что?
- Я подъеду к тебе, - сказал Голдобов, намереваясь положить трубку.
- Не надо, - успела сказать Лариса.
- Почему?
- Не хочу.
- Плохое настроение?
- Ничуть.
- В чем же дело?
- Отвали, Илья.
И положила трубку.
И подумала - он будет здесь через пятнадцать минут. И настолько хорошо его
знала, что заранее открыла дверь, чтобы не подниматься, когда он войдет.
Лариса ошиблась - Голдобов приехал через полчаса. Вошел быстро, порывисто,
пытаясь как-то расшевелить ее. Лариса все так же сидела за кухонным столом,
заканчивая вторую чашку кофе. Голдобов молча подошел, поцеловал в щеку,
потянулся было к шее, но она отстранила его.
- Слушай, какая-то ты не в форме, - он присел перед ней на корточки.
- А вчера я была в форме? А позавчера? Когда я валялась пьяная вот на этом
полу
- ты мне этого не говорил. Что же ты называешь моей формой, Илья? Думаешь, не
знаю, зачем ты забил холодильник этим дерьмом, - она распахнула дверцу и
показала на ряд бутылок.
- Зачем так, Лариса!
- Я позволяла накачать себя потому, что мне так хотелось, понял? Не потому,
что
ты такой хитрый и ловкий, нет, Илья. Я позволяла тебе быть таким или казаться
таким. Понимай, как тебе приятнее. А ты ведь даже не попытался вытащить меня из
запоя. Более того, сделал все, чтобы запой продолжался. Не "понимаю, что тебе
мешало прийти однажды, открыть газовые краны и уйти. Я бы умерла, даже не
протрезвев. Очень чистая была бы работа. Ты оплошал, Илья.
- Хочешь сказать... - начал Голдобов, но Лариса перебила.
- Оплошал, не отказывайся... И пожалеешь об этом. Неужели не приходило в
голову такое простое решение?
- Приходило, - кивнул он.
- Мне тоже, - сказала она. - Не знаю, как и удержалась. Думаю, ты не открыл
краники, полагая, что я это сделаю сама. Видишь, не оправдала твоих надежд.
Опять
не оправдала.
- Что ты несешь?! - воскликнул он, пытаясь заглянуть ей в глаза. - Как ты
можешь, Лариса?!
- А почему нет? Я теперь все могу. Мне теперь все можно. И думать, и
говорить,
и поступать.
- Это с каких же пор?
- С тех пор, Илья, как ты убрал Николай. Мы так не договаривались. Мы не
договаривались с тобой об убийстве. А ты, Илья, совершил убийство. Нарушил
договоренность.
- Лариса, послушай меня внимательно. Я сам был вне себя от горя! Прервал
отпуск и примчался сюда, как только узнал о случившимся. Произошло дикое
недоразумение. Я просил ребят поговорить с ним, припугнуть, если уж на то пошло,
но так... Ты даже представить не можешь, что я с ними сделал!
- Почему же не могу, очень даже хорошо могу представить, - она передернула
плечом. - Ты строго постучал пальцем по столу. И заплатил больше, чем
полагалось.
Вот и все.
- Послушай, Лариса... Кто-то сбил тебя с толку!
- Илья... Ты отчаянный человек, энергичный, честолюбивый.. Этого у тебя не
отнимешь." Но ты не очень умный человек, Илья. Ты дурак. Потому что только
человек невысоких умственных способностей может других считать такими
недоумками. Если бы твои костоправы подстерегли Николая ночью, избили, слегка не
рассчитали удары... Все могло быть. Но то, что произошло, то, как произошло...
Иначе
и не могло кончиться. Убийство было предусмотрено, Илья. Я видела Николая в
морге,
меня возили на опознание, оказывается это очень нужное дело - опознание. Так
вот,
у него на месте груди яма. Провал. А ты говоришь, что ребята погорячились.. Не
надо,
Илья.
- У нас неприятности.
- Уже? - спросила она без интереса.
- А ты знала, что они будут? - спросил Голдобов с подозрением.
- Конечно. Ты думал, что убийство - это конец? Нет, только начало. Не знаю,
кто из вас уцелеет, не знаю.
- Ты уцелеешь, - обронил он.
- Боюсь, что после этого разговора и мне не выжить.
- За кого ты меня принимаешь? Лариса!
- Мне кажется, Илья, ты сам до конца не знаешь о своих способностях. Ты не
один раз говорил, что тебя ничто не остановит. В тех или иных случаях... Я
поверила.
И теперь еще раз убедилась, ты говорил правду. Тебя ничто не остановит. Ты
доказал
это. Поэтому я вполне отдаю себе отчет в том, что мне грозит за такие
непочтительные речи.
Голдобов подошел к холодильнику, вынул бутылку водки, с хрустом свинтил
пробку, налил в первый попавшийся стакан и выпил.
- Тебе налить? - спросил у Ларисы.
- Конечно, нет.
- Как хочешь. Что намерена делать?
- Не знаю... Не решила. Думаю.
- Тебе нужно уехать. Подальше и надолго. Так будет лучше для всех нас.
- Особенно для тебя, - криво усмехнулась Лариса.
- Нет, Лариса, - зло сказал он. - Особенно для тебя. Ты ведь тоже слегка
замарана. В том, что случилось с Николаем, есть и твоя вина.
- Есть, Илья... Тут ты прав... Вина есть. Но убийца - ты.
- Нет, - улыбнулся он, показав редковатые зубы. - Я просил ребят поговорить с
Николаем, не более. Он рассылал разоблачительные письма, и ты знаешь, почему это
делал - ты изменять ему начала направо и налево.
- В основном, налево. С тобой, Илья. Я знаю, все понимаю и все помню. Но от
всех вас я отличаюсь. Есть маленькое различие...
- Ну?
- Я не хочу спасаться.
- Да? - он раздумчиво посмотрел на нее, налил себе еще водки, медленно
выпил, не спуская глаз с Ларисы, задержался взглядом на распахнувшемся халате,
она
сознательно не хотела его поправлять и сидела, закинув ногу на ногу -
единственное,
что сделала, чтобы прикрыть наготы.
- Тебе надо уехать. Я позабочусь об этом, - Голдобов сдвинул стакан в грязную
посуду на столе.
- Никуда не поеду.
- Поедешь, Лариса. Я тебе обещаю. Все. Пока. Убрала бы на кухне... Воняет, -
сказал уже из коридора и вышел, с силой захлопнув дверь.
- Воняет ему, - усмехнулась Лариса. - Привыкай, дорогой. Баланды
похлебаешь - не к тому привыкнешь. Запахи ему здесь не нравятся, скажите,
пожалуйста!
Анцыферов смотрел на сидящую перед ним Ларису и не столько слушал ее,
сколько рассматривал. Ну что ж, думал, Голдобова можно понять, с такой и я бы не
отказался... пообщаться в ночное время, впрочем, не только в ночное. Но вскоре
он
оставил свои шаловливые мысли и с ужасом слушал Ларису. А она открытым текстом
говорила об убийстве мужа, о том что оплатил убийство Голдобов, она складывала
на
столе черновики писем, которые муж рассылал во все правовые службы, включая и
эту
вот прокуратуру.
- Вы утверждаете, что Голдобов организовал убийство, находясь в тысяче
километров отсюда?
- А разве это столь уж невозможно? Разве имеет большое значение - находится
он тысяче метров от убийства или в тысяче километров?
- Да, действительно, - растерянно ответил Анцыферов.
- Чтобы оплатить убийство, разве обязательно присутствовать при нем?
- Возможно, вы и правы... Но дело в том, что нужны основания... Голдобов -
уважаемый человек, известный в городе, кормилец наш, можно сказать, поскольку
является начальником управления торговли. И вот с бухты-барахты...
Лариса иронически смотрела на прокурора и поняла - пришла зря.
- Разрешите, - в дверь заглянул Пафнутьев.
- Потом, Паша, потом, - отмахнулся Анцыферев, но Пафнутьев оказался не
столь хорошо воспитан, как хотелось бы прокурору. Увидев Ларису и лишь в
коридоре
вспомнив, кто это, он снова вошел.
- Лариса Анатольевна, если не ошибаюсь? - радостно улыбнулся Пафнутьев. -
Здравствуйте, Лариса Анатольевна! Как вы себя чувствуете?
- Павел Николаевич, о самочувствии поговорите, когда она выйдет из этого
кабинета, хорошо? - Анцыферов мог иногда говорить настолько холодно, что
неподготовленного человека пробирал мороз.
- Вы полагаете, выйдет?
- А что ей может помешать?
- Вы полагаете, ничто не помешает?
- Ну, не запру же я ее в шкафу! - возмутился Анцыферов.
- Вы полагаете, не найдется кому это сделать? - Пафнутьев улыбнулся широко и
беспечно.
- Здравствуйте, - наконец произнесла Лариса. - Я узнала вас. Вы ведете
следствие по убийству Николая. Может быть, ему тоже интересно узнать то, что я
рассказываю? - повернулась она к Анцыферову. - Уж коли он ищет убийцу, а я
прямо его называю, настаиваю на том, что это сделал Голдобов... А?
- Видите ли, Лариса Анатольевна, - значительно проговорил Анцыферов, - вы
пришли к прокурору города. И позвольте мне решать, кого пригласить к нашей
беседе,
а с кем повременить. Согласны?
- Извините, я думала...
- О, да вы и документы принесли! - воскликнул Пафнутьев так, словно ничего
не слышал. - Я смотрю, там не меньше двадцати страниц, - говорил он, стоя на
пороге и тем выполняя пожелание начальства - не входить в кабинет. - С таким
количеством доказательств мы найдем убийцу к вечеру. И, разумеется, задержим
его!
Да, там не меньше двадцати страниц...
- Двадцать две, я посчитала, - Лариса доверчиво обернулась к Пафнутьеву. -
Вы меня простите, пожалуйста, - обернулась она к Анцыферову, - но прошлый раз,
когда этот товарищ приходил ко мне, я была... Как бы это сказать...
- Немного уставшая, - подсказал Пафнутьев, вкрадчиво приближаясь к столу.
- Да, - она благодарно улыбнулась следователю. - И мы не смогли поговорить
подробно.
- Павел Николаевич! - Анцыферов обрел наконец твердость. - Я приглашу вас,
когда это будет необходимо.
- Прошу прощения, - Пафнутьев опять попятился к двери, но успел, успел из
коридора заговорщически подмигнуть Анцыферову - дескать, мы-то знаем, как себя
вести, мы-то всегда договоримся, уважаемый Леонард Леонидович.
Когда дверь за Пафнутьевым закрылась, Анцыферов некоторое время барабанил
пальцами по полированной поверхности стола, словно пытаясь забыть о грубом
вторжении, которое позволил себе подчиненный.
- Знаете, Лариса Анатольевна, - грустно проговорил Анцыферов, решив,
видимо, что грусть наиболее уместна для продолжения разговора, - разумеется, вы
имеете право на любые подозрения... - Анцыферов встал, прошелся в задумчивости
по кабинету, показывая поджарую фигуру, костюм-тройку, озабоченность судьбой
этой красивой несчастной женщины. Лариса внимательно смотрела на него, ожидая,
что прокурор как-то закончит свою мысль, но, не дождавшись, решила продолжить
сама.
- Разве я что-то говорила о подозрениях?
- А разве...
- Я говорила о том, что знаю. Но не о том, в чем сомневаюсь.
- Но, насколько мне известно... Вы с Голдобовым вместе...
- Если вам интересно, что именно мы с Голдобовым делали вместе, то могу
сказать, - волна неуправляемой злости подкатила к ее груди. - Мы вместе
работали.
Ездили в командировки. Спали в одной кровати. Могу поделиться подробностями,
если это интересно. Но тем более вы должны доверять моим словам...
- А не вызваны ли они личными отношениями? - усмехнулся Анцыферов,
обрадовавшись подсказке, которую Лариса дала сама. - Обычно после того, как люди
побывали в одной постели, отношения между ними могут развиваться в самом
неожиданном направлении. Поверьте, Лариса Анатольевна, мне с этим приходится
сталкиваться едва ли не каждый день.
Лариса сидела, глядя в пол, и, казалось, ничего не видела вокруг, но когда
Анцыферов мягкими шагами подошел к ней сзади и протянулся к листкам бумаги,
которые она принесла, Лариса быстро положила на них руку.
- Простите? - удивился Анцыферов. - Мне показалось, что вы приносили их
для ознакомления.
- Но ведь вы с ними ознакомились?
- Я должен иметь документы под рукой, их необходимо зарегистрировать...
- Мне хочется поговорить со следователем, который занимается убийством. Если
вы не возражаете.
- Разумеется! Он знает об этом куда больше меня. А знаете, не поступить ли
нам
таким образом... Пафнутьев прекрасный человек, и отличный следователь... Но,
боюсь,
у него не хватит сил, чтобы совладать с Голдобовым, если вдруг ваши слова
подтвердятся. Голдобов вхож во все советы, исполкомы, комитеты... Он депутат,
неприкосновенная личность. А я помогу вам встретиться с начальником милиции, с
генералом Кодовым.
- Какой в этом смысл?
- Милиция располагает оперативными данными. И потом... Генерал Колов очень
влиятельный человек в нашем городе. Это не Пафнутьев.
- Значит, вы советуете...
- Это не совет. Это разумное предложение. Если вы не против, я прямо сейчас с
ним свяжусь?
Поспешность прокурора насторожила Ларису, она видела и его растерянность. Но
чем это было вызвано, не догадывалась. Беспомощность? Нежелание связываться со
сложным делом? Вступать в конфликт с сильным человеком? Неверие? Сомнения в ее
искренности?
- Ну что ж, - сказала Лариса. - Пусть так.
- Конечно! - обрадовался Анцыферов. - Как я сразу не подумал! Ведь он
может очень быстро навести справки.
- Мне всегда казалось, что именно прокуратура...
- Да! - вскричал, Анцыферов. - Совершенно правильно! Но! Когда речь идет о
рядовом преступнике, о чем-то очевидном и заурядном! Но когда убийцей вы
называете одного из самых известных людей города...
Простите, Лариса Анатольевна, но все мы ходим под Богом, - он быстро набрал
номер. - Геннадий Борисович? Анцыферов. У меня в кабинете Лариса Анатольевна
Пахомова... Да, жена погибшего. Представляете, она утверждает, что убийство
организовал и оплатил... Илья Матвеевич Голдобов.
- А почему ты решил впутать в это дело меня? - спросил Колов.
- Есть основания. И я вас с ними познакомлю. У Ларисы Анатольевны с собой
документы. Она достаточно близко знает Голдобова, давно с ним работает, они
вместе
выезжали в командировки...
- Ты прокурор - вот и возись.
Анцыферов с опаской посмотрел на гостью, но, вспомнив, что она не слышит слов
генерала, решил продолжить.
- Мне кажется, будет лучше, если вы пришлете за ней машину. И через
пятнадцать минут она будет у вас. Предстоит большая работа. Есть я другие
соображения, при встрече поговорим подробнее. Я очень прошу, Геннадий Борисович!
Дело серьезное и ...Чреватое для всех нас, - решил наконец Анцыферов произнести
главное.
- Хорошо. Машина будет через десять минут. Прокурор положил трубку,
побарабанил пальцами по столу, потом взгляд его наткнулся на письма, которые
принесла Лариса, Достав из стола большой конверт, он все их сложил туда, заклеил
лентой и подвинул Ларисе, словно в них было что-то взрывоопасное, от чего лучше
бы
поскорее избавиться, - Может быть, мне зайти к следователю? - спросила Лариса.
- Пока не надо. Пафнутьев - исполнитель, и прежде чем его подключать к делу,
мы должны определиться, выработать линию поведения.
- А разве он не подключен?
- К исполнению того или иного поручения - да. Но не более.
- Извините... Возможно, я ошибаюсь, но мне показалось странным, что вы не
проявили никакого интереса к этим документам.
- Я не проявил праздного любопытства, - отрезал Анцыферов. - Тут вы правы.
Но я уделил вам больше часа времени, выслушал внимательно и углубленно. Связался
с начальником милиции города. Он ждет вас вместе с документами. Я уверен, что
генерал уже посоветовался с Большим домом, - Анцыферов значительно поднял
указательный палец вверх. И после этого вы упрекаете меня в невнимании? -
прокурор смотрел на Ларису несколько соболезнующе, как на человека, который не
понимает очевидного.
- Простите, - Лариса поднялась.
- Сидите. Когда подойдет машина, я увижу ее в окно. А вот и она... Ни о чем
не
беспокойтесь - у генерала Колова мертвая хватка. Если Голдобов действительно в
чем-то виноват, от наказания ему не уйти - можете мне поверить. Пойдемте, я вас
провожу, а то у нас в коридоре иногда собирается странная публика.
Убедившись, что Лариса села в "Волгу", Анцыферов почти бегом вернулся в свой
кабинет и тут же набрал номер Колова.
- Она отъехала, - сказал он, запыхавшись.
- Тогда объясни, что произошло... Как понимать? Ведь по закону я не должен
вмешиваться.
- Должен. В исключительных случаях не возбраняется начальнику милиции
выслушать заявление гражданки, которая сообщает об организованном убийстве.
Поверь прокурору - здесь все в порядке.
- Она...
- Слушай и не перебивай. Она открытым текстом шпарит, что организатор
убийства - Голдобов.
- Кто еще знает о ее визите к тебе?
- Никто... Хотя нет... Пафнутьев.
- Опять Пафнутьев! Где ты его выкопал? Ведь была договоренность!
- Кто знал, что этот сонный тюлень проснется!
- Отстраняй. Возьми и отстрани от дела, как неоправдавшего.
- Придется так и сделать. Но это завтра. Я отправил ее к тебе только для
того,
чтобы исключить вмешательство Пафнутьева. Понял? Нет у меня документов, нет
заявления, нет заявителя. И Пафнутьев с носом.
- Похоже, ты его опасаешься, Анцышка?
- Подожди... Он не все мне говорит, но, кажется, взял след.
- Не может быть!
- Взял.
- Илья знает?
- Боюсь, что нет.
- Надо сказать.
- А стоит ли?
- Но что-то делать необходимо, - медленно проговорил Колов. - А если
поступить просто?
- Слишком часто последнее время мы поступаем просто.
- Разберусь, - сказал Колов и положил трубку.
Анцыферов заглянул в кабинет следователей и, увидев дремавшего за столом
Пафнутьева, подождал, пока тот заметит его. И поманил пальцем. Зайди, дескать.
Когда Пафнутьев зашел к прокурору, тот сидел за столом, положив руки на
свободную
полированную поверхность. Руки отражались, двоились, и казалось, что у него их
гораздо больше, чем две. Пафнутьев закрыл дверь, прошел к столу и плотно сел,
словно готовясь к длинному и тяжелому разговору.
- Как успехи, Паша?
- Ничего. Потихоньку.
- Так... Я только что разговаривал с Кодовым.
- Да? И как он? Здоров? Весел?
- Получил взбучку от Первого. А я взбучку иду получать завтра.
- За что, если не секрет?
- Плохо расследуем дела.
- Какие? - поинтересовался Пафнутьев.
- Перестань, Паша, притворяться кретином. Сам знаешь какие. То самое дело, в
котором ты барахтаешься, как щенок в луже! Ты это хотел услышать? Получай.
Единственное, что могу завтра сказать на ковре, это об отстранении тебя от дела
и
передаче расследования другому, более опытному.
- Я отстранен? - тихо спросил Пафнутьев.
- Да. Я вынужден это сделать. Передашь дела Дубовику. У меня все. Можешь
идти.
- Круто.
- Пойми, Паша, и ты меня... Мне некуда деваться. Нечего положить на стол. У
тебя пропадают документы, фотографии, ты не можешь дать задания операм, которые
тебе выделены? Это кошмар какой-то! Иду сегодня на работу, а они сидят на
скамейке
и щелкают семечки. Где Пафнутьев? - спрашиваю. Пожимают плечами. Я прихожу...
- Остановись, - обронил Пафнутьев.
- Что? - не понял Анцыферов.
- Я просил тебя остановиться. Если хочешь, могу попросить заткнуться.
- Послушайте, Пафнутьев!
- Заткнись. И слушай. Убийцу я знаю. Сегодня с ним разговаривал. В своем
кабинете.
- И не задержал?!
- Леонард, заткнись и слушай. Хватит кривляться. Убийцу я знаю. Знаю, почему
именно мне поручено расследование, за что хочешь отстранить меня от дела. Я
много
чего знаю, Леонард. Почему ты вытолкал меня, когда здесь была Похомова? Почему
не
показал документы, которые она принесла? Почему поспешил отправить ее до того,
как я Смог задать пару вопросов? На кого работаешь, Леонард?
- Продолжай.
- Продолжу. Не надо меня отстранять от дела. Хотя, возможно, кое-кому ты уже
пообещал это сделать. Объясни как-нибудь... Ты сумеешь. Скажи, что сделаешь
завтра,
послезавтра... Мне нужно еще несколько дней.
Анцыферов подошел к окну, принял красивую и озабоченную позу, постоял,
ожидая пока Пафнутьев посмотрит на него, увидит, как он хорош и как печален у
золотистой шторы на фоне зелени, освещенной вечерним солнцем.
- Ты сказал, что знаешь убийцу?
- Знаю.
- Почему отпустил?
- Зачем он мне? Кроме него есть другие, более значительные фигуры. Тебе их
назвать?
- Если ты так ставишь вопрос...
- Хорошо, пусть будет по-твоему. Не назову.
- Ты уверен, что я не хочу их знать?
- Леонард, ты же не сказал - да. Начал словами играться, кружево вязать. Не
надо. Тебе придется принять мужественное решение.
- О чем?
- О самом себе.
- Не понимаю!
- Все понимаешь. Не мешай мне, Леонард. Дай хотя бы несколько дней, Лариса
назвала Голдобова! Леонард, ты меня слышишь? Лариса назвала Голдобова!
- Что значит назвала! - раздраженно выкрикнул Анцыферов. - Какие у нее
могут быть доказательства, если он был в Сочи?
- Понятно. Этим двум мудакам, которых Колов приставил ко мне, я найду
работу. Я им столько работы найду, что они языки высунут. Но к главному не
допущу
Кто выкрал пленки у Худолея?
- Понятия не имею!
- Значит, ты еще ничего не решил, Леонард... Твое дело. У эксперта
прокуратуры
пропадают пленки и снимки. Со стола у Колова пропадает заявление, которое сделал
Пахомов перед смертью. Оно у меня есть, как и пропавшие снимки, но факт остается
- идут пропажи.
- У тебя есть копия письма?
- Почему копия? Оригинал.
- Как же тебе удалось?
- Работаю, Леонард. Заметь, один работаю.
- Что ты хочешь делать? Если не секрет?
- Тебе скажу... Дам шанс...
- Шанс и тебе не помешает.
- Я знаю все, что мне грозит. И уже принял свое решение. Положение
обостряется. Я не уверен, что трупы кончились.
- Разве их несколько?
- Не надо, Леонард. Не надо мне пудрить мозги. Их пока два. И дай Бог, чтоб
на
этом кончилось. Когда все завертится... У многих найдется человек, от которого
хотелось бы избавиться. От тебя никто не захочет избавиться?
- Что ты хочешь делать? - повторил Анцыферов.
- Допросить Голдобова.
- Он не придет.
- Приползет. И будет скрестись в мою дверь, как нашкодивший пес.
- Не трогай Голдобова. Его нельзя трогать.
- Почему?
- Не трогай его, Паша. Ты даже не представляешь... Возможных последствий. У
тебя есть убийца? Есть. Ты славно сработал. И угомонись.
Пафнутьев поднялся, упершись кулаками в стол, тяжело и неотвратимо навис над
Анцыферовым, как бы решая - что с ним делать.
- Ну, что ты на меня уставился? - не выдержал прокурор. - Что я такого
сказал,
что...
- Я остаюсь в деле?
- Сколько тебе нужно времени?
- Три дня.
- Два!
- Ладно, пусть два. Там посмотрим.
- Береги себя, Паша.
Пафнутьев остановился у двери, постоял, не оборачиваясь, посмотрел на
прокурора из-за плеча.
- И ты, Леонард, береги себя. Мы оба в зоне риска. Оба. И я не знаю, кто в
более
рискованном положении.
- Можно вопрос, Паша? Скажи, зачем тебе все это нужно?
- Скажу, - Пафнутьев снова приблизился к столу. - Мы вот живем. День за
днем. Пьем водку, спим с бабами или им позволяем спать с нами, короче, блудим,
хитрим, предаем и продаем ближних, убиваем ближних, кто ножом, кто словом, кто
из обреза. Притворяемся дураками, дураками считаем других. И так привыкаем ко
всему этому, что теряем ощущение настоящей жизни, забываем, кто мы есть, куда
идем, чего хотим! А однажды происходит какое-то событие - большое или
совершенно незначительное... Убийство, ночной дождь, бессонница, чей-то
взгляд... И
ты понимаешь, что вот сейчас, или никогда! Понял, Леонард?! - Пафнутьев с трудом
сдерживался, чтобы не впасть в крик. - Сию секунду ты должен ответить самому
себе
- полное ты дерьмо или в тебе осталось еще что-то живое? Надо тебе дальше жить
или кроме душистого парного дерьма ты в своей жизни ничего уже больше не
произведешь! Прошу тебя, Леонард.. Не мешай мне. Я знаю, что делаю, знаю, на что
иду.
- И надеешься выжить?
- Как и ты, Леонард. Как и ты. - Пафнутьев направился к выходу и обернулся,
уже взявшись за ручку двери, - а Паховому ты напрасно умыкнул от меня, ох,
напрасно. Ну, да ладно, теперь это уже не имеет никакого значения.
Сейчас, когда, казалось бы, имела значение каждая минута, Заварзин ехал
медленно, покорно пережидая красный свет светофора, тормозил, едва начинал
мигать
зеленый. Поняв зыбкость своего положения, он вдруг почувствовал острую жажду
надежности, неуязвимости. "Мерседес" давал такую возможность, и Заварзин
невольно старался подольше оставаться в машине, понимая, что стоит только выйти
из
нее, тут же навалятся события, от которых он давно и безуспешно пытался уйти.
Поставив "мерседес" на площадке перед зданием управления торговли, Заварзин
замедленно вышел из машины, захлопнул дверцу, и размеренно зашагал к выходу. Его
здесь многие знали, он отвечал на приветствия, подчеркнуто вежливо, с необычной
почтительностью здоровался, но никого не видел, никого не запомнил. Заварзин был
если и не в полной панике, то в состоянии, близком к этому.
- На месте? - спросил у Жанны, забыв даже поприветствовать ее, прижать
красно-завитую головку к своей груди, как делал обычно.
- Саша, там полно народу.
- Соедини, - Заварзин подошел к телефону, подождал, пока откликнется из
кабинета Голдобов, взял трубку. - Илья Матвеевич? Заварзин беспокоит. Хочу
проситься к вам на прием. Не возражаете?
- Подожди, у меня люди.
- Люди? И это люди?
- Через полчаса! - Голдобов уже хотел было бросить трубку, но Заварзин
опередил его.
- Нельзя, - сказал он.
- Не понял?
- Будет слишком поздно.
- Для чего поздно? Для кого?
- Для нас с вами, Илья Матвеевич, - Заварзин неожиданно ощутил облегчение,
осознав, что Голдобову сейчас будет куда хуже, чем ему, что не он один оказался
в
столь беспросветном положении.
- Да? - Голдобов был озадачен. - Но десять минут можно подождать?
- Лучше не надо.
- Даже так...
- Я не могу ждать ни минуты, - эти слова предназначались и секретарше, и
Голдобову. Но если Голдобов мог понимать их буквально, то Жанна поняла лишь то,
что Заварзин торопится.
- Ты хочешь сказать, что все так...
- И даже больше.
- Ну что ж... Заходи.
Когда Заварзин, распахнув дверь, шагнул в кабинет, несколько человек,
сидевших
за приставным столиком, уже поднимались. Что сказал им Голдобов, чем объяснил
решение прервать совещание, Заварзина не интересовало. С кем-то он поздоровался,
кто-то приветственно похлопал его по спине, а он лишь механически кивал,
улыбался,
даже нашел в себе силы ответить на чью-то шутку, но Голдобов сразу увидел и
окаменевшее его лицо, и серость губ, и ту непривычную для Заварзина вялость, за
которой угадал смертельную опасность.
- Жду вас завтра утром, - говорил Голдобов, провожая сотрудников. - Ровно в
девять. Тогда и продолжим. Срочное сообщение из Москвы, мне еще сегодня нужно
подготовить отчет, поэтому вы уж... Простите, - он прошел к выходу вместе с
замешкавшимся директором гастронома, плотно закрыл за ним дверь, вернулся на
свое место и сел, положив на стол рыжеватые кулаки.
- Слушаю, - он вопросительно посмотрел на Заварзина. - Разогнал всех моих
директоров, я вынужден извиняться, завтра придется все начинать сначала...
Давай!
Бей!
- Значит, так, Илья Матвеевич, - Заварзин сел в кресло у окна. - Значит,
так...
Дела обстоят плохо. Все идет к тому, что тот самый недоумок, которого Анцышка
натравил на нас...
- Какой недоумок? - раздраженно спросил Голдобов - Говори так, чтобы я не
переспрашивал тебя после каждого слова! Яснее надо выражаться.
- Следователь Пафнутьев.
- Ну?
- Он сел нам на хвост.
- Саша, ты паникер! - рассмеялся Голдобов. - Ну и что из этого следует?
Махнем хвостом и нет его!
- Боюсь, долго махать придется, Илья Матвеевич. Сегодня он был в нашем
кооперативе. Приехал, якобы, для того, чтобы увидеться со мной. Но при этом
облазил
весь гараж, контору, даже в ремонтные ямы заглядывал, представляете?
- Говори, Саша, я слушаю, - из голоса Голдобова постепенно исчезала
напряженность. Он ожидал чего-то худшего.
- Мне крепко не нравится этот Пафнутьев. У него собачья хватка. А Анцышка...
Или же он дурак и не знает людей, с которыми работает, или же... Илья Матвеевич,
Пафнутьеву все известно.
- Что именно, Саша? - заботливо спросил Голдобов и в его вопросе
промелькнула жалостливая нотка.
- Он знает все, что произошло в то утро, когда такое несчастье случилось с
вашим бывшим водителем, Илья Матвеевич, - Заварзин произнес все это, стараясь,
чтобы в его тоне заботливости и жалостливости было не меньше. - Он знает
участников печальных событий, организаторов и исполнителей. Он знает на каком
мотоцикле ехали убийцы и кто стрелял.
- И как же ему все это удалось?
- Мне он уже выписал повестку. Вы тоже получите.
- Я спрашиваю о другом.
- Когда он был в нашем кооперативе, Подгайцев, вы его должны помнить...
- Это который с немытыми волосами?
- Он самый. Так вот, Подгайцев отправил следователя в город на мотоцикле.
Чтобы быстрее выпроводить из гаража. Повез его Андрей. На своем мотоцикле. На
том
самом, который...
- Понял, продолжай.
- Андрей сделал все, что от него требовалось - доставил Пафнутьева к
прокуратуре. Но вместо того, чтобы тут же развернуться и уехать, он вошел вместе
с
Пафнутьевым внутрь. В прокуратуру. Как я понял, следователь затащил его в своей
кабинет.
- Твой Подгайцев - круглый идиот.
- Я знаю, - кивнул Заварзин. - Ни при каких условиях нельзя было отправлять
Андрея со следователем.
Он это сделал.
- Кого ты набрал, Саша? Кому доверился?
- Как бы там ни было, следователь и Андрей побеседовали с глазу на глаз.
- Откуда сведения?
- Сам видел.
- Ты тоже случайно оказался в прокуратуре?
- Почти. Мне позвонил Подгайцев и сказал, что Андрей повез Пафнутьева в
город. Не на чем было выехать из кооператива, вот Андрей и повез его на своем
мотоцикле, - повторил Заварзин, стараясь втолковать Голдобову, что все произошло
естественно и случайно. - Подгайцев попросил меня подойти к прокуратуре и
посмотреть, как все будет происходить. Я был на месте раньше их и смог найти
неприметное местечко.
- Что же ты видел? - на этот раз в голосе Голдобова прозвучало бесконечное
терпение.
- Ровно через три минуты после того, как они вошли, из здания выскочил тощий
тип с фотоаппаратом и принялся елозить в пыля вокруг мотоцикла Андрея. Больше
всего его интересовало заднее колесо, протектор заднего колеса. Шива, которая и
оставляет следы на дороге. Вам понятно, что это значит?
- Немного. Что дальше?
- Минут через десять, когда "этот тип уже скрылся в здании, вышел Андрей. И
как ни в чем не бывало, подошел к мотоциклу, надел шлем, завел мотор и выехал со
двора.
- Зачем следователь приглашал Андрея в прокуратуру?
- Он объяснил это тем, что хотел вручить тому повестку для меня.
- А почему нельзя доставить повестку обычным способом?
- Якобы долго. Почтой неделю идет. А тут оказия - парень из моего же
кооператива.
- Причем здесь ты? Почему он вздумал встретиться с тобой?
- Понятия не имею!
- А я имею! - с неожиданной злостью сказал Голдобов и грохнул крупным
кулаком по столу. - На "жигулях" надо ездить, а не на "мерседесах", дерьмо
собачье!
Пешком надо ходить, на велосипеде жир сгонять, а не на теннисных кортах! Жизни
красивой захотелось?! Он тебе устроит красивую жизнь!
Заварзин кротко выслушал начальственный гнев, сковырнул со стола прилипшую
крошку, подышал на него, протер подвернувшейся бумажкой, глянул сбоку - не
осталось ли на столе следов, даже рукавом протер. И только после этого, склонив
голову к плечу, взглянул на Голдобова. Не было в его глазах ни страха, ни
почтения.
Это был слегка удивленный взгляд, в котором светилось даже нечто поощряющее.
Давай, дескать, говори, что ты там еще припас для меня.
- Что касается дерьма собачьего, - тихо начал Заварзин, - то тут нужно
разобраться... Мне так кажется, Илья Матвеевич.
- Заткнись. Потом будешь обижаться. Когда будет время, когда будет много
свободного времени и много свободных денег. А пока заткнись.
- А что касается "мерседеса", то я знаю некоторых уважаемых людей нашего
города, которые тоже не прочь побалдеть на мягких сиденьях.
- Саша, я тебя прошу!
- Хорошо. Но следующий раз, Илья Матвеевич, такие выражения вам придется
оплачивать. Я не возражаю, когда меня называют дерьмом. Но не бесплатно же! В
минуту опасности я становлюсь обидчивым и жадным, Илья Матвеевич.
Голдобов молча положил плотную ладонь на руку Заварзину, пожал ее, встряхнул,
и все это выглядело просьбой о прощении. Заварзин кивнул. Дескать, принимаю,
поехали дальше.
- Скажи вот что... Это был тот самый мотоцикл?
- Да.
- Ты не припоминаешь... Говорил ли я тебе, что для таких дел нужен другой,
ничей мотоцикл, говорил?
- Илья Матвеевич... Это было давно. А сегодня, сейчас - Андрей на крючке.
- Продаст?
- Он не продаст. Он расколется. Тем более, что мы с ним такую шутку сыграли.
И
если ему представится возможность восстановить справедливость...
- Надо сделать так, чтобы у него такой возможности не было.
Заварзин помолчал, посмотрел на свои ладони, поднял глаза на Голдобова.
- Вы уверены, что я вас правильно понял?
- Нам ничего не остается. Мотоцикл должен исчезнуть... Как и его хозяин. Нам
ничего не остается. Уж если Пафнутьев дал нам время... Грех не воспользоваться.
- Воспользуемся, - обронил Заварзин. - Хотя... Возможны варианты.
- Какие?
- Надо кое-что прикинуть. Мне не дает покоя ночной гость. Кто это был?
Случайный грабитель? Но целы все замки... Все комплекты ключей на месте...
- Вывод?
- Не на крючке ли я, Илья Матвеевич... Вот что меня смущает.
В этот момент дверь открылась и вошла секретарша. Она молча остановилась в
отдалении, ожидая разрешения говорить. Голдобов знал, что так просто она не
зайдет,
когда Заварзин в кабинете.
- Что случилось?
- Звонят из прокуратуры... Следователь Пафнутьев.
- Что ему нужно?
- Хочет поговорить.
- Нет меня. Так и скажи - нет. И в ближайшие дни не будет. В командировке я.
Все.
Но не успела секретарша выйти, Голдобов остановил ее.
- Постой! - он несколько мгновений сидел набычившись, потом сонно
посмотрел в окно, снова поднял глаза на Жанну. - Соедини.
- Правильно, - кивнул Заварзин. - А то потом думай - зачем звонил, что имел
в виду.
Голдобов с некоторой опасливостью взял трубку, подержал на весу, как бы
прикидывая на вес.
- Слушаю, - сказал он значительно и с долей раздраженности, как может
сказать человек, которого оторвали от важного дела.
- Илья Матвеевич? - голос Пафнутьева, смазанный динамиком, прозвучал в
кабинете неожиданно громко. - Приветствую вас! Что хорошего в жизни?
- Простите... С кем имею честь? - Голдобов решил сразу поставить нахала на
место.
- О, виноват! Мне показалось, что секретарь доложила.. Следователь Пафнутьев
из прокуратуры. Павел Николаевич, с вашего позволения. Занимаюсь расследованием
убийства Николая Константиновича Пахомова. Надеюсь, это имя вам известно?
- Чем могу быть полезен?
- Видите ли, Илья Матвеевич, нами проделана большая работа, пришлось
поговорить со многими людьми... Надо бы и с вами увидеться.
- Телефона недостаточно?
- Дело в том, что нужно составить протокол, подписать его, оформить
соответствующим образом...
- Протокол чего?
- Протокол допроса.
- Вы собираетесь меня допрашивать?
- Придется, Илья Матвеевич.
- В качестве кого? Надеюсь, не обвиняемого?
- Что вы! Моя мечта довольно скромная - в качестве свидетеля.
- Но меня не было во время убийства в городе.
- Да я знаю, вы были в Сочи, отдыхали, как говорится, под солнцем юга.
Завидую! А если и присутствовали здесь, то только мысленно. Но, видите ли, убит
давний ваш друг... Мне говорили, что у вас с ним были добрые отношения, вы
хорошо
знакомы с его женой... Она, кстати, была у нас сегодня и дала весьма интересные
показания. С документами приходила, с письмами покойного мужа.
- С какими письмами? - спросил Голдобов и тут же пожалел об этом. Но уж
больно многословно говорил Пафнутьев, как-то угодливо говорил, все время
нестерпимо хотелось его перебить, а когда упомянул о письмах, Голдобов не
сдержался.
- Да и не письма в общем-то, так, черновики, наброски... То, что после мужа
осталось... Так вот, надо бы нам с вами поговорить. Сегодня я подписал повестку
одному вашему приятелю... Заварзин его фамилия. Жду его завтра с утра.
- А он какое отношение имеет к убийству?
- Видите ли, Илья Матвеевич, есть убедительные данные, что он частенько
подвозил жену Пахомова на своем лимузине, надо полагать, они хорошо знакомы,
плотно, как говорится. Вы, может быть, не поверите, но все ее соседи в один
голос
уверяют, что Заварзин - ее любовник, с вашего позволения.
- Любовник с моего позволения? - взревел Голдобов.
- Нет... С вашего позволения - это у меня проговорочка такая, от робости,
Илья
Матвеевич... А кроме того, Лариса Пахомова часто ездила с вами в командировки...
Некоторые утверждают, что без производственной необходимости. Тут все так
перепутано, что без вас, боюсь, и не разобраться. Кстати, я сегодня был в
кооперативе,
которым руководит этот самый Заварзин. Странное, должен вам сказать, заведение,
очень странное. Ну, да ладно, разберемся. Так что вопрос, Илья Матвеевич...
Когда
сможем увидеться?
- Даже не знаю, что и сказать... Боюсь, что в ближайшее время не смогу. Очень
много работы.
- Может быть, я подъеду? Назначайте, готов в любое время, даже в нерабочее.
- Не знаю, не знаю... Я вообще не уверен, что смогу сказать что-то полезное.
- Не беспокойтесь, Илья Матвеевич, позвольте уж об этом судить мне, - сказал
Пафнутьев все с той же предупредительностью, но фраза получилась весьма дерзкая,
и
Голдобов сразу это почувствовал.
- Не понял?
- Я сказал, уважаемый Илья Матвеевич, что не надо беспокоится о том, принесут
пользу ваши показания или окажутся бесполезными. Поскольку я ищу убийцу и у
меня есть все основания полагать, что найду, то я бы хотел среди многих томов
уголовного дела видеть и ваши показания. Тем более, уважаемый Илья Матвеевич,
что
у меня в деле копии всех писем, которые Пахомов рассылал во многие инстанции. А
в
этих письмах частенько упоминается ваше имя, причем, в таком смысле, что
возникают разные мысли.
- Какие же мысли у вас возникают.?
- С удовольствием поделюсь с вами, уважаемый Илья Матвеевич, когда вы
придете по моей повестке в прокуратуру.
- Вы уверены, что я приду? - хмыкнул Голдобов.
- А как же, Илья Матвеевич! А как же! Я просто хотел посоветоваться, когда
удобнее... Но раз такого часа нет, то, думаю, повестка освободит вас от
непосильных
служебных обязанностей.
- Почему вы решили, что они для меня непосильны? - прорычал Голдобов.
- Простите, сорвалось. И потом... Если уж вы не можете выкроить часик для
столь важного дела, как разоблачение убийцы близкого человека... Согласитесь,
моя
оплошность простительна. Не судите строго, Илья Матвеевич.
- Мне не нравится, как вы со мной разговариваете!
- О, Илья Матвеевич! Как вы правы! Как проницательны! Должен признаться -
очень мало людей на белом свете, которым нравится, как я с ними разговариваю.
Так
ли уж удивительно, что и вы не попали в их число. Такова работа. Когда же мы
встретимся, Илья Матвеевич?
- Я подумаю. Мой секретарь позвонит вам. И Голдобов положил трубку, с силой
вдавив ее в аппарат.
- Хамло! - сказал Заварзин с такой злостью, будто Пафнутьев разговаривал с
ним столь дерзко и непочтительно.
Голдобов не успел ничего ответить - на пороге снова возникла секретарша.
- Опять Пафнутьев, Илья Матвеевич.
- Слушаю! - Голдобов поднял трубку с нескрываемой брезгливостью, он даже
держал ее не всей рукой, а двумя пальцами, остальные оттопырив в сторону, чтобы
не
запачкаться.
- Простите, Илья Матвеевич, опять я... Дело в том, что вы не совсем поняли...
Если вы собираетесь вместо себя прислать секретаршу, то... Не надо этого делать.
Мне
нужно поговорить именно с вами. И мне бы хотелось надеяться, что не придется
прибегать к крайним мерам, или, как сейчас говорят, непопулярным, что мы с вами
будем придерживаться цивилизованных отношений, - несколько церемонно
произнес Пафнутьев.
- Какие меры вы называете крайними? - насторожился Голдобов.
- О, Илья Матвеевич, их перечисление недостойно нашего приятного разговора.
Я имел ввиду принудительный привод, который допускает в отдельных случаях даже
применение наручников. Но я уверен, что у нас с вами до этого не дойдет.
- Спасибо, Павел Николаевич, я все понял. Мой секретарь свяжется с вами и
сообщит, когда я смогу приехать. Но мне кажется, вам вообще не стоит
беспокоиться.
Я позвоню Анцыферову и мы решим. Вас поставят в известность.
- Ну, что ж, как говорится, до скорой встречи! - с подъемом произнес
Пафнутьев, и в кабинете оглушающе раздались частые короткие гудки.
Некоторое время Голдобов и Заварзин молчали. За это время заглянула и исчезла
Жанна, солнечный квадрат переместился в самый угол кабинета, несколько раз
подолгу звонил телефон.
- Этот Пафнутьев меня достал, - мрачно произнес наконец Голдобов. - Саша,
он меня достал, - повторил Голдобов, капризно выпятив губы.
Колов выглядел точно так, как и должен был выглядеть генерал, командующий
милицией города. Обилие всевозможной информации, которая стекалась к нему о
похождениях последних пьяниц и первых лиц, о детях, женах, любовницах тех и
других, о скрытых и явных пружинах всех событий в городе, сделало его лицо чуть
усталым, чуть снисходительным, но во взгляде оставалась жесткость, позволявшая
везде чувствовать себя уверенно. Он был не стар, следил за собой, вовремя
посещал
парикмахерскую, врача, парную, не забывал о спортивном зале, где подготовленные
ребята раз в неделю мяли его, осторожно бросали на ковер, отворачивались, когда
он
поднимался, но, надо сказать. Колов далеко не всем позволял бросать себя через
плечо. И уж если ему удавалось провести прием, делал он это охотно и всласть.
Поэтому у тренеров выработалась опаска, когда они выходили на ковер против
генерала - и не бросить того слишком круто, и самому не подставить бок.
Когда вошла Пахомова и остановилась у порога, ничто не дрогнуло в лице
Колова.
Он все так же сидел за своим столом и умудренно, слегка недовольно, смотрел на
женщину. Она должна была проникнуться и неуместностью своего появления, и
собственной незначительностью.
- Слушаю вас, - произнес Колов.
- Моя фамилия Пахомова. Я только что была у прокурора. Он сказал, что...
- Знаю. Проходите. Садитесь, - создавалось впечатление, будто приход этой
женщины нарушил все его планы. - Слушаю.
- Моего мужа убили неделю назад...
- Мы ищем убийцу, по пока сказать ничего не могу.
- Я о другом... Он оставил записки... Может быть, они вам пригодятся, -
Лариса
раскрыла сумочку и вынула конверт.
Колов нахмурился, принялся просматривать бумаги, но тут же отодвинул их в
сторону, поднял трубку телефона.
- Ко мне кто-нибудь есть? - спросил он.
- Нет. Никого, - раздался голос из динамика.
- Вы свободны.
Колов положил трубку, рассеянно пошевелил бумаги, которые принесла Лариса,
отодвинул их в сторону. Но в его движениях ощущалась разочарованность.
- Все это мы знаем, - сказал он. - Эта версия отработана в первый же день.
Искать надо в другом месте.
- Ив них нет ничего... существенного? - спросила Лариса обескураженно. Если
бы Колов знал ее чуть лучше, он бы понял, что не только растерянность прозвучала
в
ее голосе. Была в нем и настороженность.
- Выпить хотите? - спокойно спросил Колов. И, не ожидая ответа, подошел к
сейфу, открыл его, вынул початую бутылку коньяка, две маленькие хрустальные
рюмки на высоких ножках, большое красное яблоко. - Знаете, Лариса...
- Анатольевна.
- Знаете, Лариса Анатольевна... Конечно, то что случилось с вашим мужем - это
ужасно, и я прекрасно вас понимаю, - Колов перенес рюмки к маленькому столику, у
которого стояли два кресла, разрезал на несколько частей яблоко, легонько
коснулся
локтя Ларисы. - Пересядьте вон туда, - усадив гостью в низкое кресло, сам сел в
соседнее, наполнил рюмки. - Но должен вам сказать... В этот кабинет стекается
столько всевозможных бед, трагедий, столько смертей, что к вечеру уже не знаешь
-
жив ты сам или тоже... Мне кажется, вам не помешает глоток коньяку. - Колов
поднял рюмку и Ларисе ничего не оставалось, как взять и свою. - Держитесь, -
проникновенно сказал Колов, зная, что от такого тоста мало кто сможет
отказаться.
Конечно, он увидел и сомнение в глазах женщины, и ее намерение уклониться от
коньяка, но слова его прозвучали так дружески и участливо, на плечах так
значительно сверкнули расшитые золотом звезды, а лицо сделалось столь печальным
и
безутешным... Лариса взяла, рюмку. - Держитесь, - повторил Колов. Их рюмки
коснулись. Раздался мягкий звон. - Пока все, что я могу вам сказать. -
Держитесь.
- И одним глотком выпил коньяк. И подумал - "А почему бы и нет?"
Лариса тоже выпила, осторожно поставила рюмку на стол, тихонько отодвинула
подальше от себя, говоря этим, что больше пить не намерена. Колов, словно думая
о
своем, для других недоступном, снова наполнил рюмки, и, прежде чем Лариса успела
сказать что-то, заговорил сам, не глядя на коньяк, не видя его, забыв о нем.
- Вы когда-нибудь выезжали на место происшествия? - спросил он.
- Куда?
- Не место, где совершено убийство, - Колов снова задумался. - Это страшно,
- сказал он и голос его дрогнул. Лариса с удивлением посмотрела на генерала, но
не
заподозрила ничего лукавого. - Я понимаю, вы потеряли близкого человека, но
поймите и меня. Если выезжаешь на убийства изо дня в день многие годы...
Наступает
момент, когда начинаешь думать - Господи, да есть ли места, где не бывает
убийств,
есть ли вообще на белом свете люди, которые не совершают убийства... Это понастоящему
тяжело, Лариса.
- Кажется, я вас понимаю, - откликнулась женщина.
- Тогда поддержите меня хотя бы в этом, - Колов поднял рюмку. - Давайте
выпьем за простые, нормальные, человеческие отношения между людьми. Именно
этого нам всем не хватает, именно к этому все мы стремимся, - он подождал, пока
она справится со своим колебанием. - Безуспешно стремимся, Лариса Анатольевна.
Лариса с удивлением увидела, что рюмка ее пуста, значит она выпила.
Усмехнулась про себя, но не возникло в ней ни сожаления, ни опасливости. Она как
бы хмыкнула - "Ну, дает баба. С генералом коньяк хлещет..."
- Мои бумаги вам не понадобились, я, пожалуй, их возьму, - это была последняя
вспышка здравого смысла, она сделала попытку подняться, но Колов властно
остановил ее.
- Не поднимайтесь, - сказал он. - Усеется. Да и пусть они, в конце концов,
остаются. Чего не бывает... Вдруг пригодятся, - Колов пристально посмотрел на
Ларису. - Кстати, я могу вас подбросить, если не возражаете.
И лишь после этих слов Лариса обратила внимание, что к ним за все это время
никто не зашел, не позвонил, что солнце, просто ломившееся в окна, ушло, в
кабинете
царил вечерний сумрак, бутылка, которая была почти полная, теперь опустошенно
стояла на полу. Колов сидел перед нею в распахнутом кителе, а генеральский
галстук
лежал на столе.
"Однако же..." - подумала Лариса, но ничего не сказала. Поднялась, одернула
платье, чуть пошатнулась, но Колов успел ее подхватить.
- Осторожней, - сказал он.
- Спасибо, - она беспомощно оглянулась - что-то было у нее в руках... Да,
сумочка, в которой принесла бумаги. - Вы оставляете эти записки?
- Какие? - удивился Колов, - Ах, вы про это... - он махнул рукой, полагая,
что
этого ответа вполне достаточно. Генерал надел галстук, сбросил в ящик стола все,
что
находилось на столе, пустую бутылку поставил в сейф и запер его. Потом сел к
столу,
задумался, по памяти набрал номер. - Новостей нет? - спросил, не представляясь.
- И все? Отлично. До завтра. Если что будет, я позвоню. - Положил трубку,
помолчал, видимо прикидывая услышанное, и широко улыбнулся Ларисе. - Не
заскучали?
- Да нет, ничего.
- Тогда поехали. Вы домой?
- Куда же еще...
- Ох, простите! Я и не подумал... Простите великодушно за солдатские замашки.
Знаете что... Прекрасно понимаю - возвращаться в пустую квартиру... А если нам
немного прокатиться? Проветритесь, поболтаем о жизни, а? Не оставляйте старого
генерала в такой вечер, а, Лариса? Поехали! - сказал он, будто уверившись в
правильности принятого решения. - И Колов направился к выходу из кабинета.
Лариса невольно пошла следом. По губам ее блуждала шалая усмешка. "Ну-ну!" -
как бы говорила она. - "Ну-ну".
Колов распахнул перед Ларисой заднюю дверь машины, с силой захлопнул ее, сам
же сел впереди. Сесть на заднем сиденье он позволить себе не мог. То, что он
впереди,
придавало поездке служебный вид, а окажись он рядом с женщиной - и характер
поездки сразу менялся. Колов никогда не забывал, что он на виду, что за ним
неотступно наблюдают тысячи глаз, он может их не замечать, может на них не
обращать внимания, но они всегда есть - в ночной темноте, на пустынных улицах, в
толпе, где, казалось бы, его не знает ни единая живая душа. В этом был важный
урок
власти, известности, который вынес Колов из своего положения. Поэтому сразу за
стенами кабинета его поведение резко изменилось. Ларису он почти не замечал, шел
впереди, даже не огладываясь, когда сзади, перед самым ее лицом, хлопала
брошенная
им дверь. И даже приоткрыв заднюю дверцу машины, чтобы помочь ей войти, а
скорее, отрезать иной путь, он сделал это с заметной брезгливостью - вот,
дескать,
еще чем приходится заниматься, вот с кем вынужден иметь дело.
Машина тронулась, Колов сидел все так же непоколебимо глядя перед собой в
ветровое стекло. Никто не смог бы обнаружить в его поведении интереса к сидящей
на
заднем сидении женщине. И, лишь отъехав на некоторое расстояние. Колов
заговорил,
не оборачиваясь и не обращая внимания на водителя...
- Видите ли, уважаемая Лариса Анатольевна... У нас сложились своеобразные
нормы поведения, и каждый играет свою роль. Она может понравиться новому
человеку или не понравиться, но мы ее исполняем и не можем ничего изменить. Да и
не хотим менять, если уж откровенно, - он глянул на нее в зеркало. - Эта роль
позволяет... Она все упрощает и ставит на свои места. Поэтому я могу показаться
вам
невоспитанным, неумным, прямолинейным... Не доверяйтесь первому впечатлению,
Условия нашего существования вынуждают к этому. Надеюсь, вы понимаете, о чем я
говорю?
- Вполне, - ответила Лариса.
- Вы уверены? - переспросил Колов, уловив иронию.
- Конечно. Вы говорите очень внятно. И человек даже менее подготовленный,
нежели я, в состоянии все понять.
- А в чем вы чувствуете себя подготовленной?
- Видите ли, генерал, - она позволила себе такое обращение, справедливо
рассудив, что коньяк подействовал не только на нее. И потом Лариса знала, что
генералам нравится, когда их называют генералами. Колов нахмурился, но, похоже,
больше для водителя, чем для нее. - Видите ли, мне иногда приходилось общаться с
самыми разными... руководителями. И систему взаимоотношений... если позволите
так выразиться...
- Позволяю!
- Систему отношений в верхах я представляю.
- Хм, - сказал Колов и, покосившись на водителя, добавил. - Ну что ж... Пусть
так.
- Куда едем? - Лариса прекрасно сознавала дерзость вопроса, но решила, что
имеет на это право. Она не могла сказать, когда это произошло, но само собой
пришло
понимание - можно.
- Тут недалеко, - ответил Колов.
"И я совершенно уверена - там будет, что выпить", - подумала Лариса, но ничто
не возмутилось в ней этому открытию, даже пришло удовлетворение. Она уже знала
дальнейшие события, знала коловские намерения, в которых, возможно, и себе еще
не
признавалась.
Ничто в этот долгий вечер ее не удивило, не озадачило. Самые, как казалось
Колову, неожиданные его слова, предложения, шалости она воспринимала чуть
снисходительно, но, в общем, благосклонно. Ее предвидение полностью оправдалось
- на генеральской даче действительно было что выпить, было чем закусить, а
окружающий лес надежно охранял от посторонних глаз.
И только утром, когда в большое окно начал просачиваться серый, разбавленный
листвой рассвет и Лариса проснулась с тяжелой головой и гадливостью в душе, к
ней
пришло другое настроение. Скосив глаза, она увидела возвышающуюся тушу голого
генерала, услышала его надсадное сопение. Повернув голову, увидела окно, листву,
мелкие капли дождя на стекле. Оказывается, был ночной дождь.
"Это хорошо, - подумала Лариса. - Дождь в дорогу - хорошая примета. Дрянь,
Боже, какая же ты, Лариска, дрянь... Как легко тебя напоить, как легко... Каждый
кретин, выставив бутылку коньяка, уже имеет у тебя большие шансы. Стерва ты,
Лариска, стерва и больше ничего".
Осторожно отодвинувшись от Колова и завернувшись в простыню, Лариса прошла
в ванную, стала под холодную воду, но, не выдержав ее напора, тут же вышла.
Стало
легче. "Я найду убийцу! - клялся вчера пьяный Колов. - Я город переверну, но
найду и брошу к твоим ногам!" Он, наверно, и сам верил себе в тот момент. Найдет
он, как же... Бросит к ногам... Скажите, сложность какая. Да я и сама могу его
найти за
пять минут.
Лариса замерла - кажется, она произнесла вчера эти слова, кажется, сказала.
Он
ошалел. И единственное, что сообразил - вместо ответа выставил еще одну бутылку.
Такой коньяк себе не покупают, такой коньяк только для взяток делают. Так бы и
назвали "Взяточный"... И каждый бы знал - это лучший коньяк, который только
сесть
на белом свете, Медленно пройдя в комнату, окинула взглядом остатки пиршества,
подсохшую уже икру, свернувшиеся за ночь ломтики балыков, надрезанные
апельсины. - Как выгодно, оказывается, охранять покой граждан. А бедные граждане
и не знают, во что им покой обходится.
Запахнувшись в махровую простыню, украшенную диковинными птицами с
длинными клювами и острыми крыльями, она села в кресло, закинула ногу за ногу,
придвинула хрустальный стакан с тонкими стенками и тяжелым толстым дном,
поколебавшись, плеснула в него щедрую дозу коньяку. Повернув бутылку, прочитала
на этикетке - "Двин".
- Ну, что ж, придется двинуть, - и спокойно выпила. Замедленно, словно
неторопливостью хотела смягчить безнравственность утренней пьянки, Лариса
отрезала дольку апельсина. - За все надо расплачиваться, генерал, - проговорила
вслух. - Это будет не самый лучший твой день, как, наверно, и ночка была не из
лучших, - она усмехнулась, вспомнив его пьяный азарт и пьяную беспомощность. И
еще вспомнила - в какой-то момент Колов сбросил свой роскошный халат и остался
нагишом. "Ну как?" - игриво спросил, встав в позу и втянув живот. "При звездах
ты
лучше", - ответила Лариса. Колов обиделся. "Что ты понимаешь в звездах", -
пробормотал. "Зато я понимаю кое в чем другом", - рассмеялась она.
Утренний коньяк действует быстрее вечернего, и уже через несколько минут
Лариса почувствовала себя готовой к действиям. Она быстро оделась, привела в
порядок прическу. Заглянула в спальню - Колов спал, широко разметавшись на
громадной кровати.
- Приятного пробуждения, дорогой, - пропела Лариса вполголоса и, пройдя на
кухню, взяла из холодильника две бутылки "Двина", решив, что генерал не
обеднеет,
ему должно быть даже лестно оттого, что ей так понравился его коньяк. Кроме
того,
он должен знать, что красивых женщин опасно приучать к красивой жизни. Обуваясь
в прихожей, Лариса оперлась рукой о стену и наткнулась рукой на незнакомый
предмет - это был ремень с кобурой. Колебалась она недолго - и пистолет охотно
утонул в ее сумке среди платочков, рядом с зонтиком, под косметической
коробочкой.
- Чего не бывает в нашей жизни, полной тревог и опасностей.. - произнесла она с
пьяной улыбкой, и уже хотела было толкнуть дверь, но, бросив прощальный взгляд в
комнату, увидела, что на столе осталась бутылка с коньяком и такой
соблазнительный
апельсин, на котором пылал первый солнечный блик утра. Лариса на цыпочках
прошла в комнату, налила себе еще "Двина", вздохнула, как перед приятным
испытанием, и выпила. Прихватив апельсин, не задерживаясь больше, вышла из дому.
Черная "Волга" стояла у порога, и сонный милиционер протирал стекла от
вечерней пыли.
- Я вас приветствую в это прекрасное утро! - сказала она несколько нараспев.
- Здравствуйте, - почтительно сказал милиционер. - Как спалось?
- Спасибо, хорошо. Генерал сказал, что вы можете подбросить меня в город.
- Прямо сейчас?
- Да. Он еще отдыхает, и вы успеете вернуться за ним.
- Он спит?
- Да, ему нужно отдохнуть.
- Понятно, - ухмыльнулся милиционер. - Понятно... Тоща прошу, - он
распахнул дверцу.
- Спасибо! - Лариса села на переднее сиденье, положив сумку на колени.
Бутылки предательски звякнули, но водитель, кажется, не услышал.
- Что-то вы рановато, - проговорил он, трогаясь с места. - Седьмой час
утра...
Спать и спать, - он сладко зевнул.
- Что делать... Такова жизнь... Я опущу стекло?
Свежий утренний воздух ворвался в машину, мягкой волной ударил в лицо,
отбросил назад волосы. Водитель осторожно поглядывал на Ларису, но молчал, не
чувствуя права заговорить первым.
- Ну что? - спросила Лариса. - Неважно выгляжу?
- Да нет, ничего... Вполне. На уровне.
- На генеральском уровне?
- Вы меня, конечно, извините... Может, я не в ту степь...
- Валяй, чего уж там!
- Я так скажу...Чем выше звание, тем ниже уровень. Так что вы не на
генеральском уровне... Выше. На лейтенантский тянете.
- Ну, спасибо! - Лариса рассмеялась. - Самые приятные слова за последний
месяц.
- Да?! Так я таких слов наговорю, что обалдеете! Вы таких еще не слышали.
- Нет уж, хватит. Слишком хорошо - тоже нехорошо.
Город был пустынным, редкие прохожие торопились к трамвайным, автобусным
остановкам. Жара еще не навалилась душно и потно. В центре им встретились две
поливальные машины - сильные струи воды сметали с улиц следы ночной жизни.
- Направо и во двор, - сказала Лариса. - Все, приехали. Я благодарю вас за
эту
прекрасную поездку! - она улыбнулась. - Всего доброго!
- До скорой встречи! - попрощался водитель.
- А вот этого, боюсь, не будет.
- Жаль! - он помахал рукой, когда она оглянулась с крыльца. - Очень жаль.
И черная "Волга", хищно скользнув через двор, выехала на простор широкой
улицы. Через полчаса она снова въезжала на дачу генерала Колова. Солнце
поднялось
выше и теперь его лучи пробивались не через доски забора, а сквозь колючие ветви
сосен.
А Лариса, войдя в сонный еще и гулкий подъезд, открыла почтовый ящик,
положила туда пистолет, прикрыв его газетами, снова заперла. Теперь сквозь
дырочки
железной дверцы был виден только газетный шрифт. Стараясь не задерживаться, она,
никем не замеченная, скрылась в квартире. "Можно считать, что ночное приключение
закончилось вполне благополучно, - подумала Лариса. - Без жертв. А вообще-то,
смотря что называть жертвой".
.У Заварзина были свои представления о жизни и он им неуклонно следовал.
Касалось ли это женщин и их повадок, общественных нравов, капризов начальства -
обо всем он имел мнение, хотя сам часто об этом и не догадывался. Но когда
приходилось принимать решение, оказывалось, что он прекрасно знает, как
поступить, у него есть понимание событий и опасностей, которые могут ему чем-то
угрожать. Получив повестку, он почесал затылок, хмыкнул под нос, шало глядя на
Андрея, хмуро стоявшего перед ним, и, наконец, кивнул.
- Скажи своему приятелю Пафнутьеву, что я приду.
- Приятелю?
- А что, разве вы незнакомы?
- Да вот вчера познакомились.
- Очень полезное знакомство, - одобрил Заварзин. - Такие встречи ценить
надо. Люди платят большие деньги, чтобы обзавестись связями, а тебе даром
дается.
Андрей отошел в гараж, занялся каким-то делами, а Заварзин бухнулся на
сиденье
"мерседеса", захлопнул дверцу, но так и не сдвинулся с места. Вынув скомканный
листок бумаги, еще раз вчитался во все предупреждения, пояснения, потом вышел из
машины и поднялся в контору.
- Что ты думаешь по этому поводу? - спросил он Подгайцева, протянув
повестку. Тот бегло взглянул на нее, пожал плечами.
- Надо идти.
- Думаешь, надо?
- Зачем светиться, доводить дело до скандала.
- Может, протянуть время?
- Лучше сходить, поговорить, узнать чего он хочет, чем интересуется... А уж
потом можно и слинять, если что-то серьезное.
- Тоже верно... А вдруг возьмет подписку о невыезде?
- Ну и что? Возьмет и пусть тешится. Если нет ничего серьезного, можно и не
уезжать, а если что-то вынюхал, все равно придется когти рвать.
- Михей, уже вынюхал! Они засняли все рубчики на колесах Андрея. Он уже у
них на крючке! Ты понял?!
- Саша... Послушай меня... - Подгайцев сидел, сутулившись, в углу. - Я не
хочу
ничего советовать. Это опасно - советовать. Тем более тебе. Но если ты спросил
мое
мнение, то скажу. Если Андрей действительно влип, то влил Андрей, а все мы с
тобой.
Ему отвечать, какие у него колеса, те эти колеса побывали, где следы оставили...
А
Андрей будет молчать.
- Ты уверен?
- Ему только нужно шепнуть пару слов о его девочке. И все. Дескать, в случае
чего, девочка наша будет, общая. Кольнем ее раз-другой и отвыкнуть уже не
сможет.
Сама за нами бегать станет. И он будет молчать, как могила. Больше скажу - он на
себя все возьмет и отсиживать пойдет, сколько бы ему ни дали.
- Что-то в этом есть, - с сомнением проговорил Заварзин. - Что-то есть...
- Единственный человек, на которого можно положиться - это Андрей. Другие
могут дрогнуть, потому что у них есть возможность вывернуться, хотя и они... Но
Андрею уже не выбраться. Ему сейчас что угодно поручи и он выполнит. Но с ним
надо поговорить.
- И задание ему нужно подобрать, - сказал Заварзин.
- Можно подобрать, - согласился Подгайцев. - Можно и повременить... Это
уже не имеет слишком большого значения не имеет. Но об этой я еще подумаю. А по
повестке схожу, так и быть. Схожу.
И говоря это, Заварзин уже знал, когда пойдет, что скажет, и во что будет
оцет. Он
полагал, что знает категорию людей, к которой относил следователя, и был уверен,
что
за их силой, возможностями, властью стоит самая обыкновенная завистливость - они
не могли пить, что хотели, спать с кем хотелось, надеть на себя то, о чем
мечтали. Но
все это мог Заварзин.
И когда он сидев перед Пафнутьевым, на нем был просторный великоватый
пиджак, создававший ощущение легкости, свободы, удобства, просторные брюки,
мягкие кроссовки. А на Пафяутьеве все выглядело тяжеловато, ему было жарко,
неуютно в кабинете, за этим маленьким поскрипывающим столом.
- Мне передали вашу пометку, - Заварзин положил на стал скомканный листок
бумаги. - И вот я здесь.
- Очень рад.
- Честно говоря, я не совсем понимаю, чем привлек ваше внимание, зачем
вообще понадобился.
- Сейчас объясню, - Пафнутьев достал бланк протокола, аккуратно расправил
его, вписал анкетные данные Заварзина. Тот охотно отвечал на все вопросы - о
дате
рождения, месте работы, семейном положении и постепенно настороженность все
более охватывала его, а от того превосходства, с которым зашел пятнадцать минут
назад, не осталось и следа. Заварзин с опаской поглядывал на зловещие несуразные
предметы, торчащие из-под шкафа, разложенные на полках, валявшиеся прямо под
ногами. А Пафнутьев, о, этот лукавый Пафнутьев прекрасно знал, какое впечатление
производят на нового человека все эти вешдоки, и не стремился очистить от них
свой
кабинетик.
- Ну что, Александр... Вот мы с вами и встретились, - проговорил он
удовлетворенно.
- Да я, в общем-то, и не скрывался.
- Да? - удивился Пафнутьев. - Надо же... Интересно, - он произносил слова,
которые не значили ровно ничего для человека невиновного, но того, кто в чем-то
замешан, они явно нервировали. - Скажите, в каких отношениях вы находились с
убитым? - Пафнутьев склонил голову, приготовившись слушать.
- Каким убитым? - отпрянул от неожиданности Заварзин.
- С Пахомовым, которого застрелили на прошлой неделе.
- А я его и знать не знаю.
- Странно... Весь город знает, а вы не знаете. Весь город об этом гудит, а вы
слыхом не слыхивали. Люди про колбасу забыли, про мыло, про водку - только и
трепу об этом убийстве, а вы будто с Луны свалились!
- Ну, я слышал, конечно, что кого-то стрельнули...
- Ага, все-таки слышали. Это меняет дело. Так и запишем. Значит, решили
отказаться от первоначальных своих показаний.
- Послушайте... Не надо мне пудрить мозги! - взъярился Заварзин. -
Получается, что я вроде бы одно говорю, потом другое... Не надо.
- Значит, об убийстве вам известно?
- Да. Но никакого Пахомова не знаю.
- Очень хорошо. Так и запишем. Вы не возражаете, ели я так запишу?
- Ради Бога! Пишите, что хотите!
- Подпишите, пожалуйста, ваше заявление. Вот здесь... Что Николая
Константиновича Пахомова вы знать не знаете. А о том, что кого-то убили в городе
на
прошлой неделе - слышали. Я правильно изложил ваши слова?
- Более или менее, - сказал Заварзин и небрежна расписался на рыхловатой
бумаге протокола. Но была я его движениях и нервозность. Он насторожился, поняв,
что ухо нужно держать востро. А Пафнутьев был, казалось, беззаботен.
- Значит, с Пахомовым не знакомы и о его существовании никогда не слышали?
- Да. Именно так.
- Прекрасно. Скажите тогда, в каких вы отношениях с его женой?
- Не понял? - Заварзин отшатнулся на спинку стула.
- Повторяю... В каких отношениях вы находитесь с Ларисой Пахомовой, женой
человека, застреленного на прошлой неделе?
- Вы что, путаете меня, ловите, никак не пойму?
- А мне непонятно, что вас настораживает? Если вы не знали мужа, если впервые
услышали его фамилию... То как быть с женой? Как нам быть с Ларисой? -
Пафнутьев склонился над столом, стараясь заглянуть Заварзину в глаза.
- Не пойму, что вы хотите?
- Хорошо. Разобью вопрос на несколько, чтобы он был более доступен, - пустил
Пафнутьев первую шпильку. - Знакомы ли вы с Ларисой Пахомовой?
- Нет.
- Слышали ли когда-нибудь это имя?
- Нет.
- Знали ли вы о ее существовании на белом свете?
- Нет.
- Подпишите вот здесь... Благодарю. Из всего этого следует, что вы не знаете,
где
она работает, где живет, с кем общается?
- Я ее вообще не знаю! - заорал Заварзин.
- Распишитесь.
- Слушайте, что-то много подписей... Так не бывает!.
- А откуда вы знаете, как бывает? Вы уже сталкивались со следователем?
Привлекались к уголовной ответственности? Были в конфликте с правосудием?
- Никогда. Ни разу. И не собираюсь!
- Почему же вас смущает, что приходится подписывать свои собственные
заявления? Обычная практика. Правда, чаще она применяется во время очных ставок,
когда требуется устранить противоречия в показаниях нескольких свидетелей или
подозреваемых. Но поскольку вы делаете очень важные заявления, а они находятся
противоречии с данными, которыми располагает следствие, то я, чтобы устранить
эти
противоречия, в прошу подтвердить сказанное. Что же в этом плохого? Ведь таким
образом вы полностью устраняете мою предвзятость, если она каким-то образом
проявится. И ваша позиция на суде будет неуязвима, разве нет?
- Что-то вы рановато о суде заговорили, - растерянно пробормотал Заварзин.
- Ничуть. По-моему, в самый раз. Да и зачем вам-то об этом думать? Это мои
проблемы.
- А о каких противоречиях вы говорили?
- А! - Пафнутьев махнул рукой. - Дело в том, что некоторые люди
утверждают, будто вы не единожды катали на своем роскошном "мерседесе"
вышеупомянутую Ларису Пахомову.
- Мало ли кого я мог подвезти! Сотня на бензин никогда не помешает.
- Дело в том, что свидетели утверждают, что будто вы заезжали за Пахомовой к
ней домой, где она проживала вместе со своим мужем Николаем, тем самым, который
был застрелен на прошлой неделе, о чем вы ничего не слышали, хотя весь город...
- Хватит! - не выдержал Заварзин. - Хватит надо мной издеваться!
- Простите, - Пафнутьев виновато склонил голову. - Если у меня невзначай
сорвалось какое слово непотребное, если нечто неуважительное сорвалось... Прошу
меня извинить. Я старался следить за своей речью, потому что знаю - некоторые
свидетели очень болезненно относятся к словам следователя и могут истолковать их
превратно, поскольку сама обстановка...
- Прошу вас, хватит, - простонал Заварзин. - Ничего обидного вы не
произнесли. Нет у меня на вас обиды! Нет!
- А как же нам быть с Ларисой?
- Тут какое-то недоразумение.
- Ну что ж, давайте разберемся... Скажите, в каких отношениях вы находитесь с
Голдобовым?
- Это кто? - Заварзин не смог так быстро переключиться, ему требовалось
время.
- Тот самый, который оплатил вашу роскошную покупку.
- Какую покупку?!
- "Мерседес".
- Что вы несете?!
- А разве нет? Тогда извините, прошу великодушного прощения. Скажите тогда,
за какие деньги вы купили "мерседес"? Я бы не стал задавать этот вопрос, но дело
в
том, что этот злополучный "мерседес" постоянно участвует в наших беседах, его
поминают свидетели, на нем раскатывает Лариса Пахомова, а се муж падает,
сраженный кабаньей картечью, в то время, как Голдобов... Впрочем, я увлекся.
Голдобова вы, оказывается, тоже не знаете.
- Я этого не говорил!
- Значит, знаете?
- Слушайте, как же я устал от вас! - искренне воскликнул Заварзин. Это
обычная манера допроса?
- Какое допроса?! Мы просто беседуем, но дело в том, что мои вопросы вы
воспринимаете как-то настороженно. Совершенно напрасно. Вам незачем меня
опасаться. Все мои устремления направлены лишь на то, чтобы узнать правду. И
больше ничего. Так что у вас с Голдобовым? Вы что-то хотели сказать, но я вас
перебил... Слушаю, - Пафнутьев приготовил ручку, чтобы вписать слова Заварзина в
протокол.
- Ничего у меня с Голдобовым...
- Но вы с ним знакомы?
- Слегка.
- Это как?
- Ну как... Здрасте-здрасте... Вот и все.
- То есть отношения чисто приятельские?
- Вы знаете, кто такой Голдобов? - со значением спросил Заварзин, намереваясь
пойти в атаку.
- Какая-то шишка из торговли... Он тоже пользовался вашим "мерседесом"?
- С чего вы взяли?
- Сам видел, - широко улыбнулся Пафнутьев.
- Вы видели, как Голдобов ехал в моем "мерседесе"?!
- Ага, - кивнул Пафнутьев.
- Не помню. У него своих машин хватает.
- Если вы отрицаете, я так и запишу.
- Я сказал, что не помню.
- И Ларису не помните?
- Не помню.
- И мужа ее?
- И мужа не помню.
- Так и запишем.
- Да подождите вы писать! Давайте выясним... Какая-то бестолковщина идет, у
меня все смешалось!
- Будем выходить на прямую дорогу. Среди ваших приятелей есть человек по
имени Олег Жехов?
- Жехов?
- Да, тот самый, который, однажды перепившись, неосторожно вывалился с
балкона... Хотя некоторые утверждают, что ему помогли сорваться. Впрочем,
извините. Это случайно листок из другого уголовного дела мне под руку попался.
Извините. Забудем о Жехове, мир праху ему. В каких отношениях вы с Николаевым?
- А это еще кто такой?!
- Как же! Ваш работник, член кооператива...
- А, Андрей... Господи! Я же говорю - все перемешалось. А какие отношения...
Он у нас работает недавно, я его толком еще не знаю. Вроде, ничего парень. У нас
зарплата хорошая, многие рвутся, но выдерживают требования не все. Отвыкли
работать за годы Советской власти, - Заварзин улыбнулся, словно извиняясь за
политическую дерзость. - А чем он-то вас заинтересовал?
- Да вот подвез меня на мотоцикле... Хорошо водит, этого у него не отнять.
- Рокер. Бывший, правда.
- Вон оно что... Тогда ясно. Он механик?
- В моторах разбирается.
- Сколько ему платите?
- Десять тысяч, - ответил Заварзин, поколебавшись.
- Неплохие деньги. Мне таких не платят. Меня возьмете? Я ведь тоже неплохой
механик, а?
- С испытательным сроком.
- В чем же вы хотите меня испытывать? Заварзин усмехнулся, достал из кармана
сигареты, вопросительно посмотрел на Пафнутьева. Тот согласно кивнул - кури,
дескать, не возражаю.
И допрос продолжался.
И чем больше он длился, тем более успокаивался Заварзин. Если раньше у него
были какие-то сомнения, надежда отвертеться и уйти чистым, то теперь он понимал,
что выход у него один - спасаться надо немедленно. Если этот увалень выпустит
сегодня, уже никакие силы не заставят его снова прийти в этот кабинет. И больше
всего угнетало - Пафнутьеву каким-то образом удалось связать в один узел
погибшего Пахомова, его шалопутную бабу Ларису, Голдобова, этого недотепу
Андрея, мелькнула даже фамилия Жехова...
Пафнутьев почувствовал перелом в настроении Заварзина. Если в начале допроса
тот пытался все представить каким-то недоразумением, то теперь его поведение
изменилось. Он часто задумывался, уточнял вопросы, интересовался, в какой связи
и
для какой такой надобности это необходимо знать следователю. Свои показания
подписывать не торопился, ссылаясь на плохую память - дескать, насколько помню,
если не ошибаюсь, боюсь ввести в заблуждение. Пафнутьев понял, что перелом
произошел не только в настроении Заварзина, но и в ходе следствия. Можно
сказать,
что он раскрыл некоторые свои карты и показал, что намерения его достаточно
серьезны. Теперь он наверняка столкнется с круговым молчанием, его будет
подстерегать опасность куда большая, чем до сих пор. Но он и противника заставит
подняться из окопов. Несколько раз Пафнутьев поймал выражение Заварзина не то
чтобы угрожающее, а приглядывающееся. Да, он, похоже, успокоился. Он просто
пережидал этот допрос.
Выйдя от следователя, Заварзин не увидел ни роскошного цвета своей машины, ни
ее форм и даже звука захлопывающейся дверцы, которым всегда наслаждался, не
услышал. И момента, когда заработал мотор, не почувствовал, хотя прежде это было
одно из самых радостных его ощущений. Посмотрев в зеркало, Заварзин увидел сзади
отвратительного типа, того самого, который недавно ползал вокруг мотоцикла
Андрея.
Теперь он совершенно откровенно, расставив тощие кривоватые ноги, фотографировал
его, Заварзина.
- Во дурак-то! - воскликнул Заварзин и не удержался, подъехал к Худолею. -
Слушай, как тебя там... Если нужны мои портреты, поехали ко мне домой - дам
сколько унесешь!
- Нет, мне важнее мои любительские фотки. Они более подходят для уголовного
дела, - Худолей тоже мог при случае произнести несколько слов из прокурорского
набора.
- Для какого уголовного дела?!
- Которое находится в производстве, - не задумываясь ответил Худолей и
щелкнул Заварзина, выглядывающего из машины. После этого тому оставалось только
чертыхнуться. Мощный мотор в секунду вынес машину со двора прокуратуры.
Заварзин продолжал материться про себя, когда через десять минут входил к
Голдобову. Он не спросил разрешения у секретарши, а на человека, который сидел в
кабинете, даже не взглянул. Подошел к приставному столу, сел и положил на него
тяжелые руки.
- Ну? - произнес Голдобов.
- Похоже, папаша, мы на крючке.
- У кого?
- У Пафнутьева, этого гада!
- А кто это?
- Следователь!
- Разве он еще жив?
Заварзин медленно повернул голову и встретился со спокойным, почти
безмятежным взглядом Голдобова.
- Вы говорили, что его отстранят от дела?
- Его отстранили. Он просто хулиганит. Дело уже поручено другому.
- Но он меня допрашивал! Собирается допрашивать вас! И, похоже, умеет это
делать. Анцышка нас дурит! Он не отстранял Пафнутьева от расследования.
- Анцышка подписал приказ. С завтрашнего дня Пафнутьев уходит в отпуск.
Поэтому, если с ним что-то случится, то случится с отпускником, а не с
человеком,
который распутывает страшные преступления. И шума не будет. - Голдобов
посмотрел Заварзину в глаза. - Мне кажется, ты чего-то недопонимаешь.
- Чего там особенно понимать... - Заварзин поднялся и, не сказав больше ни
слова, вышел.
Часть третья
Стреляй нежно
Теперь Заварзин в полной мере оценил преимущества своей машины - почти
бесшумно неслась она по улицам города. Позади остался центр, пригороды и вот он
уже на раскаленной пол солнцем грунтовой дороге. Заварзин остановился у самых
ворот, а увидев Андрея, подозвал его.
- Садись, - он распахнул дверцу.
- Зачем? Я могу на мотоцикле... - неуверенно проговорил Андрей. - Все-таки
свежий воздух... Там у вас душно.
- Садись, - Андрей понял, что сопротивляться бесполезно. Заварзин тронул
машину, круто развернулся и, не обращая внимания на выстроившихся у ворот
кооператоров, на Подгайцева, сбегавшего по ступенькам конторы, рванул так, что
колеса прокрутились на месте.
- Куда едем? - спросил Андрей.
- Домой. Ко мне домой.
- Зачем?
- Надо.
- Кому?
- Кому, спрашиваешь? - Заварзин глянул на Андрея, оценив дерзость вопроса.
- Тебе.
- Сколько заботы, волнений... Уж не знаю, смогу ли оправдать такое доверие.
- Сможешь. Я в тебя верю. С некоторых пор.
- С каких, интересно?
- С тех самых, когда мы по твоей дурости вляпались в историю с убийством.
Понял?! Вот с тех пор я в тебя и поверил.
- Я тоже, - сказал Андрей несколько бестолково.
- Что - тоже? Выражайся яснее!
- Тоже поверил, - улыбнулся Андрей. - В себя. Он уже понимал, что предстоит
нечто важное. И первая мысль была - неужели Заварзин что-то узнал о его ночном
визите? Неужели остались какие-то следы. Потом Андрей как-то внове осознал, с
кем
идет. Убийство того мужика на улице... Да, это сделал он, но организовал
Заварзин,
сам оставшись в стороне. Эта дикая пьянка - ведь пили за упокой чьей-то души,
опять кого-то пришили. Правда, на этот раз обошлось без него, но суть-то прежняя
-
рядом человек, готовый завалить его в любой момент.
И Андрей осторожно оглядывался по сторонам, чтобы успеть выскочить, как
только Заварзин снизит скорость. Вот они проскочили поворот, впереди светофор.
Но
Заварзин нажал на газ и машина успела проскочить на желтый.
- Ты это, - сказал он с ленцой, - не надо.
- Что не надо?
- Суетиться. Дверь не откроется... Блокировка. Да и опасаться тебе нужно не
меня. Помнишь того мужика из прокуратуры, которого вез недавно? Вот его
опасайся.
Он к тебе уж ручонки свои шаловливые протягивает?
- А чего ему ко мне протягивать?
- Ну как же... Убийцу ищет. Говорят, еще не было случая, чтобы не нашел.
Невероятной цепкости товарищ. Не зря он настоял, чтоб ты его подвез.
- Мне Михей приказал.
- Михей? - рассмеялся Заварзин. - А почему? Не знаешь? Могу сказать -
потому что его об этом попросил твои новый друг Пафнутьев.
Андреи не ответил. Насмешливый тон Заварзина позволял промолчать. Пусть
думает, что угодно. Как бы там ни было, Андрей понял - зачем-то он опять
понадобился.
- Приехали, - сказал Заварзин, круто сворачивая во двор. Андрей с интересом
огляделся - это был тот самый двор, в котором он побывал недавно среди ночи. -
Пошли. Поговорить надо.
- Поговорим, - ответил Андрей, и по тому, как взглянул на него Заварзин,
понял
- и этот ответ тому не понравился.
- Все ершишься... Напрасно.
- Напрасно старушка ждет сына домой, - улыбнулся Андрей.
- А вот тут ты уже прав. В самую точку попал.
Заварзин шел по лестнице позади Андрея, опасаясь, что парень может, чего
доброго, попросту удрать. И дверь открывал так, чтобы Андрей при всем желании не
смог бы проскочить мимо.
- Входи, - Заварзин чуть ли не силой втолкнул Андрея в квартиру, и тут же
захлопнул дверь, нажав какую-то неприметную кнопочку - заблокировал запор. -
Проходи в комнату, располагайся. Ты ведь у меня еще не был в гостях?
- Только собирался.
- Считай, что твоя мечта сбылась. - Заварзин сбросил пиджак. - Садись, - и
толкнул его в грудь так, что тот упал в низкое кресло. - Что ты все
топорщишься...
Расслабься, парень, расслабься... Выпьешь?
- Не хочется... Жара.
- Как хочешь... А я выпью, - Заварзин открыл бар, достал бутылку водки,
поставил на столик два стакана, сходил на кухню и принес из холодильника воду,
формочку с кубиками льда. - Оцени, как ухаживают за тобой, а?!
- Наверное, стою того...
- Ну ты даешь! Что ни скажу, все тебе не так, все ты поперек!
- Но ведь главное еще не началось?
- И опять ты прав... Потому и терплю твою непочтительность. Главное сейчас
начнется. И тогда тебе вряд ли захочется хамить, - Заварзин бухнулся в кресло,
налил
себе из большой бутылки треть стакана водки, бросил туда кубик льда. - А теперь
слушай. - Заварзин взглянул на Андрея жестче, без улыбки. - Знаешь, зачем
следователю понадобилось, чтобы именно ты отвез его в город на своем мотоцикле?
Не надо отвечать. Я спрашиваю не для того, чтобы ты отвечал. Пока ты сидел в его
кабинете и пил чай, не знаю, чем он там тебя еще угощал... Он отлучался?
Спрашиваю
- отлучался?
- Да... да.
- И довольно долго это было?
- Да, минут пять.
- Я могу даже предположить, что он отлучался не один раз?
- Два раза, - подтвердил Андрей. - Он сказал, что повестку оформлял... То
печать, то подпись... А когда все сделал, я уехал.
- Бланки повесток со всеми печатями и подписями у него в столе. Там их
столько, что он полгорода может вызвать, не отрывая задницы от стула. Пока ты
сидел
и хлопал ушами, он провел съемку колес твоего мотоцикла.
- Откуда ты знаешь? - насторожился Андрей.
- Сам видел.
- Случайно мимо проходил?
- Парень, кончай. Мне это надоело. Я не проходил мимо. Едва ты отъехал со
своим следователем, мне тут же позвонил Михей и обо всем доложил. Я рванул к
прокуратуре. И из соседнего двора, сквозь кустики все видел. Выскочил тощий
мужичонка с фотоаппаратом и давай вокруг твоего мотоцикла вертеться. Больше
всего
его интересовал протектор заднего колеса. Знаешь, почему?
- Они у меня не краденые.
- Дурак. Они не ищут ворованное. Они ищут убийцу. А когда мотоцикл
скрывается с места преступления, на дороге отпечатывается протектор именно
заднего
колеса. Ты как удирал? Переулком? Накануне шея дождь, земля была мокрая, следы
на
ней отпечатываются со всеми подробностями.
- Не помню...
- Ты ни фига не помнишь, потому что драпал, наделав в штаны. Они полдня
фотографировали ту дорожку после того, что ты устроил в то утро.
- Ну, устраивал, допустим, не только я...
- Заткнись, Андрей. Ты на крючке, понял? Протектор - это все равно, что
отпечатки пальцев. Царапины, камушки, повреждения... Тебя не взяли до тех пор,
пока
не проявят пленку, отпечатают снимки и сравнят с теми, которые сделали на месте
убийства.
Понял?
- Дальше, - проговорил Андрей, чувствуя, что внутри у него все похолодело.
- И мне хотелось бы знать - что будет дальше. Для всех нас. Или продашь, или
не продашь. Назовем вещи своими именами... Ты всех крепко подвел, по твоей
милости мы оказались участниками убийства, хотя договаривались совсем о другом.
- Дальше?
- Перестань повторять это слово! Нам светят срока. Про тебя не знаю, суд
решит
- расстрелять или посадить на пятнадцать лет. Не хочу об этом думать. Но о
ребятах,
оказавшихся под угрозой трех, пяти, семи лет тюряги... - Заварзин закурил и,
подойдя к окну, распахнул форточку. Поднявшись на небольшую табуретку, он отвел
штору в сторону, несколько раз глубоко затянулся, выпуская дым в форточку.
Выбросив окурок за окно, снова опустил штору и сел в кресло. Андрей выпил воды,
осторожно поставил стакан на столик.
- Хорошая вода, - сказал он, зная, что и эти его слова Заварзину не
понравятся.
- И водка хорошая. Но наше положение от этого не становится лучше. Ребята
согласились тебе помочь, хотя одно лишь наше молчание уже является уголовным
преступлением. Это называется "недоносительством".
- Если я правильно понял, - медленно проговорил Андрей, - от меня опять чтото
требуется?
- Слушай, ты, мудак! - Заварзин вскочил, схватил Андрея за горло, но тут же
отпустил. - Мне не нравится, как ты разговариваешь! Понял?! Не нравится.
- А я в полном восторге, как ты со мной разговариваешь, - Андрей поправил
воротник, запихнул подол рубашки под ремень. - Только просьба - хватит. С меня
достаточно. Я провинился? Хорошо. Виноват. Хотя мы сейчас оба знаем степень моей
вины, верно? - Андрей исподлобья посмотрел на Заварзина. - Мы ведь оба знаем
насколько я виноват и насколько не виноват? И не надо мне пудрить мозги. Тебе
есть,
что сказать - говори. Нечего сказать - гуляй.
Заварзин налил себе водки, бросил в стакан кубик льда, звякнувший глухо и
влажно, подождал, когда он почти растаял, и выпил холодную, чуть ослабленную
водку.
- Хорошо. Продолжим... Ты на крючке. Не только у следователя, но и у меня.
Согласен? В конце концов, к чему бы ни пришел Пафнутьев, мы с ребятами
свидетели... Если скажем, что в это время ты был в гараже, ремонтировал
машину...
Никто не сможет перешибить наши показания. Если скажем нечто противоположное,
то и этого никто не перешибет.
- Короче!
- Должок за тобой, парень. Пора платить. Заплатишь - и можешь отвалить. Если
захочешь, конечно.
- И на этот раз патроны менять не будешь? - Андрей вылил в стакан остатки
воды, но ставить бутылку на стол не торопился, даже взял ее как-то странно -
горлышко оказалось в кулаке, а сама бутылка торчала в сторону, напоминая
короткую
стеклянную дубинку.
Заварзин усмехнулся.
- Поставь. Ты мне нужен живым. Пока ты в долгу, тебя никто пальцем не тронет.
Вот так, - он взял у Андрея бутылку и поставил ее в угол. - Кстати, пустая
бутылка
гораздо опаснее полной.
- В каком смысле?
- В прямом. Полной бутылкой можно лишь оглушить человека, удар получается
мягче. А пустой - это смерть.
- Запомню.
- Сейчас тебе пригодится другое. Ты спрашивал о патронах... Патроны будут
боевые. Это говорю сразу.
- И после этого отвалите?
- Как сам захочешь, Андрюша. Может получиться, что войдешь во вкус и не
захочешь расставаться. Все-таки мы надежные ребята, на нас можно положиться. И
работаем грамотно, не оставляя следов.
- В этом я убедился.
- Вот видишь, теперь и сам знаешь - своих следов не оставляем. Теперь ты уже
наш, теперь тебя беречь будем... А если подведешь... Не будем беречь, и девочку
твою
не сможем спасти, если с ней что случится. Знаешь, сейчас столько хулиганья,
пьяни
всякой... А она девочка видная, каждый оглянется, у каждого душа дрогнет или еще
там что...
- Значит и о ней заговорили?
- Я же сказал - мы работаем надежно. С подстраховкой. Говорят, с мамашей
живешь, вдвоем? Видел я ее как-то, совсем старенькая... Она не перенесет, если с
тобой что случится. Хорошая женщина, но жизнь, видно, у нее была несладкая... А?
- Хочешь сказать, что я хорошо влип?
- Это зависит от того, как все назвать... Может, влип, а может, познакомился
с
отличными ребятами.
- Это я уже знаю.
- Правильно. Тебя же ведь не дали в обиду! "Продадут, - спокойно, будто это
само собой разумелось, подумал Андрей. - Ведь с кем-то разобрались, за чей-то
упокой пили в тот вечер. Вот так же напьются, когда со мной разделаются. Они не
будут долго колебаться - я для них становлюсь опасным. Или придется так в крови
вымазаться, чтобы и сомнений во мне не возникло, или же будут постоянно
испытывать заданиями с боевыми патронами... А может, не врет? В самом деле,
выполнить эту просьбу, снять угрозы со Светки, с матери.. Ведь с матерью им
разбираться не придется - как только узнает, что меня осудили за убийство... Для
нее
это будет конец. А они не остановятся..."
- Говори, я слушаю, - сказал Андрей.
- Ты готов?
- Да.
- Тогда пошли.
- Куда?
- В одно место. Не робей, все будет гораздо проще. Никаких мотоциклов,
обрезов, погонь, перестрелок...
Заварзин долго возился у двери - видимо, заменил замки, но еще не привык к их
секретам. Андрей, как и час назад, шел впереди, чувствуя спиной жар большого
заварзинского тела. Воздух в "мерседесе" разогревался точно так же, как и в
любой
другой машине, и Заварзин, распахнув дверцы, подождал несколько минут, пока
ветерок остудит внутренности обитой золотистым плюшем машины.
Ехали недолго, остановились на какой-то площадке с разбитым асфальтом и
дальше пошли пешком. События последних дней приучили Заварзина к осторожности,
теперь он избегал ставить свой "мерседес" возле тех домов, куда приезжал, а
последний квартал старался пройти пешком.
- Сюда, - сказал Заварзин и первым вошел в неприметный подъезд, привычно
отодвинув сорванную с петель дверь. Вместо стекол в нее были вставлены фанерки,
вырезанные из овощных ящиков, вместо ручек зияли дыры, будто кто-то пытался
открыть эту дверь с помощью бульдозера. Весь потолок был усеян черными пятнами,
словно подъезд постоянно подвергался какому-то дьявольскому обстрелу. Но все
было
гораздо проще здесь тешились шаловливые ребята. Юные, непотревоженные мозги это
забавляет, и потом приятно вот так безнаказанно напомнить о себе. Это же чувство
толкает юношей и девушек к обрезанию телефонных трубок, вспарыванию сидений в
автобусах, битью окон в проносящихся электричках, снятию глушителей с
мотоциклов. И все вместе создает ощущение, что город захватили не то марсиане,
не
то мощная десантная группировка враждебной державы.
Заварзин открыл дверь, исцарапанную гвоздями точно так же, как были
изуродованы все остальные двери, и вошел в квартиру.
Андрей с любопытством огляделся.
Полутемная, тесная прихожая с замусоленными обоями и слабой лампочкой под
пыльным светильником из крашеного стекла, тряпичная дорожка, картинка в
засиженной мухами рамке - не то "Незнакомка", не то "Три богатыря", не то
"Медведи в сосновом лесу" - все эти картины смотрятся на удивление неразличимо.
В единственной комнате Андрей увидел диван с накидкой и большой стол из
прессованной стружки, сдвинутый к окну. В комнате стоял полумрак, поскольку
плотные шторы не пропускали солнечного света, и только узкая щель напоминала,
что
за окном ясный день.
Еще раз окинув взглядом комнату, Андрей утвердился в своем подозрении -
квартира нежилая. В ней, наверно, кто-то прописан, числится здесь и не забывает
напоминать соседям о собственном существовании.
- Как гнездышко? - спросил Заварзин. Он сдвинул с дороги стул, отдернул
штору, обнажив немытое окно.
- Ничего... Жить можно. А как это понимать? - спросил Андрей, показывая на
полосатый несвежий матрац, лежащий почему-то на столе.
- Не все сразу, дорогой. Не все сразу. Скажу только - здесь нет ничего
случайного, никто по пьянке на этом столе не спал, а матрац приготовлен для
тебя.
- Даже так? Кому-то было известно, что я здесь буду?
- Конечно.
- И ты знал?
- А куда же тебе деваться? Я как увидел твою девочку в нашей конторе той
ночью, помнишь? Так вот, увидел и сразу все понял.
- ,Что же ты понял?
- Мне стало ясно, Андрюша, что отныне никуда тебе от нас не деться. Но не
будем об этом... Подойди сюда, - Заварзин подозвал его к окну. - Что ты видишь?
- Ничего особенного... Город.
- Правильно. Ты находишься на четвертом этаже. Перед тобой сквер. Вон там
разворачивается трамвай, причем со страшным скрежетом. И во время разворота люди
на расстоянии ста метров не слышат ничего другого. Только скрежет. Все они в это
время смотрят на красный трамвай и ждут, когда же он закончит свой идиотский
разворот, от которого все переворачивается внутри. Теперь смотри на этот сквер.
Посередине клумба с прекрасными цветами...
- Вижу.
- Молодец. А чуть правее, в просвете между деревьями, скамейка голубого
цвета.
Видишь?
- Вижу.
- Сейчас на ней никто не сидит. А завтра, ровно в двенадцать часов дня на эту
скамейку сядет человек в пиджаке и брюках грязно-серого цвета. Ты уже имел
счастье
общаться с ним.
- Следователь?
- Умница. Ты в это время будешь лежать вот на этом стеле, на этом матраце. В
руках у тебя будет прекрасная штуковина с оптическим прицелом. Стрелять умеешь.
Ты делаешь один выстрел, ставишь винтовку вон в ту кладовочку и спокойно
уходишь.
И мы в расчете.
- А если не соглашусь?
- Согласишься. По многим причинам. Первая - твоя девочка. Ты ведь не хочешь
ее потерять? А мы вынуждены будем принять к ней меры, чтобы сохранить
дисциплину в наших рядах. Вторая причина - ты на крючке. Ты же убийца,
Андрюша! Тебе спасаться надо. И самое главное - я привел тебя сюда, рассказал о
нашей невинной затее... И если все сделаем сами, то тем самым отдаем себя в твои
руки. А мне бы этого не хотелось.
- Но тогда я отдаю себя...
- Нет, не отдаешь. Ты уже у меня в руках.
- И мы в расчете?
- Клянусь!
- А почему ты хочешь, чтобы это сделал я? Зачем еще одного человека
впутывать?
- У тебя такие дела хорошо получаются. И потом... Мне кажется, ты сам искал
способ расплатиться за доброе отношение... Смотри - идет трамвай. Слышишь
скрежет? Это здесь, на четвертом этаже, в ста метрах от поворота... А какой ужас
там,
на перекрестке!
- Я никогда не стрелял с оптическим прицелом. Заварзин прошел в коридор,
открыл дверцу встроенного шкафа, вынул винтовку, причем, она оказалась гораздо
меньшего размера, чем ожидал увидеть Андрей. Над стволом действительно
красовалась черная труба прицела с линзами, сверкнувшими зловещим фиолетовым
блеском. Заварзин любовно погладил винтовку, щелкнул затвором, протянул Андрею.
- Познакомься. Очень послушная, исполнительная... Я отношусь к ней, как к
любимой женщине... И она отвечает взаимностью. Вы поймете друг друга и, кто
знает,
между вами может возникнуть чувство... А?
Андрей взвесил винтовку на ладонях - она оказалась достаточно тяжелой.
- Еще несколько подробностей, - Заварзин подошел к окну. - Смотри, рама
будет приоткрыта сантиметров на пять... Не больше. Окна грязные, сквозь них
ничего
не видно. Ты ложишься на стол, устанавливаешь ствол и спокойно дожидаешься,
когда
на голубую скамейку справа от дерева сядет известный тебе человек. Да, чуть не
забыл, - Заварзин прошел в коридор и вернулся с короткой черной трубкой. -
Глушитель! Выстрел будет не громче щелчка пальцев.
- И мы в расчете?
- Да! - воскликнул Заварзин. - Да, черт тебя подери!
- Завтра?
- Да, завтра, в двенадцать ноль-ноль наш приятель сядет на ту скамейку. Но
может и опоздать - советская система, ничего не поделаешь. Несколько технических
советов... Внутри, в этой штуковине, - он положил ладонь на прицел, - нанесено
перекрестие нитей... Ты должен совместить...
- Знаю.
- Это неважно, - опять нахмурился Заварзин. - Я должен быть уверен, что ты
знаешь. Не надо рвать спусковой крючок... Спокойно, нежно, понял? Не торопи
выстрел. Просто дожидайся, пока эта штуковина сама решит, что пора выстрелить.
Терпеливо нажимай на крючок, не торопясь. Эта красавица сама знает, когда
кончить.
Понял?
- И мы в расчете?
- Да! - взревел Заварзин в бешенстве.
- И я сматываюсь?
- На все четыре стороны.
- Как я войду сюда?
- Я дам тебе ключ.
- Давай.
- Завтра. Утром, за пятнадцать минут до срока, ты возьмешь ключ под ковриком
у входа. Эту штуковину найдешь в кладовочке, заставленной лыжами, швабрами и
прочей гадостью. И в ней будет один патрон.
- Одного мало.
- Это хороший патрон и его будет вполне достаточно. После выстрела ставишь
винтовку на место, ключ вешаешь на гвоздик возле двери и уходишь. Захлопнешь
дверь и отправишься по своим делам. Мотоцикл оставь где-нибудь подальше, за пару
кварталов. Вопросы! есть?
- Ты уверен, что я его узнаю?
- За пять минут до двенадцати зазвонит телефон, - Заварзин поискал глазами
аппарат. - И тебе сообщат, во что тот человек одет.
- Звонить будешь не ты?
- Не имеет значения. Звонить будет тот, кому удобнее.
- И мы в расчете?
- Если задашь этот вопрос еще раз, я сам прикончу тебя из этой штуковины,
понял? А теперь иди и отсыпайся. Не вздумай пить. У тебя должна быть твердая
рука.
- И верный глаз, - добавил Андрей, поднимаясь.
Расставшись с Заварзиным, Андрей бездумно сидел на той самой скамейке, на
которой завтра в двенадцать ноль-ноль должен оказаться Пафнутьев. Вроде бы
слежки
не было, но Заварзин вряд ли вот так легко оставит его одного. Наверно, все-таки
откуда-то наблюдают.
Андрей ждал трамвая. Действительно, приблизившись к перекрестку, тот стал
разворачиваться с таким металлическим визгом, что выстрела, прозвучавшего вон
там,
за тем окном на четвертом этаже дома, наверняка здесь никто не услышит. Человек
бесшумно откинется на скамейке и долго его будут принимать за пьяного, пока ктонибудь
не взглянет внимательнее.
Андрей осмотрелся. Никто не выглядывал из-за газетного киоска, никто не
обращал на него внимания с соседних скамеек, из толпы на остановке трамвая. Но
за
ним легко было наблюдать сквозь немытые окна гастронома, из машин, стоявших на
противоположной стороне улицы, из окон домов, окружающих этот небольшой
пыльный скверик...
"Ладно, - подумал он, - авось." И с удивлением вдруг ощутил спокойствие. То
ли продуманность покушения убедила его в собственной неуязвимости, то ли
принятое решение освободило от колебаний, но Андрей почувствовал вдруг какую-то
опустошенность. До него дошло, что спасаться надо не только от Пафнутьева, но и
от
своих друзей. Вряд ли он оставят его живым после того, как выполнит задание.
Хотя,
им ведь и в будущем понадобятся исполнители для таких деликатных дел... И опять
все начнется сначала? Так и в самом деле можно стать наемным убийцей... У него
не
было выхода. Или же его возьмет Пафнутьев и тогда будет суд за умышленное
убийство, или же его возьмут свои и исход будет ничуть не лучше.
В последний момент, когда двери трамвая вот-вот должны были захлопнуться,
Андрей сорвался со скамейки, в несколько прыжков преодолел расстояние до
остановки и успел впрыгнуть в вагон. Выглянул в окно - никто не бросился вслед,
никто не выскочил из-за киоска. Правда, несколько машин, стоявших перед красным
светофором и у тротуара, тронулись с места. Одна из них двинулась по улице вслед
за
трамваем. Тут уже была какая-то определенность - если следят, то только из этого
вот зеленого "жигуленка", который бойко мчал по улице, но, тем не менее, трамвай
не
обгонял.
Остановка. И хотя впереди горел зеленый свет, "жигуленок" притормозил,
причем,
остановился не посередине дороги, как это бывает, а причалил к обочине. Но едва
трамвай двинулся дальше, выполз на проезжую часть и "жигуленок". Андрей знал,
что
впереди будет тупик - достаточно широкий круг, внутри которого стояли
всевозможные ларьки, киоски, небольшой цветочный базар, и машина не сможет
сопровождать трамвай на всем протяжении разворота. Пройдя вперед, Андрей сел у
самой кабины водителя, но так, чтобы тот не мог видеть его в зеркало. Когда на
последней остановке все сошли, он остался, пригнувшись на своем сидении.
"Жигуленок", казалось, пребывал в растерянности - Андрея среди пассажиров не
было, но и вагон со стороны проезжей части выглядел пустым. Водитель заметался -
дал задний ход, потом рванулся вперед, но там не оказалось дороги. А трамвай тем
временем, не закрывая дверей, продолжал свой путь по кругу. И в тот момент,
когда
проходил мимо цветочного базара, Андрей выпрыгнул наружу и тут же протиснулся в
узкое пространство между ларьками. Оказавшись перед дощатым забором какой-то
стройки, перемахнул через него, пробежал, не останавливаясь, между завалами
бетонных плит, балок, кирпичей. Стройка оказалась безлюдной, и, выйдя в
распахнутые ворота. Андрей почувствовал себя в безопасности. Он был доволен
собой
- оторвался от преследователей, даже не дав тем понять, что заметил их.
К тому, где жила Света, Андрей прошел по дороге, которой никогда не ходил. И
даже в последний момент не решился войти сразу, а лишь дождавшись, когда на
дорожке вдоль дома не было ни души, проскользнул в подъезд.
Света сама открыла дверь и Андрей, войдя, тут же захлопнул ее за собой.
- Гонятся? - спросила она с улыбкой. Андрей молча смотрел на нее, не слыша
вопроса. Он был уже счастлив, что видит Свету, что она дома.
- Какая ты красивая, - произнес он привычное приветствие. - Просто
невероятно.
- Ты тоже ничего... Только задерганный немного... Что-то случилось?
- Ты одна?
- Одна, но мои скоро вернутся. Через полчаса... Можем успеть, а? Если
постараться, конечно. Постараемся?
- Нет, - он покачал головой. - Потом... Раздался телефонный звонок, и до того
как Андрей успел остановить Свету она взяла трубку.
- Да? - сказала она с улыбкой. - Слушаю! - И тут же протянула трубку
Андрею. - Тебя.
- Меня?! - он зажал ладонью микрофон и с ужасом смотрел на Свету. - Но
никто не знает, что я здесь... Вернее, никто не должен знать. Он назвался?
- Нет, просто попросил передать трубку. Я подумала, что ты ждешь этого
звонка... Если хочешь, скажу, что тебя нет, а?
- Да уже поздно... Слушаю, - сказал Андрей в трубку.
- Ты так ловко обставил моих мудаков, что теперь-то я уверен в тебе
полностью,
- Андрей узнал голос Заварзина.
- А ты сомневался?
- Конечно.
- Подбери другого.
- Лучше парня мне не найти. И Свете тоже, - и Заварзин, повесил трубку.
Андрей прошел в комнату, упал в кресло и опустил лицо в ладони. Света
пристроилась рядом, попыталась заглянуть в глаза.
- Ну давай, - сказала она. - Выкладывай.
- Они снова взяли меня в оборот, - произнес Андрей, помолчав. - Они снова
взяли меня в оборот.
- Новый заказ?
- Да.
- Когда?
- Завтра.
- Это прекрасно! - воскликнула Света. - За ночь мы проедем не меньше
пятисот километров. А при хорошей погоде и всю тысячу.
- Тысячу километров - это хорошо, - проговорил Андрей. - Но в какую
сторону?
- А! - она шало блеснула глазами. - На все четыре стороны!
- Ну, ты даешь... - встал, подошел к окну, долго сквозь гардину всматривался
в
уличное движение и все-таки высмотрел уже знакомый зеленый "жигуленок".
- Света, слушай внимательно. Я не знаю, как все сложится дальше, но у меня
должны быть развязаны руки. А для этого ты должна быть в безопасности.
- В каком смысле?
- Если я сделаю что-то не так - пострадаешь ты.
- Пусть попробуют!
- Не надо. Света. Они могут. Ты должна исчезнуть. На неделю. За эти дни много
чего случится... Я сейчас на двух крючках - у следователя и у Заварзина...
Помолчи.
Ты должна исчезнуть. Прямо сейчас. Я выхожу из дому, вслед за мной отъезжает вон
тот зеленый "жигуль", - Андрей подвел Свету к окну, - видишь? Ты говорила, у
тебя
есть подруга? Можешь к ней забраться на неделю?
- В общем-то, могу, но я не понимаю...
- Да не надо ничего понимать! - сорвался Андрей. - Я предупреждаю тебя об
опасности. Я говорю, откуда она, эта опасность. Я говорю, как ее избежать.
- А я должна только слушаться?
- Да. Ты должна слушаться.
- Но сию секунду я не могу исчезнуть... Может быть, вечером? Андрей! Помоему,
ты паникуешь... Ведь ничего не случится, если я чуть повременю, а?
- Ты даешь слово, что сегодня же исчезнешь на неделю?
- Даю.
- Позвони ей сейчас, своей подруге, и договорись. И главное - чтобы она
держала язык за зубами. Никому. Понимаешь - в полном смысле слова.
- Все так опасно? - посерьезнела Света.
- Опасней не бывает. Знаешь, какая моя главная задача на эту неделю? Выжить.
- Может быть, нам обоим скрыться у подруги, а? Прекрасная будет неделя,
Андрюша?
- Понимаешь... Это будет, конечно, прекрасная неделя, но... последняя. Я на
двух
крючках и мне нужно избавиться от обоих.
- Это возможно?
- Попытаюсь. Все. Мне надо идти. - Андрей поднялся, еще раз посмотрел в
окно. Машина стояла на месте. - Сейчас я их уведу. И ты не затягивай. Скоро
такое
завертится...
- А мне не хочешь рассказать?
- Хочу. Но нельзя. Ты не должна этого знать. Так будет безопаснее. Не знаешь
и
все. Это сразу видно - знаешь или нет.
- Думаешь, попадусь?
- Ох, Света... Я стараюсь все предусмотреть... Ну... - он обнял ее, поцеловал
в
губы. - Если б ты знала, какая ты красивая!
- Не скромничай. Ты тоже ничего. Ну, ни пуха!
- К черту!
Андрей никак не мог понять - зачем Заварзину понадобилось именно его
задействовать на это убийство? Ведь куда проще подключить своего боевика и без
всяких хлопот убрать Пафнутьева, если уж он так мешает. Но постепенно понимание
приходило к нему и он вынужден был признать, что расчет Заварзина правильный.
Убийство должен был совершить именно Андрей. Следы он оставит в любом случае.
Отпечатки пальцев на винтовке, наверняка его сфотографируют возле этого дома,
возле той скамейки, скорее всего уже щелкнули. При необходимости его легко можно
будет сдать правосудию и заткнуть им все дыры. А поскольку у них есть люди в
милиции, значит, кто-то еще и звезду получит. Если в этом надобности не
возникнет,
то Андрей навсегда становится послушным исполнителем. Опять же, у него явная
причина избавиться от Пафнутьева - ведь тот его заподозрил, если, конечно,
верить
Заварзину. Но тут он, похоже, не врет... Остается один выход - Пафнутьев должен
исчезнуть, а Заварзин должен отстать.
Выйдя на улицу, Андрей оглянулся на зеленый "жигуль" и пошел в
противоположную сторону. Машина осталась на месте. Через сотню метров опять
оглянулся - его никто не преследовал. Значит, стерегли Свету.
Он вошел в телефонную будку.
- Ты еще дома?
- Да, вот собираюсь... Уже созвонилась с Леной. Она ждет.
- Подожди, пока не выходи. По-моему, зеленый "жигуль" стоит под твоими
окнами.
- Знаешь, его нет. Только что уехал. Но не за тобой, а в другую сторону.
- Понятно. Будь осторожна. Главное начнется завтра.
Андрей повесил трубку, осторожно выглянул из будки, но не увидел ничего
подозрительного. Ему нужно было побывать в нескольких местах, причем, оставаясь
незамеченным. Это было главным условием успеха задуманного.
Сначала он прошел к дому, где жил Заварзин. Но сколько ни ходил вокруг, ничто
не привлекло его внимания. Окна квартиры были, как всегда, зашторены, форточки
закрыты. Тогда Андрей направился к дому на противоположной стороне улицы.
Судя по всему, здесь недавно шли ремонтные работы - вокруг разбросаны комья
смолы, тут же бочка, в которой эту смолу растапливали, в торце дома был
установлен
подъемник. С его помощью, видно, на крышу доставляли смолу и заливали
протекающие места. Дом был окружен бестолково разросшимися кустами, поэтому,
когда Андрей бродил вокруг, никто не заметил его, никто не обратил внимания. Он
и
сам не знал, зачем забрался сюда, но чувствовал, что не зря.
- Ничего, ребята, - время от времени бормотал он себе под нос. - Дайте
немного времени, совсем немного и мы все утрясем... Только не торопите меня, не
толкайте под локоть...
Андрей поймал себя на том, что не хочет думать о безвыходности своего
положения. Природа словно бы взяла на себя заботу о его духовном здоровье,
выключив тяжкие раздумья. Он понимал, что положение скверное, но не отказывался
от попытки спастись. Так начинающий шахматист, проиграв партию, все-таки не
сдается, надеясь то ли на чудо, то ли на зевок противника, то ли не осознавая
своего
положения.
А почему они решили избавиться от Пафнутьева? - вдруг возник вопрос в его
сознании. Заварзин не хочет, чтобы он вышел на меня? Но тогда куда проще
избавиться от меня... Значит, он и на них вышел... И попались они по-крупному,
если
даже мое исчезновение их не спасает...
Андрей вдруг увидел, что сидит на скамейке, на которой завтра должен
оказаться
Пафнутьев. С удивлением осмотрелся, пытаясь вспомнить, как здесь оказался, какой
дорогой пришел...
Трамвай долго стоял на остановке, входили и выходили люди, наконец он
тронулся. Приблизившись к повороту, остановился. Горел красный свет светофора.,
Вспыхнул зеленый и тут же начал набирать силу скрежет колес о рельсы.
"Как я раньше не замечал этого визга, - озадаченно подумал Андрей. - Сколько
вообще всего происходит вокруг, чего я не вижу... И нужны какие-то события,
потрясения, чтобы это стало видимым, ощущаемым".
Откинув голову назад, он увидел сероватую от пыли листву-. "Листья, казалось,
были вырезаны из жести и раскрашены в зеленовато-серый защитный цвет. И небо, с
которого лилась невыносимая жара, тоже было какого-то сероватого цвета.
- Ну что ж, - сказал он, поднимаясь. - Ну что ж...
Андрей перебежал через дорогу и прошел во двор пятиэтажного дома, из которого
завтра ему предстояло стрелять. Вошел в подъезд, медленно поднялся на пятый
этаж,
осмотрелся. Сделанный в полотке лаз был закрыт металлической дверью. Хотя к раме
были приварены петли, замка он не увидел. Спустившись вниз, зашел в соседний
подъезд, потом еще в один и, наконец, в пятом или шестом нашел то, что искал -
тяжелую лестницу. Не раздумывая, он отнес ее в первый подъезд и повесил на
пустующие крючья между четвертым и пятым этажами. Такие лестницы должны
висеть в каждом подъезде. Никто не остановил его, никто не обратил внимания.
Уже спустившись во двор, остановился. Что-то озадачило его. Подобрал во дворе
толстую рейку от какой-то упаковки, снова поднялся на пятый этаж. Уперев планку
в
квадратную дверь на чердак, с силой надавил на нее. Дверь поддалась. Значит, не
была
завалена, значит ею можно пользоваться. После этого перешел в крайний подъезд с
другой стороны - и здесь дверь поддалась.
Когда мать открыла дверь, он поразился, словно впервые увидел ее возраст.
- Славно тебе, Господи, - проговорила она. - Пришел...
- А ты уж и не надеялась?
- Да как тебе сказать, - мать тщательно запирала замок. - Не знала, что и
думать... У тебя ничего не случилось?
- Да вроде... А почему ты спрашиваешь?
- Не знаю... Почему-то подумалось, почему-то спросилось...
Андрея опять резанули маленькие открытия - ее возраст, беззащитность,
готовность принять сына таким, каков он есть. Если раньше она пыталась что-то в
нем
исправить, что-то улучшить, то теперь этого не было.
- Мне никто не звонил?
- Света звонила... Что-то давно ее не видно... - проговорила мать как-то
неловко, словно позволила себе заглянуть в недозволенное место. - У вас все в
порядке?
- Можно и так сказать.
- Андрюша, ты что-то не договариваешь?
- Ты спросила, все ли в порядке? Отвечаю у нас с ней все прекрасно.
- А на работе?
- И там. Более или менее.
- Есть будешь?
- Как скажешь, - Андрей понимал, что ей хотелось усадить его за стол,
накормить обедом. И хотя есть не хотелось, он все-таки сел. Потом вышел во
вторую
комнату, вынул из книги несколько тысячных бумажек и, вернувшись на кухню,
положил их на стол. - Возьми... Авось сгодятся.
- Боже, откуда столько?!
- За два месяца заплатили... У них не всегда деньги есть, часто
задерживают...
Вот и дали сразу.
- А у тебя-то осталось?
- Да. На бензин есть.
Андрей не помнил, как пообедал, не смог бы наверно сказать, что ел, и осознал
себя лишь за своим столиком - просматривал письма, записки, телефоны и сбрасывал
в корзину все лишнее, ненужное. Вынув из-под бумажной подстилки в ящике
сберегательную книжку, он положил ее сверху, чтобы мать могла найти сразу. Его
охватило желание закончить все дела, подчистить свое пребывание на земле.
- Да! - воскликнул он, увидев в дверях мать. - Я пообещал свой мотоцикл
Николаю!
- Какому Николаю?
- Привет! Двоюродному брату! Если объявится - скажешь, что мотоцикл может
забирать.
- А сам как же?
- А! - Андрей вскочил, вспомнив, что звонила Света. (?на оказалась дома. - Ты
звонила?
- Да, хотела убедиться... Ничего не отменяется?
- Все остается в силе. И даже более того.
- Я уже собралась. Тут родители пришли, сейчас пробегусь по магазинам я...
Хлеба куплю, молока... И все'.
- Света, я очень тебя прошу - не тяни!
- Будь спок! - и она положила трубку. Горькое чувство охватило Андрея. Он
прощался. С домом, с матерью, со Светой, прощался с самим собой. Он знал, что
завтра его не будет, не будет того, кем был сегодня. И заранее разрывал
отношения с
собой сегодняшним. Искоса поглядывая на спину, видел в дверях мать - она
наблюдала за ним, не говоря ни слова.
- Послушай, - спросил Андрей, - помнишь, у меня был тубус для чертежей?
Толстая такая черная труба, а сбоку ручка?
- Посмотри на антресолях... Там твои рисунки лежат. Я как-то собрала их, все
свернула, в эту трубу и засунула.
Андрей приставил кухонную табуретку, забрался на нее и через минуту спрыгнул
на пол, держа в руках тубус. Когда-то он ходил в изостудию, рисовал кувшины,
пластмассовые овощи, а как-то руководитель студии привел на занятие девушку, и
Андрей был потрясен, подавлен, когда натурщица, раздевшись донага, спокойно
поднялась на подставку. Студийцы тоже были в легком шоке, расходились,
возбужденно разговаривая о чем-то постороннем - это были молодые ребята,
вчерашние школьники и многие из них вообще впервые видели голую женщину. Все
это вспомнилось Андрею, когда он освобождал тубус от старых рисунков. Мельком
пролистнув их, нашел и ту девушку, - на ней задержал взгляд чуть подольше.
Завернув рисунки в газету, сунул за шкаф. А вот тубус осмотрел внимательнее,
проверил замочек, хорошо ли укреплена ручка, плотно ли прилегает крышка. Все
действовало, все было в порядке, а то, что тубус оказался исцарапанным, в
разноцветных пятнах, оставшихся со времен художественной студии, не смущало.
- Уж никак снова решил заняться рисованием?
- К тому идет, - усмехнулся Андрей.
- А что, у тебя неплохо получалось, - мать поняла ответ; сына - на этот раз
совсем не для рисунков понадобился тубус.
Не сразу, далеко не сразу согласился Халандовский на встречу с
корреспондентом.
Кряхтел, стонал, но, в конце концов, Пафнутьев уломал его, пообещав вести себя
пристойно и лишних вопросов не задавать. Потому-то Халандовский встретил
Пафнутьева и Фырнина с некоторой настороженностью. Он обреченно взглянул на
них, хотел что-то сказать, но не сказал, лишь смутно улыбнулся, махнул рукой в
сторону комнатных тапочек. Попытку Пафнутьева извлечь что-то глухо звякнувшее,
он пресек - просто взял чемоданчик у того из рук и поставил в угол. И тут же
подхватил гостей под локти, повел их по коридору в комнату. Прекрасно знал
Халандовский, что осталось в чемоданчике. Едва лишь взглянув на Пафнутьева,
сразу
понял - с водкой заявился. Но представляя, как она ему досталась, великодушно
пренебрег бутылкой.
Фырнин вошел в комнату, с любопытством осмотрелся. И многое его здесь не то
чтобы удивило, он знал, к кому пришел, многое озадачивало. Ему приходилось
бывать
в квартирах, где дорогие вещи были в центре существования хозяев, казалось,
хозяева
жили при них в качестве музейных служителей - чтобы смахивать пыль,
обслуживать и показывать посетителям видеомагнитофоны, телевизоры, наборы
фужеров с золотыми нашлепками и прочую дребедень. В квартире Халандовского все
это присутствовало, но как-то естественно, вроде иначе и быть не могло. На
видеомагнитофоне стояла пепельница и в ней дымилась сигарета. Японский телевизор
был засунут в угол, заставлен какой-то вазой с подвядшими цветами, причем, экран
чем-то запачкан, а роскошные фужеры, место которых только за толстыми
стеклянными дверцами, стояли на журнальном столике и словно ждали, когда их
возьмут в руки, ощутят их тяжесть, посверкивающие грани насечки.
- Садись, Паша, - сказал Аркаша, - и вы тоже присаживайтесь, - он показал
Фырнину на кресло. Халандовский не сделал даже попытки включить диковинный
телевизор, похвастаться каким-то фильмом, он и не вспомнил об этих игрушках. Но
зато, открыв какую-то дверцу в шкафу, вынул запотевшую бутылку смирновской
водки, украшенную царскими гербами, наклейками и капельками влаги на боку.
- Ого! - сказал Пафнутьев, подхватив бутылку и тут же принявшись ее
рассматривать.
- Круто, - обронил Фырнин, оживившись.
- Ребята подарили, - безутешно произнес Аркаша. - Если, по-вашему, это
взятка, - поднявшись с кресла, он задернул плотные шторы, отгородившись от
слепящего солнца, и в комнате сразу установился приятный полумрак.
- От такой взятки и я бы не отказался, - сказал Пафнутьев без всякой задней
мысли, просто, чтобы поддержать разговор, но Халандовский понял по-своему, он
все
понимал по-своему, причем, каждый раз оказывалось, что понимал правильно.
Произнесенное слово у него начинало работать, едва только он проговаривал его.
- Подарю, - кивнул Халандовский.
И Пафнутьев понял - никакие силы морали и закона уже не спасут его, он уйдет
отсюда с бутылкой смирновской водки. Пафнутьев и сопротивляться не стал. А
хозяин
тем временем все с той же неспешностью принес из холодильника уже нарезанную
рыбу, Пафнутьев не знал даже, как она называется - копченая, полупрозрачная, без
костей и шел о-" нее запах, способный перебить все человеческие убеждения, все
статьи уголовного кодекса, да и гражданского тоже. Потом Халандовский на глазах
гостей порезал крупные красные помидоры, не стараясь сделать кусочки изысканнее
- они были крупными, на срезе сахаристыми и в свете низкого закатного солнца,
бросившего сквозь шторы щедрый свой луч на столик, помидорные кусочки
вспыхнули, будто в каждом загорелась маленькая электрическая лампочка.
- Вы какие рюмки предпочитаете? - спросил он у Фырнина, раскрыв
стеклянную дверцу стенки. Тот помолчал, пытаясь понять вопрос, а ответить так и
не
успел. - Я так и думал, - одобрительно кивнул Халандовский. - Будем пить из
профессиональных.
- Это каких? - радостно изумился Фырнин.
- А вот из этих, - на столе будто сами по себе возникли граненые хрустальные
стопки, граммов по сто емкостью. - Недавно был в гостях. Хорошие ребята... И
спеть
могут, и сплясать, и власть" умеючи ругают, - Халандовский ушел на кухню,
продолжая неторопливый свой рассказ, вернулся, и, таким образом, гости услышали
только окончание истории. - Наливают мне, а в рюмке... Ну, не больше чайной
ложки... Я выпил, как порядочный, чтоб хозяев не огорчать, а потом долго
всматривался в стопку - не то было что-то в ней, не то не было...
- Так и ушел трезвым?
- Нет, пришлось слукавить... Хозяйка петь взялась, все ей внимание уделили,
хозяин принялся гитару в порядок приводить, а я тем временем - вроде бы дурак
глупый и ничего не соображаю - выливаю полбутылки водки в стакан для воды,
подкрашиваю компотом... Песни веселые слушаю, а сам из стакана прихлебываю...
Прекрасный получился вечер, - тяжело опустившись в кресло, Халандовский
наполнил рюмки, поднял свою в приветственном жесте и молча выпил. Пафнутьеву и
Фырнину не осталось ничего, как последовать его примеру. Водка от всех причин
отличалась тем, что пахла не ацетоном, не самогоном, хотя и самогон может
пахнуть
обворожительно, нет, она пахла водкой, от чего Пафнутьев отвык давно и даже не
представлял себе, каков у нее настоящий запах. - Как напиток? - спросил
Халандовский, - он все-таки знал цену своему столу и хотел чуть-чуть признания.
- Что тебе сказать, Аркаша... Вот как живешь, за кем-то бегаешь, кого-то
ловишь... И постепенно теряешь ощущение настоящей жизни, забываешь даже, как она
пахнет, как выглядит, забываешь, какой у настоящей жизни вкус, цвет... А пахнет
она,
оказывается, вовсе не хлоркой из следственного изолятора, не конфискованным
самогонным аппаратом... Вот ты и напомнил, как настоящая жизнь пахнет, какой у
нее вкус, какова крепость...
- Такие напитки - это счастливейшие вехи в нашей жизни, - добавил Фырнин.
Халандовский кивнул. Он был удовлетворен ответом. И в благодарность за
хорошие слова снова наполнил стопки. Белая рубашка на его груди была распахнута,
рукава подкатаны, от уха по шее тихонько пробирался ручеек пота, но Халандовский
не замечал его. Он снова поднял стопку и как-то безутешно выпил. Прислушиваясь к
себе и убедившись, что водка попала, куда ей и следовало, подцепил на вилку
сразу
два ломтя рыбы, сунул их в рот. Пафнутьев не мог не восхищаться той
убежденностью
в каждом жесте, которая исходила от хозяина.
- Говори, Паша, - сказал Халандовский. - Мы здесь одни.
- Голдобов богат?
- Да.
- Очень? - спросил Фырнин.
- Да. Ведь мы на ты, правильно? Я так и думал... Ты хочешь спросить -
законные ли его богатства... Отвечаю - нет. С твоей точки зрения. А с моей -
вполне
законны.
- Хорошая рыба, - сказал Пафнутьев. - Как она называется?
- Осетрина холодного копчения. Сейчас еще нарежу.. - Халандовский поднялся
и, не обращая внимания на протестующие крики Пафнутьева, выше)! на кухню.
Вернулся он с деревянной подставкой, на которой лежал початый балык. Плотно
усевшись в низкое кресло, нарезал несколько кусков балыка. - Уж коли не знаешь,
как она называется, ты должен хорошо ее запомнить... Эта закуска всем хороша, но
есть у нее и большой недостаток.
- Не заметил.
- От нее не пьянеешь. И приходится пить вдвойне. Вы к этому готовы?
- Как пойдет разговор, - улыбнулся Фырнин. Он не торопился задавать вопросы,
зная, что в любом случае о нем не забудут и о его интересах тоже.
- Тоже правильно, - кивнул Халандовский. - Колбаса стоит тысячу рублей
килограмм. Рулон бумаги для обертки весит тысячу килограмм. Продав всю колбасу,
завернутую в этот рулон, я получаю чистый и честный миллион рублей. Правильно?
Никого не обвешивая, никого не обманывая. Это один колбасный отдел одного
гастронома. И от Голдобова зависит получит ли этот гастроном колбасу, получит ли
бумагу. Заметь, миллион получается при совершенно честной работе.
- А при недостаточно честной?
- Эту цифру можно удвоить. А если колбасу продать подороже, то, сам
понимаешь...
- И это тоже зависит от Голдобова? - спросил Фырнин.
- Да. Нужна очень кропотливая экспертиза, чтобы установить истинную цену
колбасы... Ну, и так далее. Я назвал самый простой, школьный пример. Об
остальных
говорить не буду, да это тебе и не нужно. Ты вышел на Голдобова?
- Да.
- Колбасные дела?
- Нет. Убийство, - Пафнутьев отвечал не только Халандовскому, но и Фырнину.
- Коля Пахомов? Все правильно, это его работа.
- А ты это знал?! - откинулся в кресле Пафнутьев.
- Конечно, - печально ответил Халандовский. - Это все знают. Но ведь нужны
доказательства, правильно? Ты нашел доказательства?
- Похоже, что нашел.
- Тогда берегись. Твой шеф - его человек.
- Анцыферов? - уточнил Фырнин.
- Валя, не надо фамилий, хорошо? - Я неуютно себя чувствую в собственном
доме, когда звучат такие фамилии, - Халандовский снова разлил водку в стопки.
Бутылка оказалась пустой и он отставил ее в угол. - Сейчас пропустим по одной и
покажу свои семейные фотографии...
- Может быть, в другой раз семейные-то?
- Я покажу, а если не понравятся, отложишь в сторону. Но ты не отложишь, ты
попросишь на память, хоть одну, хоть половинку... Но я не дам. Посмотреть
позволю,
а подарить не могу.
- Почему, Аркаша?
- Жить хочется, Паша.
- Кто-то мне уже говорил эти слова...
- Ты услышишь их еще не раз. Каждый умный человек, к которому подойдешь со
своими вопросами, может их произнести, - Халандовский взял с полки конверт и
протянул его Пафнутьеву. - Когда ты позвонил, я сразу понял, какие вопросы
будешь
задавать. И подготовился. Пойду пошарю в холодильнике, может, найду чего
закусить,
а вы пока посмотрите фотки, - Халандовский поднялся и вышел на кухню.
Снимки оказались странные. На всех была изображена часть улицы, снятая сверху
- решетчатый забор, ворота, машина с раскрытым багажником и люди, несущие
какой-то груз. На одних снимках они были рядом с машиной, на других уже по ту
сторону ворот, на третьем кто-то придерживал ворота...
- Это Первый, - сказал Халандовский, ткнув толстым волосатым пальцем в
человека, придерживающего ворота. - А это Голдобов, - он показал на человека,
который стоял у второй половинки ворот.
- А зачем так много снимков? Ведь они одинаковые? - спросил Фырнин.
- Видишь ли. Валя, если взглянуть в них внимательнее, - Халандовский с
хрустом свинтил пробку со второй бутылки, - то увидишь, что на одном снимке
весна, на другом - осень... И так далее. Вывод простой - круглый год начальник
управления торговли подпитывает Первого. Специалистам нетрудно установить, что в
этих ящиках, их приблизительную стоимость. Одно время у меня были неважные
отношения с Голдобовым и я решил слегка подстраховаться... И заказал такие вот
картинки. Когда дело дошло до разрыва, пришел к Илье Матвеевичу на прием и
показал. Он посмотрел и вернул их мне. Молча. Потом подумал и снова забрал.
Сказал, что для л разговора у него времени нету, что я могу идти. И я ушел. С
тех пор
у нас вполне терпимые отношения. Он меня не трогает, дань плачу исправно, хотя и
не столь щедрую, как другие.
- Дань кому? - Фырнин опьянел, беспричинно улыбался, явно отдавал
предпочтение осетрине, но вопросы задавал вовремя и именно те, которые
требовались.
- Голдобову. Сам-то он за прилавком не стоит.. А жить хочется и ему. Он
пробовал договориться с Пахомовым, но... Был грех - женой его попользовался. И
Колю заклинило.
- А зачем Голдобову понадобились снимки? Ведь он знал, что у тебя остались
экземпляры?
- На случай, если у него испортятся отношения с Первым.
- Но они не испортились?
- Пока нет.
- Ты говоришь пока...
- Я имею в виду твою деятельность. Ты, Паша, перешел черту. Ты в опасной
зоне.
Можно сказать... в мертвой зоне. Твой шеф...
- Анцыферов? - опять вставил вопрос Фырнин, не в силах удержаться от
уточнения.
- Да, - Халандовский поморщился недовольно и, чтобы как-то сгладить промах
корреспондента, наполнил рюмки. - Давайте пригубим, закусить я кой-что нашел, -
Фырнин с удивлением увидел на столе баночку красной икры и два кружка домашней
колбасы. - Не взыщите, пища у меня простая. Но здоровая. Завтра утром будете в
форме. Поехали, - и он так же, как после первой стопки, прислушался к себе -
туда
ли пошла смирновская. Смирновская пошла куда следует, и Халандовский прямо
рукой взял круг колбасы. - Налегайте, ребята, на икру, я к ней спокойно
отношусь.
Что хочу сказать... Защититься от Голда я смог... Но напасть на него... Это не
просто
рискованно, это опасно. Для жизни опасно.
- И мне не советуешь?
- Как я, Паша, могу советовать... Мы с тобой в разных весовых категориях...
Если
бы ты поделился новым способом, как сделать миллион, я бы мог сказать что-нибудь
дельное... А здесь... То, что это опасно, то, что это смертельно опасно... Ты и
без меня
знаешь. У тебя сколько трупов в деле?
- Два.
- Если не остановишься, еще будут. В конце концов, Голдобов войдет в твой
кабинет чистеньким. С улыбкой на устах. И никак иначе. И не раньше. Твои
коварные
вопросы будут его только смешить. Не заблуждайся, Паша, на этот счет. Тебя шеф
уже
отстранил от дела?
- Откуда ты знаешь? - опешил Пафнутьев.
- Предположил, - грустно улыбнулся Халандовский. - Это самое простое и
невинное действо... Если не сработает, будут другие. Каждый раз все жестче. По
нарастающей. Вы ко мне пришли пешком?
- Пешком. А что?
- Обратно поедете на машине.
- А к чему это? - Фырнин после выпитого не мог ни о чем спросить без
широкой простодушной улыбки.
- Несу ответственность из своих гостей. Я только тогда выполню долг хозяина,
когда буду знать, что вы в своих постельках и в ваших головах нет посторонних
предметов.
- А какие посторонние предметы могут быть...
- Это ты у меня спрашиваешь? - Халандовский посмотрел на Фырнина
удивленными глазами, поморгал и снова обратился к кружку домашней колбасы, от
которой сумасшедше пахло настоящим мясом, чесноком и прочими полузабытыми
вещами.
- Хорошо, Аркаша, скажи вот что... - Пафнутьев помедлил, прикинув
количество водки во второй бутылке, помолчал. - Первый у Голдобова на крючке?
- Хм, - Халандовский, кажется, соображал лучше, когда в руках у него была
бутылка. - Он отвинтил крышку, разлил водку в стопки, поставил пустую бутылку в
угол. - Хм... Если Голдобов так думает, то он ошибается. Опасно держать на
поводке
дикого зверя. Его можно подкармливать, поддерживая состояние сытости, но упаси,
Боже, прозевать момент, когда зверь проголодается или почувствует опасность.
Первый будет помогать Голдобову, выручать, пускать его в свой кабинет только до
тех
пор, пока это не будет для него ничего стоить. Голдобов оставил у себя снимки...
Но
самая большая ошибка его будет, могу даже сказать, что это будет последняя
ошибка...
Если он решится показать Первому эти снимки. - Халандовский смотрел в окно,
залитое красным закатным солнцем, и говорил медленно, тихо, будто вещал -
Голдобов бывает у Первого чаще других, бывает у него гораздо чаще, чем
требуется...
Он привык к Первому, как смотритель зоопарка привыкает к тигру...
И даже не ощущает опасности. Голдобов должен был выкупить у меня снимки за
любые деньги только для того, чтобы их уничтожить. А ему это и в голову не
пришло.
Он думает, что снимки опасны для Первого. Нет, они опасны для него самого! Я мог
бы убрать Голдобова в течение суток. Для этого нужно только одно - положить
Первому на стол эти снимки.
- Почему же ты этого не делаешь?
- А зачем? - удивился Халандовский. - Зачем, Паша?! Голдобов меня не
трогает, у нас установились ровные взаимовыгодные отношения, мы ценим друг
друга,
как достойные противники, соратники... Он знает, что я его не продам, но он меня
при
необходимости продаст. И стараюсь не подставлять бока. И потом... Как знать, кто
придет вместо него, сколько новый потребует для первого знакомства...
- А ч том, что потребует, ты не сомневаешься?
- Очень глупый вопрос, Валя. Ты же не сомневаешься в том, что завтра взойдет
солнце? Оно может оказаться за тучами, может быть в тумане... Но солнце взойдет
минута в минуту. И я тоже минута в минуту появлюсь в кабинете нового начальства
с
плотным пакетом в кармане. Давай, Валя, выпьем... За твои творческие успехи.
Выпьем за то, чтобы наш друг Паша успешнее, чем прежде, ловил карманников,
мошенников, кладбищенских воров, которые торгуют могильными цветами, а эти
цветы юноши трепетно дарят своим возлюбленным, а те потом всю жизнь помнят их и
даже в момент смерти цветы стоят перед глазами умирающих, как нечто давнее,
счастливое, чистое...
- Остановись, Аркаша! - властно приказал Пафнутьев. - Что-то тебя не в ту
степь, понесло!
- После второй бутылки такое случается, - Халандовский виновато развел
руками. - Я очень умный человек, Паша, я не встречал в своей жизни никого умнее
меня! Но даже я, даже в таком вот вдохновенном состоянии не могу сказать, что
ждет
тебя завтра. Пытаюсь и не могу. Темнота. Неопределенность. Ты себе, Паша, уже не
принадлежишь. Это я знаю точно.
- В каком смысле? - с подозрением спросил Пафнутьев.
- В том смысле, что твои решения и поступки уже не влияют на твою судьбу.
Другими словами, своими поступками и решениями ты уже не можешь ничего
изменить. Покатилось Большое колесо. И, похоже, ты сам сдвинул его с места.
- Разберемся, - бросил Пафнутьев, набирая в баночке полную ложку красной
икры. - Разберемся, - и он сунул ложку в рот.
- Ну как, Паша, еще по глоточку? - спросил Халандовский.
- Что ты, совсем ошалел. Нет, спасибо, мне пора.
- А ты. Валя?
- Разве что на посошок, - Фырнин решил не противиться хозяину.
- О! - радостно воскликнул Халандовский. - Вот она, столичная закалка! А ты,
Паша, замшелый какой-то, опасливый.
- Ладно, уговорили, - махнул рукой Пафнутьев. - Наливай.
После "посошка" хозяин взял телефон, положил себе на колени, набрал номер. -
Толик? Ты в порядке? Молодец... Через пятнадцать минут на обычном месте будут
стоять два человека, - он окинул взглядом Пафнутьева. - Один из них в сером
костюме, почти трезвый, и с чемоданчиком не первой свежести. Второй юн и
прекрасен, - Халандовский подмигнул Фырнину. - Ты их узнаешь. Их все узнают.
Лады? Пока.
- Что это значит? - спросил Пафнутьев.
- Я же тебе говорил, Паша... Ты должен сегодня добраться домой. Скажу больше
- ты позвонишь мне, когда окажешься дома. Или я позвоню. Только тогда сон мой
будет спокоен, здоров и целебен. Да! - воскликнул он, поднимаясь. - А это
гостинец на добрую память о нашем прекрасном вечере, - в руке Халандовского
словно сама по себе возникла плоская бутылка смирновской водки. Но вдруг как-то
неловко пошатнувшись, он выронил ее на паркет. Пафнутьев в ужасе закрыл лицо
руками, Фырнин вскрикнул, как от боли. Но когда прошла секунда, вторая и не
раздалось звона разбитого стекла, они опасливо посмотрели на пол и увидели
бутылку, которая лежала, как ни в чем не бывало, и даже, казалось, усмехалась
над
ними - точно так же, как усмехался счастливый Халандовский. - Что, Паша,
напугался? Это шутка, пьяная шутка, может быть, не очень хороша, но если
расстаемся с улыбкой на устах - это прекрасно! Понимаете, ребята, поганые буржуи
выпускают водку в мягких бутылках. С виду не скажешь, а когда она падает, то
может
только подпрыгнуть... Во живут, а?! Потрясающе! - и он вручил по бутылке
Пафнутьеву и Фырнину.
- Спасибо, Аркаша. Это царский подарок. Я надеюсь пригласить тебя на эту
бутылочку, когда все закончится..
- О, тогда мы ее никогда не выпьем.
- Почему?
- Потому что все никогда не кончится.
- Разберемся, - повторил Пафнутьев. - Спасибо, Аркаша, за ужин, все было
прекрасно. Если еще твой человек развезет нас по домам, можно считать, что жизнь
удалась.
- Н; что ж, до скорой встречи, Паша.
- Снимками не поделишься? - спросил Фырнин.
- Знаешь, Валя, чего я боюсь... Пропадут они у тебя. Исчезнут. Ты и знать не
будешь, кто взял, когда, куда пошли... Паша, у тебя такого не бывает?
- Да как сказать, - смутился Пафнутьев.
- Вот и я о том же. Ребята, когда эти снимки понадобятся жестко и срочно...
Считайте, что они у вас уже в карманах. Отдам. Я ведь тоже дома их не держу.
- На войне, как на войне, - усмехнулся Пафнутьев.
- Да, Паша, да... Я рад, что смирновская не сбила тебя с толку... Провожать
не
пойду, мне нельзя. Смотри, - он подвел Пафнутьева к окну, - видишь просвет в
кустах? Вы выходите по этой тропинке и ровно через минуту останавливается
машина. Девятка. Верный человек довезет вас, куда надо, поможет подняться на
этаж,
открыть дверь и уйдет, закрыв ее...
- Неужели мы выглядим настолько пьяными?
- Мне неважно, как вы выглядите, что при этом чувствуете и что думаете... Я
хочу спокойно спать. А для этого должен знать, что вы дома и у вас все в
порядке. Не о
вас пекусь, о себе. И машину вызвал, беспокоясь о собственном самочувствии. Это
чтоб вы не заблуждались. Видите, как я себя люблю, на какие жертвы иду, чтобы
обеспечить себе спокойный сон. Пока, Паша. До встречи. Валя. - Халандовский
проводил взглядом Фырнина, не совсем твердо отправившегося в туалет, и
наклонился
к Пафнутьеву. - И еще, Паша... В машине на заднем сидении увидишь пакет... Это
тебе. Не забудь его, когда будешь выходить. Впрочем, Толик напомнит.
- Что там? - отшатнулся Пафнутьев.
- Костюм. Ведь ты просил костюм? О, Паша! - Халандовский закатил глаза. -
Благородный серый цвет, покрой, отделка, пуговицы... Бельгия, Паша! Там же в
пакете
- рубашка и галстук.
- Аркаша... Пакет останется в машине, - твердо сказал Пафнутьев. - Хочу, но
не могу. Боюсь тебя потерять.
- А ты не боись... Там же, в кармане, найдешь счет. По этому счету и
оплатишь. В
центральном универмаге. В городе три таких костюма, береги его. А галстук - с
нашим знаменем цвета одного.
- Аркаша! - растроганный Пафнутьев разлил по стопкам оставшуюся в бутылке
водку. - За тебя, Аркаша! За хозяина! - повторил он, увидев в дверях Фырнина. -
Давай, Валя, за хозяина надо пригубить!
Халандовский подошел к окну, подождал, пока появится внизу его захмелевшие
гости. Те оглянулись, помахали руками. А едва вышли на дорогу, возле них
остановилась машина. Девятая модель "жигулей" - как и обещал Халандовский.
Лариса услышала настойчивый звонок в дверь, когда была в ванной. Она
закрутила
краны, прислушалась - так и есть, в дверь кто-то звонил. Так можно было звонить,
лишь наверняка зная, что хозяйка дома. Оставляя на полу мокрые следы, она
подошла
к двери и выглянула в глазок. На площадке стоял генерал Колов в полной парадной
форме. Впрочем, возможно, это была и не парадная форма, но погоны, звезды,
разноцветные колодки, строгий вид самого генерала создавали впечатление
торжественности.
- Надо же, - пробормотала Лариса. - Только генерала здесь и не хватало... -
окинув себя взглядом, она была не только голая, но и мокрая, чуть поправив
полотенце
на плече, открыла дверь, прекрасно зная, какое впечатление произведет ее вид на
Колова. И не ошиблась. Тот отпрянул, оглянулся в беспомощности - за его спиной
стояли двое молодых ребят в форме.
- Здравствуйте, - сказал Колов и это было единственное, что он мог
произнести.
- А, Гена, - улыбнулась Лариса. - Наконец-то... А я уж заждалась... Это с
тобой? Входите, ребята, хотя в этом доме моему Генуле ничего не угрожает. Во
всяком случае для жизни, - да. Гена?
Колов смешался, еще раз оглянулся на сопровождающих, но взял себя в руки.
- Они подождут на площадке. Я хочу с тобой поговорить.
- Всегда рада тебе. Гена, ты же знаешь! - Лариса безошибочно нашла нужный
тон, понимая, что только вот такая вызывающая интимность может сбить генерала с
толку. - Ты появляешься так неожиданно, но всегда желанно, - успела пропеть она
до того, как генерал, переступив порог, с силой захлопнул за собой дверь.
- Что ты несешь?! - со злостью прошипел он. - В каком свете меня
представляешь?!
- Я тебя представляю только в высшем свете, Генуля! А разве я ошибаюсь?
- Боже, какая дура, какая дура! - простонал Колов.
- Ни фига себе! Ворвался в мой дом... И дура? Неужели я так плохо выгляжу, -
она повернулась перед зеркалом, не очень-то стараясь поймать соскользнувшее
полотенце. - По-моему, только сейчас те ребята зауважали тебя по-настоящему, а?
Гена? У тебя такие строгие глаза, что я подозреваю... Ты, наверно, разлюбил
меня? -
спросила она плачущим голосом. - Это очень печально. Но я переживу. Я последнее
время научилась себя преодолевать... И чувствую, у меня получается... Проходи,
Гена,
садись.
Колов ощутил беспомощность. Эта женщина его не боялась, смеялась над ним и
он не знал, что делать. Все было бы проще, если бы не стояли на площадке его
сотрудники, если бы они не видели ее голой, с мокрыми волосами, если бы не было
той дурацкой ночи, когда он, перепившись, позорно заснул и, самое обидное, не
мог
припомнить, что было, а чего не было.
- Ты молодец, - щебетала Лариса. - Я уж думала, что не выполнишь своего
обещания.
- Какого обещания? - хмуро спросил Колов.
- Как?! Ты все забыл? О, Гена... Это так на тебя не похоже! Обещал
захаживать...
Обещал, что наша ночь в том домике не последняя... Подарки обещал...
- Кстати, о подарках. У меня такое впечатление, что кое-что ты прихватила, не
дожидаясь, пока сам подарю.
- Гена! - Лариса округлила глаза, насколько это было ей под силу. - Ты
подозреваешь меня в воровстве?! Ты?! Меня?!
- Пропал мой пистолет.
- Он, наверное, очень дорогой? Я могу помочь? У меня есть деньги на книжке...
- Остановись. Он не дорогой. Если бы тебе понадобились пистолеты, я достал бы
десяток. Но пропал мой пистолет.
- Ты считаешь, что его взяла я?
- Я не могу его найти после того, как ты побывала на даче. Ты уехала утром,
сказала водителю, что я тебя отпустил. А я не отпускал.
- Ты хотел оставить меня у себя? Навсегда?! - Лариса опять сделала круглые
глаза.
- Сядь, ради Бога, я не могу смотреть на тебя в таком виде... - Колов снял
фуражку, вытер лоб и опустился в кресло.
- Прошлый раз ты хотел видеть меня именно в таком виде, - она обиженно
передернула плечами. - Говорил, что именно такой мой наряд тебе нравится. Вот я
и
подумала, что...
- Что ты подумала?
- Я подумала, что ты говорил эти слова не только потому что выпил коньяка, -
закончила она жестко. - Извини, дорогой, сейчас прикрою срам, чтобы сделать тебе
приятное.
Колов вскинулся, хотел ответить что-то резкое и злое, но, увидев, как Лариса,
отбросив полотенце, пытается попасть рукой в рукав халата, промолчал, подождал,
пока она повяжет пояс и сядет в кресло.
- Ты брала пистолет? Если брала - отдай. И мы останемся друзьями. Обещаю.
Лариса помолчала, поигралась кисточкой халата, глядя в окно, скорбно опустила
голову.
- Ты мне не веришь, - проговорила она с трудом, и одинокая слезинка упала ей
на руку. - Я все поняла... Ты меня не любишь. И тогда не любил.
- Как я могу тебе верить, если пистолет исчез вместе с тобой в то же утро?! -
вскричал Колов.
- Может быть он исчез еще вечером?
- Как?
- Не знаю, о каком пистолете ты говоришь, но вечером я видела у тебя в
руках...
Ты хотел пойти пострелять...
- Я? Пострелять? В кого?
- Ты хотел показать, как это делается... Я отказалась, но ты все-таки
пошел...
- И стрелял? - растерянно спросил Колов.
- Не знаю... При мне... При мне, вроде нет...
- Но выстрелы ты слышала?
- Я в этом не разбираюсь.
- Но грохот, грохот был?
- Что-то грохотало... Может быть, гром, может, кто-то пробежал по листу
железа,
может, это были и выстрелы... Я ведь, Гена, в тот вечер тоже немного выпила...
Наверняка больше бутылки... Я как чувствовала, что такого коньяка мне уж не
попробовать.
- Не прибедняйся! Голдобов пьет коньяк не худший.
- Гена, возможно, у него есть коньяк даже лучше твоего, но угощает он только
водкой.
- Не может быть! - вскричал Колов изумленно.
- Я говорю то, что знаю, - Лариса нерешительно протянула руку и провела
пальцем по колену Колова. Он поймал ее ладонь, заставил посмотреть себе в глаза.
- Послушай меня, Лариса... Ты очень красивая женщина и мы могли бы с тобой
надолго стать очень близкими друзьями... Я надеюсь, что это еще возможно... Я бы
очень этого хотел. Но пистолет - это из другой области. На нем номер, этот номер
числится за мной. Слишком многое на кону. Сейчас те ребята, которые остались на
площадке, сделают обыск. Не возражаешь?
- У меня? Здесь? Сейчас?
- Да. У тебя. Здесь. Сейчас.
- г А если буду возражать? Обыска не будет?
- Он будет в любом случае. Но если ты очень уж против, тогда я проведу обыск
официально. С понятыми, протоколом и так далее. А если возражать не будешь, то
мы
все сделаем, можно сказать, в узком, почти семейном кругу.
- Эх, Гена, - проговорила Лариса и, поднявшись, подошла к окну. Обхватив себя
руками за плечи, она смотрела на листву, на прохожих, изредка мелькавших во
дворе,
потом подошла к кровати и с размаху упала на спину. - Валяйте!
- Ты должна понять...
- Тебя что-то смущает? Чего ты ждешь?
- Может быть, пока посидим на кухне? - предложил Колов.
- А вдруг пистолет спрятан как раз там?
- Вообще-то да, - он прошел в прихожую, открыл дверь, впустил в квартиру
двух хмурых ребят. - Приступайте, - сказал он. - Начните с кухни. Потом хозяйка
перейдет туда варить кофе, а вы займетесь остальным.
Закинув руки за, голову, Лариса безучастно смотрела в, потолок. Колов помялся
около нее, сел в кресло, пытался что-то сказать, но Лариса не отвечала. Изредка
по ее
губам пробегала скорбная улыбка.
- Скажи мне, Гена, - наконец произнесла она негромко, - скажи мне вот что...
Ты действительно ищешь пистолет или же обыск понадобился для чего-то другого?
- Не понял? - Колов вскинул брови.
- Не надо прикидываться дураком... Я прекрасно знаю, что вы заметаете следы,
че хотите, чтобы был пойман убийца Николая... Я достаточно повертелась среди
вашего брата... Среди таких вот начальников-генералов от общепита, генералов от
партии, генералов от милиции. Все вы одним миром мазаны. Все готовы напоить
бабу,
тем более, что покупать коньяк не приходится, вам его приносят в кабинет, на
дачу, в
квартиру... Так что пьянки, закуска обходятся недорого... Потом вы залезаете на
бабу,
на ней же и засыпаете, забыв зачем забрались, - Лариса заговорила громче,
почувствовав, что ребята на кухне прислушиваются к ней. - А потом готовы прийти
с
обыском, чтобы вернуть потерянные по пьянке носки, трояки, трусы, пошитые
женой... Вот наутро, допустим, после такой дикой ночки перепутаете мундиры,
перепутаете кабинеты и телефоны... Никто даже этого не заметит. Ты завтра уйдешь
в
горсовет, Первый сядет на твое место, прокурор сделается начальником общепита...
И
все будет продолжаться, как и сейчас... Ты пришел к бабе, которую напоил, -
голос ее
зазвенел, - изнасиловал...
- Что ты несешь?! - Колов в ужасе оглянулся на сотрудников.
- А почему мне так не сказать? Я могу так сказать. Я пришла к тебе по делу,
принесла документы, которые выводили на убийцу моего мужа. С этими же
документами я была у твоего собутыльника Анцыферова, этого красивенького
прокурора... Мудак! Вы заинтересовались? Да ничуть! - оба сотрудника стояли в
дверях и внимательно прислушивались, готовые исчезнуть, едва лишь Колов
обернется. - Анцыферов насмерть перепугался, принялся к тебе звонить, ты сколько
мог отпихивался, но потом все-таки согласился принять, поговорить со мной. И что
же? Дал команду, вызвал следователя, группу захвата? Нет, Генуля... Ты открыл
сейф
и вынул коньяк... Потом усадил в машину, увез на дачу, затащил в постель...
- Остановись, Лариса! Иначе ты пожалеешь...
- Генерал! И ты меня пугаешь? Дешевка... Заметались вы, заметались... И
Голдобов, и Анцыферов, и ты вот заплясал, как вошь на гребешке... Тоже еще,
пистолет он ищет... Знаю я, что ты ищешь... Письма, документы, расписки,
накладные.
- Но у меня действительно пропал пистолет! - вскричал Колов.
- Пить надо меньше, - спокойно сказала Лариса. Она уже поняла как остановить
обыск. Нужно говорить Колову дерзости, а он не потерпит, чтобы все это слышали
подчиненные.
- Прекрасный совет! Для тебя же!
- Да, но я не устраиваю обысков в чужих квартирах... Незаконных обысков без
ордеров. Не прячу убийц. Мне не несут взятки. Я не вступаю в сговор с
прокурорами,
которых годами подкармливают общепитовские генералы. С тобой Голдобов чем
расплачивается, Гена? - заметив краешком глаза, что сотрудники скрылись в
прихожей, не вынеся столь суровых разоблачений, Лариса заговорила громче. - Ты
вот коньячок выпьешь, рыбку скушаешь и, небось, забыл? А у него все записано.
Оприходовано. А снимочки сделаны, и свидетели уж свои показания написали. На
крючке вы, ребята, на крючке...
- Лариса, тебе придется отвечать за эти слова!
- А тебе - за дела. Я знаю, что могу уже не выйти из этой квартиры, знаю,
кого
ты привел... Вольете в меня бутылку водки, откроете краники на кухне и,
пожалуйста... Не выдержала жена разлуки с любимым мужем... А, Гена? И записку
можете заставить написать... А что, пальцы в дверь зажмете - что угодно
напишешь...
Я ведь знаю, с кем имею дело. Мой Николай не первый! И не последний. После него
уже были похороны..
Колов молчал. Думал, как поступить. И Лариса поняла - где-то она переступила
допустимую грань. В квартире сгустилась опасность. Голдобов предупреждал ее. Она
тоже замолчала, прикидывая, что делать.
- Ребята! - тихо позвал Колов в наступившей тишине. - Тут вот что у нас
получилось, - он помялся, оглянувшись на Ларису. И в тот момент, когда Колов
снова обернулся к сотрудникам, чтобы закончить приказание, она схватила со
столика
тяжелый керамический светильник и изо всей силы запустила в окно. Легкая
гардинная ткань не смягчила удар, и большое двойное стекло с оглушительным
звоном вывалилось наружу. Воспользовавшись замешательством гостей, Лариса вслед
за светильником швырнула телефон, а потом и сама, высунувшись из окна, закричала
что-то истошно и тонко. Колов вскочил, схватил ее поперек туловища, оттащил от
окна, бросил в прихожую, но больше сделать ничего не успел. За окном раздались
обеспокоенные голоса, кто-то попытался заглянуть в квартиру.
- Уходим, - сказал Колов и первым вышел на площадку. Вслед за ним быстро и
неслышно вышли его сотрудники. Раздался щелчок замка и Лариса поняла, что она в
квартире одна.
- На этот раз пронесло, - проговорила она, даже не пытаясь подняться. - И то
ладно.
- Эй, хозяйка! Живая? - в разбитое окно заглядывал, тараща глаза, какой-то
парень. Лариса узнала его, он жил в соседнем доме.
- Вроде живая, - она поднялась, поправила волосы, попыталась улыбнуться.
- А что случилось-то?
- Попытка ограбления.
- А грабители?
- Сбежали. Так драпанули, что... В дверь сбежали...
- Ну, ты молодец, - он одобрительно покрутил головой. - Сообразила.
- Тут сообразишь... Если жить захочешь... - Лариса взяла из рук парня
телефон,
поднесла трубку к уху. - Надо же, работает.
- Значит, жизнь продолжается, - сосед подмигнул ей. - Может, в милицию
сходить? Тут недалеко, а?
- Да нет, не стоит. Я позвоню им... Спасибо, - Лариса втянула в комнату
гардину, расправила ее и снова упала на кровать.
Едва проснувшись, Пафнутьев настороженно прислушался к себе - как голова
после вчерашней зверской пьянки? Что делать, что делать, - обреченно подумал он.
- В таком положении оказываемся все мы время от времени. Когда каждая бутылка
водки достается лишь героическими усилиями, когда любая закуска вызывает
радостно-недоверчивое оживление, стоит ли удивляться, что, увидев на столе и то
и
другое, люди теряют бдительность и отдаются застолью легко и безоглядно. Но
Пафнутьев зря опасался головной боли и подавленности - он чувствовал себя
прекрасно. Конечно, в теле ощущалась алкогольная усталость, он искренне и
убежденно корил себя за слабодушие, но крепкий чай сделал свое дело, и он вышел
из
дому почти в боевом состоянии духа. О вчерашней пьянке вспоминал без прежнего
гнева, вспоминал, изумляясь своему безрассудству, как после ночи, проведенной с
женщиной хоть и порочной, но красивой и дерзкой.
Придя в свой кабинетик, не глядя, поддал ногой торчащее из-под стола
лошадиное
копыто, затолкал за шкаф сплющенное, сдавленное в аварии ведро, а высохшую
человеческую руку сунул в ящик стола Дубовику, причем, негодник, так рассчитал,
чтобы ящик оказался на упоре, а когда Дубовик потеряет терпение и откроет его с
силой, рука вывалится наружу и неизвестно еще - хватит ли следователя по
физиономии или свалится ему на колени.
Прежде всего он набрал номер Халандовского.
- Привет, собутыльник, - сказал Пафнутьев. - Жив?
- Еще не знаю... Дай сообразить.
- Послушай, Аркаша, чем ты объяснишь этот безудержный загул?
- Сложностью обстановки в обществе. И больше ничем.
- Значит, наша с тобой личная испорченность здесь ни при чем?
- Мы вели себя достойно. Разве мы сказали друг другу грубые слова? Разве вы
пренебрегли моим угощением? Разве я пренебрег вашим обществом? Если бы, Паша,
все пили так, как пили вчера мы, в обществе давно бы забыли, что такое
преступность.
- Спасибо, Аркаша, если бы ты знал, как мне нужно твое сегодняшнее утешение!
- И твой звонок, Паша, меня тоже порадовал. Как ты вообще?
- Уже лучше.
- Загляни днем, поправим здоровье, а?
- С удовольствием, Аркаша... Если получится. Позвоню.
- Как костюм?
- Я себя не узнал! Я неотразим, Аркаша! Этот костюм меня толкает к жизни
ночной, распутной и безнравственной.
- Все помнишь, что я говорил?
- Главное помню.
- Главное - это ты, Паша. Береги себя. Мне будет жаль потерять собутыльника.
- Буду стараться, - и Пафнутьев положил трубку.
Подняв глаза, он увидел сидящих перед ним двух оперативников. Они смотрели на
него с легким укором, но в их позах ему привиделась и некоторая готовность
действовать. Подперев щеки кулаками, Пафнутьев некоторое время молча разглядывал
их, прикидывая какое бы им задание дать, и все никак не мог придумать, поскольку
картина преступления была ему ясна, участники известны и теперь наступала весьма
щекотливая часть расследования, когда важно было определить, когда брать в
первую
очередь, с кем повременить, куда нанести очередной удар.
- Какие новости из управления общественного питания? - спросил Пафнутьев.
- Там были ревизии, разоблачения?
- Ничего серьезного... Небольшие обвесы...
- Это как понимать - небольшие?
- Ну... Вместо пятисот граммов отвешивали четыреста... Но это по отдельным
магазинам, отдельные продавцы... В масштабе управления - полный порядок.
- Почему вы решили, что в управлении полный порядок?
- Нам показали документацию.
- Вы что же думаете, в управлении покажут вам какую-то другую
документацию? Ладно, дальше неинтересно... Слушайте внимательно... Вот номер
мотоцикла... Мне нужен и он, и его хозяин. Будьте осторожны. Возможны
неожиданности...
- Павел Николаевич... Мы в общем-то зашли попрощаться... Нам сказали, что ты
отстранен и мы будем работать с другим следователем.
- Так... Ну, хорошо. Вы попрощались? А теперь идите. И чтоб духу вашего в
этом
кабинете больше не было.
- Что ж ты так, Павел Николаевич, - начал было Ерцев, но Пафнутьев в
бешенстве перебил его.
- От вас воняет, ясно? Воняет! Выметайтесь!
- Как бы от тебя не завоняло, Павел Николаевич, - сказал Манякин с улыбкой.
- Как вон от того копыта, - он кивнул в сторону лошадиной ноги.
- Вон! - Пафнутьев замахнулся телефоном и оперативников вымело из
кабинета.
"Спокойно, Павел Николаевич, спокойно, - сказал себе Пафнутьев, снова
усаживаясь за стол. Он не испытал ни раздражения, ни раскаяния в своем столь
несдержанном поведении. Эта вспышка окончательно погасила все алкогольные
недомогания, и он снова чувствовал себя свежо. - Этот день еще мой и Анцыферов
не
сможет отнять его у меня. Колов забрал оперативников? Это он сделал напрасно.
Будь
они при мне - генералу было бы спокойнее. Что они могут сделать? Могут похитить
мотоцикл... И у меня не будет никаких доказательств. Вот это уже плохо... В
самом
деле, убийца на крючке только благодаря мотоциклу. Достаточно утопить его в
лесной
луже, загнать в гараж и мне никогда ничего не доказать. Значит, срочно -
мотоцикл...
Но тогда вся банда получит предупреждение..."
Вошел Анцыферов, изящно прислонился к косяку двери, с улыбкой посмотрел на
Пафнутьева.
- Как успехи, Паша?
- У меня забрали оперативников. Как раз в тот момент, когда я собирался
арестовать убийцу.
- Это Колов. Я проговорился, что отстранил тебя от дела.
- Все это у вас отлично разыграно. - Привет! - поздоровался он с вошедшим
Дубовиком. - Но послушай и ты... У меня забрали оперативников в тот момент,
когда
я дал им команду арестовать убийцу, - эти слова Пафнутьев произнес уже для
Дубовика.
- Я дам тебе десяток оперативников, - Анцыферов все понял, забеспокоился. -
Только задерживай, ради Бога. Приходи. Решим. Дадим. Похвалим за усердие. - И он
вышел.
В это время раздался телефонный звонок.
- Слушаю!
- Здравствуйте, - раздался в трубке вежливый голос, и Пафнутьев тут же
почувствовал, что уже где-то слышал это воркование, но вспомнить не смог,
очевидно,
разговаривал с человеком вживую, не по телефону. - Вы занимаетесь делом по
убийству Пахомова?
- Занимаюсь.
- Ровно в двенадцать часов дня... - говоривший помолчал, давая возможность
Пафнутьеву усвоить сказанное. - Сегодня ровно в двенадцать часов дня у торгового
центра... Там небольшой сквер возле поворота трамвая...
- Знаю! - отрывисто сказал Пафнутьев.
- Вы будете сидеть на голубой скамейке... Их там несколько, но голубая
одна... К
вам подойдет мальчик и передаст кое-какие документы. Они могут пригодиться.
Все.
Пафнутьев с недоумением посмотрел на трубку, из которой уже неслись частые
гудки, и осторожно положил ее на рычаги.
- Что, Паша? - спросил Дубовик. - Взятку предлагают?
- Черт их знает... Может быть... Пока предлагают встретиться.
- Ночью на кладбище?
- Нет, в том-то все и дело, что нет... Средь бела дня, в оживленном месте...
Какието
документы...
- Надо брать, - сказал Дубовик. - Может, подключить ребят? А? Взять в
кольцо...
- Бесполезно. Подойдет посторонний мальчик... Он ничего не знает. А
документы он и так передаст...
- Ну, смотри... А то как бы чего не вышло. Убийство тоже ведь средь бела
дня...
Со странной публикой ты связался, Паша... Они не прячутся в ночной темноте и
потому неуловимы.
- Ограниченно неуловимы, - поправил Пафнутьев. - В некоторой степени до
определенного момента.
- Пойдешь?
- Конечно. Что еще остается следователю, отстраненному от дела. Но легкое
беспокойство своим клиентам сейчас придам, - Пафнутьев быстро набрал номер. -
Управление? Мне, пожалуйста, Голдобова. Занят? Совещание? Очень важное? А если
он отвлечется на две минуты, город охватит паника, голод, одичание? Следователь
Пафнутьев. Благодарю. Вы очень любезны, - последние слова Пафнутьев умудрился
произнести таким тоном, что любой мог бы вскипеть от оскорбленности. - Илья
Матвеевич? Всегда помнящий о вас Пафнутьев. Вы еще не возжелали дать показания?
- А разве вы еще ведете это дело?
- А разве нет?
- Слухом земля полнится, Павел Николаевич, - улыбнулся Голдобов.
- Видите ли, Илья Матвеевич, обычно до нас доходят только те слухи, которые
мы сами желаем услышать.
- Значит, продолжаете свою деятельность?
- И весьма успешно.
- Поздравляю.
- Установлен убийца вашего давнего друга Пахомова. Установлена группа
поддержки. И даже, хотя вы и не поверите, группа обеспечения.
- И такая есть? - усмехнулся Голдобов, но вопрос его прозвучал несколько
нервно. - И чем же она его, то есть убийцу, обеспечивала?
- Материально поддерживала, Илья Матвеевич.
- Надо же... Так что вы, собственно, хотите?
- Встретиться. Жажду встречи.
- В тринадцать часов вас устроит?
- Вполне.
- До встречи, Павел Николаевич.
Пафнутьев положил трубку и опять на его лице было недоумение. На этот раз его
озадачило время, назначенное Голдобовым - тринадцать часов. Не конец рабочего
дня, что было бы естественно, не перед началом, а именно в тринадцать, в
обеденный
перерыв... Хотел того Пафнутьев или нет, но в его сознания это почему-то
связывалось
с уже назначенным временем - двенадцать часов дня в сквере. И мелькнула, всетаки
мелькнула шальная мысль - кому он сейчас не позвонит, никто не помешает ему в
двенадцать часов дня быть на трамвайной остановке. И он решил проверить.
Позвонил
по домашнему телефону Заварзину. Тот поднял трубку сразу.
- Да! - отрывисто сказал Заварзин, будто к телефону подбежал уже от двери,
собираясь куда-то умчаться.
- Пафнутьев беспокоит. Здравствуйте. Как поживаете?
- Вашими молитвами.
- Тогда хорошо. Послушайте, Заварзин, мне нужны домашние адреса и телефоны
ваших работников. Это ведь не очень сложно?
- Да нет... В личных делах есть все данные... Когда хотите получить?
- Сегодня. К середине дня.
- Хорошо, в тринадцать.
- Нет, не смогу. Важная встреча.
- Тогда... В четырнадцать?
- К сожалению, я не уверен, что к четырнадцати успею освободиться.
- В пятнадцать? В шестнадцать?
- А в двенадцать? - спросил Пафнутьев.
- Извините, Павел Николаевич, но в двенадцать уже у меня важная встреча, -
ответил Заварзин напряженным голосом. - Могу даже сказать где, если это вас
интересует.
- Интересует, - произнес Пафнутьев прежде, чем успел сообразить. Он и в
самом деле не смог бы объяснить, зачем ему это понадобилось. Но в голосе
Заварзина
прозвучало что-то провокационное - проверь, дескать, меня, проверь, если уж
взялся.
- Я буду в ресторане. В аэропорту.
- Ждете кого? Провожаете?
- Ни то, ни другое. Встречаюсь. Утром там тихо, просторно, свежо, пахнет
расстояниями... А кроме того, Павел Николаевич, у меня там блат... Всегда
примут,
усадят за хороший столик, дадут котлету, которая еще не побывала в чужих
тарелках...
И так далее. Ведь вы знаете, что такое блат в ресторане?
- К сожалению, я лишен этих жизненных благ... Ну хорошо, я жду вас после
обеда.
- Всего доброго, Павел Николаевич.
К прокурору Пафнутьев не пошел. Решил повременить. Опасался вот так сразу
взять да и назвать убийцу. Что-то подсказывало - тот может просто исчезнуть.
Пока
он не подписал ордер, пока все плавает в неопределенности, оставалась надежда на
успех. Уголовное дело по-прежнему было тощим и бестолковым и, если судить только
по нему, Пафнутьева действительно можно было отстранять. И ни у кого не возникло
бы сомнений в правильности действий Анцыферова.
Андрей взглянул на часы - у него было около тридцати минут. Он обошел
небольшую площадь, купил мороженое и сел на голубую скамейку, на которую через
полчаса должен опуститься следователь Пафнутьев. Настороженно поглядывая сквозь
темные очки поверх пачки мороженого, Андрей пытался определить - нет ли
провокации, не подстроил ли Заварзин какую-нибудь пакость, как в прошлый раз с
подменой патронов. Но сколько ни всматривался в прохожих, в стоящие вокруг
машины, в толчею у газетных и табачных киосков, ничего подозрительного не видел.
Все также размеренно подходили трамваи, скрежетали колеса о рельсы, и Андрей все
больше убеждался в том, что операция задумана надежно. Даже без глушителя
выстрел здесь наверняка никто не услышит. А дом напротив с сотнями маленьких
окон, задернутых шторами, занавесками, гардинами вряд ли вызовет какие-то
подозрения. Подумают, что стреляли из машины, из кустов, из грузовиков с крытым
верхом, но на дом обратят внимание в последнюю очередь. Его нищенский
обшарпанный вид служит надежной маскировкой - в таком сооружении не могут
вызреть сильные страсти, отчаянные решения, опасные преступные замыслы. Самое
большее, что может произойти в таком оме - это кухонная склока, бытовая пьянка,
здесь могут съездить кому-то по шее, подбить глаз, но не больше.
Однако все эти мысли Андрея не успокаивали. С каждым поворотом секундной
стрелки волнение его росло и охватывал не то чтобы страх, а какое-то напряженное
ожидание неизвестности. Он еще и еще раз продумывал каждый свой шаг и не
находил изъяна. Все сходилось, стыковалось, все должно было сработать.
Подошел очередной трамвай, высыпали на остановку люди и тут же бросились
врассыпную по магазинам в отчаянной надежде что-нибудь купить, опередить других,
стать в начале очереди, а не в ее конце. И не приходило им в голову, что и час,
и
полчаса назад подходили трамваи, так же разбегались из них люди с той же
неисполнимой надеждой.
Часы показывали без двадцати двенадцать. Андрей медленно подошел к урне,
бросил в нее бумажку от мороженого и снова посмотрел на часы - без четверти. И
тут его охватил испуг, он почувствовал, что не контролирует время. Вдруг уже
вечер,
уже зашло солнце и вообще он опоздал всюду, кроме одного места - камеры в
следственном изоляторе.
Не медля больше, он подхватил со скамейки черный тубус и быстро направился к
дому. Тубус служил своеобразной маскировкой, с ним можно выглядеть студентом,
художником, оформителем этих вот пустоватых и грязноватых витрин. В любом
случае тубус придавал Андрею вид занятого человека, торопящегося по своим делам.
Не оглядываясь, не видя, что происходит вокруг, Андрей озабоченно приблизился
к нужному подъезду и вошел, придержав за собой дверь, чтобы она не хлопнула
слишком сильно, не привлекла бы к себе внимания. Поднявшись на площадку между
первым и вторым этажом, Андрей внимательно осмотрел двор. Он не мог поверить,
будто ему настолько доверяют, что не проследят за каждым шагом. Но и здесь не
заметил ничего подозрительного. В глубине двора сидели старушки с детьми,
мужички играли в домино и тихонько торговали водкой по тройной цене, на дороге у
примыкающего дома стояла машина, но водителя в ней он не видел. То ли стекло
блестело, то ли его в самом деле там не было.
Андрей поднялся на четвертый этаж, приподнял коврик и увидел под ним ключ.
Значит, ничего не отменяется. Только сейчас он понял, что все время надеялся -
ключа не будет.
Нет, все остается в силе. Осторожно пройдя в квартиру, Андрей бесшумно закрыл
за собой дверь, Взглянул на часы - без десяти двенадцать. Хорошо, подумал он,
пока
все хорошо.
Сам не зная зачем, опустил кнопку замка - теперь к нему никто не сможет
войти.
Теперь винтовка. Андрей подошел к кладовочке, открыл дверь. Все, как в
прошлый
раз - завал лыж, палок, швабр. Пошарив в углу, нащупал холодный гладкий ствол.
Винтовка оказалась на месте. Значит, ничего не отменяется.
Хорошо. Пусть так. Патрон. Заварзин выделил ему на операцию всего один
патрон. Этого достаточно, подумал Андрей, если, конечно, не будет осечки.
Патрон был в стволе.
Глушитель навинчен.
Часы показывали без пяти двенадцать. Ну, ничего, в конце концов, в двенадцать
операция только начинается, а сколько она продлится, сколько следователь будет
сидеть на скамейке, сколько придется ждать трамвая, с его скрежетом... Это все
впереди.
С неожиданной резкостью прозвенел телефонный звонок.
- Слушаю, - сказал Андрей.
- Ты на месте, - удовлетворенно сказал голос. Андрей узнал Подгайцева. -
Молодец. Белая рубашка, подкатанные рукава, черная папка.
На этом разговор окончился. В трубке зачастили короткие гудки. Андрей
вернулся
к окну. Не прикасаясь к шторам, осмотрел сквер. Скамейка была пуста. На соседних
сидели девушки, рядом пристроились мужички с банкой пива, но на голубой скамейке
не было никого. Может быть, потому что она стояла на самом солнцепеке, ее
обходили стороной. Он представил, как она разогрелась на солнце, какой зной
стоит
там среди раскаленных трамвайных рельсов, среди металлических киосков, жестяных
крыш и невольно вытер вспотевшие ладони о штаны. В белой рубашке с
подкатанными рукавами - вспомнил он и вдруг ясно представил, как по этой
рубашке будет растекаться кровавое пятно...
Взглянув в очередной раз на скамейку, Андрей вздрогнул. В самом ее центре
сидел
плотный человек в белой рубашке с подкатанными рукавами и обмахивался черной
папкой. Это был следователь, которого он подвез на своем мотоцикле.
- Так, - проговорил Андрей вслух. - Операция начинается.
Но дальнейшие его действия выглядели странно. Как-то замедленно, словно через
силу, словно что-то преодолевая в себе, он прошел в коридор и вернулся с черным
тубусом. Открыв его, затолкал внутрь винтовку. Она оказалась слишком длинной.
Крышка тубуса не закрывалась. Тогда Андрей свинтил глушитель и, обернув
подвернувшейся газетой, затолкал в тубус рядом с прицелом. Теперь крышка
захлопнулась. Ему даже удалось захлестнуть петли замочков. Еще раз подошел к
окну
- следователь сидел на прежнем месте, с любопытством оглядываясь по сторонам. В
глубине улицы показался красный трамвай. Через три минуты он будет на остановке.
Через пять минут раздастся скрежет, который должен погасить звук выстрела.
Но выстрела не будет.
Андрей оглянулся - не забыл ли чего. Нет, тубус с ним. Винтовка внутри.
Патрон,
который он вынул из замкового устройства, тоже внутри тубуса.
У двери прислушался. Не услышав никаких звуков на площадке, вышел, закрыл за
собой дверь. Ключ оставил в кармане. Спустился на один пролет, взял железную
лестницу и приставил ее к провалу в потолке. Взобравшись на самый верх, с
усилием
открыл люк и протиснулся на чердак. Здесь стояла невероятная духота, но он не
заметил ее. Согнувшись так, что свободной рукой приходилось опираться на острые
комья шлака, Андрей пробрался к первому подъезду. Самое большее, чего он
опасался
- люк заперли на замок. Но страхи оказались напрасными. Дверь поддалась и он
откинул ее в сторону. На площадке никого не было. Взяв ручку тубуса в зубы,
Андрей
свесился вниз, повис на руках. Пол площадки был от него в метре. Спрыгнул почти
бесшумно. Прислушался. Все было спокойно. Сбежав на первый этаж, выглянул
наружу. Приоткрыв дверь, выскользнул из подъезда и скрылся в кустах. Даже если
кто-то наблюдал за дверью, в которую он вошел, то вряд ли догадался
присматривать и
за этим подъездом, в ста метрах от первого.
Кустами Андрей пробрался в соседний двор, оказался в детском саду, а пройдя
задами, вышел к соседней улице. Мотоцикл стоял на месте. Через десять минут он
уже
выезжал из города. А еще через полчаса лежал на сене во дворе маленького
бревенчатого дома. Сено было теплым, свежим, еще не совсем просохшим. Андрей
покусывал травинку и еще и еще раз припоминая свои действия за день. Не все ему
нравилось, кое в чем он себя упрекнул, чертыхнулся, но главное удалось. И пока
он
еще был в безопасности.
"Чемоданчик, - вдруг вспомнил он. - Ведь здесь уже два или три дня лежит
чемоданчик, который он прихватил в квартире Заварзина". Андрей вскочил, бросился
в дом, сбежал в подвал и за мешками с картошкой увидел завернутый в мешковину
прямоугольный предмет. Здесь же в подвале он его и открыл. И разочаровался -
чемоданчик был набит бумагами. Но вчитавшись в них, убедился, что они не так уж
и
бесполезны. Это были накладные, расписки, личные записки с просьбами выдать
деньги, выдать продукты, загрузить машину и так далее. На дне чемоданчика Андрей
нащупал несколько плотных пачек в почтовых конвертах. Развернув их, увидел
доллары. Сотенные купюры были сложены в несколько пакетов и перетянуты
резиновыми кольцами. Он не стал их пересчитывать, но про себя прикинул - три
пачки по сто штук в каждой... Тридцать тысяч долларов. При нынешнем курсе
черного
рынка... Пятнадцать миллионов рублей. "Неплохая добыча за вечер", - криво
усмехнулся Андрей. Отделив доллары от бумаг, он завернул их в мешок и запихнул
под ссыпанную в углу картошку. Чемоданчик снова поставил в угол на прежнее
место,
замаскировав мешками.
- Крутой ты парень, Андрюша, - сказал он себе, выбираясь из подвала.
Содержимое чемоданчика нисколько его не обрадовало. Наоборот, он ощутил
беспокойство, только теперь поняв, какой удар нанес Заварзину и всей его
компании.
- То ли еще будет, - пробормотал Андрей, падая на сено. - То ли еще будет...
Подгайцев остановил машину, заглушил мотор и некоторое время сидел без
движения, осторожно оглядываясь по сторонам. Не заметив ничего подозрительного,
перешел улицу и поднялся по ступенькам в ресторан. У стеклянных дверей стояла
унылая очередь, но он протиснулся сквозь потные тела и была в его движениях та
уверенность, которая обычно раздвигает самые плотные толпы.
К стеклу придвинулось массивное красноватое лицо швейцара и двери открылись.
- Спасибо, батя, - Подгайцев опустил в карман старика сотню. Взглянув на
часы, остался собой доволен. Он вошел точно в назначенное время. В углу стоял
маленький двухместный столик с холодной закуской. Подгайцев сел и спокойно
принялся за еду.
Через пять минут от компании в другом конце зала отделился Заварзин, подошел
и
сел напротив.
- Аппетит, смотрю, у тебя хороший, - сказал он. - А дела?
- А дела плохи.
- Что там опять?
- Клиент пришел вовремя и ждал целый час. Минута в минуту. Но ничего не
произошло. Клиент поднялся и ушел.
- Так, - крякнул Заварзин с досадой. - Дальше.
- Наш человек вошел в дом вовремя. За пять минут до срока с ним был разговор.
Все по плану. В половине первого звоню ему, чтобы спросить в чем дело...
- А он?
- Не отвечает. Думаю, его там нет.
- Видел, как он выходил?
- Нет, из подъезда Андрей не выходил. А другого выхода нет. Войти в квартиру
мы не решились - вдруг продался... И нас бы там взяли. Пошли на маленькую
хитрость... Соседу на четвертом этаже я отнес записку и сказал, что, мол,
поскольку,
друга моего нет, то надо бы ему записку передать. Взял у него телефон. Звоню
полчаса
назад. Записку передал? Не передал, - отвечает. - В квартире никого нет.
- Но Андрей вошел туда?
- Я сам видел, а потом разговаривал с ним по телефону. Он был на месте.
Сказал,
что все в порядке, приступает.
- И как все это понимать?
- А черт его знает! Как бы инструмент не унес... Заварзин некоторое время
сидел,
подперев щеки кулаками и глядя на закуску, которую Подгайцев сначала несмело, а
потом все охотнее снова принялся поглощать, торопясь покончить с ней до
завершения разговора. Время от времени он виновато взглядывал на Заварзина,
дескать, дела делами, а подкрепиться надо, ты уж прости великодушно.
- Хватит жрать, - наконец произнес тот. - Нет времени. Работа ждет.
- Какая? - поперхнулся Подгайцев.
- Девочка. Очень рад был повидаться, дорогой друг, извини, больше не могу
уделить тебе времени, - он тяжело поднялся, оперевшись о стол так, что скатерть
съехала в сторону и Подгайцев в последний момент успел подхватить падающий
фужер. - Расплатиться не забудь, - сказал на прощание Заварзин и, чуть
покачиваясь, пошел к оставленной компании.
Подгайцев успел еще что-то бросить в рот, выпил стакан воды, в целлофановый
пакет запихнул остатки трапезы, оставил под рюмкой деньги и, не задерживаясь,
вышел из ресторана.
Когда раздался звонок. Света насторожилась - так никто не звонил. Длинный,
уверенный, какой-то нахальный звонок, словно человек заранее был уверен, что его
ждут. Подойдя к двери, она увидела в глазок искаженное лицо незнакомого парня.
Короткая стрижка, кожаная куртка, смотрел в сторону, словно для него не очень
было
и важно - откроют ему или же дома никого не окажется. Света продолжала
наблюдать за ним, когда раздался второй звонок, еще более длинный, но теперь он
звонил у нее над самым ухом и она не выдержала.
- Кто там?
- Свои, - послышался ответ.
- Кто свои?
- Я от Андрея... Он просил подойти...
- А почему сам не пришел?
- У него неприятности...
Света накинула цепочку на дверь и осторожно приоткрыла ее. Парень не делал
никаких попыток раскрыть дверь пошире, просто переместился на площадке, чтобы
она могла его лучше видеть.
- Он тут недалеко, в машине... Сам не может подойти... У него ранение.
- Какое ранение?! - ужаснулась Света.
- Только вы не переживайте, ничего страшного. Можете подойти к окну, там
видно...
Света бросилась в глубину квартиры, выбежала на - балкон. На противоположной
стороне улицы действительно стояла машина, зеленый "жигуленок". На заднем
сидении сквозь опущенное стекло она увидела человека с перевязанной головой.
Заметив ее, тот помахал приветственно рукой, как бы узнавая, как бы приглашая к
себе. Не колеблясь больше, Света выбежала на площадку. Парень еле поспевал за
ней,
стараясь не отставать. Дверца была предусмотрительно открыта, Света, не
задумываясь, наклонилась, и в этот момент парень, который , бежал сзади, с силой
подтолкнул ее, человек с перевязанной головой, схватив за руки, втащил в машину,
дверца захлопнулась, и она оказалась на заднем сидении, зажатой с двух сторон.
- А теперь, цыпа, веди себя хорошо, - сказал стриженый и она увидела
щелкнувшее в его руке лезвие ножа. - Жалко будет такую рубашку испачкать...
- Кровь не отмывается, - подтвердил с ухмылкой человек с перебинтованной
головой. Он небрежно стянул с головы бинты, и она увидела толстомордого детину.
Машина резко рванула с места и уже через несколько минут они были далеко от
дома. Света попыталась осмотреться. За рулем сидел тощеватый парень с длинными
волосами, сиденье рядом с ним было свободно.
- Куда вы меня везете? Что происходит? Где Андрей?
- Значит, так, - заговорил, не оборачиваясь, водитель, и Света встретилась с
его
взглядом в зеркале. Больше всего ее поразили неживые глаза, смотрящие со
стеклянной поверхности зеркала. Не было лица, в воздухе над нею вздрагивали на
ухабах только вот эти глаза. - Значит так, дорогуша... Послушай... Я отвечу, на
все
твои вопросы отвечу, и даже больше... Прежде всего успокойся. Ничего тебе не
угрожает... Пока. Твой парниша повел себя с нами не очень хорошо. А мы его
предупреждали, мы сказали ему... Андрюша, если ты поведешь себя плохо, то твоей
девочке будет тоже плохо... Видишь, как он с тобой поступил... Не пожалел. А
напрасно. Я бы такую девочку пожалел... Ну, ничего, может быть, мне еще
представится такая возможность...
- Где Андрей? - выкрикнула Света, не в силах больше слышать этот
размеренный голос.
- Не надо кричать... Иначе мы заткнем твой очаровательный ротик. Мы не знаем,
где Андрей... Ищем... И надеемся на твою помощь. Ты спросила, что происходит...
Отвечаю - похищение. Оно удалось, как видишь. Мы едем по городу, и ты можешь
спокойно смотреть по сторонам... А через некоторое время на голову, ты, конечно,
должна нас понять... Что-нибудь наденем. Видишь ли, нам бы не хотелось, чтобы ты
знала, куда едем. Иначе, что это за похищение, правда? Приступайте, ребята...
Света рванулась, успела дотянуться рукой до двери, но ее с силой наклонили и
натянули на голову плотный мешок. Она попыталась закричать, но один из парней
сквозь ткань мешка сунул ей в рот рукоятку ножа и она захлебнулась от отвращения
- мешок чем-то нестерпимо вонял.
- Потерпи, дорогуша, - услышала она размеренный голос водителя. - Через
полчаса будем на месте. Это недалеко. И место приличное... Потерпи.
Света чувствовала себя сдавленной, голова ее лежала на коленях одного из
парней,
воздуха не хватало. Казалось, они едут уже не первый час, и она с облегчением
услышала, что наконец-то машина остановилась. Громыхнули ворота, ее вывели, не
снимая мешка с головы. С двух сторон ее держали за руки. Поднялись по
ступенькам,
прошли по коридору, Света услышала звяканье ключа в замке, скрип двери. После
этого с нее сдернули мешок.
- С благополучным прибытием! - приветствовал ее толстяк с потным лицом.
Впрочем, потная была и его рубаха.
- Добрались, - проговорил второй, тот, который так ловко обманул ее, выманив
из квартиры.
Света осмотрелась. Это была большая комната с высоким потолком. Окно
задернуто плотной шторой, сквозь щель виднелись ставни. В углу стоял диван, тут
же
был журнальный столик, уставленный бутылками, и два кресла.
Вошел сутулый парень с длинными волосами. Быстро осмотрел всех, налил себе
стакан водки, выпил, постоял, прижав ладонь к губам. Потом вздохнул облегченно и
сел в кресло.
- Приехали, - проговорил он. Света невольно сдвинулась в сторону, присела на
край дивана, исподлобья глядя на своих похитителей.
- Во! - ухмыльнулся толстяк. - Девочку уже в постельку потянуло. Хорошую
мы девочку привезли.
- Правильную, - согласился длинноволосый. - А теперь, рыжая, слушай меня...
Бежать тебе некуда. Окно закрыто, там дубовые ставни. Если выскользнешь за эту
дверь, дальше все равно перекрыто. И пытаться не надо. Потому что мы будем
нервничать и кто знает, как себя поведем... Усекла? Кричать тоже не надо, место
уединенное. Тут и не такие кричали... Опять же, мебель вокруг дорогая... Ее надо
беречь. Не пачкать, не рвать, не резать... Тебе в машине ребята сказали - кровь
не
отстирывается. Мы здесь люди временные, помещение должны вернуть в сохранности.
Питанием обеспечим, в туалет будем водить... Хотя ты к этому и не привыкла.
Выпить
захочешь - пожалуйста, сколько угодно. А выпить ты захочешь, можешь быть
уверена... Что еще... Насчет опасностей... Кроме того, что предусмотрено
природой,
тебе ничего не грозит. Никаких членовредительств, избиений, истязаний... Упаси,
Боже! Но что природой предусмотрено - извини, тут мы над собой не властны. Да
ты, наверно, и сама не властна, а? А пока отдыхай. Нам надо немного
посекретничать,
кой-куда позвонить, кой-кому доложить, - Подгайцев тяжело поднялся из кресла. -
Набирайся сил, дорогая.
Жара спала, зажглись фонари, город приобрел нарядный вид. Истомившись в
бетонных конторах и квартирах, люди вышли на улицу, и прохожих в этот вечер было
как никогда много. Андрей на своем мотоцикле потратил не более десяти минут,
чтобы добраться до центра. Он забрызгал грязью номер, постарался как-то изменить
шлем - наклеил несколько цветных полос. Из предосторожности выбрал дорогу,
которой не ездил никогда. Благодушный, разморенный вид города нисколько не
сбивал Андрея с толку, он знал, что объявлена охота, что ищут его и заварзинские
ребята, и следователь. Причем, примерно с одной и той же целью. И попасться
одинаково опасно как в одни руки, так и в другие.
Поставив мотоцикл во дворе дома, среди машин и колясок, Андрей, прихватив
шлем и тубус, направился к торцу дома. Войдя в кусты и постояв там минут пять,
он
убедился, что слежки нет, что можно приступать к задуманному. Железные
перекладины подъемника были еще теплыми после дневной жары, и когда он
забирался наверх, руки прилипали к уголкам - ремонтники, конечно, все перемазали
смолой.
По крыше Андрей прошел к трубе и сел у основания. Он хотел отдышаться,
привыкнуть к новому месту и убедиться, что никто в этот вечер больше не
воспользовался краном - ни мальчишки, жаждущие приключений, ни влюбленные в
срамных своих игрищах. Но все было тихо. Доносились снизу голоса, гудки машин,
гремела из окон соседнего общежития музыка. Андрей только радовался этим звукам,
понимая, что они ему не помеха, более того, чем громче музыка, тем чаще гудят
машины на соседней улице, тем лучше.
Андрей поднялся, пригнувшись прошел в противоположный конец крыши и лег на
горячий, залитый старой смолой, рубероид. Отсюда хорошо были видны окна на
противоположной стороне улицы. Он быстро нашел окно, которое его интересовало -
оно светилось. Красные шторы с золотыми полосками подтвердили - это именно та
квартира.
Сосредоточенно и неторопливо Андрей откинул крышку тубуса, достал винтовку,
привинтил глушитель, вставил в ствол единственный патрон. Тубус положил перед
собой - на него надежно улегся ствол винтовки.
Он знал невинную привычку хозяина квартиры - выпускать дым сигареты в
открытую форточку. У окна стояла невысокая табуретка, хозяин взбирался на нее,
отодвигая шторы в сторону, распахивал форточку и, затянувшись, выпускал дым на
улицу, чтобы в квартире воздух оставался чистым. На этой его любви к свежему
воздуху строились все расчеты Андрея. Он был готов лежать всю ночь, даже не одну
ночь, пока тот захочет покурить.
Наблюдая за окном, Андрей понял, что в доме кто-то есть, но задернутые шторы
не позволяли ничего видеть. Приникнув к прицелу, он хорошо рассмотрел ту самую
форточку, которая должна рано или поздно открыться.
Постепенно стихали городские шумы, людей на улицах становилось все меньше,
но гром музыки из окон женского общежития, казалось, только набирал силу.
Прошел, наверно, час, потом еще один. В комнате за шторами явно появился еще
один человек - тени стали мелькать чаще, причем, и за кухонным столом, и в
комнате. И наконец наступили те недолгие пять-десять секунд, ради которых он
готов
был лежать здесь всю ночь.
Сначала на шторе возник смутный контур человеческой фигуры, потом она как бы
подросла на полметра - человек становился на табуретку. Вот штора колыхнулась,
легонько пошла в сторону и Андрей в прицел увидел глаза человека совсем рядом,
настолько, что в какой-то момент его охватила уверенность - тот тоже его видит.
Но
сообразив, что из залитой светом комнаты вряд ли можно что-то рассмотреть в
темноте, тем более на черной, погруженной в ночь крыше, он взят себя в руки. И
начал
медленно совмещать прицел. В тот момент, когда человек выдохнул облако дыма, как
показалось Андрею, прямо ему в лицо, он даже почувствовал запах хороших сигарет,
перекрестие нитей легло на его переносицу. Андрей начал осторожно спускать
курок,
помня слова наставника: винтовка сама решит, когда надо выстрелить.
И, выбрав момент, она легонько дернулась в руках. Звука выстрела Андрей не
услышал. Но хорошо видел, как, падая, отшатнулся от окна Заварзин, как
захлопнулась за ним форточка и, колыхнувшись, снова закрыла окно штора.
И только тогда Андрей остро ощутил запах асфальта, ночную прохладу, увидел
луну, зависшую над городом с какой-то бестолковой значительностью, себя,
устроившегося в лунной тени от трубы, почувствовал нервную легкость в теле. Он
старался не смотреть на окно, от которого так долго не отрывал взгляда, хотя
краешком взгляда замечал, что в окне все осталось без изменения. Посмотрел вниз
-
и там было все, как обычно, никто не мчался к нему, не сбегались люди, не
показывали пальцем в его сторону. Это его немного удивило и, продолжая
прислушиваться к себе, Андрей понял, что удивление было приятным. Он не
торопился побыстрее свинтить глушитель, запихнуть винтовку в тубус, подобрать
отскочившую в сторону горячую гильзу. Все это Андрей проделал основательно,
стараясь ничего не забыть. Обернувшись, чуть не вскрикнул от досады - на месте,
где
он лежал, остался шлем, тускло поблескивая в лунном свете. Андрей настолько
устал
за эти два часа, что у него не было сил прятаться. Он открыто прошел по крыше,
спустился по крану вниз, нашел свой мотоцикл, прикрепил тубус, надел шлем. Со
стороны его движения казались даже ленивыми и потому не вызывали подозрений.
Пафнутьев молча сидел в углу дивана и наблюдал за действиями оперативников.
Заварзин лежал, раскинув руки, посреди комнаты и лицо его было почти таким же,
каким видел Пафнутьев несколько дней назад. Вот только небольшая ранка с
запекшейся кровью под правым глазом. На затылке рана была побольше, гораздо
больше. Ковер был испачкан, видимо Заварзин бился в агонии на ковре. По его позе
определить, где он находился в момент выстрела... Этого сделать было нельзя.
Еще раз окинув комнату взглядом, Пафнутьев вздохнул. Он не понимал
происшедшего. Квартира на третьем этаже. Балкона нет. Шторы задернуты. С улицы
заглянуть в квартиру невозможно. Красивая девушка, которая в данный момент
рыдает
в истерике на кухне, утверждает, что они были вдвоем. Не верить нет оснований -
она сама позвонила и в скорую помощь, и в милицию. Никаких стреляющих
предметов в доме не обнаружено. Самоубийцы не стреляют себе в щеку. Кроме того,
самоубийством не кончают с собой такие люди, как Заварзин.
Третий труп, - повторил про себя Пафнутьев и не мог не вспомнить
предупреждения Аркаши, - тот говорил, что жертвы еще будут. Сколько же у них там
миллионов, если это уже третье убийство, - озадаченно подумал Пафнутьев. - И
вообще - что на кону?
Поставив на колени телефон, Пафнутьев медленно набрал домашний номер
Голдобова. Тот оказался на месте.
- Илья Матвеевич? Добрый вечер. Звонит Пафнутьев.
- Кто? - растерянно спросил Голдобов, но тут же, совладав с собой, воскликнул
уже другим голосом. - Неужели вы когда-нибудь оставите меня?
- Боюсь, не скоро. Погиб ваш друг...
- Поймите, не был он мне другом! Он работал у меня и только!
- Вы кого имеете в виду, Илья Матвеевич?
- То есть, как кого?! Пахомова.
- А я - Заварзина, - негромко, но внятно произнес Пафнутьев.
- Не понял? - произнес Голдобов, но голос его дрогнул, он боялся поверить в
то,
что услышал. Именно это Пафнутьеву и нужно было узнать - известно ли Голдобову
о смерти Заварзина. - Простите... Вы не оговорились?
- Нет.
- Что с ним?
- Разбираемся.
- Где он?
- У себя в квартире, - Пафнутьев не мог не отметить четкость вопросов,
которые
задавал Голдобов. Среди них не было пустых. Все по делу.
- Я могу приехать?
- Вы хотите?
- Если не возражаете.
- Не стоит, Илья Матвеевич. Наши хлопоты... Они еще продлятся какое-то время.
Да и зрелище не из приятных...
- Он мертв?
- Да.
- Как это случилось?
- Выстрел в лицо. Навылет. Стон, раздавшийся из трубки, еще раз убедил
Пафнутьева - Голдобов не играет, он действительно в ужасе.
- Илья Матвеевич, если позволите, один вопрос... Есть такой человек...
Женщина.
Назвала себя Дашей... Именно она сообщила о происшествии. Она тоже здесь. Ей
немножко плохо... Вы ее знаете?
- Красивая, крупная, светлая, загорелая? - спросил Голдобов.
- Да, именно такая.
- Последнее время Заварзин часто виделся с ней. Можно сказать, что он виделся
только с ней.
- Ее стоит подозревать?
- Послушайте, вы же сами сказали, что она вас вызвала!
- И все-таки! - настаивал Пафнутьев.
- Я бы не стал ее подозревать... У них слишком далеко все зашло и... И все,
как
бы это сказать... Простите, я сбиваюсь... У них все было безоблачно. Нет,
оставьте ее в
покое. А что, разве больше некого подозревать?
- Найдем, Илья Матвеевич, - сказал Пафнутьев. - Всего доброго. Утром буду у
вас.
Пафнутьев озадаченно крутнул головой и, поставив телефон на диван, прошел на
кухню. Светловолосая девушка сидела на слишком маленькой для нее кухонной
табуретке и неотрывно смотрела в стенку прямо перед собой.
- Опять я, - сказал Пафнутьев, присаживаясь рядом. - Даша, не думайте, что я
вас не понимаю. Но я обязан что-то делать, вы уж простите. Просто я обязан кудато
мчаться, ловить, хватать... Поднатужьтесь, пожалуйста, ответьте на два-три
вопроса, и
я уйду. Идет время, Даша, и злодей уходит все дальше. И поймать его все
труднее...
Задам вопрос, ладно?
Девушка кивнула и только по этому ее жесту он убедился, что она его слышит.
- Сколько вас было в квартире?
- Двое.
- И никого больше, ни единой души?
- Только двое.
- Кто-то входил, уходил, посещал вас... Почтальон, слесарь, милиционер...
Обычно эти люди не вспоминаются..
- Никого не было.
- Вы что-то затевали на этот вечер?
- Ужин... - она беспомощно махнула рукой. - Ужин... - Даша обвела глазами
кухню, где все стояло в неприкосновенности - тушка кролика и две бутылки сухого
вина.
- Заварзин никуда не торопился?
- Нет... У нас долго не получалось встретиться, он все время был занят, а
сегодня
сам позвонил... Давай, говорит, повидаемся... Давай, говорю... Он сказал, что у
него
все есть, брать ничего не надо... И действительно - вино, мясо, сыр, рыба...
- А почему вино не в холодильнике? - спросил Пафнутьев. - Белому вину
положено быть в холодильнике. Тем более в такую жару...
- Оно и было в холодильнике... Я его вынула, уже на стол собиралась
поставить...
И слышу - в комнате грохот...
- Грохот?
- Ну, да... Такой, когда, знаете, падает человек... Я бросилась в комнату, а
он
катается... И это... умирает, - она обхватила лицо руками.
- А выстрел? Выстрел не слышали?
- Не было выстрела.
- Да, - Пафнутьев был явно озадачен. - Может быть, тихий... Вроде щелчка...
А?
- Не слышала... А вот грохот был... Я бросилась к нему, думала, что он упал и
ударился, но когда перевернулся лицом вниз, я увидела затылок... Там сплошная
дыра...
Пафнутьев помолчал, давая возможность Даше справиться с рыданиями, прошел в
комнату, еще раз все осмотрел, и взгляд его упал на опрокинутую табуретку. Он
только сейчас увидел ее. Табуретка была явно лишней в этой ухоженной дорогой
квартире. Мягкая мебель, полированные поверхности, золотистые шторы,
видеотехника... И табуретка. Он подошел к ней, присел на корточки и, не
прикасаясь,
начал рассматривать. Нет, ничего особенного он на ней не увидел.
- Грохот, - проворчал он вслух, - надо же, она услышала грохот... Если я
сейчас упаду, никакого грохота не будет... Упадет мешок с травой и только...
Грохот
может произвести табуретка, если ее хорошо грохнуть об пол... Или человек. Если,
опять же, грохнется с высоты... Виталий, - обратился он к Худолею, - сделай,
будь
добр, снимочек от двери к окну, только, понимаешь, чтобы захватить всю комнату,
я
знаю, есть у тебя такой широкозахватный объектив.
- Будет чуть искривлено... Не страшно?
- Ничего... Главное, чтоб все на одном снимке. Усек?
Пафнутьев снова прошел на кухню. Дашу он застал в той же позе - она сидела,
закрыв лицо ладонями.
- Опять я, - сказал он, присаживаясь, - Даша, милая... Простите за
настырность... Вот вы мне сказали, что, дескать, первая ваша мысль была, что он
упал
и ударился...
- Мне так показалось.
- А откуда он мог упасть?
- Не знаю... - она первый раз посмотрела на Пафнутьева заплаканными глазами.
- Почему-то подумалось.
- И вы не поссорились?
- Нет, - она покачала головой. - Когда долго не видишься, какие ссоры...
- Долго - это сколько?
- Наверно, больше недели не виделись.
- Давно знакомы?
- Около года... Мы на корте познакомились... Но... Как вам сказать... Это
было
мимолетное знакомство. И только месяц назад мы стали...
- Понимаю. А замуж он вам не предлагал?
- Нет, но... Разговоры о будущем были. Хорошо бы туда поехать, хорошо бы
вдвоем по Средиземному морю...
- Это было всерьез?
- Думаю, да.
- А как вы думаете, Даша, что произошло? Как это могло случиться? Ведь ни в
какие же ворота!
- Понятия не имею! Ничего не могу понять!
- Вы уверены, что ни к чему в комнате не прикасались до нашего приезда?
- Что вы имеете в виду? - она повернулась к нему.
- Ну... Например, окно было распахнуто, но когда все это случилось, вы
закрыли
окно, задернули штору...
- Нет-нет! Чтобы пройти к окну, чтобы пройти в комнату, мне пришлось бы
переступить через него... А я как увидела, так сразу сюда...
- А как же позвонили? Ведь телефон в глубине комнаты?
Даша молча показала на неприметный телефончик в виде подвесной трубки с
кнопками.
- Понятно, - несколько смущенно кивнул Пафнутьев. А про себя опять подумал:
"Третий труп. Неужели не последний?"
В кабинете Первого находился журналист, их разговор затягивался и Голдобов
нутром чувствовал, что это плохо. Уж коли он шастает не по правовым коридорам,
не
в прокуратуре и в милиции, а сидит здесь, то хорошего здесь мало. Значит замах
не на
плохое ведение следствия, значит, замах покрупнее...
В приемную входили люди, о чем-то договаривались с секретаршей, но Голдобов
их не слышал. Барабаня пальцами по чемоданчику, он еще и еще раз просчитывал
задуманное. Не все казалось ему надежным, но отказаться тоже было нельзя. Уже
нельзя. И потом, в атаке ему всегда везло.
Открылась дверь и из кабинета вышел Фырнин. Голдобов остро глянул на него и
успокоился. Существует такое испытание для шахматистов - им дают взглянуть на
шахматную доску в течение одной секунды и после этого предлагают оценить
позицию. Так вот, этой секунды бывает вполне достаточно, чтобы уверенно сказать
о
преимуществе черных или белых фигур. Потом, при изучении позиции игроки найдут
и скрытые возможности, и тайные замыслы, и коварные ходы, но первое впечатление,
секундное, всегда оказывается верным. Голдобов смотрел на Фырнина не более
секунды и вывод сделал - безопасный, управляемый или уж, во всяком случае,
покупаемый человек. Простодушная улыбка, румянец от волнения - как же,
пообщался с первым человеком края. Голдобов с улыбкой наблюдал, как Фырнин
подошел к столу секретаря, суматошно шарил по карманам в поисках
командировочного удостоверения, которое надо отметить, иначе ему в редакции не
выдадут суточных, как заискивал, прося отметить не сегодняшним днем, а
завтрашним...
Вывод Голдобова был тверд и суров. Но он ошибся. И в этом не было его вины.
Просто ему не приходилось сталкиваться с такими вот мягкими, беспомощными в
общении людьми, которые, однако, садясь за свой письменный стол, превращались в
людей отчаянных, рисковых и весьма самоуверенных в выводах и заключениях. А
улыбку, потерянный вид, бестолковость можно было бы назвать маскировкой, если бы
все это не было искренним. Голдобов привык общаться с другими людьми -
напористыми, цепкими, которые всегда держат в кармане козырь для любого, с кем
придется встретиться.
- Входите, Илья Матвеевич, - сказала Вера.
- Да вот сначала надо поприветствовать Валентина Алексеевича, - широко
улыбнулся Голдобов, гордясь способностью запоминать имена.
- О! А я к вам собрался... В Управление...
- Собираетесь писать статью?
- Не то чтобы собираюсь, но если уж так случилось, то ведь это...
- Значит, еще не решили?
- Знаете, Илья Матвеевич, вот я и хотел об этом с вами поговорить... Решитьто
решил, статья будет, но некоторые положения требуют...
- Проверки? - подсказал Голдобов нетерпеливо, уже держась за ручку двери,
ведущей в кабинет Первого.
- Нет, я уже все проверил... В общем-то, факты подтвердились, да и Иван
Иванович их не отрицает... Он одобрил мои намерения. Речь идет о согласовании
формулировок, выводов, если позволите так выразиться...
- Боже, какой дурак! - простонал про себя Голдобов. - Похоже, в газеты идут
люди, которых до этого успели выгнать из десятка контор. И, не желая отказать
себе в
удовольствии, он спросил:
- Скажите, вы до газеты работали где-нибудь?
- О! - Фырнин махнул ладошкой. - В десятке контор! И отовсюду выгнали!
- Что так? - вежливо удивился Голдобов. Будь он менее самоуверенным, мог бы
сообразить, что человека, изгнанного из многих учреждений, надо особенно
опасаться. Уж если изгоняли, значит находили в нем что-то неприемлемое, значит,
почему-то не уживался. Но Голдобову было не до столь сложных рассуждений.
Слишком многое свалилось на него последнее время, чтобы он мог позволить себе
проявлять опасливость и неуверенность. Этот небольшой разговор лишь убедил его в
собственном превосходстве, утвердил в правильности принятого решения.
- Подождите меня, если есть время... Мы могли бы вместе пообедать, -
предложил он.
- Конечно, я подожду, тем более, что мне нужно еще позвонить... Если вы не
возражаете, - он повернулся к секретарше, а Голдобов, воспользовавшись паузой,
прошел в кабинет.
Сысцов не поднялся ему навстречу, не взглянул, не улыбнулся. Он разговаривал
по
телефону, глядя в окно, и лицо его, освещенное белесым небом, казалось бледным и
более чем всегда морщинистым. Голдобов, потоптавшись у стола, неловко сел,
положив папку на приставной столик.
- Хорошо, - сказал Сысцов. - Позвоните утром. Вас соединят. Я предупрежу.
Надеюсь, что к тому времени будут новости, - он положил трубку, так и не
взглянув
на Голдобова. - Слушаю вас.
Такое начало не предвещало ничего хорошего. Но Голдобов знал и то, что Первый
поддается влиянию, разговоры с ним получались даже при таком вот начале.
- Я только что в дверях столкнулся с журналистом, этим... газетчиком... - он
замолчал, ожидая, что Сысцов подхватит его слова и сам расскажет о состоявшейся
беседе, но тот невозмутимо молчал, глядя Голдобову в глаза. И тому ничего не
оставалось, как продолжить. - Что-то он не показался мне слишком уж...
- Говорите, я слушаю.
- Как бы он не напутал... Только что похвастался - его выгнали из десятка
контор.
- Из журнала его пока не выгнали. И не собираются. Я только что разговаривал
с
заместителем главного редактора. Человек, с которым вы столкнулись в дверях и
который вызвал у вас столь пренебрежительное отношение... пользуется у них
полным
доверием. Они напечатают все, что он напишет.
- Значит, надо позаботиться, чтобы написанное выглядело достаточно
пристойно... Мы договорились вместе пообедать. Обычно хорошая пища на таких
людей действует..
- Ну? Как она на них действует? Очень даже интересно, - Сысцов усмехнулся,
показав белоснежные, отлично сработанные зубы.
- Хорошо действует. Они начинают понимать свое место в жизни, Иван
Иванович.
- Ценное наблюдение. - Сысцов побарабанил пальцами по столу, посмотрел в
окно, полистал бумаги, лежавшие перед ним. Голдобов увидел, что это листки из
школьной тетради, причем, скорее всего, копии, сделанные на ксероксе. -
Некоторое
время тому назад, Илья Матвеевич, - размеренно заговорил Сысцов, я дал вам
письма, пришедшие на мое имя. Я просил проверить изложенные в них сведения и
доложить. Речь шла о многочисленных нарушениях в вашем ведомстве. Помнится, я
предупредил о серьезном отношении к этим письмам. Что сделано?
- Работа идет, Иван Иванович, - осторожно сказал Голдобов, подталкивая
Сысцова к тому, чтобы тот выложил новые сведения.
- Идет, говорите? Это прекрасно. Делаю вывод - вы пренебрегли моей просьбой.
Я не должен был давать эти письма. Они предназначались не вам. Но я пошел на это
нарушение, полагая, что наши добрые отношения подтолкнут вас к работе быстрой и
четкой. Вы не смогли или не пожелали погасить письма. И вот они снова на моем
столе, - Сысцов постучал пальцем по листкам из школьной тетради. - Мне дал их
почитать человек, который, как вы утверждаете, никогда не знал хорошей пищи. Но
этот человек вполне в силах лишить хорошей пищи и вас, и меня. Вы понимаете, о
чем
я говорю? - голос Сысцова зазвенел от сдерживаемого гнева.
- Да, Иван Иванович. Но все не так уж страшно...
- Это хорошо, что вам не страшно. А мне страшно... И я намерен действовать. Я
разговаривал с прокурором Анцыферовым. Завтра утром он мне доложит полную
картину происшедших событий. Странное убийство вашего водителя, странные ваши
взаимоотношения с женой убитого, странно убедительные письма, которые он
рассылал во все инстанции. И последнее - убит выстрелом в лицо еще один ваш
приближенный. Этой ночью! Что происходит, Илья Матвеевич? Мы взрослые люди,
давно знаем друг друга и я надеюсь, вы не будете меня убеждать, что все это
козни
врагов. Мужайтесь, Илья Матвеевич.
- Ну что ж, Иван Иванович, будем мужаться, - Голдобов твердо посмотрел в
глаза Сысцову. Это была недопустимая дерзость и Голдобов знал, на что идет. Но
то
ли неожиданная смерть Заварзина его потрясла, то ли события последних лет
измотали его нервы, но он совершил ошибку. Он знал, что совершает ошибку, но не
мог удержаться.
- Продолжайте.
- Я все сказал. Нам всем придется мужаться.
- Не понял?
- Мы действительно давно с вами работаем, Иван Иванович, и, я надеюсь, еще
поработаем. Эти события, - он небрежно махнул рукой в сторону приемной...
Прошелестят и забудутся.
- У журналиста полная папка документов, сведений, выводов следователя,
который ведет дело об убийстве. Не помню его фамилию...
- Пафнутьев. Следователь немного увлекся... Он большой любитель детективов...
Это его первая попытка расследовать серьезное преступление. До сих пор он
занимался семейными ссорами...
- Остановитесь, Илья Матвеевич. Меня не интересует служебная биография
следователя. Меня интересует моя собственная биография. И я не намерен
подвергать
ее какому бы то ни было риску.
- Другими словами, вы решили рискнуть моей биографией?
- Ничуть, - улыбнулся Сысцов. - Пусть во всем разберутся люди, которые
должны это делать по своим служебным обязанностям. Я слышал, что вы
отказываетесь встречаться со следователем, не являетесь по вызову, ведете себя
пренебрежительно... Это нехорошо. Так нельзя. Он исполняет свой служебный долг.
"Исполнял" - чуть было не сказал Голдобов, но вовремя сдержался, поняв
главное
- его приносят в жертву.
- Ну что ж, - Голдобов непритворно вздохнул. - Жаль, что у нас с вами идет
такой разговор... Обычно мы хорошо понимаем друг друга. Особенно, когда я входил
сюда не с пустыми руками. Но я не знал, что сюда нужно постоянно входить не с
пустыми руками.
- Я слушаю вас, продолжайте, Илья Матвеевич.
- К вам поступают письма? Ко мне тоже... Вот, например, недавно пришел пакет
с фотографиями... Вначале я не придал им значения... - Голдобов открыл
чемоданчик, звонко щелкнув замочками, и протянул Сысцову черный пакет. Тот взял
его, повертел в пальцах с заметной брезгливостью, словно его заставили
прикоснуться
к чему-то не очень чистому, но все-таки открыл его и вынул несколько цветных
фотографий. Снимки были сделаны сверху, снимали издали, с помощью
телеобъектива. На одних снимках явно чувствовалась осень, на других была зима,
были снимки, на которых буйно цвела зелень, один был сделан во время дождя и в
мокром асфальте отражалась все та же картинка - машина, ворота из кованых
решеток, и люди, несущие какие-то ящики. Конечно, Сысцов сразу узнал себя на
одном из снимков. Он помнил случай, когда неосторожно попридержал ворота. Узнал
и Голдобова - тот стоял в сторонке, в черном плаще, с непокрытой головой,
улыбался
широко и довольно.
- Я слушаю, - обронил Сысцов.
- Вот пришли снимки... Сколько их отпечатано в мире, в какие адреса они пошли
или пойдут - можно только догадываться, Иван Иванович. Но в любом случае
нынешние газеты могут на них клюнуть. Ведь они, нынешние, на любую падаль
клюют... Им бы только человека свалить. И что делают, сволочи - чем крупнее
человек, чем известнее, тем они с большим удовольствием... Какая-то садистская
радость, вам не кажется?
- Вы повторяетесь, Илья Матвеевич. Если у вас есть что-либо добавить к
сказанному - пожалуйста. Если нет... Вы свободны, - снимки, небрежно сдвинутые
в сторону, остались лежать на столе.
Голдобов некоторое время молча смотрел на Сысцова исподлобья и все яснее
понимал, что видит перед собой совершенно незнакомого ему человека. Если раньше
это был улыбчивый, недалекий, с ускользающим взглядом чинуша, который охотно
брал его подарки и шел на мелкие услуги, то теперь... Перед ним сидел уверенный
в
себе боец с твердым взглядом и плотно сжатыми губами. Но отступать было нельзя,
Голдобов уже поднялся из окопа.
- Иван Иванович, мой вам совет... Давайте жить дружно.
- Ваш совет что-то уж больно смахивает на угрозу.
- Понимайте как вам удобнее.
- Хорошо, - согласно кивнул Сысцов. - Я так и сделаю. Насколько мне
известно, так же поступаете и вы. Прежде чем вы уйдете отсюда вон в ту хорошо
знакомую вам дверь, хочу сказать несколько слов... Уж коли мы с вами вышли на
эти
слова. Вы, Илья Матвеевич, крепко прокололись в махинациях. Я не спрашиваю,
сколько у вас миллионов, сколько вы перевели в другие валюты... И ваши
сувенирчики
отнюдь не лишили меня разума.
- Эти сувенирчики, Иван Иванович, между прочим...
- Не надо. Остановитесь. Я прекрасно знаю, что вы скажете. Вы скажете, что
этим сувенирчикам цены нет. У них есть цена. И я неплохо расплатился с вами,
Голдобов.
- Чем же?
- Вашим благополучием. Вашей должностью. Вашей жизнью, в конце концов.
Помолчите. Вы не дослушали. Так вот, вы, прокололись. И не только в махинациях.
Убийство вашего водителя. Следы ведут к вам. Перед смертью он успел разослать во
многие адреса письма и в них подробно рассказал о ваших делах. Я эти письма
передал вам в надежде, что вы достаточно грамотный человек, чтобы их погасить. Я
ошибся. И сожалею о том, что поступил столь легкомысленно. Постараюсь исправить
свою ошибку.
Голдобов все отчетливее понимал, что это его последняя встреча с Сысцовым,
никогда ему уже не быть в этом кабинете, никогда уже не удастся поговорить с
этим
человеком по телефону. В жизни обрывалось что-то важное, и он с каждой секундой
все острее чувствовал холод, охватывающий его. Слова Сысцова били столь
безошибочно, что он только теперь в полной мере начинал сознавать - пробраться
на
это кресло и усидеть в нем в течение пятнадцати лет мог совсем не тот чиновник,
которого он видел в предыдущие свои визиты. Это мог сделать только вот этот
человек. Так бывает, когда ввязываешься в драку с опустившимся пьяницей, а через
несколько секунд выясняется, что это бывший чемпион по боксу и далеко не все
свои
качества он растерял...
- Дальше - больше, Илья Матвеевич. - Вы не ограничились одной жертвой, вам
понадобилась новая...
- Ложь! - вскричал Голдобов.
- Не надо, - Сысцов поднял ладонь. - Не надо меня перебивать. Не надо
кричать здесь и употреблять такие слова. Я не собираюсь спорить с вами и
великодушно даю понять, что я не столь глуп, как вам казалось, достаточно
осведомлен о происходящих событиях. Вы пришли шантажировать меня? Это ошибка.
Это выдает ваш уровень, Голдобов. Он невысок. В своих торговых рядах вы, может
быть, и производите впечатление на... чужих жен, которые тоже, кстати, из
торговых
рядов... Но не выше. Вы заблуждаетесь, Голдобов, относительно собственной
персоны.
- Как и все мы.
- Разумеется, - улыбнулся Сысцов. - Но уровень наших заблуждений
соответствует нашей сущности. А теперь - пошел вон!
- Ну, знаете... - вскочил Голдобов. - Ну, знаете...
- Пошел вон, - проговорил Сысцов с легкой усталостью. И именно эта
прозвучавшая в его голосе искренняя усталость, более всего потрясла Голдобова.
Ярость, презрение, злость - все было куда менее опасно, нежели этот вырвавшийся
вздох. Словно все решения приняты, приговоры вынесены и говорить больше не о
чем.
И самое лучшее, что он смог придумать в эти секунды, это гневно схватить свой
чемоданчик и выйти из кабинета, печатая шаг. Он хотел, чтобы его шаги прозвучали
дерзко и громко, но ковровая дорожка погасила их вызов, он хотел было хлопнуть
дверью так, чтобы посыпалась штукатурка, но маленький стальной рычажок прикрыл
дверь мягко и неслышно.
А Сысцов, уже без улыбки посмотрев вслед прыгающим от оскорбленности
ягодицам Голдобова, поднял трубку, набрал номер генерала Колова и с той же
усталостью произнес:
- Зайди.
И положил трубку, не дав себе труда даже убедиться, что его поняли. Сысцов
знал,
что именно такое приглашение заставит генерала прибыть через несколько минут. И
Колов вошел через пять минут, слегка запыхавшийся, что можно было объяснить и
спешкой, и пониманием важности вызова. Сысцов молча показал ему на стул у
приставного столика. Генерал сел, стараясь не громыхнуть нечаянно, успокоить
учащенное дыхание. Впрочем, вполне возможно, что он опасался дыхнуть на
начальство коньяком. Сысцов прекрасно все понял, даже не подняв глаз.
- У меня был Голдобов, - сказал он негромко. - Этот человек полностью
потерял чувство реальности.
- Иван Иванович, я всегда говорил...
- Помолчи. Его наглость, его хамство... Переходят всякие границы. Он угрожал
мне.
- Как?! - вскочил Колов.
- Сядь. Он становится опасным человеком, тебе не кажется?
- Я всегда говорил...
- Он становится очень опасным человеком, - повторил Сысцов, глядя Колову в
глаза. - На нем многое висит... И он на многое может пойти.
- Не посмеет!
- Посмеет... От страха за свою шкуру.
- Не успеет, - решительно заявил Колов.
- Хорошо бы, - проговорил Сысцов. И повторил, - Хорошо бы.
Колов не решался прервать высокую задумчивость, а Сысцов, похоже, не
собирался произносить еще что-либо, полагая разговор оконченным. Многолетняя
власть научила его не быть многословным, больше доверять непроизнесенным словам.
Подчиненные всегда идут гораздо дальше, когда им предоставлено право додумать
желание руководства. Колов тоже не был новичком в этих коридорах. Поначалу он не
понял заминки Сысцова, испугался своей догадки, потом засомневался. И чтобы еще
раз проверить себя, спросил:
- Я пойду?
- Да-да, конечно, - спохватился Первый, как бы прося извинить его
забывчивость.
На следующее утро Андрей проснулся с ощущением беды. Он не сразу вспомнил
события вчерашнего дня, но беспокойство навалилось сразу, едва открыл глаза. Он
лежал на сене, сквозь дырявую крышу сарая пробивались слепящие солнечные
зайчики, издалека доносились безобидные деревенские звуки - крик петуха, лай
собаки, голос человека, озабоченного чем-то простым и естественным. И постепенно
в
его сознание начали просачиваться состоявшиеся события. Через несколько секунд
он
вспомнил все. Пафнутьев на скамейке, скрежет трамвая, гонка на мотоцикле,
несколько часов на крыше дома... И нежный спуск курка этой черной штуковины.
Протянув руку, Андрей нащупал холодный ствол винтовки. И только тогда проснулся
окончательно. Он понял, что все произошло всерьез и навсегда, что вернуть ничего
нельзя, да он и не хотел ничего возвращать... Ощущение несчастья было связано не
с
происшедшими событиями, его тревожили события предстоящие. "Света!" -
неожиданно вспыхнуло в сознании, и он вскочил. Она давно должна быть здесь.
Андрей выбежал из сарая в надежде, что Света уже дома готовит завтрак, но
тут,
же остановился - на двери висел замок. И ведро, которое он поставил вчера на
крыльце, стояло точно в том же положении - за прошедшую ночь никого здесь не
было. Что-то случилось, значит что-то случилось. И Андрей начал действовать так,
словно заранее все обдумал, прикинул все обстоятельства и возможные опасности.
Прежде всего спрятал винтовку - засунул в щель между бревнами и крышей
сарая, забросал сеном. Винтовка ему уже была не нужна. Заварзин дал всего один
патрон. Дальше - мотоцикл. Найдя канистру в углу сарая, Андрей наполнил бак так,
что бензин потек по крутому красному боку. Оттащив канистру на место, Андрей
занялся номером. Его нужно было изменить, ездить со своим номером он уже не мог,
на любом посту его могли остановить.
Взяв черную изоляционную ленту, он из тройки сделал восьмерку, из десятки
ноль, а из ноля - шестерку. Набрав в пригоршню пыли, сыпанул на номер, чтобы не
выглядел слишком уж свежим и, отойдя на несколько метров, придирчиво осмотрел.
Странное чувство охватило его. Андрею показалось, что изменился не только
номер мотоцикла, но в чем-то изменился он сам, что он уже не тот, кого люди
знали
до сих пор, теперь это совсем другой человек, да и человек ли...
Андрей не торопился, но и не медлил, чувствуя, что времени у него немного,
что
это убежище не может быть надежным слишком долго. Время от времени он невольно
взглядывал на дорогу - она просматривалась на протяжении двух километров. Пока
дорога была пустой. Войдя в дом, заглянул в холодильник, выпил скисшего молока,
оглянулся. Вроде, все в порядке.
Выйдя во двор, еще раз оглянулся. Дом заперт, никаких следов его пребывания
не
осталось. И, похоже, в деревне не знали, что кто-то ночевал здесь, - мотоцикл он
догадался еще вечером вкатить в сарай. Все нормально, все в порядке, все
отлично, -
невольно повторял он про себя. То ли успокаивая, то ли готовясь к
неожиданностям. В
какой-то момент Андрей ощутил легкую нервную дрожь. И удивился. Вчера события
были куда опаснее, но он оставался спокоен, во всяком случае не было в теле этой
противной дрожи.
Возникавшая время от времени в его сознании Света определяла главную цель,
главное направление сегодняшних действий. Дальше он не думал. Надо решить со
Светой, а там будет видно, надо решить со Светой... Остальное неважно, остальное
приложится.
- Андрюша! - услышал он вдруг голос совсем рядом и, резко обернувшись,
увидел соседку, тетю Нюру. - А я уж думаю, здесь ты иль нет тебя... - она, не
торопясь, шла к калитке.
- Здесь я, - недовольно проворчал Андрей, раздосадованный тем, что его
увидели.
- Я вот чего, - женщина уловила его недовольство и поспешила объяснить свой
приход. - Человек недавно приходил, про тебя спрашивал... Вроде как из милиции.
- А чего это он здесь меня искать вздумал?
- В других местах, говорит, уж искали... Я подумала - не случилось ли чего,
а?
- А что могло случиться? Ничего не случилось. Ты это, теть Нюр... Если будут
спрашивать, говори, что нет меня, что здесь не бываю.
- И не приедешь на денек?
- Это другое дело. Я говорю, что отвечать надо. Поняла?
- Соображу... Но ты тоже знай про себя - спрашивали.
- Спасибо, теть Нюр... Сегодня выясню, что им нужно.
- Это уж тебе решать - выяснять или не надо, - женщина повернулась и так же,
не торопясь, направилась к своему двору, погоняя перед собой гуся, который
далековато забрел от двора. Не уйди гусь, она бы и не увидела Андрея.
Значит, вышли все-таки на меня, значит, не врал Заварзин... А может, ищут
после
того, как... его нашли? Нет, днем он еще живой был. А может всю нашу контору
решили допросить? Тоже нет, ведь я был у следователя, и он меня на допрос не
приглашал. Значит, Заварзин навел... Ну что ж, больше не наведет.
Андрей легко сел в седло, надел шлем, перчатки, затянул ремешок шлема,
поерзал,
находя ту единственную, удобную точку, на которой чувствовал себя уверенно. С
треском промчался мимо тети Нюры, до смерти напугав слишком уж
самостоятельного гуся, и, не слыша шутливых проклятий, вырулил на дорогу к
большаку. Мотор работал ровно, в баке ощущалась приятная тяжесть, жара еще не
наступила, и в прохладном утреннем воздухе пахло скошенным сеном.
И вдруг все кончилось - Андрей увидел, как с большака, неуклюже
переваливаясь, на грунтовую дорожку съезжает газик. Такие машины бывают у
председателей колхозов и у милиции. На крышке газика в ярком свете солнца
мелькнул синий отблеск фонаря. Сворачивать Андрею было некуда и он, сбавив
скорость, ехал навстречу газику. Тот двигался медленно, и в этой неторопливости
ощущалась настороженность - тот ли это человек на мотоцикле, который нужен?
"Тот, тот", - пробормотал про себя Андрей. Машина приближалась, он уже различил
водителя, второго человека, сидящего рядом, а через несколько секунд увидел, что
оба
в форме.
Машина еще замедлила ход, а потом и вовсе остановилась. Андрей продолжал
ехать по колее, занятой левыми колесами газика, но про себя прикинул - в
последний
момент у него будет возможность взять вправо и обойти машину. Из газика вышел
человек в милицейской форме без фуражки. Зайдя вперед, остановило'! л показал
рукой перед собой, дескать, остановись здесь. Андрей еще сбавил ход, показывая,
что
никаких тайных замыслов у него нет, что готов остановиться. Мотоцикл шел все
медленнее, но только он знал, что произойдет, если резко повернуть ручку газа.
Успокоенный его послушностью, милиционер оперся рукой о капот. И когда до
машины оставалось десять метров, когда мотоцикл уже завилял передним колесом,
Андрей до отказа выжал газ, круто взял вправо и с оглушительным треском
промчался
мимо машины, обдав ее жаром отработанных газов и степной пыли. В зеркале он
увидел, как забегал опростоволосившийся милиционер, как впрыгнул в газик, как
тот
задергался на дороге, стараясь развернуться.
- Давайте, ребята, - пробормотал Андрей. - Может вам и повезет. - л про себя
подумал - в город нельзя, в городе его ждут на каждом перекрестке.
Но, выскочив на асфальт большака, все-таки круто повернул к городу. Мчавшийся
следом газик уже не тревожил, а прозвучавшие за спиной выстрелы вызвали у него
невеселую усмешку. Это был совсем не тот случай, чтобы обращать внимание на
предупредительные выстрелы. - Не тот случай, ребята, - повторил он про себя.
Несколько раз обернувшись, Андрей убедился, что газик, хотя и безуспешно,
продолжает его преследовать. Он уже знал, что будет дальше. Сейчас въедет в
город,
сделает несколько поворотов, газик, конечно же, отстанет и затеряется. Но из
первого
же отделения милиционеры передадут его приметы, и карусель завертится. На
выходах из города дороги, конечно, заблокируют, посты предупредят, и все будут
наизготовке. Тот простенький прием, который помог несколько минут назад, уже не
сработает. Андрей понимал, что положение его сложное - ловят убийцу. У него было
еще полчаса до того момента, когда сработает неповоротливая, но всеохватная
система поимки.
Он остановился, вкатил мотоцикл в кусты, снял шлем и вошел в телефонную
будку. Для начала решил позвонить домой. Трубку долго не поднимали, и он уже
решил было повесить ее, но в автомате что-то щелкнуло, монета с грохотом
провалилась в преисподнюю, и он услышал голос матери.
- Алло, - сказала она. - Я слушаю... Он поразился напряженности,
неестественности ее голоса, но решил отозваться.
- Это я, Андрей. Привет.
- Тебя ищут, у нас люди, Света не звонила, - успела торопливо сказать мать, и
тут же в трубке раздались гудки.
- Все ясно, - пробормотал Андрей. - Все ясно. Но успела маманя сказать.
Молодец. Теперь те олухи клянут себя за то, что подпустили старуху к телефону.
Вся
засада коту под хвост. Небось, сутки сидели, чаи гоняли, а тут вдруг двумя
словами
старушка разбила все их планы. Но почему не звонила Света? - вдруг похолодел он.
И набрал номер ее телефона.
Трубку поднял отец.
- Это я, Андрей. Сергей Николаевич...
- Где Светка? - заорал тот, не дослушав.
- Не знаю... Ее нет дома?
- Она не с тобой? Я спрашиваю - она не с тобой?
- Нет... Я сам ее ищу... Она не звонила?
- Не звонила, - выдохнул человек на том конце провода.
- Странно, - пробормотал Андрей. - А у Лены ее нет?
- Лена сама была здесь утром... Она у себя нашла ее вещи, а самой Светы нет.
- И ни записки, ни звонка?
- Ты не догадываешься, где она может быть? - не отвечая, спросил усталый
мужской голос. Досталось им сегодня, - подумал Андрей. Вряд ли они заснули в эту
ночь... И, не отвечая, повесил трубку.
Он все понял.
Надежда на лучший вариант исчезла.
Состоялся худший.
Андрей прошел в пустоватый двор, сел на скамейку, стоящую среди окурков,
водочных пробок, сигаретных пачек. "Так, - пробормотал он. - Светку похитили.
Они предупреждали... Но я сделал все, что мог, я ее спрятал. Как-то они
пронюхали и
обманули ее. Она у них. Когда это могло случиться? Если не ночевала, если и днем
не
звонила, значит, похитили еще днем. До моего выстрела в форточку. Значит,
команду
выкрасть дал Заварзин.
Ну что ж, он получил по заслугам. Тут все правильно. Когда Пафнутьев, живой и
невредимый, поднялся со скамейки и направился в свою контору, они поняли, что я
взбунтовался. Нет винтовки. Нет меня. Возникает что-то непонятное. Ребята
немного
перетрухали и решили подстраховаться... Но когда узнали, что Заварзина
хлопнули...
Теперь они готовы на все... Что же делать, что же делать..."
Андрей посмотрел на часы.
Было девять утра.
Начиналась жара.
Приближаясь к прокуратуре, Пафнутьев решил, что прежде всего надо бы
поговорить с Анцыферовым. В конце концов - в деле я или отстранен? Выпрошенное
унизительное время, выделенное ему прокурором, закончилось. Он назвал имя
преступника, милиции известны словесный портрет Андрея Николаева, номер его
мотоцикла, адреса, где он может находиться. Он сделал свое дело. Пафнутьев уже
хотел было выплеснуть на голову прокурора всю свою обиду, но тот перебил его.
- Ты в деле, - сказал Анцыферов. - Приказ отменен. Продолжай работать.
Так и не проронив ни слова, Пафнутьев вышел. Это получилось даже красиво. В
его кабинетике сидели Ерцев и Манякин.
- Здравствуйте, Павел Николаевич, - произнесли они почти хором и поднялись,
преданно глядя в глаза.
- Приветствую вас! Что нового?
- А что... Продолжаем работать.
- Убийцу задержали?
- Нет, мы полагали...
- Не надо полагать. Его зовут Андрей Николаев. Вот адрес, вот номер
мотоцикла,
вот адрес его девушки... Что еще?
- Мы подумали, что поскольку произошло новое преступление, нас и
подключают... Убит Заварзин...
- Разберемся с Заварзиным. Без вас.
- Что-то ты больно суров, Паша, - пробормотал Ерцев.
- Приведи Николаева, и я буду тебя целовать до конца рабочего дня.
- Какой ужас!
- Катись!
Не задерживаясь в кабинете, Пафнутьев покинул прокуратуру. Он намеренно
отказался от машины, решив пройтись пешком и подготовиться к разговору с
Голдобовым. Услышав о смерти Заварзина, тот сделался любезнее, и его готовность
поговорить надо было использовать. Пафнутьев пересек сквер, на котором вчера
прождал битый час неведомого благодетеля, и вышел на площадь перед управлением
торговли. Ничто не задержало его внимания, ничто не остановило взгляд, и только
оглянувшись, он подивился обилию машин у подъезда. "Вот что дает ему
уверенность,
- подумал Пафнутьев, - вот откуда он подпитывается. Небось, все с пакетиками
приехали. Что это у него сегодня, сбор дани, что ли?"
Пафнутьев прошел мимо вахтера, и тот не сделал даже попытки остановить его.
Поднявшись на второй этаж, следователь обратил внимание на небольшую толпу в
конце коридора. Он подошел и, скорее механически, чем с любопытством, заглянул
через спины. Увиденное потрясло его больше всего за последние дни. С портрета на
него смотрел улыбающийся человек с несколько нагловатым выражением лица.
Нижний угол портрета пересекала широкая черная лента. Пафнутьев поморгал
глазами, перешел чуть правее и, поднявшись на цыпочки, снова глянул поверх спин
-
на портрете был изображен весело хохочущий Голдобов.
- Что случилось? - спросил он, ни к кому не обращаясь.
Несколько человек обернулись, но никто не произнес ни слова. Пафнутьев прошел
в приемную. За столом сидела секретарша с зареванными глазами и сквозь рыдания
пыталась что-то сказать по телефону. Пафнутьев молча взял трубку и положил ее.
Секретарша не удивилась.
- Моя фамилия Пафнутьев. Что произошло?
- Ах, вы уже приехали... Я только что звонила прокурору... Представляете...
Авария.
- Какая авария?
- Автомобильная. Илья Матвеевич ехал вчера на дачу, и произошло столкновение
с грузовиком. И всю ночь, всю ночь он пролежал в разбитой машине. Дорога глухая,
движения там почти нет, и он... Если бы помощь оказалась вовремя, то кто
знает...
- А грузовик?
- И грузовик там же... Водитель сбежал.
- Так, - крякнул Пафнутьев. И подумал: "Четвертый". Набрал номер
Анцыферова.
- Ты знаешь, что Голдобов убит?
- Он попал в аварию, - поправил его прокурор. - Подробностей пока немного.
Мне позвонили дорожники... Кто-то угнал по пьянке грузовик, и... это...
столкновение,
- Анцыферов не выглядел уверенным, как обычно.
- После столкновения водитель, конечно, удрал?
- А, ты уже знаешь, - в голосе прокурора прозвучало облегчение.
- Да нет, предположил. Могу еще предположить... Хочешь? До сих пор тебя не
интересовали мои предположения, а сейчас?
- Предположи.
- И этот не последний.
- Остановись, Паша! - чуть ли не в ужасе воскликнул Анцыферов.
- Кто будет заниматься Голдобовым?
- К тому идет, что опять же тебе придется, Паша. Бери в подмогу Дубовика.
Цепочка одна тянется.
- Наконец, ты это понял, - ответил Пафнутьев и положил трубку. Посидел,
молча наблюдая за секретаршей. Она взяла ключ и направилась к кабинету
Голдобова.
- Одну минутку, - Пафнутьев встал, остановил Жанну у самой двери. - Ключ
изымаю. Кабинет опечатываю.
- Но у нас там документы!
- Потому и опечатываю. Ключи от сейфа у вас?
- Нет, они всегда были у Ильи Матвеевича.
- Хорошо, - Пафнутьев оторвал от листа узкую полоску, поставил на ней свою
роспись и, взяв со стола клей, собственноручно наклеил бумажку на дверь. - Под
вашу ответственность, - сказал он, глядя секретарше в глаза. - Вы меня поняли?
До
скорой встречи. Да, чуть не забыл... А как вам удалось так быстро найти портрет
Голдобова? Вы что, заранее знали, что он попадет в аварию?
- Как вы можете так говорить, товарищ Пафнутьев! - укоризненно произнесла
Жанна, и ее маленькая смуглая мордочка сморщилась. - У Ильи Матвеевича через
неделю юбилей... Он двадцать лет руководит нашим управлением... Готовился вечер,
поздравления...
- Ас чем собирались поздравлять?
- Как вы можете, - опять скорбно произнесла секретарша, и столько
неподдельного горя было в ее голосе, что следователь устыдился.
- Что же произошло? - не переставал задавать себе вопрос Пафнутьев. - То,
что они перегрызлись, что наружу вылезли какие-то концы, это наверняка. Неужели
я
их так расшевелил? Но у меня не так много успехов, я не мог прижать к стене ни
Заварзина, ни Голдобова... Уж не сам ли он избавился от своего подручного, а тот
сумел предупредить своих... Нет, больно плотно пошли события. Если Голдобов
убрал
Заварзина, то его самого прибрали бы к рукам не сразу, его подоить было бы не
грех,
данью обложить... Тут другой механизм сработал...
Фырнин? Его появление, конечно, ускорило процессы. Но - только ускорило. Не
более.
А может, в самом деле чистая автомобильная авария? Чего не бывает... Но как
оказался угнанный грузовик на глухой трассе в блатном дачном поселке? А ведь он
уже ехал оттуда! Грузовик ехал не из города! То есть, речь идет не о пьяной
безрассудной гонке. Самый простой вывод может быть таким... Грузовик
действительно угнали, уехали за город, затаились в уютной рощице и выжидали. С
помощью нынешних радиосредств нетрудно предупредить о приближении цели...
Водитель заводит мотор, выезжает на дорогу, а тут навстречу собственной персоной
мчится Илья Матвеевич... Здравствуйте, Илья Матвеевич!
И все. После этого водитель протирает руль и рычаги, чтобы не оставить
отпечатков пальцев, и спокойно идет на дорогу, где его поджидает другая машина.
И
вопрос заключается только в одном - оставят ли в живых этого удачливого
исполнителя?
Войдя в кабинет, Пафнутьев попал на самое интересное - Дубовик допрашивал
красивую подружку Заварзина. Молодой женщине было неуютно в этом маленьком
помещении, заваленном следами прошлых преступлений, стул тоже для нее был
маловат, он скрипел, шатался, зажатый между батареей и сейфом, но в глазах
Дубовика, в его знаменитом носе, налитом какой-то таинственной силой, было
столько искреннего сочувствия, что вряд ли бедная красавица замечала бытовые
неудобства помещения. Замечательный психолог Дубовик перед важными допросами
всегда на видном месте небрежно оставлял высохшую человеческую руку - он давно
заметил, что глядя на нее, врать почти невозможно.
- Боже, - стонал Дубовик, заглядывая женщине в глаза снизу вверх, - неужели
все произошло при вас? Как же вы вынесли?! - в этом месте женщина зарыдала, уже
не сдерживаясь. - Тебя все время добивается какой-то молодой человек, - сказал
Дубовик.
- Он не назвался?
- Нет... Но сдается мне... Не тот ли это парнишка, которого ищет вся милиция
города.
- Да? - изумился Пафнутьев. - Обещал еще звонить?
- Не обещал, но, думаю, позвонит.
- Ну что ж, - Пафнутьев в задумчивости посмотрел на человеческую руку, от
которой безуспешно пыталась отодвинуться заварзинская красотка. - Ну что ж, буду
ждать.
Он снова попытался состыковать происшедшие события в какую-то связную
цепочку.. Убийство Пахомова... Тут все ясно. Человек вынес сор из избы, в
которой
сам долго жил и кормился. Он мешал. Его нужно было убрать. Все правильно, так и
должно быть. Исход мог быть иным, но суть не менялась. Идем дальше - с перепугу
прокалывается один жидковатый боевичок. Он называет фамилию, произносить
которую вслух не стоило. И здесь смертельного исхода могло не быть. Посоветовали
бы ему исчезнуть на годик - этого было бы вполне достаточно. Но, видимо, какаято
нервозность охватила банду... Нервозность? - Пафнутьев вскинул брови, склонил
голову к одному плечу, к другому. - Из-за чего? Следователь, который ведет дело,
то
есть, я, Пафнутьев, можно сказать, выключен. У меня, правда, появились кое-какие
подозрения... Но для них это не очень опасно. Мало ли какие мысли появляются у
кого...
И вдруг загадочное убийство Заварзина. Неужели эта красавица так нехорошо с
ним поступила? Вряд ли. Не верю. Ей в таком случае не было надобности вызывать
скорую и милицию, достаточно запереть дверь и выйти. И никто бы месяц ни о чем
не
догадался, пропал Заварзин и пропал. А по ее вызову скорая приехала, когда он
еще
остыть не успел, то есть, где-то через пятнадцать минут. Она сказала, что
слышала
грохот...
- Скажите, - неожиданно обратился Пафнутьев к женщине. - Эта табуретка в
комнате... Она всегда там стояла, или ее время от времени заносили?
- Табуретка? - она удивленно посмотрела на Дубовика - Не знаю...
- Может быть, он пользовался ею, когда забирался в шкаф, там у него высокие
полки... Или на антресолях что-то брал... Или лампочки в люстре менял...
Вспомните?
- Знаете... Мне кажется, - медленно заговорила женщина, так медленно, что
Дубовик уже решил было перебить ее, но Пафнутьев успел приложить палец к губам.
- У меня такое впечатление, что Саша забирался на табуретку, когда курил... -
она
преданно посмотрела на Пафнутьева.
- Это интересно! - воскликнул он с воодушевлением, хотя ничего не понял. -
Получается, что курить он мог только на возвышении? А сидя, лежа, стоя не мог?
- Мог, конечно, - с облегчением улыбнулась женщина. - Но дело в том, что я
запрещала ему... Ну, в смысле, просила не курить в комнате. Не переношу дыма. У
каждого бывают свои заскоки, у меня вот такой. Саша покурит в комнате, а я
прихожу
через день и не могу в комнату войти... Воняет.
- А что менялось, когда Заварзин забирался на табуретку?
- Менялось, - женщина была, видимо, довольна тем, что сможет доказать свою
правоту. - Он в форточку дым выпускал. Затянется, а дым выдыхает на улицу.
Становится на табуретку, отодвигает штору, открывает форточку...
- Мне кажется, в протоколе нужно очень подробно записать этот рассказ
свидетельницы - как курил Заварзин, куда забирался, какую штору отодвигал в
сторону.
- Но кто-то должен был знать об этой его привычке, - с сомнением проговорил
Дубовик. - И у кого-то было много времени, чтобы дождаться, пока Заварзин решит
закурить, пока заберется на табуретку, отодвинет штору в сторону...
В этот момент раздался телефонный звонок.
Пафнутьев снял трубку.
- Да! - сказал он. - Слушаю!
Андрей чувствовал, что все больше теряет самообладание, он словно бы впал в
какую-то странную истерику, когда каждый поступок оказывался неожиданным и
непредсказуемым, когда личная безопасность уже не имела значения, даже наоборот
- то, что он подвергался опасности, словно в чем-то оправдывало его, снимало с
него
часть вины. Он с утра искал Свету, нигде не находил, уже наверняка зная, что она
похищена и все еще боясь поверить в это. Воспаленное воображение рисовало
картины одну ужаснее другой - он видел ее заплаканное лицо, видел совершенно
обнаженную, ее били, прижигали сигаретами груди, насиловали...
Убедившись, что ее нет у подруги, он позвонил Подгайцеву, Махначу, Феклисову.
Тех не было дома, никто не знал где они, их не видели двое суток. Пренебрегая
опасностью, на бешеной скорости рванул в гараж. На ржавых воротах висел замок,
прикрепленная рядом бумажка объясняла заказчикам, что ремонтная мастерская
закрыта по техническим причинам. Так же лилась вода из крана, так же воняло
маслами и бензином, но людей здесь не было. Не веря в это, и веря одновременно,
Андрей перемахнул через забор, вышиб окно и проник в контору. Пройдя ее всю до
последней кладовки, убедился - пусто.
Вернувшись в город, он позвонил Пафнутьеву, но не застал. Андрей и не
надеялся
его застать, он знал, где тот - расследует убийство. Уже в полной истерике он
открыто сделал круг на мотоцикле по самому центру города. За спиной раздавались
милицейские свистки, кто-то рванулся в телефонную будку, кто-то пытался встать
на
дороге, но мотоцикл был послушен, как никогда, и он уходил, уходил, въезжая во
дворы, скрываясь в беспорядочных зарослях, среди мусорных ящиков, доминошных
столов. Увидев между двумя пятиэтажками телефонную будку, он позвонил
следователю.
- Да! - услышал Андрей. - Слушаю! Это был Пафнутьев. И сразу вся его
истерика словно бы улеглась, отступила, и пришла трезвость, четкость, ясность
мысли.
- Здравствуйте, - сказал Андрей.
- Добрый день, - услышал он доброжелательный голос, готовый говорить с ним
долго и о чем угодно - такое настроение собеседника чувствуется сразу.
- Простите, как вас зовут?
- Павел Николаевич, если позволите. А вас?
- Андрей. Я был у вас недавно... Вы передавали мне повестку для Заварзина.
Помните? Николаев моя фамилия.
- А как же, Андрюша! Прекрасно помню! Ты сейчас далеко?
- Неважно.
- А то зашел бы, поговорили... У нас есть о чем, а?
- Как-нибудь в другой раз. Павел Николаевич... Дело вот в чем... Случилось
несчастье... У меня есть хорошая знакомая... Светлана... Ее похитили. Улица
Плещеева, восемь, это ее адрес.
- Не понял?
- Ее выкрали и куда-то увезли. Может случиться все, что угодно. Если вы ее
найдете, если вы ее вовремя найдете... Я приду к вам в любое время. Понимаете?
- Подожди, Андрей! Это твоя девушка, правильно?
- Да... И даже больше. Они предупреждали меня. Я ее спрятал, но они нашли...
Она была совсем в другой квартире, в другом районе города...
- Кто предупреждал, что с ней что-то может случиться?
- Заварзин.
- Но ее похитил не Заварзин.
- Я знаю! - выпалил Андрей и тут же спохватился.
- Что ты знаешь? - вкрадчиво спросил Пафнутьев. - Откуда ты можешь знать,
что ее похитил не Заварзин?
- Мне так кажется. И потом, я знаю, кто это сделал. Они в нашем гараже
работают, у вас есть их данные.
- Знаешь, я обещаю тебе, что сделаю все возможное. Но ты не можешь ставить
условия. Ты приходишь, мы подробно беседуем, я записываю и начинаю действовать.
Договорились?
Андрей некоторое время молчал, прекрасно понимая, что предлагает следователь.
Тот предлагал ему сдаться.
- И оформляем наилучшим для тебя образом, - неосторожно добавил
Пафнутьев.
- Явку с повинной?
- Вот видишь, ты и сам все понимаешь. И тут Андрей не сдержался. Вся
истерика, которая накапливалась в нем в эти дни, вдруг прорвалась тяжелой,
неуправляемой злостью.
- Слушай, ты! - закричал он в трубку. - Ты хоть знаешь, почему похитили
Светку?! Потому что я, понимаешь, я, отказался стрелять в тебя, мудака! Ты сидел
на
скамейке в сквере?! Так вот знай, что ты сидел под моим прицелом! Оптическим!
Как
последний дурак, сидел на солнце и обмахивался своей вонючей папкой. Из дома
напротив на тебя уже был нацелен ствол! И мне сказали... Не сделаешь - со
Светкой
будет плохо. Понял?! А ты после этого предлагаешь оформить меня наилучшим
образом?!
- Что же ты хочешь, Андрюша?
- Я хочу, чтобы ты спас Светку.
- Как?
Не выдержав, Андрей разрыдался, не сдерживаясь, и только через некоторое
время
догадался повесить трубку. Он отошел в кусты, сел под мотоцикл и еще некоторое
время содрогался в рыданиях, стараясь и остановить их, и в то же время упиваясь
ими.
Кто-то прошел мимо, кто-то заглянул к нему, шло время, и он постепенно
успокаивался. Он был даже рад, что сорвался. Боль осталась, но терпимая, она
позволяла поступать разумно. И он снова направился к телефонной будке, вспомнив,
что у него есть еще один номер, по которому можно позвонить. До этого дня он
запрещал себе даже думать об этой возможности, но сегодня запреты потеряли силу,
наступил час, когда все можно, когда нет ничего, что могло бы остановить. Он
нашел в
маленькой затрепанной книжечке телефон Ларисы Пахомовой. Несколько раз он
приезжал к ней с поручениями от Заварзина - то записку передать, то коробку, то
взять что-то. И Андрей знал - Лариса связана с ними. Да, убит ее муж, да, убил
его
именно он, но теперь это не имело значения.
- Здравствуйте. Это Андрей... Может быть, помните, я несколько раз приезжал к
вам от Заварзина... На мотоцикле...
- Помню.
- Простите, я хотел зайти к вам на пару минут... Если не возражаете?
- Что-то срочное?
- Да.
- Ну... Если так...
- У вас никого дома нет? Не помешаю?
- Приезжайте, я одна.
Дворами, переулками, пустырями он безошибочно выехал к нужному дому. Он
помнил, что Пахомовы жили на первом этаже, и быстро нашел нужный подъезд.
Позвонил. Дверь сразу открылась. Но Андрей смотрел не на хозяйку, а мимо, в
глубину квартиры, готовый каждую минуту выбежать во двор к своему мотоциклу.
Для верности он даже не заглушил мотор. Лариса его поняла.
- Входите, я же сказала, что одна.
Она повернулась и прошла в комнату. В любое другое время Андрей содрогнулся
бы от собственной наглости - он пришел за помощью в дом, которого сам же лишил
хозяина.
- Садитесь, - сказала Лариса. - Хотите выпить?
- Нет! - быстро ответил он. - Я на... Я на машине. Я пришел к вам... Прошу
помочь... Мою девушку.
- Заварзин убит, - бесстрастно сказала Лариса.
- Да, я знаю, мне сказали.
- Кто сказал?
- Следователь. Я знаю, что вы знакомы с Заварзиным, что у вас какие-то
отношения... Саша говорил, что Голдобов и вы...
- Голдобов убит.
- Ой, - только и вымолвил Андрей, невольно опускаясь в кресло.
- Мне позвонили из управления... Порадовали.
- Как?
- Автомобильная катастрофа. Столкновение с грузовиком. Так что у вас с
девушкой?
- Понимаете, они предложили одно дело... И сказали, что если откажусь, то с
ней
будет плохо... Они предупредили меня.
- И вы не отказались? - усмехнулась Лариса.
- Не отказался, но и не сделал.
- Что они поручили?
- Понимаете, дело в том...
- Убийство? - жестко спросила Лариса.
- Да.
- Голдобова?
- Нет.
- Кого?
- Следователя.
- Какие дураки! - она схватилась руками за голову и принялась раскачиваться
из стороны в сторону. - Какие кретины! С кем ты связалась, Ларка, с кем ты
связалась... Его-то зачем? Не будет его, будет другой, а убийство следователя -
это
чрезвычайное происшествие! Да завтра же здесь будет половина Москвы!
- Но я этого не сделал, - сказал Андрей, видя безутешность хозяйки. - Хотя...
- Жалеешь? Не надо. Все правильно. Все, мальчик, правильно. - Лариса прошла
на кухню, Андрей услышал хлопок холодильника. Вернулась она со стаканом в руке и
с бутылкой водки. - Тебе нельзя, ты на машине, хотя можно догадаться, какая у
тебя
машина...
- А как можно догадаться? - не удержался Андрей от вопроса.
- Вон зеркало, подойди и посмотри на себя... В тебе мотоциклист виден за
квартал. Ну, да ладно, - она налила водку в стакан, выпила, отставила бутылку в
сторону, на пол, но недалеко, при случае легко можно дотянуться. - Заварзина
нет.
Но его не жалко, это подонок, это он мужа застрелил, я знаю... Голдобова нет...
Коли
моего тоже нет... Все кончилось, все кончилось... Помочь, говоришь... Когда
пропала
твоя девочка?
- Вчера. Днем.
- Значит, ночь она провела с ними... О, хо-хо-хо, - вздохнула Лариса с
искренней печалью. - Боюсь, плохие у тебя будут новости... Держись, мальчик.
Держись. - Она наклонилась к нему, положила руку на плечо, чуть встряхнула. -
Знаешь, что я тебе скажу... Ты сейчас думаешь, что нет горя больнее твоего... А
оно
есть. И я через него прошла... Это никому легко не дается. Я вот сломалась... -
она
подняла пустой стакан, повертела его перед глазами. - А ты держись... Помочь? А
чем я могу тебе помочь?
- Может быть, вы знаете, где они могут быть?
- Хм, можно подумать... В вашем гараже их нет?
- Нет.
- Дома у них побывал?
- Да.
- Есть еще пара мест... Но после смерти Заварзина и Голдобова, эти точки
накрылись... Остается... Остается, - она шало блеснула глазами... Остается дача
Голдобова.
- Дача? - взгляд Андрея остановился.
- Никольское шоссе. За семнадцатым километром крутой поворот направо.
Зеленые железные ворота. А над каждой половинкой ворот - голубок из листового
железа. Когда ворота закрыты - голубки оказываются клювик в клювик. Где-то на
юге он такую красоту увидел. Ворота зеленые, а голубки белые. Очень красиво, -
Лариса выплеснула в стакан остатки водки.
Андрей уже стоял в дверях, прикидывая, как удобнее уйти.
- Подожди, - сказала Лариса. - Не торопись... Я дам тебе одну вещь, но с
условием... Никогда и ни при каких обстоятельствах не скажешь, где взял.
Договорились?
- Да.
- Хорошо. Если бы ты стал убеждать, не поверила бы... А так - верю.
С неожиданной легкостью она поставила стул в проходе, взобралась на него и
сняла с антресоли металлическую кастрюлю. Когда Лариса спрыгнула на пол, Андрей
увидел, что кастрюля доверху наполнена орехами. Не раздумывая, Лариса тут же в
коридоре опустилась на колени и, перевернув кастрюлю, высыпала на пол все ее
содержимое. На горке рассыпающихся орехов оказался сверток из газетной бумаги.
- Держи.
Осторожно взяв сверток, ощутив ее форму, тяжесть, Андрей понял - пистолет.
- Пользоваться умеешь?
- Приходилось... В армии.
- Обойма только одна. Но на месте. На предохранителе.
- Вижу.
- Берешь?
- Беру.
- Не пригодится - выбросишь. Мне он не нужен. Возвращать не надо, - она
опустила голову, и ее длинные волосы упали, скрывая лицо. - Коля убит, Илья
убит,
Саша убит... Что происходит?
- Я пойду, мне пора.
- Ни пуха, мальчик. Держись. Никольское шоссе... Сразу за семнадцатым
километром... И ворота с голубками... Клювик в клювик... Какая дурацкая
пошлость!
- вдруг сказала она с неожиданной злостью. - Не так ли и мы с тобой, Ларочка! -
передразнила она кого-то и сплюнула от отвращения.
Пафнутьев уже положил трубку, но все еще, казалось, слышал рыдания этого, в
общем-то сильного парня. И почему-то вспомнилась давняя история из школьного
учебника - заяц, загнанный собаками, бросается к ногам охотника в поисках
защиты.
И охотник его спасает от собственных же разъяренных псов.
- Значит, и так бывает, - пробормотал Пафнутьев. Он оглянулся и с удивлением
увидел, что женщина, которую допрашивал Дубовик, уже ушла. - Слушай, ты ведь
нынче в моем подчинении?
- Нынче - да, - улыбнулся Дубовик, и знаменитый его нос опять налился
какой-то неведомой жизненной силой.
- Тогда записывай... Светлана Игоревна Королева... Примерно двадцать лет...
Плещеева, восемь... Это ее адрес. Пропала вчера. Похищение.
- Но я разбираюсь с Заварзиным, - попробовал возразить Дубовик.
- С Заварзиным уже разобрались, - невозмутимо ответил Пафнутьев. - Пиши
дальше... В похищении подозреваются работники авторемонтного кооператива...
Феклисов, Махнач и Подгайцев. Вот их данные, - Пафнутьев протянул листок.
- И что мне с этими данными?
- Ты лучше меня знаешь, что делать с этими данными. Срочно к Королевой.
Подробный опрос, фото во все отделения, всем участковым. Группы по адресам этих
кооператоров. Опросы, допросы, протоколы и так далее. Забирай моих
оперативников.
Подключай своих. Анцыферов тебе еще пару выбьет. Советую настоятельно -
пройдись по адресам Голдобова и Заварзина.
- Голдобов? Начальник управления торговли похищает девок с улицы?
- Советую очень настоятельно, - повторил Пафнутьев. - В моей просьбе прошу
не отказать, - добавил он без улыбки.
- А ты?
- А я буду искать этого парня, пока он не перестрелял полгорода. А он может.
У
него винтовка с оптическим прицелом. И если он начнет охоту... А он может начать
охоту... Созрел.
- Откуда знаешь про винтовку?
- Он сам сказал.
- И ты поверил?
- Да. В таком состоянии врать невозможно. - Я у него в долгу. А долги надо
платить. Если хочешь оставаться человеком. Позвонит - скажи, что все силы
областной милиции брошены на поиски его Светки. Успокой, как можешь. Если
потребует задействовать воинские части, артиллерию и авиацию - скажи, что танки
уже вышли на исходные рубежи.
- Ну, так уж и танки! - воскликнул Дубовик, который, похоже, все слова
Пафнутьева принял всерьез. И когда тот вышел. Дубовик все еще ворчал себе под
нос.
- Надо же - танки, авиация, артиллерия... А что обстреливать, скажите,
пожалуйста?
Гараж?
Пафнутьев вышел из прокуратуры и, хотя в его распоряжении была машина,
отправился по улице пешком.
- Я свободен? - крикнул водитель.
Пафнутьев обернулся - свободная машина не будет слишком долго стоять во
дворе. Вернулся и сел рядом с водителем.
- Садовая, - коротко бросил он.
- Так это через дорогу, Паша!
- Садовая. Гастроном.
Халандовский был на месте. Поскрипывая, гудел вентилятор, в углу стоял ящик с
пивом. Сам хозяин в распахнутой рубашке сидел за столом. Увидев в дверях
Пафнутьева, улыбнулся, сверкнув бесконечно печальными глазами, сдвинул бумаги в
сторону, протянул мягкую волосатую руку.
- Рад тебя видеть, Паша, живым и невредимым. Кругом трупы, кровь и смерть, а
ты... Хоть бы хны! Глоточек?
- Потом, Аркаша, потом. Ты не переживай, я наверстаю. Я тебя догоню.
- О! Какая самонадеянность, - Аркаша покачал головой. - Стремление
похвально, но неосуществимо. Тебе, Паша, меня уже никогда в этом деле не
догнать.
- Но похвально хотя бы стремление! - усмехнулся Пафнутьев. - Скажи мне,
Аркаша, что случилось с твоим шефом?
- А ты не знаешь?
- Я знаю только то, что наши на дороге увидели.
- А... - Халандовский налил пива в граненый стакан, выпил, прислушался к себе
и, видимо, убедившись, что пиво пошло по назначению, поднял глаза. - Помнишь,
Паша, я говорил тебе, что он может сделать ошибку? Он ее сделал. Он нехорошо
повел
себя с одним человеком.
- С кем?
Мохнатый палец Халандовского указал на потолок.
- Первый? - прямо спросил Пафнутьев.
- Похоже на то, Паша. Я думал, что он на довольствии у Голды. Оказывается,
все
далеко не так, все гораздо сложнее и естественнее... Они оба были друг у друга
на
довольствии. Симбиоз. Есть такое ученое слово. Оно означает...
- Знаю, Аркаша. Дальше.
- Помнишь, я говорил о фотографиях, которые вручил однажды нашему общему
другу Голдобову Илье Матвеевичу? Так вот при обыске у Голдобова их не найдешь.
Но ты их найдешь у Первого, если таковой обыск случится. По некоторым признакам
я
понял, что Голдобов все-таки показал Первому фотографии. И мой тебе совет...
Будешь у Первого, а ты у него будешь... Он наверняка захочет знать о твоих
поисках и
находках... - Халандовский поднял свой мохнатый палец, но теперь в этом жесте
было предупреждение и даже восхищение собственной прозорливостью. - Так вот не
повтори Илюшину ошибку. Упаси тебя Бог сказать нечто такое, в чем он может
усмотреть угрозу скрытую или явную. Преданность! Только преданность должна
сверкать в твоих глазах, только робость и признательность за то, что тебе
позволено
предстать перед столь высоким лицом.
- Неужели он? - озадаченно проговорил Пафнутьев.
- Не сомневайся, Паша... Я ведь тоже, с утра успел кое-где побывать, вопросы
кое-какие задал... Вали все на Голдобова, на Заварзина, на кого угодно... А у
него
можешь просить только понимания и поддержки. Но не вздумай требовать. Первый...
не очень умный человек, но у него звериное чувство опасности. И власть. А власть
-
это больше, чем ум, Паша. Власть вполне может заменять ум и даже очень успешно.
- Времена меняются, - неопределенно заметил Пафнутьев.
- Забудь об этом! - с неожиданной живостью ответил Халандовский. - Забудь
и выбрось из головы. Времена меняются! Но не при жизни одного поколения. Люди
остаются прежними.
- Ты не веришь в перемены?
- Я верю в перемены! - Халандовский попытался порывисто вскочить, но у него
не получилось и он остался в кресле. - Я верю в перемены! Я жду их с нетерпением
и
даже с опаской.
- Почему с опаской?
- Потому что я не верю в счастливые перемены. Подозреваю, что их не ;бывает.
- И потом, Паша, тебе нужно пореже присутствовать на разных совещаниях,
поменьше читать газеты и слушать радио. Отключись от этих пустобрехов и оглянись
вокруг... И убедишься - ничего не меняется.
Пафнутьев хотел что-то ответить, но смолчал. Не хотелось ему сейчас вступать
в
спор, для этого будет другое время. Да и пришел он не за этим.
- У тебя сложности, Паша, - проворковал Халандовский, снова наполняя пивом
свой стакан. - Говори.
- Боевики Голдобова...
- Ну? - насторожился Халандовский.
- У них есть укромный уголок? Берлога? Халандовский поправил ручку,
отодвинул какие-то бланки, подняв голову, надолго уставился в высокое окно.
- Мне бы не хотелось говорить на эту тему, Паша, - наконец произнес он. -
Извини.
- Жить хочется?
- Вот и опять ты, Паша, попал в самую точку.
- Послушай, - Пафнутьев положил руки на стекло стола, как и хозяин кабинета.
Их лбы почти соприкасались, смотрели они друг на друга исподлобья, но без зла. -
Послушай... Голдобова нет. Он отлучился и, похоже, надолго. Заварзин вроде бы
того,
что боевиками слегка командовал... Его тоже нет. И не будет. И боевики... Они
уже
больше таковыми не являются. Это разбегающееся хулиганье.
- Ошибаешься, Паша. Человек, который прошел школу Голдобова, всегда найдет
себе приличное место. Кстати! - неестественно оживился Халандовский,
откидываясь на спинку стула. - У тебя есть машина?
- Личная? Нет. А государственная стоит у твоего гастронома.
- А вот это напрасно. Не надо свои машины ставить у моего заведения. Я уже
говорил.
- Виноват, - Пафнутьев положил ладонь на руку Халандовскому. - Виноват.
- Жаль, что у тебя нет машины. А то я мог бы порекомендовать тебе очень
приличное место по ремонту. Они и перекрасить могут, и запчасти достать, каких
ты
нигде не достанешь... И вообще, там работают отличные ребята.
- Работали.
- Что так?
- Мимо, Аркаша. Они свое заведение закрыли. На неопределенное время. Я с
ними немного познакомился.
- И жив? - радостно изумился Халандовский.
- Жив, хотя на прицеле уже был... Целый час на прицеле.
- Что же им помешало спустить курок?
- Это одна из загадок...
- Если ты целый час был под прицелом, а курок так и не спустили, -
рассудительно проговорил Халандовский, - значит, что-то у них разладилось. И
Заварзин опять же, и Голдобов опять же...
- Ну, вот видишь, ты и сам все понял.
- Эх, Паша, если б ты знал, как мне жаль Голдобова, - скорбно проговорил
Халандовский, но лицо его при этом приобрело необыкновенно хитрое выражение. -
Золотой был человек, щедрый, душа широкая, для друзей такие столы закатывал...
Ты
никогда не был у него на даче?. О, Паша! - Халандовский свел ладони вместе,
приблизил их к лицу и, закрыв глаза, тихонько завыл.
- Для меня, Аркаша, не бывает угощения выше и дороже, чем то, которое я
ощутил на себе как-то вечером!
- А! - с неподдельным презрением крякнул Халандовский. - Это ты говоришь
по невежеству, потому что не был на даче у Голдобова, - и он поднял мягкий
мохнатый указательный палец, пытаясь подчеркнуть и придать значение своим
словам. - Участок, - продолжал восторженно стонать Халандовский, - подсобные
помещения, подвальные...
Пафнутьев наконец понял. Халандовский называл дачу Голдобова. "Боже, но он
боится даже здесь! Даже в своем кабинетике не может говорить откровенно! -
поразился своему открытию Пафнутьев. - Ну что ж, может быть, он и прав. Ведь и я
могу говорить только намеками... Как и все мы, как и все мы... Это урок, Паша. И
кто
тебе его преподает? Директор гастронома. Мудрец, вор и пройдоха. И он же - твой
лучший друг."
Андрей понимал, что напрямую выскочить на Никольское шоссе ему не удастся и
решил пробираться пустырями, переулками частных пригородов. Но в одном месте
ему все-таки пришлось проскочить через оживленный перекресток. Пристроившись
сзади к тяжелому самосвалу, он шел за ним на расстоянии одного-двух метров.
Хорошо, что тот хоть не гнал на большой скорости, а то запросто можно было
врезаться при неожиданном торможении. Когда до гашишного поста оставалось около
ста метров, Андрей начал потихоньку обгонять самосвал с таким расчетом, чтобы
тот
прикрыл его от бдительных гаишников.
Все получилось как нельзя лучше - мимо поста он проехал рядом с самосвалом и
тут же пошел на обгон. Его заметили, когда он был уже далеко впереди. В зеркало
Андрей видел, как рванулся в будку гаишник, но он уже не опасался его - впереди
было несколько развилок и вряд ли они догадаются, куда именно он свернет.
Семнадцатый километр оказался неожиданно близко. То ли он шел с
сумасшедшей скоростью, то ли не замечал предыдущих километровых столбов, но
Андрей успел сбавить скорость, только когда мимо промелькнул указатель с цифрой
"семнадцать". А вот и поворот направо - все правильно, Лариса точно описала
дорогу. Пошли заборы. Андрей медленно ехал по тихой улочке, - высматривая
зеленые ворота с голубками. И он их увидел. Ворота оказались высокими,
закрывались
внахлест, без щели. Калитка тоже была железная. На ней не было даже ручки,
только
сбоку, почти неприметная кнопочка звонка.
Поколебавшись, Андрей решил не звонить. Прокатил мотоцикл до соседнего
участка - там шло строительство и ворота были лишь чуть прикрыты. Он поставил
мотоцикл во дворе так, чтобы его не было видно с улицы, осмотрелся. То ли
строители
закончили раньше времени, то ли и не начинали в этот день.
Забор, отделяющий голдобовский участок от соседнего, был совсем простой -
штакетник, правда, был набит плотно, без просветов.
Перемахнув через него, Андрей оказался в густом кустарнике. Убедившись, что
за
ним никто не наблюдает, а дача выглядит безжизненно, он переместил пистолет на
спину, запихнув его под ремень. Что-то подсказывало ему, что такая
предосторожность не помешает.
Обойдя двухэтажный бревенчатый дом со всех сторон, он убедился, что войти
можно только с главного входа. Медленно поднявшись по ступенькам крыльца,
подергал дверь - она оказалась запертой.
И тогда постучал. Ни единого звука не раздалось в ответ, но по каким-то
признакам Андрей понял, что в доме есть люди. Постучал еще раз - сильно, похозяйски.
В доме от этих звуков должно было все грохотать.
- Кто? - Андрей узнал голос Подгайцева.
- Свои. Открывай.
Дверь распахнулась. Подгайцев стоял в майке и трусах. Слегка покачиваясь.
Похоже, пьян, но не сильно.
- А, Андрюшенька... Явился не запылился... Проходи, дорогой, а то мы уж тут
заждались...
В глубине коридора из двери показалась толстая физиономия Феклисова. И
Андрей шагнул внутрь дома. За спиной Подгайцев возился с дверью, снова запирая
ее
на несколько замков. У самой двери, из которой просачивался свет, Андрей
остановился. В этот момент Подгайцев настиг его и, распахнув дверь, с силой
толкнул
в спину, успев подставить ножку. Не удержавшись, Андрей с грохотом ввалился в
комнату, и, пролетев через все ее пространство, упал на пол у противоположной
стены.
- Вот там и сиди, - сказал Подгайцев, входя следом. - Попробуешь подняться,
снова усажу. Понял?
Несмотря на угрозы, страха Андрей не ощущал. То ли длинные трусы Подгайцева,
его майка, косо повисшая на узких плечах, были тому виной, то ли события
последних
дней закалили его.
- Решил, что от нас можно вот так просто удрать? - закричал Феклисов. - Где
винтовка?
Андрей осмотрелся. Стол был уставлен пустыми бутылками, тут же на листах
газеты лежали куски колбасы, хлеба, лука, пол был усеян огрызками и пробками...
И вдруг он увидел Свету.
Она сидела на диване и отрешенно смотрела на него, пытаясь прикрыться
простыней. Больше всего Андрея поразило то, что она молчала.
Он медленно поднялся, подошел к ней.
- Ладно, так и быть, поговори с девочкой или кто там она, - разрешил
Подгайцев. - Я вижу, вам хочется пошептаться... Это можно.
Андрей присел на диван, провел рукой по рыжеватым волосам Светы. Она
отшатнулась. Андрей с трудом узнавал ее - затравленный взгляд, искусанные губы,
ссадина на плече, еще эта грязная, в кровавых пятнах простынь...
- Света, что с тобой?
- Ты опоздал... Опоздал...
- Что тут было?
- Андрей... Они напоили меня водкой... Силой влили в меня и... и... - она
всхлипнула.
- Все? - спросил Андрей негромко.
- И не один раз, - ответил Подгайцев за его спиной. - А сейчас еще и при тебе
проделаем... Как, ребята, поднатужимся? А будет желание - то и с тобой тоже. Ты
должен знать, как это бывает... Пригодится в будущей жизни. Жизнь у тебя еще та
начинается...
- И не один раз? - спросил Андрей.
- Да, - кивнула Света.
- И кто же больше старался?
- Я их даже не различала... Они по-разному заставляли меня... Каждый раз
иначе...
- Андрюша, а ты знаешь, что такое по-разному? - хихикнул сзади Феклисов. -
Это когда все идет в дело... И ручки, и губки, и все остальное. Света - хорошая
девочка, у нее все сгодилось.
- Что... трое сразу? - спросил Андрей, ощутив внутри какую-то звенящую
пустоту. Даже собственный голос показался ему глухим и звучащим словно бы в
отдалении. Он продолжал спрашивать и спрашивать, почувствовав какое-то
болезненное желание знать как можно больше, знать все, что происходило здесь в
последние сутки.
- А ты что, никогда не пробовал? - спросил Махнач. - Мы тебе покажем.
Света, покажем? Ему будет интересно, - Махнач подошел и рванул простынь у
Светы из рук. Она вскрикнула, попыталась прикрыть грудь руками, но Андрей увидел
следы укусов, синяки, кровоподтеки. И ощутил вдруг тишину. Не слыша ни звука,
видел, как хохотал Феклисов, наливая водку в стакан, что-то говорил Махнач,
Подгайцев, присев на диван, по-хозяйски похлопывал Свету по бедру и все были
настроены как-то благодушно, но чувствовалось, что благодушие это недоброе, что
оно каждую секунду может превратиться в неуправляемую ненависть.
- А ты знаешь, ведь можно и вчетвером, - предложил Феклисов. - Вертолет
называется. Присоединишься? Обалденное удовольствие получишь!
Андрей посмотрел на Свету. В ее взгляде он прочел только одно: "Да, Андрей,
да...
Было".
Он поднялся, прислушался к себе. С удивлением ощутил полнейшее спокойствие.
Он все это время знал, что Свете плохо, может быть, очень плохо, но именно
неопределенность терзала его, больше всего заставляя беситься. Теперь же все
стало
на свои места, сбылось все, что он предвидел, случилось то, чего больше всего
боялся.
И еще, наверно, его спокойствие можно было объяснить тем, что отпали сомнения,
колебания, у него остался только один выход. И ему уже не нужно было думать, как
поступить, куда мчаться, кому звонить... Все упростилось, все сжалось до
размеров
этой комнаты.
- Вертолет, говоришь? - с улыбкой обернулся Андрей к Феклисову. - Это как?
Все смотрели на него настороженно. А он медленно поднялся с дивана, подошел к
окну, отгородившись ото всех столом.
- Ты не поверишь, Андрюша, но можно даже впятером! - расхохотался
Феклисов. - Тут один хмырь ходит, соседнюю дачу сторожит, мы можем и его
пригласить, он не откажется. И тогда покажем полный вертолет. Хочешь?
- Чуть позже. Жирный... Чуть позже, - Андрей медленно, словно бы даже не
торопясь, вытащил пистолет из-за спины, передернул затвор и сдвинул
предохранитель. Теперь оружие было в полной готовности. - Так, говоришь,
вертолетом это называется?
И, не говоря больше ни слова, вытянул руку с пистолетом вперед, опустил так,
что
ствол оказался направленным как раз в выступающий из тренировочных штанов комок
плоти. И спустил курок. Выстрел в небольшой комнате прогремел неожиданно
громко. Непривычная к пистолету рука Андрея дернулась вверх. Но про себя он
отметил, что попал удачно - все феклисовское достоинство пуля превратила в
кровавое месиво.
Феклисов вскрикнул, мгновенно побледнел, схватившись руками за рану. Сквозь
пальцы сочилась кровь, нечеловеческая боль бросила его на стенку, не в силах
стоять,
он упал на пол, согнувшись и подтянул колени.
- Что ты наделал, пидор! - Подгайцев бросился к Андрею, но остановился в двух
шагах, наткнувшись на поощрительную улыбку Андрея, - Ты что-то сказал, Михей?
- спросил Андрей, и ствол пистолета начал медленно опускаться с уровня груди
вниз
и, наконец, замер, нащупав цель. - Ты, наверно, чего-то опасаешься? Или тебе
что-то
не нравится, а? Поделись, Михей, не держи в себе...
И прогремел еще один выстрел.
Но уже не столь удачный - пуля прошила бедро. Не задумываясь, Андрей тут же
выстрелил еще раз. Этот выстрел получился точнее. Кровь брызнула из трусов
тонкой
струйкой - видимо, была повреждена вена. Подгайцев закричал что есть мочи, и
прозвучала в его крике не только страшная боль, но и предсмертная тоска, понял
Подгайцев, что живыми им отсюда уже не выбраться.
- Что, Михей? - заботливо спросил Андрей. - Писька болит? Ай-яй-яй! Как
жалко... Письке больно... Ну, ничего, Михей, это будет недолго. Немножко
поскулишь,
а потом сниму боль. Обещаю.
Махнач бросился на Андрея с бутылкой, зажатой в руке, но тот ожидал чего-то
похожего и опередил его. Отшатнувшись назад, он опрокинул перед собой стул. И
Махнач, со всего размаха налетев на торчащие ножки, грохнулся наземь.
- Не подниматься! - приказал Андрей. - Лежи! А теперь сядь... Вовчик, если не
будешь слушаться, я просто пристрелю тебя в харю. Ты же видишь, что мне некуда
отступать... Одним больше, одним меньше... Какая разница? - Андрей смахнул со
лба
выступивший пот. Сейчас он мало походил на человека, которого знали знакомые -
все действия его были замедленные и какие-то механические.
- Андрей, это не я... Это все они... Я не хотел, мы же с тобой вместе на
мотоцикле... Света, скажи ему! Света!
Света с отрешенной улыбкой смотрела на залитый кровью пол. И не было в ее
взгляде ни радости избавления, ни удовлетворения. Не было даже понимания
происходящего.
- Вертолет, - бормотал Андрей с застывшей мертвой улыбкой. - Надо же, как
красиво звучит... Полет, синева, простор... Да? А теперь, Вовчик, раздвинь
ножки.
Раздвинь, Вова, ножки... Ты же не хочешь, чтобы я выстрелил тебе в морду?
Но Махнач не мог ничего с собой поделать. Он зажал свое богатство в руках, и,
похоже, никакие силы не смогли бы раздвинуть его ноги, сведенные судорогой.
Андрей выстрелил дважды, стараясь попасть между коленками. Ладони Махнача
оказались пробиты пулями, под ними тут же образовалась лужа крови и он потерял
сознание. И лишь тогда Андрей услышал завывание Подгайцева и Феклисова.
- Как писька? - спросил он, встретившись с помутненным взглядом Подгайцева.
- Не прошло? Сейчас пройдет.
Света сидела, зажавшись в угол, не глядя на ерзающих в крови истязателей.
- Все правильно. Света. За все надо платить. Эти заплатили. Но еще не
полностью, с них еще кое-что причитается. Где твои джинсы?
- Они все в коридор выбросили...
- Пошли.
Света осторожно обошла лежащего без сознания Махнача, подобрала простынь,
чтобы концы ее не упали в кровавую лужу возле Подгайцева, и вышла в коридор. Ее
одежда валялась на полу.
- Одевайся, я сейчас, - сказал Андрей, направляясь к выходу.
- Нет-нет... Я боюсь. Вдруг они выскочат...
- Хорошо. Только быстрее. У нас мало времени. Они спустились по лестнице в
подвал. Пошарив там, Андрей нашел дверь в гараж. Машины не было, но стояло
несколько канистр с бензином. Подхватив две из них, он поднялся наверх. Света
молча шла за ним.
- Выходи из дома, - сказал он. - Подожди меня у крыльца.
- Андрей...
- Подожди у крыльца! - заорал он, и Света послушно направилась к двери.
Войдя в комнату, Андрей, не обращая внимания на Подгайцева и Феклисова,
смотревших на него с немым ужасом, вылил бензин на пол, разбавив кровь. Когда в
канистре оставалось еще около трети, он так же сосредоточенно принялся поливать
Подгайцева, Феклисова и все еще бесчувственного Махнача.
- Андрей, - слабым голосом проговорил Подгайцев. - Ты не сделаешь... Это
уже слишком... Мы получили свое...
- А кому ты такой нужен? - спросил Андрей и не было в его голосе ни гнева, ни
злорадства, просто интерес - неужели Михей такой кому-то нужен?
- Не надо, - простонал Феклисов. - Прошу тебя...
- Интересно, а Света вас о чем-нибудь просила? - Андрей открыл вторую
канистру. - Ребята, поймите... Мне ведь нельзя вас оставлять... Вдруг
очухаетесь, сил
поднакопите, хоть и без яиц, но все-таки в вас будет опасность... Лучше я эту
опасность заранее устраню... - он наклонил канистру и, пятясь, потянул за собой
струйку бензина. Выйдя из комнаты, закрыл дверь, а обнаружив в ней ключ, для
верности еще и повернул его два раза. Не обращая внимания на вопли за дверью,
Андрей протянул ручеек по крыльцу, через двор и продолжал отходить в глубь
участка, пока не кончился бензин. Света молча шла рядом. Похоже, она даже не
понимала, что происходит, что задумал Андрей и чем все это может кончиться.
Андрей помог Свете перелезть через забор, и, убедившись, что она уже на той
стороне, у мотоцикла, не колеблясь, чиркнул зажигалкой и поднес огонек к залитой
бензином траве. Пламя, словно дождавшись команды, рванулось в сторону дома, а
Андрей в тот же момент перелез через забор. Последнее, что он слышал - это
нечеловеческий вопль, раздавшийся из дома. Он старался не оглядываться,
чувствуя,
как за его спиной огненная змея скользнула вверх по ступенькам крыльца, нырнула
в
коридор, под дверь комнаты, как бешено взревел огонь в сжатом пространстве...
Андрей молча тащил мотоцикл сквозь заросли кустарника, торопясь отъехать до
того, как языки пламени вырвутся из окон, до того, как на этой тихой улочке
начнется
паника. Света безучастно шла следом.
- Садись, - сказал он. И она села. - Держись! - и она ухватилась за ручку. -
За меня держись! - Света послушно обхватила Андрея сзади.
Объехав кучи строительного мусора, кирпичи, корыто для раствора, передним
колесом Андрей оттолкнул половинку ворот и выбрался на дорогу. Он не поехал в
сторону города - свернул в глубь поселка, надеясь лесными тропинками,
проселочными дорожками выехать на шоссе.
- Кажется, что-то горит, - сказал водитель.
- Вижу, - ответил Пафнутьев.
- И хорошо горит...
- Похоже на то.
Когда они подъехали к зеленым воротам, на улице уже собралась толпа. Это были
пожилые люди, обитавшие на дачах. Стояли молча, смотрели на огонь с интересом,
но
большого волнения на лицах Пафнутьев не увидел. Наверно, весь интерес они в
своей
жизни уже израсходовали. Только пьяненький мужичонка в великоватых резиновых
сапогах метался между старухами и что-то причитал.
- Там люди! - вопил он пронзительно и тонко. - Там остались люди! Я
слышал, как они кричали!
- Пить тебе, Петя, надо меньше, - сдержанно произнесла сухая старуха с
костылем. - Уж неделю у них ни души не видать. Электричество, наверно, замкнуло,
- сказала она.
- Да, скорее всего, - согласился Пафнутьев. - Чья это дача?
- Голдобовская, - ответила старуха. - А добра, сколько же там добра...
Дом полыхал, языки пламени вырывались из окон, густой дым валил с чердака и
оттуда уже выныривали тонкие языки пламени. Даже здесь, на улице, чувствовался
страшный жар, который шел от дома. Дерево должно было вспыхивать только от этого
жара, без прямого огня. Пьяный в резиновых сапогах, видя, что ему не верят,
видимо,
сам засомневавшись, молчал и лишь иногда не то всхлипывал, не то вскрикивал.
- Ворота изнутри закрыты! - вдруг взвизгнул он. - Кто-то их изнутри закрыл!
- Эти ворота всегда изнутри закрыты, - рассудительно ответила старуха. -
Илья закрывал изнутри, а сам выходил через соседний участок.
- Пожарникам позвонили? - спросил Пафнутьев, обращаясь сразу ко всем.
- Позвонить-то позвонили, - горестно простонал мужик, - да вот только через
десять минут здесь и тушить нечего будет... - Ой! - вскрикнул он в ответ на
мощный взрыв, раздавшийся в глубине дома. Из окон полыхнуло жаром, дымом,
огнем.
- Газовый баллон взорвался, - рассудительно сказала старуха. - А еще у них
там внизу гараж, канистры с бензином... Сейчас начнет рвать.
Пафнутьев прошел на соседний участок, внимательно глядя себе под ноги. На
строительном растворе у железного корыта четко отпечатались протекторы
мотоцикла. Присев, он долго всматривался в переплетения узоров, медленно
перемещаясь вдоль следа, наконец, увидел то, что ожидал - повреждение в виде
треугольничка. Да и рисунок протектора был ему знаком. Пафнутьев подошел к
забору и долго смотрел на пожар. Потом, преодолевая жар, перелез на голдобовский
участок и тут же заметил, как прямо от его ног в сухой от зноя траве к дому идет
выжженная полоска. Он осмотрел заросли кустов и увидел канистру. Перевернул ее
вниз горлом - на землю потекла струйка бензина. Видно, человек, забросивший ее в
кусты, очень торопился и не стал дожидаться, пока выльется бензин до последней
капли.
- Суду все ясно, - пробормотал Пафнутьев, отбрасывая канистру в сторону. -
Кто-нибудь видел здесь посторонних? - спросил он, выйдя на дорогу.
- Да вроде никого не было... а что? - старуха с костылем подозрительно
посмотрела на Пафнутьева.
- Что и требовалось доказать, - пробормотал тот себе под нос.
В это время крыша дома с треском рухнула, провалившись вниз. Из окон первого
этажа вырвались тучи искр. Опять тонко вскрикнул мужичонка, закрыв от ужаса
глаза,
удовлетворенно кивнула суровая старуха, пробежал шепоток по сжавшейся толпе.
- Поехали, - сказал Пафнутьев, усаживаясь рядом с водителем. - Опоздали
маленько... Больно шустер парнишка оказался.
- Тот мужик утверждает, что там люди были? - спросил водитель.
- Пьяный, - неопределенно ответил Пафнутьев.
- Допросить бы их...
- Ты же слышал - никто ничего не видел.
- Немало, видно, было всего в этой дачке! - водитель покрутил головой.
- Бог дал, Бог взял, - философски заметил Пафнутьев.
Всю дорогу Света молчала. И Андрей был даже благодарен ей за это молчание,
хотя оно уже начинало тревожить его. Он долго петлял по лесным тропинкам, ехал
через какое-то бесконечно широкое поле, потом по деревянному мостику они
перебрались через речку и через полчаса были далеко от дачного поселка, в
котором
полыхал невиданный пожар. Андрей следил лишь за тем, чтобы город оставался
справа, он как бы объезжал его по кругу, надеясь, что рано или поздно выедет на
шоссе.
- Ты как, еще держишься? - спросил он у Светы.
- Держусь, - ответила она. И он не услышал в ее голосе ни усталости, ни
раздражения, ни радости. Ее спросили, она ответила. И все. - Ладно, - подумал
Андрей. - Главное добраться до нашей берлоги. А там уже легче, там будет видно.
На шоссе они выбрались во второй половине дня. По километровым столбам
Андрей понял, где находится - оказывается, лесными дорожками он проехал гораздо
больше, чем рассчитывал, и теперь ему пришлось возвращаться. Несколько раз он
прибегал к испытанному приему - прятался за рефрижераторами, грузовиками,
постепенно обгоняя их так, чтобы мимо постов милиции проскочить незамеченным.
Как-то пришлось попросту удирать, когда его засекли, дали знак остановиться, а
он в
ответ лишь прибавил газ. Гаишник рванулся к мотоциклу, бросился вслед, но Андрей
лишь усмехнулся.
- Держись, - бросил он Свете. А через двадцать километров свернул на
знакомую тропинку и, выключив мотор, съехал в ложбину. По инерции он проехал
еще метров двести по самой деревне, бесшумно вкатился к себе во двор, но не
остановился, пока не свернул за угол дома. Здесь уж его наверняка никто не
увидит.
- Приехали, - он помог сойти Свете, снял и бросил в траву шлем.
- Надо же... Деревня... - Света потерянно стояла у мотоцикла, словно не зная,
как ей поступить.
- Ты в порядке? - спросил он настороженно.
- Почти... Устала... Если бы ты знал, Андрей, если бы ты знал, какие это
звери...
- Потом. Как они тебя выманили?
- Сказали, что ты раненый в машине... Выглянула в окно - там действительно
машина и человек с забинтованной головой... И я вышла.
- Понятно. Пошли, - Андрей открыл сарай с сеном, бросил сверху одеяло,
подушку. - Ложись. Или вначале на речку сходим?
- Нет, не сейчас... Нет сил. Устала... - и Света, подойдя к копне сена,
рухнула на
одеяло. - Ты не уходи, ладно? Вдруг они вернутся...
Андрей внимательно посмотрел на Свету - она говорила серьезно.
- Они не смогут вернуться.
- Но все-таки не уходи... Ложись рядом, а то я боюсь, что ты уйдешь.
Света говорила странно спокойным голосом, и Андрей никак не мог понять ее
состояние. И решил, что лучше не торопиться с расспросами. Все это можно
отложить
на завтра, на послезавтра, а если удастся, то и вовсе не вспоминать. Он
чувствовал на
груди легкую тяжесть ее руки, слышал всхлипывающее дыхание и только сейчас
начинал приходить в себя, постепенно осознавая все происшедшее. И чем больше
подробностей вспоминал, тем более убеждался в том, что все правильно и никак
иначе
он поступить не мог. Любое другое решение было бы слабым.
- Пепел, - прошептал он. - А сейчас там пепел... Хотя черепушки, может, и
найдут...
- А сегодня ты не сказал мне, что я красивая, - произнесла Света ровным
голосом.
- Наверстаю.
- Нет, - она покачала головой. - Я уже не буду красивой. Никогда. Они все
выжрали. До дна. Они всю меня выжрали.
- Света, ты несешь чушь! Отоспимся, парного молочка попьем, картошки
молодой сварим... И через пару дней все это будет далеко. Спи.
- Тебе не противно со мной?
- Кончай трепаться!
- А мне противно... Себя живой ощущать противно... Я вся еще там, с ними... И
они все здесь... Они все здесь! Вон Михей в углу бутылку открывает, Жирный
хихикает, Вовчик...
- К чертям собачьим вместе с дымом! - заорал Андрей. - Нет их больше на
белом свете! Там пусть хихикают!
- Они всегда будут рядом... Мне так кажется... Я не могу свободно говорить с
тобой. Они слушают...
- Все! Хватит! Молчим. Молчим и дышим. Все. Слышишь?
- Что?
- Жук гудит... Петух кричит... Это петух тети Нюры... Страшно глупый, но
красавец... А сейчас трактор... Далеко, в соседней деревне... Ты должна поспать
двенадцать часов, встать, умыться и сказать... До чего жрать хочется!
- Я так и сделаю, - Света улыбнулась, закрыла глаза, похлопала ладошкой
Андрея по груди. - Спим.
Андрей закрыл глаза и снова увидел перед собой дорогу, мчащиеся грузовики,
километровые столбы, мелькнул дорожный пост, рефрижератор, который несколько
раз надежно прикрывал его от бдительных глаз, потом мелькали лесные тропинки,
дорога через поле. Получалось, что он словно бы ехал в обратную сторону,
постепенно
приближаясь к даче Голдобова. Через минуту перед его глазами уже прошли зеленые
ворота, белые голубки, клювиками ткнувшиеся друг в друга, опасная тяжесть
канистры, слабый желтый огонек зажигалки и пламя, метнувшееся к дому вверх по
крыльцу, по коридору... И вопль, дикий звериный вопль... "Ну что ж, я обещал им,
что
вскорости мучения закончатся, свое обещание выполнил. По-моему, они там недолго
барахтались", - с какой-то отстраненностью подумал Андрей.
И тут же увидел себя входящим в дом, увидел растерзанную Свету, безуспешно
пытавшуюся прикрыться грязной простыней, Подгайцева в длинных трусах и
растянутой майке, Феклисова с пахом, выпирающим из тренировочных штанов,
Махнача... И какая-то у всех была... Сытость. Вроде, как наелись.
- Ну что ж, - прошептал Андрей, - приятного аппетита.
Скосив глаза, он увидел, что Света, наконец, заснула. Осторожно сняв с груди
ее
руку, немного отодвинулся. Света спала. Тогда Андрей поднялся, принес из дома
одеяло и накрыл ее. Света что-то произнесла невнятно, перевернулась на бок,
подложив ладошку под щеку. Взглянув на свою ладонь, Андрей увидел, что пальцы
дрожат. Он попытался растереть их, размять, но ничего не помогало. Тогда он
прошел
в угол сарая, снял куртку, только сейчас догадался снять ее, несмотря на жару. И
неожиданно рука наткнулась на пистолет, до сих пор торчавший за поясом. Он
осмотрел его со всех сторон, удивляясь результату, который произвел этот
маленький
невзрачный предмет. И бросил на куртку. Сверху на пистолет положил рубашку,
потом брюки. Он уже не мог находиться в этой одежде, ему казалось, что вся она
забрызгана кровью, что кровь осталась на руках, что пальцы слипаются от крови.
Странное нетерпение охватило Андрея. Оставшись в одних трусах, он с
беспокойством оглянулся, осмотрел себя - что еще можно снять, чтобы убить
ощущение липкости? Убедившись, что Света спит, вышел из сарая. Солнце уже
склонялось к закату. И тогда, не раздумывая больше, он направился к реке. Пройдя
метров сто через луг, заросший высокой травой, он оказался на берегу. С ходу, не
останавливаясь, вошел в воду, нырнул. Несмотря на жару, вода была холодной, и он
с
удовольствием погрузился в нее, продолжая смывать с себя несуществующую кровь. И
чувствовал - становилось легче. Ключевая вода уносила пыль дорог, вонь разлитого
бензина, запах преступления.
Продрогнув, Андрей вышел из воды и сел на солнце, чтобы согреться. Тихое
течение воды, безопасные звуки деревенской жизни, нервотрепка последних дней...
И
он, положив голову на колени, задремал. А проснулся оттого, что кто-то положил
ему
руку на плечо. Андрей вздрогнул, поднял голову. Рядом с ним сидел следователь
Пафнутьев.
- Привет, Андрюша, - сказал он. - Устал?
- Как... Откуда вы узнали...
- А! - Пафнутьев беззаботно махнул рукой. - Ты же сам попросил меня найти
Свету... Подняли на ноги все... Ее отец вспомнил про эту деревеньку... А здесь
уже мне
показали на тебя... Вон, говорят, на речке купается... Свету нашел?
- В сарае спит.
- А что ж ты с ребятами так круто?
- Они всю ночь насиловали ее... А перед этим силой напоили... И при мне еще
собирались... Вертолет, говорят, тебе покажем...
- Вертолет? - Пафнутьев, казалось, удивился. - Тогда ладно, тогда все
правильно. Как же тебе удалось справиться с ними?
- У меня был пистолет.
- Где взял?
- Не помню...
- Ты что, сначала их перестрелял, а потом сжег?
- Нет... Они еще живы были... Я по яйцам стрелял.
- Надо же! - ужаснулся Пафнутьев. - Больно ведь!
- Я же не по своим.
- А, тогда ладно, тогда ничего... Послушай, - Пафнутьев положил руку на
тощеватое плечо Андрея, - ты в самом деле должен был в меня стрелять?
- Да. Тогда, говорят, и Светку не тронем, и мать жива будет...
- А винтовка где?
- В сарае.
- А патроны?
- Патрон был только один.
- Почему был? Его уже нет?
- Использовал.
- Удачно?
- Не знаю... Кажется, да.
- Если имеешь в виду Заварзина, то удачно. Не сомневайся. А почему в меня не
стрелял?
- Я бы тогда совсем завяз.
- Тоже верно... Значит девчонкой пожертвовал?
- Я не жертвовал. Я ее спрятал в другой квартире. Они как-то узнали...
Обманом
выманили и увезли. Я не знал. Я не стал бы ею жертвовать... Даже ради вас...
- Мог бы и выстрелить?
- А куда деваться... Светкой я бы не стал рисковать.
- Спасибо за откровенность.
- Пожалуйста... Чего уж там... Теперь-то уж все равно.
- Почему?
- На крючке я у вас. Похоже, на расстрел тяну... А?
- Да, примерно, - Пафнутьев, щурясь, смотрел на низкое закатное солнце. -
Пахомов тоже на тебе?
- Они меня обманули. Я должен был только припугнуть... Заварзин заменил
патроны. Были холостые, а он вставил с картечью. Я не знал. Я бы не пошел на
это.
- А к ним как попал?
- Один из них предложил в мастерской поработать... Подгайцев. Зарплата
приличная... Я согласился. Потом то, се... Мелкие поручения, должок... И так
далее.
- Тяжелый случай... Пахомов, Заварзин... Теперь еще трое... Что-то ты
разошелся... Многовато все-таки, а?
- С этими вы бы иначе поступили?
Ответить Пафнутьев не успел. Со стороны дома вдруг четко прозвучал выстрел.
Андрей диковато взглянул на Пафнутьева, вскочил. Он бежал и уже на бегу лицо его
кривилось от рыданий. Он понял, он все понял мгновенно, еще когда в ушах стоял
звук
выстрела. Вбежав в сарай, Андрей увидел, что Света еще жива. И только теперь,
вот
только теперь в глазах ее он увидел ясный свет понимания. Пистолет лежал рядом,
а
левой рукой она закрывала рану на груди.
- Вот и все, Андрюша, - прошептала она. - Вот и все... Так лучше, мне так
лучше... И тебе...
Не обращая внимания на выросшего в дверях Пафнутьева, Андрей рыдал, не
выпуская Свету из рук. А почувствовав, что жизнь уходит из нее, он потерял
самообладание - бился головой о стены сарая, выл, как смертельно раненый зверь,
и
в какой-то момент рванулся к тому месту, где лежал пистолет, выроненный Светой,
но
Пафнутьев предусмотрительно сунул его в карман.
- Отдай! - кричал Андрей. - Отдай, ради Бога! Прошу, прошу тебя! Отдай! - и
бросился на Пафнутьева. - Я не хочу больше жить! Я не хочу...
Вместе с вбежавшим шофером, они скрутили Андрея и уложили на сено.
Обессилевший, он широко открытыми глазами смотрел в потолок сарая.
- Отдай пистолет... Это мой... Я тебя не трону... Я никого больше не трону...
Отдай, прошу...
- Иди, Володя, - сказал Пафнутьев водителю. - Мы еще с парнишкой
поговорим немного, он уже в порядке, он крепкий парень.
Не поднимаясь, Андрей подполз к Свете и лег рядом, уткнувшись лицом в ее
рыжие волосы.
- И все, - бормотал он. - И ничего больше не хочу... Ничего не хочу... И
уйдите
от меня... Я один...
Пафнутьев молча сидел в углу на копне сена. Когда Андрей, вскочив, бросился
было из сарая, он взял его за слабые руки и снова уложил на сено. Прошло какоето
время и Андрей забылся, потом у него начался бред, он, видимо, снова стрелял,
поджигал дом, несся на мотоцикле между громадами грузовиков... Пафнутьев поднял
с пола куртку Андрея и всмотрелся в левый рукав, удовлетворенно кивнул. Обойдя
дом, он нашел мотоцикл и прясел у заднего колеса. Убедившись в чем-то, оставил
куртку на мотоцикле и вернулся в сарай. Андрей лежал без сознания. Отпущенные
ему природой силы кончились. Вместе с водителем Пафнутьев отнес его в дом,
уложил в кровать. Послал водителя пройтись по деревне и найти понятых. Пришла
тетя Нюра, еще какая-то старушка. Пафнутьев показал им Свету, пистолет, составил
протокол, сделал все, что положено в таких случаях. Погрузив Свету на заднее
сиденье
газика, отправил водителя в город.
Убедившись, что остался один с Андреем, Пафнутьев начал неторопливые поиски.
Он переворошил сено, забираясь во все углы, и, добравшись, наконец, до самого
верха,
в щели между бревнами нащупал холодный ствол винтовки. Спрыгнув вниз,
внимательно осмотрел ее. Винтовка действительно оказалась не заряжена. Пафнутьев
внес ее в дом и поставил в угол.
Еще раз проверил - Андрей спал. Тогда Пафнутьев с неторопливой
основательностью осмотрел карманы куртки Андрея и, не найдя там ничего, вынес в
сад. Наклонив мотоцикл, плеснул на нее бензин и, отбросив в сторону, поджег. Он
не
отошел, пока не убедился, что куртка превратилась в пепел. Разбросав его
подвернувшейся палкой, вернулся в дом.
Андрей стонал во сне, вздрагивал всем телом, всхлипывал.
И Пафнутьев все с той же скорбной неторопливостью, словно выполняя последний
долг, занялся мотоциклом. Найдя в ящике ключи, завернутые в промасленную тряпку,
свинтил оба колеса, а корпус мотоцикла затащил в сарай, забросал досками,
присыпал
сеном. После этого, прихватив колеса и канистру, сволок их в овраг, облил
бензином и
бросил сверху зажженную спичку. Колеса вспыхнули, задымили. Убедившись, что уже
ничто не помешает им сгореть до железного каркаса, Пафнутьев вернулся в дом.
Андрей сидел на кровати, свесив ноги.
- Где Света? - спросил он.
- Увезли.
- Она умерла?
- Да.
- Вы за мной?
- Да. Отвезу тебя к маме. Мама волнуется, это ей вредно.
- А меня не заберете? Почему?
- Нет оснований. Не можем же мы хватать каждого встречного.
- Объясните...
- Повторяю - нет оснований задерживать тебя по каким бы то ни было
подозрениям. Запомни - в Пахомова ты не стрелял. И вообще ни в кого не стрелял.
Даже в меня. Понимаешь о чем я говорю?
- Кажется, понимаю.
- Слушай и запоминай. Вдруг придется на чей-нибудь глупый вопрос отвечать...
Ты сейчас не в форме, встретимся через несколько дней и спокойно обо всем
поговорим.
- Ну что ж, - Андрей почти не слушал Пафнутьева.
- У тебя была черная куртка?
- Была.
- Так вот - у тебя ее никогда не было.
- Пусть так...
- Только так, - поправил Пафнутьев. - И еще... Неделю назад с твоего
мотоцикла свинтили колеса. Похитили. Неделю назад. Помнишь?
- Помню. Но я ездил на нем...
- Это были уже другие колеса. Ты сможешь срочно достать колеса? Старые,
подержанные, лысые... Какие угодно, сможешь?
- Смогу...
- Вот и хорошо. Кажется, все... У тебя есть где-нибудь родня?
- Тетка на Украине.
- Мой тебе совет - немедленно дуй к тетке. Чтоб через неделю был у нее.
Учитывая тяжесть содеянного... После той мясорубки, которую ты устроил, тебе год
в
себя приходить надо. Тетка примет на год?
- Она будет счастлива.
- Я тоже. Выучишь украинский язык, он уже становится, вроде как,
иностранным. Кажется, подъехал мой водитель... Пошли. Отвезу тебя домой.
- Так что... получается, отпускаете?
- А за что мне тебя задерживать? Не вижу причин, - Пафнутьев хотел
поторопить Андрея, встряхнуть его, но видя, что тот попросту еле ворочает
языком,
что каждое слово дается ему с трудом, присел рядом, положил руку на плечо. - Ну?
Как? Легче?
- Нет, - и Андрей, уткнувшись в тяжеловатое плечо Пафнутьева, разрыдался.
Слезы лились у него из глаз, как у ребенка. Увидев появившегося в дверях
водителя,
Пафнутьев махнул рукой, подожди, дескать. Водитель сочувственно покачал головой
и осторожно попятился из сарая. - Ведь все могло быть иначе, все могло быть
иначе,
- сквозь рыдания проговорил Андрей. - Как они узнали, куда я ее отвез, как?
- Твой телефон прослушивался, - бесстрастно произнес Пафнутьев.
- Кем?! - Андрей отшатнулся, чтобы лучше видеть лицо следователя.
- "Прокурор дал команду.
- Я убью его, - прошептал Андрей, глядя мокрыми глазами в стену сарая.
- Не надо, - спокойно произнес Пафнутьев. - Ты и так славно поработал.
Отдохни малость... Сделай передышку. Я сам с ним разберусь.
- Точно?
- Доверься мне в этом деле.
- Подождите, - сказал Андрей, - посидите здесь, я сейчас, - и, прежде чем
Пафнутьев успел сообразить, в чем дело, Андрей выскочил из сарая и метнулся за
угол
дома. Пафнутьев бросился за ним, но споткнулся, упал, а когда поднялся, Андрей
уже
вылез из погреба, держа в руках черный чемоданчик. - Вот, - сказал он. - Там
полно бумаг, может, пригодятся...
Пафнутьев взял чемоданчик, с опасливостью положил его на стопку дров,
потрогал пальцем замочки.
- Я уже открывал, - сказал Андрей. - Нет там никакой взрывчатки.
Открыв крышку, Пафнутьев внимательно просмотрел несколько листочков.
- Боже, - прошептал он потрясение. - Боже... Андрей, где ты все это взял?
- У Заварзина.
- Ты знаешь, что это такое?
- Документы какие-то... Но фамилии там мелькают забавные... Сысцов, Колов,
Анцыферов...
- Андрей! - торжественно произнес Пафнутьев, - ты страшный человек. Это
же приговор. Голдобов всю жизнь собирал эти документы, надеясь, что когда-нибудь
они спасут его, отведут удар... Они бы спасли его, если бы он успел кому-нибудь
о них
сказать... Но они у него пропали. И это все ускорило... В чемоданчике больше
ничего
не было?
- Нет, - ответил Андрей, помолчав.
- Да? Ну ладно. Ты со всеми расквитался... Не только с теми недоумками, но и
с
этой публикой, - Пафнутьев похлопал тяжелой ладонью по крышке чемоданчика.
- Я уже открывал, - сказал Андрей. - Нет там никакой взрывчатки.
Открыв крышку, Пафнутьев внимательно просмотрел несколько листочков.
- Боже, - прошептал он потрясение. - Боже... Андрей, где ты, все это взял?
- У Заварзина.
- Ты знаешь, что это такое?
- Документы какие-то... Но фамилии там мелькают забавные... Сысцов, Колов,
Анцыферов...
- Андрей! - торжественно произнес Пафнутьев, - ты страшный человек. Это
же приговор. Голдобов всю жизнь собирал эти документы, надеясь, что когда-нибудь
они спасут его, отведут удар... Они бы спасли его, если бы он успел кому-нибудь
о них
сказать... Но они у него пропали. И это все ускорило... В чемоданчике больше
ничего
не было?
- Нет, - ответил Андрей, помолчав.
- Да? Ну ладно. Ты со всеми расквитался... Не только с теми недоумками, но и
с
этой публикой, - Пафнутьев похлопал тяжелой ладонью по крышке чемоданчика.
- Там что-то важное?
- Расчеты... Взаимные расчеты.
- Этого достаточно, чтобы их взять?
- Не сразу. Честно предупреждаю - не сразу. Не смогу. Но это уже моя родная
стихия - бумаги, подписи, расписки, обязательства, - счастливо улыбнулся
Пафнутьев. - Здесь не будет погонь, стрельбы, а может, и трупов не будет... Все,
старик, - он обнял Андрея за плечи. - Пошли. - Нам пора. Да и мама, наверно,
волнуется.
В коридоре прокуратуры Пафнутьева ожидал Фырнин. Он загородился от всех
газетой, надел на нос очки и углубился в чтение. И только иногда поверх
газетного
листа бросал настороженные взгляды на каждый хлопок двери. Наконец появился
Анцыферов, - его тоже не было с самого утра.
- Хорошее же впечатление останется у вас о нашем городе! - воскликнул
прокурор с подъемом.
- Да. - согласился Фырнин. - Жарко... Знаете, на юге Таджикистана есть такой
городок Курган-Тюбе... Вот там уж жарко по-настоящему, - он прошел вслед за
прокурором в кабинет.
- Надо же! - изумился Анцыферов. - А мне казалось, что такое возможно
только у нас!
- Вы, наверно, имеете в виду убийства? - спохватился Фырнин. - Да,
многовато. Но когда я был в Нагорном Карабахе в момент вспышки национального
достоинства...
Анцыферов про себя выматерился и, очевидно, этот мысленный посыл был столь
мощный, что заставил Фырнина резко изменить тему.
- Скажите, Леонард Леонидович... У вас наверняка есть какие-то объяснения...
Почему на одной неделе погиб и водитель, и его шеф? Неужели случайность?
- Да, это печально, - Анцыферов удрученно развел руками. - Что делать... Что
делать...
- Я слышал, что Голдобов долгое время пользовался личным покровительством
Сысцова, это правда? Мне говорили, что они вместе ездили на охоту, на рыбалку...
Наверно, это большой удар для Председателя?
- Это для всех нас удар, - Анцыферов непритворно вздохнул, - Как? Голдобов
- и ваш друг?! Простите, я не знал... Мне казалось, что... Потеря близкого
человека...
Простите.
- Голдобов не был моим близким другом, - холодно сказал Анцыферов. - Да,
мы встречались, по работе находили общий язык... Но дружить... Нет.
- Да? Интересно... Я понимаю, я прекрасно все понимаю, - и Фырнин принялся
что-то быстро записывать в свой блокнот. Причем, делал он это как-то слишком уж
долго, Анцыферов маялся, ерзал на стуле и, не придумав ничего лучшего, в
раздражении начал набирать номер телефона. Фырнин тут же перестал записывать и
замер, с напряженным любопытством ожидая разговора, который сейчас состоится.
Анцыферов в полнейшей растерянности положил трубку. - Простите, если у вас
больше нет вопросов...
- Есть! - радостно воскликнул Фырнин. - Я слышал, что на месте бывшей дачи
Голдобова обнаружены человеческие останки... Кости, черепа... В городе говорят,
что
в подвалах дачи была маленькая тюрьма... Неужели это правда, Леонард
Леонидович?!
- Кто вам сказал такую чушь? Кто вам мог такое сказать?
- А что... это закрытая информация?
- О, Боже! - Анцыферов схватился за голову.
- Леонард Леонидович, я понимаю, огласка всегда нежелательна, но вы должны
согласиться, что пресса имеет право...
- Тюрьмы не было! - твердо сказал Анцыферов.
- Но там горы скелетов!
- Не знаю. Не видел.
- Скажите, а труп прекрасной девушки... Мне говорили, что ее застрелил
генерал
Колов? Он признался?
- Как Колов? Почему Колов? - Анцыферов от неожиданности откинулся на
спинку стула.
- Случайно, по своим каналам я узнал, что пуля выпущена из его пистолета...
Таково заключение экспертизы. И у меня есть ее копия.
- Как она к вам попала?
- Значит, все правильно? Значит, вы подтверждаете? - и Фырнин опять
принялся писать в блокнот.
- Что вы там пишете?
- Что вы согласны с заключением экспертизы.
- Я этого не говорил! - заорал Анцыферов.
- Как? Уже отказываетесь?! Но вы же сказали, что пистолет Колова фигурирует в
деле... Ведь в деле есть пистолет?
- Пистолет есть, но...
- И прекрасно! - подхватил Фырнин. - Понимаю, вы не можете сказать всего,
следствие не закончено, но даже то, что сказали... Очень вам благодарен, очень!
Я
позвоню из Москвы и зачитаю все места, где приведены ваши слова.
Дверь открылась и в кабинет заглянул Пафнутьев, озадаченно посмотрел на
бледного Анцыферова, возбужденного Фырнина с блокнотом в руке.
- О, Павел Николаевич! Здравствуйте! Заходите, пожалуйста! - закричал
Фырнин. - Леонард Леонидович рассказывает потрясающие вещи! Оказывается все
скелеты на даче Голдобова - это не выдумка! Они есть! Оказывается, Сысцов,
представляете - личный друг Голдобова и долгие годы покрывал его и
покровительствовал ему!
Анцыферов поднялся и, пошатываясь, вышел из кабинета.
- Он, кажется, тронулся умом, - прошептал Фырнин. - Он созрел. Но и для
тебя кое-что есть...
- Пройдемся. И по дороге поговорим, голова кругом идет.
Они вышли на улицу, прошлись немного и сели на ту самую скамейку, на которой
несколько дней назад Пафнутьев ожидал собственной смерти, сам того не
подозревая.
Так же толпились люди на остановке, в киосках торговали всякой всячиной, да
время
от времени душераздирающе скрежетал трамваи.
- Итак, Паша... Докладываю о собственных поисках и находках, - манера
разговора Фырнина изменилась настолько, что будь при их беседе Анцыферов, он бы
ушам своим не поверил. Вместо бестолковых, дурацких вопросов, он бы услышал
дельные слова. - Я заинтересовался машиной, которая сбила Голдобова.
- А я не успел, - сокрушенно покачал головой Пафнутьев. - Но задание
ребятам дал.
- Это хорошо, но вряд ли им повезет так же, как повезло мне. - Машина
принадлежит третьему автохозяйству. У них все машины во дворе не помещаются. И
на ночь многие остаются на соседней улице. Но ключи сдают диспетчеру. Утром
берут ключи и едут по своим делам. Дежурил в ту ночь некий дядя Петя...
- Фамилия?
- Подожди, Павел. Есть и фамилия, и показания, и его подпись. Все есть. Ты
слушай. Его проведал участковый. Обходил квартал и забрел к нему. Попросил
чайком
угостить. Покалякали о том, о сем, и участковый ушел. Дядя Петя хвать - на доске
под стеклом нет ключей. Он к машине - нет и машины. Дядя Петя сделал в журнале
запись...
- Участкового упомянул?
- Дописал по моему совету.
- Молодец.
- Я или дядя Петя?
- Вы оба молодцы. Дальше.
- Под утро опять зашел участковый. Чайку выпил, покалякал и ушел. Дядя Петя
глядь - ключи на месте. Дядя Петя к машине - машины нет.
- Все ясно. Машина похищена и разбита. И найдена будет лишь с рассветом.
Сработано грамотно.
- Рад стараться, - улыбнулся Фырнин. И вынул из кармана маленький сверток,
вручил его Пафнутьеву. - Это, Павел, тебе на память о нашей совместной борьбе с
преступностью. Магнитофонная кассета. Подробный разговор с дядей Петей и с
участковым. Конечно, он не сказал, что брал ключи, но что дважды приходил на
дежурство, что чай пил, что видел щит с ключами и прочее, и прочее. В умелых
руках
запись может сработать.
- Сработает, - кивнул Пафнутьев. - Писать будешь?
- Хотелось бы... Но надо поговорить. Насовать в очерк побольше крючков...
Авось
кто-то клюнет.
- Клюнут. Наши еще непуганные... И потом, у них полная уверенность, что
выкрутились.
- Они ошибаются? - спросил Фырнин.
- Очень.
- Поделишься добычей? Мне ведь для очерка документы нужны.
- Копии тебя устроят?
- Вполне.
- Заметано, - Пафнутьев звонко шлепнул ладонью по тощеватой фырнинской
коленке. - Сегодня подведение итогов у Сысцова... Он тебя не приглашал?
- Что ты! Конечно, нет!
- Напросись, - посоветовал Пафнутьев. - Я поддержу. Услышишь много
забавного. И увидишь тоже. Для полноты картины тебе только нашего сборища не
хватает.
- Разрешите, Иван Иванович? - Пафнутьев заглянул в дверь и улыбнулся
широко, с легким вызовом, но была в его позе и в голосе приличествующая
почтительность.
- Да-да, конечно... Ждем, Павел Николаевич... Только о вас и разговоры...
Сысцов с неподдельным интересом рассматривал Пафнутьева. Тот был оживлен и
радостно предупредителен. Но не настроение следователя обращало на себя внимание
- Сысцов был изумлен прекрасным костюмом Пафнутьева. Благородный серый цвет,
почти незаметная красная полоска, светлая рубашка, не белая, нет, чуть
затемненная в
еле заметную сероватость. Сысцов полагал, что он разбирается в галстуках, и его
маленькой слабостью было отмечать бездарность посетителей по этой части туалета.
Но тут вынужден был признать - галстук Пафнутьева в сочетании с серым костюмом
и рубашкой был безупречен. Глухо-красный, с четкой серой полоской по тону темнее
рубашки, но светлее костюма, он был завязан легко, свободно, с почти неуловимой
небрежностью.
Пафнутьев увидел за приставным столиком Анцыферова, в кресле у окна
расположился Колов, на стуле, у стены сидел Фырнин. Хотя место ему предложили не
самое почетное, он, тем не менее, сумел сесть таким образом, что выглядел
независимо и даже весьма значительно - расстегнутый пиджак, приспущенный
галстук, нога на ногу, рука легко лежит на спинке соседнего стула. Второе место
у
приставного столика было, очевидно, оставлено для Пафнутьева.
- Садись, Павел Николаевич, - Анцыферов кивнул в сторону свободного стула.
- Вместе отдуваться будем.
- Зачем же вместе? - подхватил Сысцов. - Отдуваться будешь ты, Анцыферов.
А Павел Николаевич доложит о своих успехах, - Сысцов приподнялся я с
подчеркнутым уважением пожал Пафнутьеву руку. - Говорят, вы с подлинным
блеском распутали преступление, которое всех нас поставило в тупик? Расскажите,
что же произошло в нашем городе на самом деле. С кем бы мне ни приходилось
разговаривать, мнения совершенно различные, противоположные,
взаимоисключающие... Звонят из Москвы, а я не могу сказать ничего внятного...
Глупейшее положение! Спасайте, Павел Николаевич!
- Да ну! - Пафнутьев махнул рукой. - Какое блеск, Иван Иванович! Рутина.
Будни. Суета.
Анцыферов поморщился, склонив голову к столу - не принято было махать вот
так рукой на слова Первого. Здесь принято стоять, вытянув руки, с папкой или
без, в
новом костюме или старом. Всего полчаса назад он достаточно подробно рассказал
Пафнутьеву, как надо себя вести в этом кабинете. Но тот, похоже, сознательно все
сделал наоборот.
- Позвольте с вами не согласиться, - улыбнулся Сысцов. - То, что для вас
рутина и будни, для нас, простоватых - тайна, загадка, мистика. Не томите, Павел
Николаевич.
- Не тяни! - свистяще прошептал Анцыферов. - Начинай доклад!
- Спасибо, Иван Иванович, за добрые слова, но должен откровенно признаться,
что это первое мое дело, связанное с расследованием убийства. И если бы не
помощь,
ежедневная, с утра до вечера помощь и дружеские наставления Леонарда
Леонидовича, - он поклонился в сторону Анцыферова, - мне бы не скоро удалось
распутать это дело.
- Скромничаешь, - улыбнулся Анцыферов. - Прибедняешься.
- Да, с прокурором нам повезло, - кивнул Сысцов. - Его опыт, знания,
преданность делу все мы ценим. Думаю, нам не следует бояться столь высоких слов.
- Да, Леонард Леонидович очень активно вмешался в расследование, и мы можем
только благодарить его, - солидно произнес Колов. - Это тот случай, когда опыт
старшего и напор молодости дали прекрасный результат.
- Должен сказать, что у Леонарда Леонидовича с самого начала мелькнула
правильная догадка, - поддержал генерала Пафнутьев, бесстыдно гладя Анцыферову
в глаза. - И все дальнейшие его советы отличались необыкновенной
проницательностью, которая говорит не только о высоком профессиональном уровне,
но и о прекрасном знании человеческой натуры, без чего ни один юрист не может
выполнить свои обязанности, - с подъемом произнес Пафнутьев, не сводя глаз с
лица
Анцыферова. А тот увидел столько издевки в этих словах, столько откровенного
пренебрежения, что попросту не осмелился открыть рот. "Тут, пожалуй, меня
занесло,
- подумал Пафнутьев. - Надо бы сбавить обороты."
- А вы не стесняйтесь, Леонард Леонидович, - поощрительно произнес Сысцов.
- Похвала подчиненных часто стоит куда дороже, нежели похвала начальства.
- И заслужить ее труднее, - добавил Колов.
- Благодарю, - Анцыферов поднялся и церемонно поклонился каждому, даже
Фырнину, хотя тот и не произнес ни единого слова. Он только улыбался широко и
даже как-то радостно, открывая для себя Пафнутьева в новом качестве -
бесстрашного и мстительного насмешника.
- Итак? - Сысцов в упор посмотрел на следователя, и тот сразу вспомнил
устремленный в потолок мохнатый палец Халандовского. Пафнутьев встал, подвигал
плечами, чувствуя себя слегка скованно в новом костюме, задержался взглядом на
лице Сысцова, на его старой руке с обвисшей кожей, помолчал...
- Все произошло по старым, но строгим законам детективного жанра, - он
бросил взгляд в сторону Фырнина - слушай, дескать, внимательно. - В начале всех
происшедших печальных событий стоит Илья Матвеевич Голдобов. Двадцать лет он
возглавлял управление торговли. Насколько я могу судить - это прекрасный
человек,
честный, самоотверженный работник.
- Полностью с вами согласен, - скорбно кивнул Сысцов.
- И вдруг на самом неожиданном месте возникает конфликт. Несколько раз за
последние годы Голдобов вынужден был поехать в командировку с экономистом
Пахомовой. Сами понимаете, что многие вопросы без экономиста решить нельзя -
отчеты, планы, сметы... Но, к несчастью, мужем этой женщины оказался личный
водитель Голдобова, некий Николай Пахомов. Человек, надо сказать, не самого
лучшего пошиба. И только великодушие Ильи Матвеевича, его терпимость, может
быть, даже простодушие, позволяли Пахомову какое-то время оставаться на этой
работе.
Сысцов согласно кивнул, а Анцыферов, увидев этот, почти неприметный, кивок,
поспешил поддержать Пафнутьева.
- Да-да, совершенно с этим согласен. Прекрасный человек. Что касается
Пахомова, у нас есть несколько его писем... Это какой-то кошмар! Вы не
поверите...
- Продолжайте, - Сысцов кивнул Пафнутьеву, останавливая не в меру
разволновавшегося Анцыферова.
- И этот человек, буквально ошалев от ревности, потеряв всякий человеческий
облик...
- Это Пахомов? - уточнил молчавший до сих пор Фырнин.
- Именно! - твердо сказал Пафнутьев. - Он засыпал своими кляузами все
мыслимые и немыслимые инстанции. Журналы, газеты, прокуратуру! Здесь
присутствует корреспондент "Личности и права" Валентин Алексеевич Фырнин... Он
приехал с одним из писем Пахомова и может подтвердить мои слова.
- Да, мы получили письмо Николая Константиновича Пахомова, - кивнул
Фырнин. - Это письмо отличалось от многих других... Его невозможно было не
заметить.
Сысцов с подозрением посмотрел на Фырнина, видимо, не услышав в его словах
безусловного мнения. Склонив голову к одному плечу, что-то чиркнул ручкой на
листе бумаги, лежавшем перед ним.
- В этих письмах Пахомов обвинял Голдобова во всех смертных грехах.
Взяточничество, поборы, завышение цен, подкуп высших должностных лиц города,
строительство сверхдорогих дач, валютные операции... Продолжать не буду, все мы
знаем, в чем можно обвинить человека в наше время. Не ограничившись этим,
Пахомов начал вымогать у Голдобова деньги.
- Какая наглость! - обронил в тишине Фырнин, и Сысцов опять пристально
посмотрел на него. Что-то не понравилось ему в самой интонации корреспондента,
не
понравилось и замечание - слишком уж оно было категоричным. Где-то рядом
таилась если и не издевка, то насмешка. Но Фырнин оставался серьезным, и Сысцов
успокоился.
- И надо признать, - продолжал Пафнутьев, - что Илья Матвеевич поступил не
правильно - он дал деньги своему водителю. Вместо того, чтобы сразу обратиться к
нам, смалодушничал.
- Скорее, проявил неуместное великодушие, - поправил Анцыферов, довольный
тем, что смог наконец вставить слово. То, что все внимание было обращено на
Пафнутьева, которому именно он, Анцыферов, дал это выгодное расследование,
раздражало его и повергало в уныние.
- Может быть, - снисходительно кивнул Пафнутьев. - Как бы там ни было, он
дал деньги. Пахомов потребовал новую машину. И Голдобов дал ему новую машину.
Но постоянно видеть этого человека, держать его рядом с собой в качестве личного
водителя он уже не мог. Это, в общем-то, понятно. Голдобов переводит Пахомова на
другую работу, не столь легкую, не столь почетную. Переводит, кстати, в полном
соответствии с действующим законодательством. И тут выясняется, что Пахомов
действовал не в одиночку, а вкупе со своими давними приятелями - Заварзиным,
Махначом, Подгайцевым и Феклисовым. Такая вот сложилась теплая компания.
Деньги, преступным путем полученные от Голдобова, они делили между собой. Кроме
того, упомянутые лица организовали авторемонтный кооператив. Естественно, им
потребовались запчасти. Где их взять? Опять приходит на выручку Пахомов - он
свой человек в автобазе управления. Аппетит, как говорится, приходит во время
еды.
- Совершенно правильно, - сказал Сысцов. - Полностью с вами согласен.
Обратите внимание, Павел Николаевич не вдается в мелкие, незначительные
подробности, он мыслит крупно и социально. Это именно то, чего всем нам не
хватает
в работе с людьми. Путаемся в параграфах, статьях, инструкциях... Да, это все
необходимо, но совещания подобного уровня, - он обвел всех отцовским
просветленным взглядом, - требует углубленного подхода. Надо видеть суть
событий, а не их... - он помялся и, не найдя нужного слова, обернулся к
Пафнутьеву.
- Простите меня... Продолжайте.
- Как всегда бывает в таких случаях, кто-то нарушает договоренность. Приятели
выяснили, что Пахомов их обманывает, что часть денег, предназначенных для всех,
попросту присваивает. Они несколько раз предлагали погасить долг, но он не
придавал слишком большого значения их требованиям, пренебрег угрозами. И
напрасно. Они его убили. Об этом говорить подробно не буду, об этом весь город
знает.
- До сих пор письма идут, - кивнул Колов. - Требуют покарать убийц.
- А это ваша вина, - живо обернулся к нему Сысцов. - Вместо того, чтобы
сразу объяснить жителям, что произошло, как понимать это происшествие, кто
погиб,
от чьей руки, по какой причине... Вы жалуетесь на то, что от вас требуют
объяснений!
Так объясните!
- Теперь, когда следствие закончено, мы обязательно это сделаем, - заверил
Пафнутьев. - Раньше было бы преждевременно. Все-таки тайна следствия должна
соблюдаться.
Колов благодарно взглянул на Пафнутьева, показав поднятый вверх большой палец
- молодец, дескать, вовремя поддержал. Анцыферов же смотрел на Пафнутьева со все
возрастающим изумлением - он не ожидал той ловкости, с которой следователь
выстраивал версию происшедшего.
- Разумеется, все это время Голдобов находился во взвинченном состоянии, -
продолжал Пафнутьев. - И его можно было понять. Постоянные угрозы вымогателей,
смерть Пахомова, с которым он проработал не один год... И хотя сам Голдобов в
это
время был в отпуске, он вынужден был еще и оправдываться, доказывать свою
невиновность.
- Бедный Илья! - воскликнул Сысцов. - Как же мы все-таки не ценим друг
друга, как редко приходим на помощь!
- Да, мы ничем ему не помогли... Он как-то обратился в прокуратуру, я...
Посоветовал набраться терпения. А что я еще мог посоветовать? - горестно
пожаловался Анцыферов. - Вот-вот должно было закончиться следствие и тогда все
стало бы на свои места.
- Надо обязательно подумать о достойных похоронах, - заметил Сысцов. - Он
заслужил благодарность земляков. Не помешала бы статья в городской газете...
Многие наши горожане даже не догадываются, какого человека потеряли.
- Будь Илья Матвеевич в более спокойном состоянии духа, никогда бы не
произошла эта глупейшая автомобильная авария, - внес Пафнутьев и свою долю
сочувствия. - Но мы не можем предусмотреть все неожиданности, которые
подстерегают нас каждый день! Голдобову позвонили с его же дачи! Позвонили
вымогатели, которые в отсутствие хозяина забрались туда, прихватили с собой
какуюто
девчонку, может быть, не самого лучшего пошиба, не исключено, что она сама в
погоне за приключениями села к ним в машину, надеясь развлечься в тот вечер...
Предполагать можно разное. Однако суть заключается в том, что эта компания
забралась на дачу Голдобова и устроила там разнузданную пьянку. Перепившись, они
начали звонить к нему домой, угрожать, глумиться, требовать денег... Нетрудно
предположить, чем она могли угрожать - конечно, речь шла о поджоге. Мы знаем,
как достаются в наше время дачи, и нет ничего удивительного в том, что Илья
Матвеевич, сломя голову, среди ночи, помчался на свою дачу... Вскрытие
подтвердило, что он был" трезв.
- Но никакое вскрытие не может сказать, в каком состоянии был человек в
момент столкновения, - безутешно сказал Колов, потупив глаза. - Он был трезв, а
я
грешным делом подумал - выпей он на дорогу сто грамм коньяка, глядишь, и ничего
бы не случилось.
- Да, все это очень печально, - согласился Сысцов. - Продолжайте, Павел
Николаевич.
- Я заканчиваю. Не дождавшись Голдобова, пьяная братия обратила внимание на
девку, приехавшую с ними - ее они тоже напоили... Ну, что сказать... Конечно,
они
вели себя не очень нравственно...
- Как я их понимаю! - расхохотался Колов.
- Протрезвев наутро, девица сама ужаснулась той дикой оргии, которая
произошла ночью. И, улучив момент, удрала. Кое-что прихватив у своих
благодетелей.
В том числе пистолет. Да, в деле фигурирует пистолет. Судя по номеру, о его
пропаже
нигде не заявлено. Добравшись до укромного уголка, наша девица... Выстрелила в
себя. То ли повлияло тяжелое похмельное состояние, то ли это была
неосторожность,
любопытство... Судить трудно. Выстрел оказался смертельным. К тому времени я уже
знал, где ожидать дальнейших событий.
- Павел Николаевич по оперативности превзошел все мыслимое! - воскликнул
Анцыферов, снова вклиниваясь в разговор. - Вы только представьте, Иван Иванович!
Девка, которую никто не знает, нет даже заявления о розыске, из чего можно
предположить, что она частенько не ночевала дома, не известны ни ее имя, ни
адрес...
Павел Николаевич знал лишь, что какая-то девица в штанах подсела в машину к
какой-то странной компании. И уже к середине следующего дня он нашел ее в
маленькой деревеньке.
- Я немного опоздал, - сокрушенно сказал Пафнутьев. - Я даже слышал
выстрел, когда ворвался в сарай, она была еще жива... Но... Составили протокол,
деревенские жители подписали его в качестве понятых... Могу сказать, что этот
факт
для следствия совершенно ясен и не вызывает никаких сомнений.
- Но вызывает сомнения другой факт, - подал голос Фырнин.
- Какой? - живо обернулся к нему Пафнутьев.
- Мне случайно удалось узнать, что по результатам экспертизы выстрелы звучали
и на даче Голдобова. Найдены гильзы, установлены прижизненные повреждения в
некоторых останках...
- Могу предположить, но с достаточной степенью уверенности, - Пафнутьев
невозмутимо посмотрел на Фырнина. - Да; выстрелы на даче прозвучали. Более того,
установлено, что стреляли именно из данного оружия. Это подтверждается и тем,
что
когда я изъял пистолет, в нем оставалось всего три патрона. Подсчет найденных
гильз,
баллистическая экспертиза, извлеченные пули доказывают - стреляли из этого
пистолета. Что могло произойти... Напившись до бессознательного состояния, наши
герои перессорились. Не исключено, что они стреляли друг в друга. Возможно,
девице
удалось выбраться из дома не без помощи пистолета... Как бы там ни было, пулевые
повреждения обнаружены не во всех останках. Это говорит о том, что не все были
ранены. Поэтому вывод не подлежит сомнению, - перепились, подожгли дачу и
сгорели вместе с ней.
- Собаке собачья смерть! - крякнул Колов. - Скажите, Павел Николаевич... По
моим каналам стало известно, что, якобы, в происшедших событиях несколько раз
мелькнула винтовка необычной модели... Это так?
- Нет, - спокойно ответил Пафнутьев, глядя Колову в глаза. - О винтовке мне
ничего не известно. Вот бутылок было много.
- Позвольте, но вы ничего не сказали еще об одном убийстве... - напомнил
Сысцов. - А этот... как его... Заварзин?
- Это чисто бытовое убийство и к нашим событиям не имеет никакого
отношения.
- Но он тоже был знаком с Голдобовым? - спросил Фырнин.
- Да, они были знакомы, но общих дел между ними следствием не установлено.
Единственное, что нам удалось узнать - Илья Матвеевич иногда пользовался
услугами Заварзина как водителя. Но этими услугами пользовались многие в городе.
Дело в том, что у Заварзина был "мерседес" и он, как говорится, попросту
подрабатывал. Каждому лестно проехаться в столь престижной машине.
- А убит Заварзин не из того ли пистолета?
- Пуля найдена, к пистолету она не имеет никакого отношения.
- Вы уже написали обвинительное заключение? - спросил Сысцов.
- Да, и я вам его только что изложил.
- Что ж, мне оно показалось весьма убедительным. А вы, генерал, что скажете?
- Очень грамотное, добротное расследование. Я, как говорится, старый по этому
делу, и то не нахожу ни единого шва. Хотелось бы только пожелать следователю не
пренебрегать подробностями. Суд убеждают именно подробности. Время, место,
свидетели, показания...
- Но суда не будет, - заметил Анцыферов. - Некого судить.
- Что касается подробностей, их предостаточно в деле... Просто я не считал
нужным утомлять вас, - заметил Пафнутьев.
- И правильно сделали! - поддержал его Сысцов. - Подожди, Леонард, - он
поднял ладонь, заметив, что Анцыферов хочет что-то сказать. - Подожди. На всех
совещаниях ты жалуешься, что у тебя нет людей, способных мыслить смело,
самостоятельно, творчески... А теперь вижу, что ты просто морочишь голову! Вот
этот
человек, перед нами! Прекрасный специалист, профессионал высокого класса. Как я
заметил, он мыслит куда шире, нежели многие другие, которым мыслить положено по
должности, а, Леонард?
- Да, Иван Иванович, полностью с вами согласен.
- Э, нет, так не пойдет! - весело воскликнул Сысцов. - Я никогда не говорю
комплиментов, тем более в этом кабинете. И все, что сказано о Павле Николаевиче,
сказано для дела. Ты как-то плакался, что некого назначить начальником
следственной части. Был разговор?
- Да, у нас один товарищ исполняет обязанности, - промямлил Анцыферов.
- Леонард, ты меня понял?
- Вполне, Иван Иванович.
- И согласен со мной?
- Разумеется.
- Поздравляю, - Сысцов поднялся, протянул Пафнутьеву руку. - Вы заслужили
эту должность. И, надеюсь, сможете теперь проявить свои способности гораздо
шире,
масштабнее, я бы сказал.
- Спасибо, Иван Иванович, - Пафнутьев тоже встал и пожал прохладную ладонь
Сысцова. - Рад стараться.
- Все, товарищи, - Сысцов обвел взглядом у частников встречи. - Благодарю за
участие, всего доброго! Павел Николаевич... Задержитесь на минутку. Присядьте, -
Сысцов тоже сел, нетерпеливо поглядывая на дверь, ожидая, когда все выйдут в
приемную. - Меня заинтересовала, Павел Николаевич, в вашем рассказе, одна
подробность... Пистолет. Вы сказали, что девица похитила его у этих бандитов?
- Да, так это и было. Она сама мне сказала перед смертью.
- А откуда у них пистолет?
- Следствие этим не занималось, но, судя по номеру на пистолете...
- Говорите, я внимательно вас слушаю, - поощрительно улыбнулся Сысцов,
показав роскошные искусственные зубы.
- Боюсь огорчить, Иван Иванович.
- Не бойтесь, вам не удастся меня огорчить.
- Хорошо... Это пистолет генерала Колова. Не знаю, стоит ли отражать в
обвинительном заключении...
- Отразите, - посерьезнел Сысцов. - Поскольку суда не будет, мне кажется,
одна-две строчки в заключении не получат широкой огласки. А без них следствие
будет неполным.
- Да, действительно, - охотно согласился Пафнутьев.
- Тем более, что этот пистолет сыграл большую роль в происшедших событиях.
Колова тревожить не стоит, я сам поговорю с ним. И возьму с него объяснение.
Жизнь
продолжается, Павел Николаевич, не так ли?
- Конечно! И будет продолжаться еще некоторое время.
- Вполне с вами согласен. Скажите... Нет ли у вас соображений... Как мог
пистолет генерала попасть к этим забулдыгам?
- Видите ли, Иван Иванович... У милиции предусмотрены особые методы работы.
Им приходится иметь дело с... далеко не лучшими представителями общества. И
часто
эти отношения...
- Перерастают в дружеские? - подсказал Сысцов.
- Совершенно верно. Известны случаи, когда подонки... Пользуясь своими
особыми отношениями, брали оружие как бы в долг, как бы в аренду...
- Но не у генералов же! , - У генералов проще... Никому и в голову не придет.
- Тоже верно, - с сомнением проговорил Сысцов. - Вы можете свои
соображения внести в обвинительное заключение?
- Отчего ж... Конечно.
- Внесите. И еще одно... Меня настораживает корреспондент. Мне показалось,
что у него свой взгляд на события... Вам не кажется?
- Думаю, после этого совещания он изменит свое мнение, - сказал Пафнутьев.
- Ну, что ж... Это прекрасно, - Сысцов встал, протянул руку. - Еще раз
поздравляю вас! Пригласите как-нибудь в свой новый кабинет!
- С радостью!
- Но при одном условии, - Сысцов предупредительно поднял палец, - только в
качестве гостя!
- Разумеется, Иван Иванович! - широко улыбнулся Пафнутьев и не мог не
подумать: "Встретимся на очной ставке, дорогой! У меня для вас с Кодовым
найдется
пара очень забавных вопросов..." И еще подумал: "Как же я напьюсь сегодня с
Аркашкой и Фырниным, как же я напьюсь!"
И радость предвкушения озарила его лицо.
Виктор ПРОНИН
БАНДА 2
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
УДАР В СПИНУ
Вышел месяц из тумана,
Вынул ножик из кармана -
Буду резать, буду бить,
Юных девочек любить.
Детская считалка
Овсов - такая фамилия была у заведующего травматологическим отделением
городской больницы. Степан Петрович Овсов. Фамилия не придуманная, не вычитанная
в исторических романах или дворянских хрониках, а доставшаяся от предков,
которые, по всей видимости, как раз и имели дело с овсом, лошадьми, телегами.
Впрочем, об этом можно было догадаться и по внешности Степана Петровича - был он
плотен, невысок, нетороплив, обстоятелен. Весь, как говорится, от земли. Слова
его были просты и непритязательны, мысли не отличались ни лукавством, ни
возвышенностью. Жизнь обошлась с Овсовым довольно милостиво - с его головы не
упало ни единого волоска, но зато все они к сорока годам сделались совершенно
белыми. На мир Овсов смотрел чуть исподлобья, из-под тяжелых морщин, улегшихся
вдоль лба. Но во взгляде не было угрюмости. Взгляд у хирурга был если и не
ласков, то достаточно доброжелателен, людей он выслушивал с интересом, не
перебивая, и по лицу его в это время блуждало какое-то усмешливое недоумение.
Кабинет Овсова являл собой дальний угол, выгороженный в общей
ординаторской шкафами так, что их стеклянные дверцы смотрели наружу, а фанерные
спинки с наклеенными ценниками служили стенами кабинета. Ценники эти из
порыжевшей бумаги и с пятнами проступившего клея Овсов не отдирал и другим
запретил - по этим бумажным клочкам можно было неопровержимо установить, что
всего несколько лет назад фанерные шкафы стоили в тысячу раз дешевле, нежели те,
которые стояли в магазинах сегодня. Кабинет получился небольшим, примерно три
метра на три. Но этого оказалось достаточно, чтобы внутри расположить письменный
стол с телефоном, узкую кушетку, накрытую казенной простынью с расплывшимся
фиолетовым штампом, и стоячую металлическую вешалку. Проход, оставленный между
Шкафами, был завешен опять же белой простынью с фиолетовым штампом,
приходившимся как раз на уровне лица входящего человека.
Конечно, можно было посуетиться, поклянчить и выбить у главного врача под
кабинет маленькую палату, предназначенную для тяжелых больных, тем более, что
она чаще всего пустовала, а если кто и поселялся в ней, то по высоким звонкам -
именно для таких случаев главврач и держал эту палату. Если же кто-то предлагал
похлопотать за него, Овсов от таких предложений уклонялся, причем, не просто
уходил от разговора, а уходил в полном смысле слова - из мест, где разговоры
затевались.
- Сами предложат, - говорил он.
- Держи карман шире! - кричали ему вслед.
- Не могу, - оправдываясь, ворчал Овсов. - Гордыня одолела.
При этом не шутил и не придуривался - просто называл вещи своими именами.
Была, была у него эта самая гордыня, которая не позволяла чего-то просить для
себя, будь это теплый месяц для отпуска, кабинет или мешок картошки, завезенной
для больницы выздоровевшим председателем колхоза. Собстственно, только в этом
его гордыня и проявлялась, да ещё в том, что он самонадеянно брался за любые
операции. Будто наверняка знал, что эту работу больше сделать некому. Что, в
общем-то, так и было.
Это случилось почти полгода назад, душной и черной июльской ночью. Весь
день стоял такой изнуряющий зной, что спастись от него было невозможно даже за
кирпичными стенами больницы. Они прогревались, кажется, насквозь, и даже ночью
Овсов вынужден был надевать халат на голые плечи, прихватив полы двумя
пуговицами у пояса.
Дни стояли длинные, дороги были в хорошем состоянии, уйма народу
разъехалась по отпускам и в травматологическом отделении наступили более
спокойные времена. А к полуночи миновали и напряженные часы, когда чаще всего
поступали колотые, резаные, давленные больные. А после двух ночи только что-то
уж совсем чрезвычайное могло потревожить Овсова. Правда, могла ещё потревожить
немногословная, дерзкая санитарка Валя. Но это уж, как сложится, как получится...
Овсов тяжело поднялся со стула и его белая фигура в халате легким
привидением скользнула в черном окне. Выглянул из двери - длинный и тусклый
коридор был пуст и тих. Где-то в дальнем сумраке проковылял больной на костылях,
решив загодя сходить в туалет, чтоб среди ночи не подниматься. Из соседней
палаты донесся чей-то сдавленный стон, чей-то храп. Привычные больничные звуки.
Мелькнула озабоченная фигурка санитарки, тоже обычное дело - помчалась кому-то
колоть обезболивающее.
Убедившись, что все идет своим чередом. Овсов вернулся в кабинетик,
старательно задернул за собой простынку, открыл тумбочку стола. Сунув вглубь
руку, пошарил там и вынул бутылку какой-то диковинной водки, подаренной сегодня
залежавшимся больным. Тот, наконец, выписывался, уходил из больницы на своих
двоих и счел долгом отблагодарить Овсова, тем более, что знал - тот не
откажется. А знал, потому что и Овсову как-то среди ночи приходилось угощать
этого больного - ничего кроме водки в больнице в тот раз не нашлось
обезболивающего. От чего-то другого Овсов, может быть, и отказался бы, сочтя
подношение оскорбительным, но отказаться от бутылки сил в себе не находил. Да и
не искал в себе этих сил, если уж говорить откровенно. Видимо, такой подарок
затрагивал в его душе что-то важное и Овсов не просто брал, брал с
благодарностью, искренне радуясь и простодушно дивясь замысловатым формам
бутылок.
- Распутин, - озадаченно пробормотал Овсов, вглядываясь в бородатого
мужика на этикетке. - Надо же, Распутин... Ишь, ты! А Гриша, как мне помнится,
предпочитал сладкие вина... Бедный, Гриша, - и Овсов с хрустом свинтил пробку с
горлышка бутылки. И вслушался в хруст - и по этому, вроде бы незначащему
признаку, можно было определить качество водки. Пробка свинтилась хорошо, легко,
четко. И разрыв её металлических перемычек тоже был приятен для уха. У Овсова
всегда портилось настроение, когда пробку приходилось сковыривать ножом, вилкой,
зубами, обдирая в кровь пальцы и отбрасывать в сторону нечто жеваное, рваное, с
торчащими во все стороны заусеницами. Но такое случалось лишь с отечественными
бутылками, в которых плескалась странная жидкость, от которой тяжелели виски,
судорожно колотилось сердце и сутками не проходила тянущая боль в желудке.
Овсов залпом выпил полстакана водки, прислушался к себе, осторожно
поставил стакан на стол. Потом несмело, как бы стесняясь, взглянул на
собственное отражение в окне и со вздохом откинулся на спинку стула.
- Ну вот, - пробормотал чуть слышно. - И хорошо.
- Добрый вечер, Степан Петрович, - простыня на двери колыхнулась и в
просвете появилась девичья мордашка в белом больничном кокошнике. - Не помешала?
- А, Валя, - Овсов улыбнулся, не оборачиваясь. - Входи... Всегда рад тебя
видеть.
- Да ну, рад видеть! Заливаете, Степан Петрович!
- Ничуть, - Овсов убежденно покачал головой, продолжая наблюдать за
сестрой в оконном отражении. Валя прошла вперед, села на угол стола, выдавая тем
самым их достаточно близкие отношения. Взяв стакан, понюхала, отставила в
сторону, подальше от себя. - Хочешь выпить? - спросил Овсов.
- Нет... Дрянь какая-то.
- Да, водка неважная, - согласился Овсов и, поколебавшись, осторожно
положил ладонь на Валино колено, которое вызывающе светилось прямо перед его
глазами.
- Не позовете, не пригласите, - проворчала Валя, запустив пальцы в его
волосы.
- Прекрасно знаешь, что я всегда тебе рад... Когда бы ни пришла.
- А я хочу слышать зов, - Валя с дурашливой капризностью выпятила губы.
- Ты его слышишь.
- Не всегда!
- Понимаешь, - Овсов провел рукой по её бедру, но когда хотел убрать
ладонь. Валя её задержала. - Понимаешь... В определенном возрасте мужчина уже не
может вот так запросто что-то там намекать красивой девушке. Поблажка нужна,
посыл какой-то...
- И какая же тебе ещё нужна поблажка? И какой же тебе ещё нужен посыл? -
она легко перешла на "ты". - Ты должен знать. Овсов, что возраст, которого ты
опасаешься... Еще не наступил. Для тебя ещё не наступил.
- Виноват, - пробормотал он. - Исправлюсь.
- Торопись, Овсов.
- Хорошо, - кивнул он. - Сегодня... Остаешься? - он невольно посмотрел в
сторону узкой кушетки и тут же, поняв, что девушка заметила его воровской
взгляд, густо покраснел, но взял себя в руки и спросил с улыбкой: Или как?
- Что же мне остается... Зов прозвучал... Надо как-то откликаться, - она
взъерошила седые волосы Овсова, спрыгнула со стола. - Пойду па последний заход,
там где-то в семнадцатой бабуля причитает...
- Пусть причитает, - обронил Овсов. - Ей так легче.
- Может, кольнуть ей чего-нибудь?
- Кольни.
- А чего кольнуть-то?
- Это не имеет значения... Ей важно, чтобы вокруг немного посуетились,
побегали, - проговорил Овсов как-то отстраненно, думая о своем.
- Помрет бабуля?
- Нет, - Овсов обернулся на стоявшую за его спиной Валю. - Во всяком
случае, не скоро. Она ещё лет десять будет постанывать, покряхтывать,
попукивать... Родня привезла её, чтоб хоть немного отдохнуть, дух перевести... Ты
заметила, какой у неё аппетит? - усмехнулся Овсов. - Обрати внимание. Трех
хороших мужиков прокормить можно...
В коридоре простучали быстрые частые шаги и смолкли у двери ординаторской.
В больнице знали об отношениях хирурга и медсестры, и вот так сходу распахнуть
дверь в ординаторскую не решались. Ничто не изменилось в позах Овсова и Вали,
они не сделали ни единого движения, но между ними сразу появилась какая-то
отчужденность. Теперь, кто бы ни вошел, он увидит лишь руководителя и
подчиненного. И ничего больше. Занавеска отошла в сторону и вместо фиолетового
штампа появилось встревоженное лицо пожилой женщины.
- Степан Петрович... Извините, Валечка, - даже во взволнованном состоянии,
женщина не упустила возможности легонько куснуть сестру. - Там такое, такое...
Степан Петрович, - и она без сил опустилась на кушетку, но взглянув на Валю тут
же встала, словно невзначай села на чужое место.
- Привезли на попутной машине... Я не знаю, что это такое...
- И где "оно"? - спросил Овсов с еле заметным раздражением.
- Сразу на рентген отправили.
- Хорошо. Сейчас иду, - последние слова прозвучали, как просьба оставить
его одного. Обе женщины поняли и быстро вышли. Овсов несколько мгновений сидел
неподвижно и лишь дождавшись, когда хлопнет дверь в коридор, открыл тумбочку и
достал бутылку. Встретившись с собой взглядом в темном оконном стекле,
подмигнул, извиняюще развел руками и, налив полстакана водки, медленно выпил.
- Так-то будет лучше, - проговорил негромко и, завинтив крышку, поставил
бутылку в тумбочку стола. Он привык четко оценивать свои ощущения и сейчас,
почувствовав в душе что-то теплое, обнадеживающее, задумался. И тут же понял в
чем дело - в бутылке оставалось ещё достаточно водки и у него будет возможность
выпить после операции.
То, что лежало на операционном столе, являло собой зрелище довольно
страшноватое. Это было какое-то месиво из мяса, костей, окровавленной одежды.
Привычные контуры человеческой фигуры даже не угадывались. Человека положили на
стол совсем недавно, но из-под него уже вытекала кровавая жижица, которую и
кровью-то назвать было нельзя.
- Ни фига себе! - невольно пробормотал Овсов.
- Такого ещё не было, Степан Петрович, - прошептала женщина, которая
недавно приходила в ординаторскую.
- Он живой? - спросил Овсов.
- Пульс есть, но слабый... Затухающий.
- Снимки сделали?
- Проявляют.
- Вы бы хоть форму ему какую-нибудь человеческую придали, - проворчал
Овсов. - Чтоб похоронить можно было в гробу, а не в ведре Будут снимки,
принесите... Я У себя.
Овсов повернулся, чтобы уйти, уже дошел до двери, но что-то его
остановили. Хирург обернулся, ещё раз окинул взглядом кровавую горку,
возвышающуюся над столом, и вдруг встретился взглядом с этим существом - иначе
его назвать было нельзя. Да, из складок сорванной кожи, торчащих розовых костей
на него смотрели глаза. Овсов подошел поближе, думая, что показалось,
померещилось. Нет, это действительно были глаза и они в упор смотрели на него,
не мигая.
- Ты меня слышишь? - спросил Овсов, н голос его дрогнул.
Глаза мигнули.
- Ты живой? - произнес Овсов скорее утвердительно, чем с вопросом. Глаза
опять мигнули.
- Он в сознании, - Овсов распрямился и обвел всех взглядом, в котором уже
не было ни раздраженности, ни уверенности. В его глазах была полнейшая
растерянность, если не ужас. - Готовьте, - пробормотал он и, круто повернувшись,
вышел.
- А вот сейчас и не следовало бы, - осуждающе сказала пожилая сестра.
- Ему виднее, - ответила Валя, но не было в её голосе уверенности.
Овсов прошел в ординаторскую, протиснулся за свои шкафы и задернул
занавеску. Достав из тумбочки "Распутина" он замер, прислушиваясь к себе, словно
ждал какого-то сигнала, совета, разрешения. И получив нужный сигнал, быстро
отвинтил пробку, налил в стакан водки, поколебался, плеснул ещё немного и
спрятал бутылку. Перед тем как выпить, тяжело протяжно вздохнул, а выпив,
спрятал и стакан. Сел, положив руки на холодное стекло стола, исподлобья
взглянул на собственное отражение в окне. Там, за стеклом, была уже глубокая
ночь, огни в окнах погасли, город спал. Шел второй час ночи.
- Господи, Господи, помоги мне сегодня, - чуть слышно пробормотал Овсов,
опустив лицо в ладони. - Господи, Господи, не оставь меня сегодня...
Вошла Валя с мокрыми снимками. Он всмотрелся в один снимок, расположив его
у настольной лампы, взял второй, третий...
- Ни фига себе...
- Похоже, у него не осталось ничего целого, - чуть слышно сказала Валя.
- Яйца-то хоть у него на месте?
- Кажется, да... И, что к ним прилагается, тоже.
- Все утешение, - и Овсов поднялся. Он быстро шел по коридору и его
тяжелые шаги становились все тверже. Он не видел ни выглядывающих из палат
больных, разбуженных полуночной суетой, ни жмущихся к стенкам дежурных
медсестер, ни Вали, едва поспевающей за ним. Лицо его напряглось, седой пробор
уже не выглядел таким четким, челка упала на лоб.
В операционной все было готово. Яркий свет, стол" с возвышающимся
посредине телом, инструменты, пожилая сестра с резиновыми перчатками. И
единственный помощник - практикант, который, кажется, вот-вот брякнется в
обморок.
- Знаешь анекдот? - спросил его Овсов. - Идет операция... Скальпель! -
командует хирург. - Тампон! Спирт! Еще спирт! Еще спирт! Огурец!
Практикант стоял бледный и даже не улыбнулся. Он лишь сглотнул слюну и
кивнул, давая понять, что все услышал, все понял.
- Как же тебя угораздило, бедного, - пробормотал Овсов, шагнув к столу. Он
снова хотел встретиться взглядом с этим человеком, но глаза того были закрыты.
Над ними нависала сорванная с головы кожа. - Ну,.. С Богом, - вздохнул Овсов. -
Поехали, девочки...
Когда Овсов, едва волоча ноги от усталости, добрел до своего кабинетика, в
окно било яркое солнце. Было уже утро и далеко не раннее утро. За больничным
забором проносились переполненные троллейбусы с пассажирами на крышах, на
трамвайной остановке стояла молчаливая и какая-то безнадежная толпа. Следом за
Овсовым в кабинет вошла Валя. Она обессиленно опустилась на кушетку, некоторое
время молча смотрела в тяжелую спину хирурга, склонившегося над столом, потом
спросила:
- У вас там что-нибудь осталось?
- Поделюсь, - сказал Овсов. Рука его привычно скользнула в тумбочку,
нашарила бутылку "Распутина" и извлекла её на яркий дневной свет.
- Он умрет, Степан Петрович?
- Это меня не касается. Это одному Богу известно. Спасет его только Бог. Я
что... Механик. Режу, пилю, зашиваю, зажимаю, вколачиваю гвозди... Действия простые,
можно сказать, бездумные... - Овсов разлил водку в два стакана, один протянул
Вале, из второго медленно выпил сам.
- Жалко будет, если умрет, - проговорила Валя, скривившись от водки. -
Столько усилий, такая ночь...
- Потрудились сегодня славно... - согласился Овсов.
- Но сердце бьется!
- Да, - кивнул Овсов, думая о чем-то своем. - И сердце бьется в упоенье, и
для него воскресли вновь - и Божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и
любовь... Приблизительно так выразился один товарищ, - Овсов повернулся, наконец,
к Вале. - Тут особенно и думать нечего... Если он все сделал на этой земле, если
выполнил свою задачу, ту, ради которой он сюда, на Землю, заслан.. То умрет.
Если ему кое-что предназначено, если стоит перед ним ещё какая-то задача...
Выживет.
- А вы как думаете?
- По мне... Он не должен умереть. Слишком много затрачено усилий, чтобы его
убить. Кому-то очень хотелось от него избавиться. Кому-то он очень мешал самим
своим присутствием на Земле. А любое действие рождает противодействие. Равное
ему по силе, а то и гораздо превосходящее. Ветер рождает бурю.
- Думаете, его хотели убить? Но это же автомобильная авария, Степан
Петрович!
- А как понимать ножевую рану в спине? - Овсов укоризненно посмотрел на
Валю.
- У него.., рана в спине?
- Ее можно было и не заметить, но она есть.
- Потому и произошла авария?
- Нет... Удар нанесен после аварии. Его добивали.
- Добивать человека в таком состоянии?
- Действовали наверняка. Но у Создателя были другие планы. И в результате
он оказался на моем столе. Нашелся сердобольный водитель, который привез к нам
эту гору мяса, я оказался почти трезвым, ты оказалась на месте... И сегодня... Валя,
ты не представляешь, сколько раз мне сегодня просто повезло... Будто не я делал
эту операцию, а кто-то руководил мною, - глаза Овсова были полны недоумения. - Я
бы не смог все повторить... Опять же наш юный друг, этот практикант, умудрился не
грохнуться в обморок... Какая-никакая, а все поддержка. Нет, - Овсов тяжело повел
головой из стороны в сторону. - Нет, тут все к одному, все говорит только об
одном...
- О чем же все это говорит?
- Это говорит о том, что вступили в действие силы противоположного
направления, - размеренно проговорил Овсов, глядя в пол с такой пристальностью,
будто видел там какие-то признаки, подтверждающие его вывод.
- Ну и слава Богу, - легко ответила Валя, чтобы хоть как-то оборвать этот
тягостный разговор, полный недомолвок и странных намеков на высшие силы. Она
смотрела на мир проще и не хотела усложнять его.
Бросив взгляд на бутылку и убедившись, что она пуста, Овсов спрятал её в
тумбочку. За окном неожиданно громыхнуло - по железному карнизу застучали редкие
тяжелые капли. Начинался дождь. Солнце, ещё совсем недавно слепившее и
заливавшее кабинет безжалостным светом, скрылось и теперь на улице установился
какой-то полумрак. Говорить не хотелось, перед глазами все ещё лежало
растерзанное тело, которое они всю ночь пытались сшить.
- Разрешите? - занавеска у входа отодвинулась в сторону и в проходе
показался румяный парень в черной кожаной куртке и великоватых зеленых штанах.
Затылок его был выстрижен, короткий ежик поднимался надо лбом.
- Ну? - проговорил Овсов, предлагая посетителю объясниться.
- Я, конечно, извиняюсь, - бойко начал парень, входя в кабинет, - но дело
в том, что меня попросили заскочить к вам, узнать...
- Что вы хотите узнать? - спросил Овсов, чувствуя смутную неприязнь к
этому гостю. Что-то в нем настораживало, у него была цель, о которой он не хотел
говорить - именно это почувствовал Овсов.
- К вам вчера доставили пострадавшего, - парень вопросительно посмотрел на
Овсова. - После дорожной аварии-.
- Доставили то, что от него осталось, - хмуро ответил Овсов.
- Но он жив? - и опять в голосе парня прозвучала двусмысленность - он
хотел узнать нечто такое, о чем не мог спросить открыто.
- Кто он? При нем не оказалось документов. Мы даже не знаем кому сообщить,
куда позвонить... Кто этот человек?
Странно было видеть, как бойкий, самоуверенный парень вдруг смешался. Валя
смотрела на него с нескрываемым удивлением. Она хотела было что-то сказать, но
Овсов успел жестом её остановить.
- Видите ли, - заговорил парень, справившись с неловкостью, - я проезжал
мимо, меня попросили заехать к вам и узнать о состоянии пострадавшего.
- Родственники попросили?
- Да нельзя сказать, что они родственники.., друзья.
- Они хотят его забрать? - спросил Овсов.
- А его можно забрать? - и в голосе парня прозвучало облегчение. Он понял
слова хирурга как подтверждение того, что пострадавший умер.
- Когда угодно, - сказал Овсов и сделал небрежный жест рукой. Дескать, о
чем говорить. - Когда угодно, - повторил он.
- Ну что ж, - парень попятился к двери. - Я так и передам.
- Кому? - жестко спросил Овсов.
- Ну.., этим... Друзьям.
- Оставьте их телефон, мы позвоним и скажем, когда они могут приехать.
- Хорошо, - парень полез было в карман, но остановился. - Они сами
позвонят. Спасибо. У них будет много хлопот... В таких случаях всегда много
хлопот... До свиданья.
- Вы не хотите записать мой телефон? - спросил Овсов - Да, действительно,
- опять парень захлопал ладошками по карманам. - А впрочем, ваш телефон узнать
нетрудно... В любой справочной. Всего доброго!
- Как будет угодно, - холодно ответил Овсов и отвернулся к окну, по
которому уже хлестали сильные частые струи дождя. Парень пятясь вышел из
кабинетика, быстро пересек ординаторскую и вышел в коридор с явным облегчением.
Он опасался продолжения разговора, не мог ответить на вопросы, которые здесь
были просты и уместны.
- Странный тип, - проговорила Валя.
- Немного есть, - кивнул Овсов.
- Я так и не поняла, чего он хотел?
- Он хотел убедиться, что наш клиент мертв. За этим и приходил. Можно
сказать точнее - его за этим и присылали.
- Вы думаете.., он из них? Из тех, кто расправился с нашим больным?
- Черт его знает! - в сердцах ответил Овсов. - Но мне он не понравился.
Ему хотелось знать, что клиент мертв. Я дал ему повод так думать.
- А я и не поняла, - беспомощно улыбнулась Валя.
- Я сказал, что нашего клиента можно забирать когда угодно. Он понял так,
что можно забирать труп. И тут же сбежал, подпрыгивая от счастья. Ему больше
ничего не требовалось. Ему было сказано - больной не опознан. Но он не пожелал
назвать его, дать телефон, не сказал, куда и кому сообщить...
- Странный тип, - повторила Валя.
- У меня такое ощущение, что нас ждет ещё немало странностей, - Овсов
поднялся со стула и пересел к Вале на кушетку. - Ну его к черту! Забудь. Мы свое
дело сделали. И настолько хорошо, насколько сумели. Теперь можно и дух
перевести, - он положил плотную руку Вале на плечи и она тихонько, почти
неуловимо качнулась к нему.
Простояв у окна, Андрей вернулся в купе и забрался на вторую полку. За
окном быстро темнело, жаркое украинское солнце прямо на глазах опускалось в
бесконечные поля ещё неубранных подсолнухов. Когда совсем стемнело к свет
станционных фонарей стал резко бить по глазам, Андрей затянул окно клеенчатой
шторой. В купе установилась полная темнота. В темноте было легче и засыпать, и
думать. А единственное, о чем он думал последний год, это о собственном
возвращении. Он представлял его много раз во всех подробностях, десятки раз
поговорил со всеми, кого помнил, к кому стремился, с кем уже никогда не
встретится. Каждый раз, когда в своих воспоминаниях он добирался до Светы, до
тех печальных событий, которые произошли с ними год назад, словно какой-то
несуразный ком застревал в душе и тогда Андрея пугала сама мысль о возвращении -
он опасался встретить Свету в городе. Да, это было. Зная, что она погибла, что
похоронена, он тем не менее, иногда всерьез думал о том, как неожиданно встретит
её на улице, в магазине, в парке. Она ещё жила в нем и он не мог ничего с этим
поделать. Да, откровенно говоря, он и не стремился изгнать её из своей души, из
своих мыслей, даже наслаждаясь своими нездоровыми фантазиями.
Вначале он устроился на работу в автоколонну, где его тетка работала
диспетчером, исправно выполнял свои обязанности, ни дружбы ни с кем не заводил,
в пьянках не участвовал. Пригнав машину в гараж и сдав ключи, тут же уходив
домой. И было ещё одно место, куда он торопился после работы - секция
каратистов. Вот там, в полуподвале пятиэтажки, он выкладывался полностью, доводя
себя до изнеможения. Не существовало причин, из-за которых он мог бы пропустить
занятие, уклониться от тренировки, позволить себе дольше поспать или раньше
лечь. Учебные схватки, часто довольно жесткие, отвлекали его от прошлогодних
событий, и он втянулся в этот образ жизни, привязался к нему, как к наркотику,
который неизменно давал если не утешение, то забвение.
- К чему готовишься, Андрюша? - однажды спросил его тренер Станислав -
человек с перебитым носом, с ушами, превратившимися в два сгустка хрящей, с
печальными синими глазами.
- А что, заметно? - усмехнулся Андрей.
- Если спрашиваю, значит, заметно. Присаживайся, - Станислав похлопал
узловатой ладошкой по мату, на котором сам сидел. - Дружбы, я смотрю, ты ни с
кем не водишь, водку не пьешь, за девушками не ухлестываешь... Хочешь совет?
- Хочу.
- Остановись. Ты неплохо выглядишь, поднакачался, кое-чему научился...
- Нет, Слава. Мое колесо уже покатилось, пусть катится.
- А в нашем городе надолго? - Станислав поглядывал по сторонам, словно и
сам Андрей, и разговор не очень-то его интересовали. Так, сидим, обмениваемся
словами, которые нас ни к чему не обязывают, потом разойдемся и забудем о чем
говорили. Такое примерно было у него выражение.
- Как получится...
- Ну что ж, - Станислав помолчал. - А всерьез... По-настоящему.., этим
делом, - он кивнул в сторону ребят, которые увлеченно швыряли друг друга об пол,
- не хочешь заняться?
- Хочу.
Станислав поднялся, подошел к ребятам, бросил наземь одного, второго, чтото
медленно показал - куда идет рука, куда клонится корпус, как взлетает вверх
нога. А вернувшись к Андрею, как ни в чем не бывало, произнес:
- Знаю одного китайца... Хороший мастер. Хиленький, тощенький, всем
кланяется, извиняется... Но трогать его, обидеть, оскорбить... Иногда он берет
учеников... Но не с улицы. Могу поговорить о тебе... Хочешь?
- Да.
- Долларами берет.
- Пусть.
- У тебя они есть?
- Неважно, - Андрей передернул плечами, видимо, вопрос Станислава задел
какую-то его болевую точку. - Если он берет доллары, он их получит.
- И ты не спрашиваешь, сколько берет? - Станислав посмотрел на Андрея с
явным интересом.
- Не спрашиваю.
- Ты ему понравишься! - Станислав улыбнулся.
- Чем?
- Он разговаривает так же, как и ты. Без лишних слов.
- Когда пойдем?
- Подожди... Ты не представляешь, о чем я говорю... То, что ты получишь от
китайца.,. Если, конечно, получишь... Очень опасно. Ты сделаешься опасным.
- Для кого?
- Хм... Для окружающих. Если станет известно, что ты брал у него уроки,
занимался... Пригласят для разговора в какую-нибудь организацию, внесут в какиенибудь
списки, могут предупредить, предложить...
- Не станет, - сказал Андрей, не сводя глаз с ребят на жестком ковре.
- Что не станет? - не понял Станислав.
- Известно не станет.
- А, - и тренер, повидавший многое" со свернутым носом и с кистями рук,
усыпанными хрящевыми наростами, делавшими кулак не то кувалдой, не то булавой,
посмотрел на Андрея озадаченно, - Послушай... Ты недавно в нашем городе... Я не
знаю, откуда ты приехал, что тебя заставило, но здесь не останешься.
- Это видно?
- Ты не заводишь связей. Я немного тебя узнал в этом зале, на этих матах...
Мне бы хотелось верить, что ты с толком распорядишься оружием, которое тебе даст
китаец... Что ты не станешь вышибалой, наемным убийцей...
- Не стану. - Андрей в упор посмотрел в синие глаза тренера, словно
удивляясь, что приходится столь простые вещи повторять несколько раз.
- У тебя что-то случилось в жизни?
- Да.
- И ты ещё там?
- Да.
- Хочешь расквитаться?
- Уже.
- А здесь... Скрываешься?
- Нет. Я же на работе, прописан... Со своими документами. Нет, я не
скрываюсь. С этим у меня все в порядке.
- Это хорошо, - кивнул Станислав.
- Веди меня к своему китайцу, Слава... Все будет нормально.
- Готовь тысячу долларов.
Китаец Чан жил в маленьком частном домике с вишневым садом. Участок был
огорожен забором, вдоль которого росли густые кусты, полностью скрывающие от
прохожих и дворик, и сад, и все, что в саду происходило. Площадка для занятий
была под деревьями, здесь же стоял плетеный столик с самоваром и банкой
вишневого варенья. Под вишнями за этим столиком и сидели на следующий день
Андрей, Станислав и Чан. Китаец пил чай вприкуску, улыбался, кивал головой. Был
он лет пятидесяти, впрочем, ему можно было дать и сорок лет, и шестьдесят. На
нем была полотняная рубашка, свободные штаны и какие-то шлепанцы. Андрей с
некоторым сомнением смотрел на худые, беспомощные руки китайца. Тот поймал его
взгляд, улыбнулся виновато, успокаивающе положил свою смуглую ладонь на плечо.
- Когда начнем? - спросил Андрей, прерывая затянувшееся молчание - все
пили чай, прихлебывали и щурились на мелкие лучики солнца, пробивающиеся сквозь
вишневую листву.
- Сейчас, - ответил китаец и опять виновато улыбнулся.
- Деньги, - напомнил Станислав.
Андрей вынул из кармана десять зеленоватых бумажек и молча положил их на
стол. Китаец с легкой небрежностью сдвинул деньги на край стола и продолжал пить
чай. Взглянув на Андрея, он сказал, улыбнувшись:
- Ты хороший человек... Я вижу... Не злой, не глупый, не спесивый... Это хорошо,
- китаец успокаивающе похлопал Андрея по руке. И Андрей почувствовал, как что-то
нахлынуло на него, он с трудом: удержался, чтобы не расплакаться, даже вынужден
был прикрыть глаза чашкой. Китаец уже без улыбки опять похлопал его своей
смуглой ладошкой - все, дескать, в порядке. Он сделал неприметный знак
Станиславу и тот сразу же поднялся, оставив чашку, пожал руку китайцу, подмигнул
Андрею и ушел.
Андрей и раньше замечал за собой слабость - он готов заплакать при самом
невинном проявлении сочувствия к нему, поддержки. Он все ещё находился во
взвинченном состоянии, напряжение событий прошлого года не покидало его.
- Есть время, - сказал китаец, глядя в пространство вишневого сада, - и
есть человек. И больше ничего нет. Время и человек.
Не зная что ответить, Андрей согласно кивнул.
- Мертвые остаются с нами, - сказал китаец, глядя Андрею в глаза. - Они
всегда с нами, - он невесомым движением ладошки сделал круг вокруг себя.
Андрей опять кивнул.
- Им нравится, когда мы помним и, думаем о них хорошо, - Чан испытующе
посмотрел на Андрея, словно желая убедиться, что тот слышит его, понимает,
согласен с ним. - Им нравится, когда мы живем хорошо, - Чан замолчал, решив,
видимо, что для первого раза сказал достаточно.
- А что значит жить хорошо? - спросил Андрей.
- Жить хорошо? - китаец чуть шевельнул почти незаметными бровями. - Не
ссориться с собой, не обижать себя, не обманывать себя... Это им нравится.
Андрей опять промолчал, не чувствуя себя готовым к такому разговору. И
что-то подсказало - китаец прав, он произнес слова, которые ему хотелось
услышать.
- Пошли, - сказал Чан. - Тебе надо переодеться.
Занятия начались немедленно и продолжались три месяца. Андрей даже не
заметил, как промелькнуло жаркое лето, как наступила осень, сухая, ясная, теплая
осень украинских степей. Китаец потребовал, чтобы Андрей приходил к нему через
день, но обязательно. Пришлось уволиться с автобазы, поскольку дальние рейсы не
позволяли выдерживать это условие. Когда закончились три месяца, он отнес
китайцу ещё тысячу долларов и занятия продолжались. Но теперь уже каждый день.
Андрей чувствовал, что меняется. Он стал сдержаннее, невозмутимее, спокойнее.
Чай перед занятием и немногословные откровения китайца были не просто приятны,
они стали необходимы и Андрей уже с утра думал о том, как он придет в вишневый
сад, как они с Чаном выпьют чаю, посидят молча, как Чан скажет что-то новое или
продолжит вчерашние свои слова. Однажды, когда Андрей опаздывал и вбежал в сад
запыхавшись, он увидел, что китаец уже сидит на своем месте, пьет чай из
блюдечка и смотрит черными глазами в ясное украинское небо.
Андрей поклонился, поздоровался, сел напротив.
- Опоздал немного, - сказал он.
- Опоздал, потому что торопился, - ответил китаец. - Не надо торопиться.
За временем не угонишься. Уходит автобус - пусть уходит. Это не твой автобус.
Улетает самолет - пусть летит. Это не твой самолет. Уходит девушка - пусть идет.
Это не твоя девушка.
- А если умирает девушка? - неожиданно спросил Андрей.
- Значит, она не уходит, - Чан твердо посмотрел Андрею в глаза. - Она
остается.
- Со мной?
- С тобой.
Андрей невольно оглянулся, но, кроме трепещущих на земле и в листве
солнечных бликов, ничего не увидел. И смешавшись, поднял к лицу чашку.
- Она здесь, - сказал китаец чуть слышно. - Я её вижу. Ты мне не веришь? -
спросил он, поймав ускользающий взгляд Андрея. - Тебе сказать какая она?
- Да.
- У неё длинные рыжие волосы. На ней синие джинсы и полотняная куртка с
молниями...
- Она что-нибудь говорит?
- Молчит, - сказал китаец, глядя в вишневую листву.
- Зачем она здесь? - Андрей спросил, не поднимая глаз от стола - он боялся
столкнуться взглядом со Светой.
- Ты сам её вызвал. Все время вызываешь... Не отпускаешь...
- Это плохо?
- Для тебя плохо.
- Она хочет, чтобы я её отпустил? - в голосе Андрея невольно прозвучала
обида.
- Нет, - ответил китаец.
- Как же мне быть?
- Живи, - ответил Чан и Андрей понял, что продолжать этот разговор не
следует, что-то подсказывало - остановись. Но он не мог не задать ещё один
вопрос...
- Скажи... Ты можешь научить меня видеть подобные вещи?
- Да, - помолчав, ответил китаец. - Но это слишком...
- Дорого? - уточнил Андрей.
- Нет, - китаец сделал отбрасывающий жест рукой, словно его заподозрили в
чем-то недостойном. - Это слишком долго, опасно, потребует много жертв от тебя.
Ты молод, тебе рано видеть... И потом.., должно быть позволение высших сил, -
закончил китаец.
- Как я буду знать, что такое позволение есть?
- Если позволение будет, ты узнаешь. Однажды проснешься и почувствуешь -
можно. А если спрашиваешь, значит рано. Собираешься уехать? - неожиданно спросил
Чан.
- Откуда ты знаешь? - изумился Андрей.
- Поезжай, - с какой-то отстраненностью произнес китаец, закрыв глаза. По
лицу его скользили солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь листву. - Пора.
- Я привык к тебе...
- Это хорошо.
- Мы ещё увидимся?
- Ты опять приедешь сюда... Застанешь меня живым или мертвым, но увидимся, -
произнес китаец странноватые слова и улыбнулся виновато.
За неделю Андрей собрался, купил билет, попрощался с теткой и выехал в
свой город. И теперь, глядя со, второй полки на знакомые пригороды, чувствовал,
что все ещё не избавился от оцепенения в душе. Без радости возвращался,
настороженно, с опаской. Его никто не встречал, он не сообщил о своем приезде
даже матери. В купе молча собрался, кивнул попутчикам и вышел на перрон. Домой
отправился пешком. И, проходя квартал за кварталом, словно здоровался с городом.
Едва позвонил в дверь, мать открыла тут же, словно стояла в прихожей и
ждала его. Она припала к его груди и на какое-то время замерла.
- Ну и слава Богу, - проговорила, наконец. - И слава Богу... И ладно. И
хорошо.
Андрей бросил на вешалку куртку, сумку оставил на полу, присел к кухонному
столику.
- Как тут у вас?
- Все хорошо, Андрюша, все хорошо.
- Никто не искал, никто не звонил, никому я не нужен?
- Вроде, не звонили... Все знают, что тебя нет в городе... Чего звонить...
- Опустел, значит, город, обезлюдел.
- Не скажи... Такие толпы по магазинам носятся - того и гляди затопчут! А,
знаешь... - обернулась мать от плиты, - был звонок... Совсем недавно... Как же он
назвался? Тут у меня записано на календаре... Вот, Павел Николаевич. Знаешь
такого?
- Встречались.
- Он хороший человек?
- Надеюсь. Ничего не передавал?
- Спросил, когда возвращаешься.
- А ты?
- Не знаю, говорю... Я ведь и в самом деле не знала, когда приедешь...
Предложила ему оставить телефон - отказался. Сказал, что ты знаешь, как его
найти.
- Найду, - обронил Андрей.
- А больше, вроде, никто не звонил, - мать попыталась продолжить разговор,
но Андрей замолчал. А уже вечером, погуляв по городу, начав потихоньку привыкать
к нему, набрался, наконец, решимости позвонить родителям Светы. Он понимал, что
позвонить все равно придется и чем быстрее это сделать, тем лучше. Иначе он
будет думать только об этом звонке, только к нему готовиться, только его
опасаться. Дождавшись, когда мать выйдет на кухню, он набрал знакомый номер.
Трубку - поднял отец Светы и Андрей поразился перемене - его голос был почти
старческий.
- Здравствуйте, Сергей Николаевич... Это Анд" рей.
- Андрей? Простите... Какой Андрей?
- Не узнаете, Сергей Николаевич?
- А... Теперь вот узнал, - на другом конце провода наступило молчание, и чем
дольше оно продолжалось, тем становилось тягостнее. Андрея понял, что разговора
не получится.
- Я только сегодня приехал... И вот решил позвонить...
- Понятно... Проветрился, значит, немного, развеялся... Спасибо, что не забыл,
это приятно.
- Как я мог забыть,. Сергей Николаевич!
- Вот и я говорю... Только вот что, Андрей... Не надо больше звонить.
Знакомство исчерпано, воспоминания, связанные с тобой, радостными не назовешь...
Живи себе, - из трубки послышались частые короткие гудки.
Андрей осторожно положил трубку на рычаги и остался неподвижно сидеть у
телефона. Ничто не изменилось в его лице, во взгляде, в позе. Человек,
взглянувший на него со стороны, увидел бы лишь невозмутимость Андрея,
спокойствие, хотя точнее было бы назвать его состояние какой-то окаменелостью.
Этому он научился у китайца. Радость ли у тебя, горе, испуган ты, подавлен,
торжествуешь победу - твои чувства пусть клокочут внутри. Единственное, по чему
можно было догадаться о волнении он вскидывал голову, словно подставляя лицо под
удары, от которых не уклонялся, которыми скорее упивался. И вот сейчас, услышав
короткие гудки, положив трубку на рычаги, Андрей незаметно для самого себя
вскинул подбородок. Бейте, дескать.
Заслужил.
Был ли он потрясен разговором, обескуражен, сражен? Нет. Более того,
наступило горькое удовлетворение. Незаслуженная обида всегда освобождает
человека для действий свободных и раскованных. Он сделал то, что считал
необходимым, он позвонил, и только он один знает, чего ему это стоило, он
произнес слова, которые казались ему уместными. Он сделал свое дело. С ним не
пожелали разговаривать? Как будет угодно.
- Пей до дна, - говорил в таких случаях Чан. - Ты должен выпить до дна
любую чашу, которую тебе подносит судьба. Вино это, молоко или яд - пей. Горе,
обида, бедность, отчаяние - пей до дна. И если судьба дарит любовь, дарит
радость, самую малую, радость утреннего пробуждения, радость при виде восхода
солнца или отблеска луны на вишневых листьях - пей до дна.
Андрей не раз убеждался, что китаец прав. И не стремился смягчить себе
боль, уйти от неприятного разговора, уклониться от опасной встречи. Все, что
предлагала ему судьба, он выпивал до дна.
Едва ли прошло более получаса после разговора с отцом Светы и, он снова
набрал номер - позвонил Пафнутьеву. Но за прошедший год его номер изменился,
пришлось объясняться с секретаршей, набирать ещё номер, еще... И наконец в трубке
прозвучал почти забытый голос следователя.
- Павел Николаевич? Здравствуйте... Это Андрей.
- Какой Андрей?
- Тот самый, - ответ невольно получился излишне самоуверенным, но не
подвернулось других слов, да Андрей и не знал, как объяснить, кто он такой - он
ещё не пришел в себя после предыдущего разговора. с - Да? - Пафнутьев задумался,
помолчал, что-то подсказывало ему, что трубку бросать не следует. И вспомнил. -
Андрей? Это ты?
Елки-моталки, как давно я тебя не видел!
- Сегодня приехал, - Андрей облегченно перевел дух - он опасался, что и
здесь получит разворот.
- Из-за границы?
- Да... С Украины.
- Как Украина?
- Хиреет.
- Ну что ж, - раздумчиво произнес Пафнутьев. - Зато свое государство. И
никто не заставляет москалям поганым сало отдавать.
- Сами отдают, - усмехнулся Андрей. - Все поезда забиты бабками с салом.
- Да? - удивился Пафнутьев. - Ну да ладно... Какие планы?
- Никаких. Мама сказала, что вы звонили, вот я и решил, что...
- Молодец! Повидаемся?
- А надо ли?
- Старик! Я тебя не узнаю! Разве нам не о чем поговорить?
- А разве есть? - Андрей все ещё опасался безразличия Пафнутьева.
- Да! - закричал в трубку следователь. - У нас с тобой прекрасный повод
для встречи! У нас куча незаконченных дел!
- Какие дела? - Андрей растерялся от неожиданности. - Разве они не
закрыты? - голос его дрогнул, и Пафнутьев понял, что парень до сих пор опасается
последствий прошлогодних событий.
- Старик, слушай меня внимательно, - размеренно заговорил Пафнутьев. -
Прошлый раз, когда мы встречались с тобой на природе, помнишь? Так вот, я дал
тебе слово или скажем проще - обещание, кое с кем разобраться.
- Помню.
- Обещания я не выполнил. Виноват. Но и не отказался от него. Ты
понимаешь, о чем я говорю?
- Да, - только после общения с китайцем Андрей понял, насколько полны
смыслом самые простые слова - "да" и "нет". Люди нередко произносят сотни умных,
тонких, многозначительных слов с одной целью - не обронить одно из этих
коротеньких слов. И вот Андрей, оценив их силу, частенько даже злоупотреблял
ими, но никто не возражал, потому что действительно просто разговаривать с
человеком, который может вот так легко сказать - да, или нет?
Сразу обнажается суть разговора, и суть взаимоотношений.
- Мы продолжаем наши игры? - спросил Пафнутьев.
- Да, - сказал Андрей и Пафнутьев даже рассмеялся от удовольствия.
- Какой же ты молодец! Ты тверд в своем решении?
- У меня нет других дел.
- На этой земле? - улыбнулся Пафнутьев.
- Да.
- Ну, старик, ты даешь! Ты не стал разговорчивее. Но это хорошо. Столько
вокруг развелось пустобрехов... Старикам Светы не звонил?
- Звонил.
- Это правильно. Поговорили? Как они?
- Отшили.
- Это они напрасно.
- Нет, все правильно. Со мной им нельзя иначе. Я для них, как дурное
привидение из прошлой жизни. Гнать меня надо и креститься после этого.
- Ладно, Андрей... Не кори себя, разберемся. Нам со многим надо разобраться.
- Я правильно понял - мы продолжаем?
- Не так круто, конечно, как в прошлом году, но... Направление прежнее.
- Круто - не круто... Жизнь покажет, Павел Николаевич.
- Жду тебя завтра утром, - уклонился Пафнутьев от уточнения. - Кабинет у
меня другой, но ты парень сообразительный, найдешь. Тем более, что табличка на
дверях.
- Приду, - сказал Андрей.
Положив трубку, он остался сидеть у телефона, наслаждаясь чувством
облегчения, которое охватило его после разговора со следователем. Последнее
время Андрея угнетала странная скованность - вернувшись в свой город, он
чувствовал себя не просто чужим, а отторгнутым, чуть ли не проклятым. Теперь же
все стало на свои места. Есть человек, который ждет его, который придаст смысл
его жизни. И было ещё одно обстоятельство - этот человек был из его прежней
жизни. Только там, на Украине, он в полной мере осознал то, что сделал для него
Пафнутьев. Андрей даже представить себе не мог, как тому удалось вывести его из
уголовного дела, как удалось завершить это дело, отпустив на свободу
преступника, уложившего несколько человек. И то, что следователь не бросил
трубку, а более того, охотно поговорил, пересыпая разговор радостными криками,
успокоило Андрея. Все хорошо, все идет, как надо и он, Андрей, должен быть
чистым, надежным и смиренным. Это он вынес из общения с китайцем Чаном - надо
быть чистым, надежным и смиренным.
Осень наступила раньше обычного, но, словно убедившись в своей силе, не
торопилась все подчинить и во все вмешаться. Дни стояли прохладные, но солнечные
и сухие. Листва желтела, оставаясь на деревьях, и солнечные лучи, пробивающиеся
сквозь красные, оранжевые, желтые листья казались теплыми и вообще в природе
установилась атмосфера какого-то благодушия. Проходили дни за днями, погода не
менялась и лишь изредка короткие дождит освежали воздух и листву.
Криминальная обстановка в городе оставалась постоянной, без больших
перемен. Ежесуточно угоняли десятки машин, находили две-три, да и то лишь те,
которые похитили школьники младших классов, чтобы покататься и пошалить. Едва
начинало темнеть, улицы и электрички быстро опустевали и гость, нерасчетливо
задержавшийся до восьми, до девяти вечера, оставался ночевать у хозяев, не
решаясь воспользоваться транспортом. В электричках наутро находили отрезанные
головы, в оставленных рюкзаках - руки, ноги, на обочинах - остальное. Поймали
несколько людоедов. Один питался исключительно девочками, второй предпочитал
любовниц. Отощавшие пенсионеры, роясь по утрам в мусорных ящиках, находили
мертвых младенцев в целлофановых мешках - юные мамаши избавлялись от детей с
какой-то остервенелостью, а пойманные за руку, дерзили в телекамеры, злобно
смеялись, истерично рыдали, объясняя все беспросветностью своего существования -
они не могли купить себе ни японского телевизора, ни турецкой кожаной куртки, не
могли поехать на Канарские острова и посетить солнечную Грецию. А без этого
жизнь казалась им пустой, дети - обузой, прохожие - врагами. Рыночные отношения
безжалостно наступали на простодушную нравственность древнего народа. Президент
время от времени исчезал на неделю-вторую, появлялся на телеэкранах с заплывшими
глазами и говорил о великой дружбе с великой Америкой. Политические его
недоброжелатели сидели в тюрьмах, а мордатые соратники обещали через два-три
года падение страны замедлить. Шел 1994 год.
Задача каждого была определена заранее и каждый не один раз опробовал все,
что от него требовалось. Поэтому все выполнялось четко, быстро, без суеты и
неразберихи. Сынок должен был вскрыть дверь - это главное. Причем, дверь должна
быть вскрыта, не только без шума, не только быстро, но и без повреждений, иначе
будет испорчен товарный вид машины, потребуются новые расходы на ремонт и
покраску, а многим покупателям это не нравится, многие попросту опасаются машин
с подобными повреждениями, несмотря на безукоризненные документы.
Внешность Сынка ни у кого не вызывала подозрений. Был он невысокого роста,
выглядел тщедушным, если не сказать хилым, а его чистое тонкое лицо с печальными
глазами неизменно вызывало доверие всех, к кому он обращался. Но Сынок был
непревзойденным мастером по вскрытию запертых автомашин и не смущали его никакие
хитроумные запоры, сигналы, сирены. Они скорее тешили его и возбуждали
любопытство. Дружбы он ни с кем не водил, с остальными общался в минуты крайней
необходимости и появлялся в группе за несколько минут до угона, а получив свою
долю, исчезал.
Когда Сынок распахивал дверь, за руль тут же бухался Юрик - крупный,
длинноволосый, причем, волосы его были собраны на затылке в пучок, скреплены
кожаным шнурком, а глубоко посаженные глаза, трепетные ноздри и нависший лоб ещё
более делали его похожим на известного певца Малинина. Похоже, Юрик сам прилагал
усилия, чтобы подчеркнуть сходство - и девушек это страшно возбуждало, да и
самому нравилось, придавало значительность.
Когда Юрик оказывался за рулем. Сынок уже должен был сидеть справа - в его
обязанности входило помочь завести мотор. Если все шло нормально, по плану,
вдвоем они и скрывались на машине. Но если возникали сбои, появлялось
препятствие, в дело вступал Борис по кличке Боксер - коротко остриженный, с
ежиком надо лбом, в черной куртке и зеленых штанах навырост. Милиция, прохожие с
неуместной своей участливостью, неожиданно возникший хозяин - все это лежало на
нем. Отшить, успокоить, прикинуться простачком и направить погоню по ложному
следу.
И только в самом крайнем случае, при явной угрозе срыва всей операции,
должен появиться Амон - устранить помеху и исчезнуть. Амон был небольшого роста,
но широкоплечий, одевался во все черное и сам был смуглый, с, настороженным
взглядом, с редковатыми, но крепкими зубами. Его побаивались даже свои, опасаясь
произнести нечто такое, что ненароком зацепит его, обидит, а когда обижается
Амон, что его зацепит - предсказать было невозможно. Уже начало темнеть и
желтоватые осенние сумерки сгустились между домами. Первым появился Амон.
Медленно прошел вдоль дома, где, по всей видимости, и жил хозяин машины, обошел
двор и не найдя ничего настораживающего, расположился на скамейке, закинув ногу
на ногу. Рядом молодой папаша в полотняной куртке возился с дитем. Ухватившись
за указательный палец отца, малыш в сером комбинезончике и вязаной шапочке
усердно вышагивал вдоль скамейки, сосредоточенно глядя себе под ноги.
- Закурить не найдется? - спросил, молодой отец, проходя мимо Амона.
- Не курю, - ответил тот, глядя в сторону.
- Это правильно, - парню, видимо, хотелось поговорить. - Кто не курит и не
пьет, тот здоровеньким помрет, - рассмеялся он.
- Помрет, - кивнул Амон, не очень-то вникая в слова - он был озабочен
появлением Сынка и Юрика. Те не торопясь шли по дорожке вдоль дома,
приглядываясь к стоявшей у торца дома серой "девятке".
- Володя! - раздался из окна звонкий женский голос. - Идите домой! Хватит
гулять! Ужин стынет!
Отец и малыш одновременно подняли головы и улыбнулись - это их звали.
- Идем! - крикнул папаша, подмигнув Амону - извини, дескать. - Начальство
зовет, - улыбчиво пояснил отец, показав пальцем вверх, не то на пятый этаж дома,
не то в осеннее небо.
Амон не ответил, неотрывно глядя на возню Сынка и Юрика у машины. И
папаша, не услышав ответа на свои слова, обернулся и, увидев, как напряженно
Амон смотрит в кусты, тоже взглянул туда. Он не сразу понял, что происходило, а
когда до него дошло, что идет угон, что вскрывают машину, он не раздумывая,
оставив малыша на дорожке, бросился к машине.
- Елки-моталки! - успел крикнуть он Амону. - Машину угоняют!
Когда он подбежал к машине, Юрик уже сидел за рулем, а Сынок справа от
него. Парень рванул дверь на себя и с какой-то необыкновенной ловкостью выволок
Юрика из машины. Тот не успел ничего сообразить, как получил сокрушительный удар
в челюсть и тут же рухнул в желтую листву. После этого парень с той же легкостью
выволок из машины и Сынка. К ним бросился из кустов Боксер, но, получив сильный
удар ногой в живот, не успел ничего предпринять. Парень действительно оказался
бойцом. Пока Боксер сипел, согнувшись пополам, пока медленно поднимался приходя
в себя Юрик, пока дергался Сынок в сильных руках парня, со скамейки раздумчиво
поднялся Амон и неторопливой, тягучей походкой направился к месту схватки.
Какая-то замедленность, если не ленность была во всех его движениях.
Ухватив покрепче вырывающегося Сынка, парень обернулся и увидел Амона.
- Видал, ловкачи! - весело крикнул он. - У соседа решили "девятку" угнать.
Сейчас мы с ними разберемся!
- Разберемся, - проговорил Амон чуть слышно, скорее про себя и
приблизившись к парню сзади, крякнув, всадил ему нож в спину чуть повыше пояса.
Для верности он ещё и провернул его там, во внутренностях, и выдернул. Подхватив
Сынка из слабеющих рук парня, Амон швырнул его к машине. Сынок упал прямо на
сидение и тут же начал возиться с ключом зажигания. Приковылял к машине и
бухнулся на заднее сидение все ещё согнутый пополам Боксер, неуверенно сел рядом
с Сынком Юрик.
Парень умирал на глазах. Известково-серая бледность покрыла лицо, жизнь из
него уходила в какие-то секунды. Амон чуть сонно взглянул на него, хотел было
нанести ещё один удар, но передумал, в этом уже не было надобности. Он лишь
наклонился, поднял полу куртки и тщательно вытер свой нож. Еще раз обернувшись
на умирающего, он все с той же ленцой подошел к машине, уселся на заднее сидение
и захлопнул дверцу. В зеркало он видел, как к мертвому подошел сынишка и
улыбчиво начал дергать его за куртку, решив, что отец хочет поиграть с ним.
- Спокойнее, Сынок, - сказал Амон, откидываясь на спинку и закрывая глаза.
- Не надо так сильно волноваться, - весь его вид производил впечатление страшно
уставшего человека. - А то машина не заведется.
- Ты свое сделал? - оскалился Юрик, сидевший рядом с Сынком. - Вот и сиди.
И не воняй!
- Воняешь ты, - чуть раздвинулись в улыбке губы Амона. - Из штанов вонь
идет... Не забудь сменить, когда приедем...
- Знаешь что?!
- Скорость превышать не надо, - Амон так и не открыл глаз. - В городе
скорость не должна превышать шестьдесят километров в час.
- Заткнись, Амон.
- Откуда появился этот тип в куртке? - спросил, молчавший до сих пор.
Боксер. Он, наконец; отдышался и смог заговорить.
- Сосед, - ответил Амон. - Он не должен был появиться.
- А ты зачем? - спросил Юрик, остывая. Машина к этому времени выехала на
проезжую часть, влилась в общий поток и уже не вызывала подозрений.
- - Если я появляюсь, значит, подготовка была плохая, - сказал Амон. -
Значит, кто-то плохо сделал свое дело. Время выбрано не правильное, много выпили
вечером, много мяса кушали, много девочек щупали... Дело сделай - потом щупай, -
он опять улыбнулся, показав редковатые зубы.
- Мы бы и сами справились... Ты не должен был появляться... А теперь -
мокруха... С шефом будешь разговаривать сам.
- Моя плохо говорит, - улыбнулся Амон, сознательно коверкая слова. - Моя
молчать будет. Твоя будет говорить с шефом. Твоя будет улыбаться, извиняться,
руки в стороны разводить... Моя спать будет.
- Ты его убил?
- Думаю, да.
- Зачем?
- Сильно машина хорошая.
- Я спрашиваю - убивать зачем?
- Моя не знает. Ножик спроси. Твоя не знала, что у меня ножик в кармане?
Твоя думала, у меня член в кармане?
- Похоже, что у тебя и в голове, кроме члена, ничего нет, - ответил Юрик
зло и тут же пожалел об этом. Он надеялся, что Амон не заметит оскорбления, но
Амон все замечал, особенно оскорбления. И не прощал. Он мало говорил и поэтому
никогда нельзя было знать наверняка, что он услышал, что понял, как к чему
относится.
- Нехорошо говоришь, - сказал Амон после долгого молчания. За это время
машина остановилась перед красным фонарем светофора, снова двинулась, снова
остановилась и лишь тогда в наступившей тишине Амон произнес свои слова. -
Нехорошо говоришь, - повторил он чуть тише. - Моя обиделась.
- Перестань, Амон, - Боксер легонько похлопал его по коленке. - Мы все
свои ребята, заняты одним делом, чего обижаться? Сегодня у него слово сорвалось,
завтра у тебя...
- У меня слова не срываются, - Амон опять перешел на правильный язык. - У
меня другое может сорваться.
- Это что же? - беззаботно улыбнулся Сынок.
- Моя молчит. Моя устала.
- Приехали, - сказал Юрик, подвигав плечами, поправив пучок волос на
затылке.
Машина ехала по дороге, расположенной на возвышении, а внизу простиралась
бесконечная, чуть ли не до горизонта чешуйчатая поверхность гаражей красноваторжавого
цвета. Прошел мелкий осенний дождь и чешуинки крыш поблескивали в
желтоватом свете заката. Гаражи были изрезаны бесконечными проездами, тупиковыми
переулочками, к некоторым гаражам тянулись дорожки, полные осенней грязи, коегде
успели проложить асфальт, кое-где уже успели его разъездить. В это железное
скопище въезжали через десятки ворот, через сотни мест можно было из него
выехать. Никто не знал наверняка сколько здесь машин, сколько гаражей, что здесь
происходит и кто обитает. Здесь нетрудно было спрятать сотню машин и никто бы
никогда не смог их обнаружить. По некоторым дорожкам выезжали проржавевшие
"мерседесы", по другим въезжали новые "девятки", по третьей волокли обглоданный
скелет "Волги" и во всем чувствовалась непрекращающаяся напряженная жизнь. Когда
стемнело, во многих гаражах стали заметны вспышки электросварок, слышался
надсадный вой мощных моторов, визжали шлифовальные круги, время от времени
раздавались гулкие удары кувалды.
Это могло показаться странным новому человеку, но с наступлением темноты
вся эта деятельность не только не затихала, а, кажется, приобретала ещё больший
накал, какую-то судорожную спешку. На незнакомых смотрели подозрительно, долго
уточняли и переспрашивали, кто нужен, зачем, по какому поводу и только
убедившись в полной безвредности человека, немногословно объясняли как найти
шустрого жестянщика, где обитает маляр, который к утру перекрасит машину в любой
мыслимый цвет, где найти колесо к "опелю", карбюратор к "вольво", где можно
купить водки, познакомиться с девочкой, продать доллары, получить визу в Польшу
или в Литву...
"Девятка" некоторое время переваливаясь с боку на бок пробиралась узким
проездом, останавливалась, ожидая пока закроют ворота гаражей, иначе невозможно
было протиснуться в узком проезде, потом уперлась в железные ржавые ворота на
замке. Боксер, выскочив из машины, быстро открыл замок, распахнул ворота, а едва
девятка протиснулась в них, тут же снова повесил замок на место. Вязкая жижа,
покрывавшая дорогу, тут же затягивала все следы и установить когда последний раз
проехала здесь машина - час назад, год назад... Это уже было невозможно. Боксер
снова прыгнул в машину и она двинулась дальше, въехала в улочку пошире и
продолжала пробираться неслышно, с одними лишь тусклыми габаритными огнями и
наконец скользнула в какой-то ржавый мятый гараж. Ворота тут асе закрылись,
громыхнули в петлях два лома, запершие их намертво. Несмотря на неказистый вид
снаружи, гараж внутри был на удивление обустроен - достаточный свет, освещенная
яма, стеллажи вдоль стен, над потолком балка с передвигающимся подъемником. И
все было в прекрасном состоянии - чистое, смазанное, действующее. В задней
стенке гаража виднелась дверь и из-под неё выбивался яркий свет - видимо, там
было ещё одно помещение, более благоустроенное.
Машину ждали несколько человек. Едва она остановилась над ямой и все
сидевшие в ней тут же удалились через железную дверь в соседнее помещение,
ожидавшие, вооруженные отличным инструментом, немедленно принялись за дело. Это
были настоящие мастера, профессионалы в нелегком своем промысле. Они были
трезвы, выбриты и молчаливы. Приподняв машину на четырех домкратах, они тут же
свинтили все четыре колеса. Вряд ли ушло более трех минут. За несколько минут
были сняты и все четыре дверцы. Машина обнажалась прямо на глазах, превращаясь в
беспомощный и какой-то жалкий скелет. Без колес, без дверей, со снятым капотом,
свинченными фарами, она выглядела так, словно её обглодало какое-то чудовище.
Все, что снималось с машины, тут же через незаметную дверь выносилось из гаража
и укладывалось на прицеп. Через десять минут, когда на него погрузили сидения и
закрепили их уже приготовленными тросами, его подсоединили к подошедшему
"Москвичу" и он тут же отбыл, словно провалился в темноту. Когда через полчаса
"Москвич" с прицепом подъехал к гаражу, на него с помощью лебедки погрузили
мотор "девятки". Все стеклянные, электрические, пластмассовые детали, приборы,
счетчики, датчики были аккуратно упакованы в картонные коробки и тоже загружены
в прицеп.
За все это время ни один из рабочих не закурил, не отошел в сторону
отдохнуть, не произнес ни единого слова. Вряд ли прошло больше часа с того
момента, когда "девятка" въехала в это помещение, но теперь над ямой на четырех
домкратах стояла лишь рама - все что осталось от роскошной "девятки" цвета
мокрого асфальта. В третий заезд на прицеп погрузили и раму. "Москвич" тут же
выехал с освещенного пятачка и растворился в темноте.
"Девятки" не стало.
И в тот момент в соседнем с гаражом помещении, в котором на диване и в
двух креслах расположились угонщики, зазвенел телефон. Трубку поднял Юрик.
- Как дела? - прозвучал негромкий спокойный голос.
- Все в порядке.
- Есть проблемы?
- Амон...
- Знаю.
- Погорячился немного...
- Знаю! - раздраженно повторил голос. - А сейчас как?
- Вроде, заканчивают ребята.
- Товар?
- Все сдали.
- Хорошо. Зайди ко мне сегодня.
- У нас ведь на вечер ещё одно мероприятие.., - Вот после него и зайди.
- Амон идет с нами?
- Нет.
- Дать ему трубку?
- Не надо. Он тебе поверит.
- Он сегодня вообще мог бы и не возникать! С ним уже становится страшно
разговаривать. Если так и дальше пойдет...
В трубке раздались частые гудки - собеседник прекратил разговор. Юрик
недовольно повертел трубку перед глазами и с силой вдавил её в рычаги.
Обернувшись, увидел откинувшегося на диване Амона. Тот улыбался с закрытыми
глазами.
- Нехорошо стучать, дорогой, - проговорил Амон.
- Отдыхай, дорогой, - ответил Юрик. Выйдя в гараж он увидел лишь торчащие
у ямы домкраты. Его всегда поражало мастерство механиков. - Через часок-второй
опять можем подъехать, - сказал он.
- Подъезжайте, - сказал механик постарше и плотно прикрыл дверь, из
которой выбивался свет. - Амон с вами?
- Шеф сказал, что может отдохнуть.
- Тогда ладно... - механик облегченно вздохнул. - Не брали бы вы его вообще.
- Почему? - Юрик присел на деревянный брусок.
- А! - слесарь махнул рукой, опасливо покосился на дверь. - Помощи
никакой, одна кровища. Из-за него по ножу ходим... Одно дело угон, другое -
убийство.
- Шефу виднее.
- Ничего ему не виднее! Смотрите, ребята... А то знаешь, поговорка есть про
веревочку, которая вилась-вилась да и оборвалась. Слышал?
- Ладно, хватит. Как говорит наш лучший друг Амон, моя твоя не понимай -
иди к ядреной матери!
С ржавым душераздирающим скрипом дверь медленно открылась и в светлом
квадрате возникла низкорослая, широкоплечая фигура Амона. Он некоторое время
молча смотрел на яму, на стеллажи, на которых остались лишь инструменты, потом
его сонный взгляд скользнул в сторону Юрика, переместился дальше и, наконец,
уперся в механика.
- Нехорошо говоришь, дорогой. Не надо больше так говорить.
- А как надо? - взвился тот.
- Как хочешь, дорогой. А так - не надо. Моя обижается.
Амон отступил на шаг в комнату и дверь за ним с тем же невыносимым скрипом
закрылась. Повернувшись к механику, Юрик развел руками в стороны - вот так-то,
дескать.
Была уже глубокая ночь, часов около одиннадцати. Город в это время
становился совершенно пустым. Засидевшиеся в гостях люди оставались на ночь, не
решаясь выйти на улицу. И не осень была тому виной, не прошедший дождь, не
похолодание - люди боялись за свою жизнь. Газеты каждый день сообщали о десятках
квартирных краж, об убийствах и изнасилованиях, о перестрелках в центре города с
применением автоматов, пулеметов, гранат. Обстановка мало чем отличалась от
фронтовой, или уж во всяком случае от оккупационной. К восьми вечера можно было
встретить лишь загулявших приятелей, да юнцов, которые по молодости и по
глупости все никак не могли поверить, что и с ними может случиться что-то
неприятное. Радость жизни оказывалась сильней предосторожности и доводов разума,
но это продолжалось недолго - до первого ограбления, до первого изнасилования,
до убийства человека, которого хорошо знал. Частники на машинах проносились без
остановок и не соблазняли, не трогали их сердце ни красотки в шубейках, ни
старички с кошелками, ни мамаши с детишками - все это могли быть подсадные утки,
специально выставленные, чтобы заставить водителя остановиться. А потом обычное
сообщение в уголовной хронике - выехал и не вернулся. Среднего роста, средних
лет, среднего телосложения...
Юрик шел чуть впереди и его длинная изломанная тень путалась в ногах у
Боксера и Сынка. Потом фонарь оказывался позади и теперь уже Юрик топтал тени
своих приятелей. Шли, не разговаривая, внутренне" готовясь к тому делу, ради
которого и вышли в это время. Не в самое лучшее время - к ночи повышалась
бдительность владельцев машин, бдительность милиционеров, которые разъезжали на
машинах по несколько человек, не решаясь показаться в одиночку. Были вооружены
они короткими десантными автоматами, переговариваясь по рации, напряженно
вглядываясь в темноту и каждый момент ожидая нападения - такие автоматы хотели
бы иметь многие.
Последнее время люди разобрались в старых "мерседесах" и "опелях",
покатались на них и успокоились - потянулись к отечественным "жигуленкам". И
рэкетиров нечего дразнить собственным благополучием, да и починить всегда можно
в случае какой-нибудь дорожной незадачи. А происшествий становилось все больше,
атмосфера на дорогах устанавливалась прямо-таки грозовая. Грузовики в открытую
охотились за легковушками, явно отдавая предпочтение иностранным моделям,
поддавали их из шалости и озорства, от хорошего настроения и дурного воспитания,
притирали к обочинам, вынуждая на полном ходу сворачивать на пашню, в лесок, в
придорожные канавы. Те кувыркались, мялись, горели, а самосвалы шли дальше,
весело попыхивая выхлопными трубами.
Что-то в приятелях настораживало редких прохожих и все стремились обойти
их стороной, спешно перебегали на противоположную сторону улицы, ныряли в
ближайшие подворотни, якобы по нужде прятались в кусты, лишь бы пропустить, не
столкнуться с лениво шагающей троицей. Прохожие напрасно их опасались - сегодня
они никого не трогали. Цель была намечена заранее и все трое хорошо знали куда
идут, зачем и не отвлекались на мелочи. За сотню метров до цели они
остановились, стараясь расположиться так, чтобы оказаться в тени - из многих
окон за ними в этот миг наверняка наблюдают опасливые, настороженные взгляды
автовладельцев.
- Слушай сюда, - сказал Юрик, подождав поотставших приятелей. Тяжелые
надбровные дуги скрывали его глаза и только в свете фонаря из-под бровей иногда
вспыхивали маленькие искорки. - Даю установку...
- Да ладно тебе! - нервно перебил его Боксер. - Нашелся ещё Кашпировский!
Не трясись. Чую - все будет отлично.
- Заткнись! - проговорил Юрик, в возбуждении поправив пучок волос на
затылке. - Я говорю это не для тебя и не для Сынка, понял? Говорю это для себя.
Я сам хочу быть уверенным, что ты услышал, что требуется, и твоя дурь не
помешает сделать дело. Повторяю - даю установку.
- Давай-давай, - кивнул Боксер с преувеличенным послушанием. - Умные слова
всегда приятно слушать.
- Если перебьешь ещё раз, возвращаемся. И я докладываю шефу, что дело не
состоялось по твоей вине. Объясняйся с ним сам. Понял? - Юрик захватил на груди
низкорослого Боксера все одежки и с силой притянул к себе. - Если ты задышишь
громче обычного, я поворачиваюсь и ухожу. Морду твою я бить не буду. Вопросы
есть?
- Виноват, - Боксер покорно склонил голову.
- Сынок?
- Все понял. Я и раньше все понимал.
- Делаю третью попытку... Клиент прибывает с минуты на минуту. Сынок
подходит к нему в тот момент, когда тот откроет дверцу, чтобы выйти из машины.
Сынок подходит к нему с самыми вежливыми словами, которые только найдутся в его
красивенькой головке...
- Обижаешь, Юрик, - успел вставить Сынок, но негромко, чтобы не прервать
наставления Юрика.
- Ты говоришь "извините, пожалуйста..." Или что-то в этом роде. Он
поворачивает к тебе свою поганую физиономию и ты тут же, в ту же секунду
пускаешь ему в глаза струю газа. Но смотри не перестарайся, иначе мы сами не
сможем потом сесть в машину. Пока клиент страдает и мается, Боксер берет его за
шиворот и оттаскивает в сторону. Можно к нему даже слегка приложиться, если он
почувствует себя недостаточно плохо. Но предупреждаю - осторожно. Одна мокруха у
нас сегодня уже есть.
- Амон... - начал было Сынок, но Юрик остановил его.
- Заткнись. Амона здесь нет. Здесь мы. Боксер отволакивает старика в
сторону. Сынок в это время уже сидит справа, я за рулем. Сынок открывает заднюю
дверцу и впускает Боксера. И сматываемся. Вопросы есть? - Юрик хмуро посмотрел
на своих подчиненных. - Вопросов нет. А вот и он...
В конце улицы показались огни машины. Скорость была небольшая, водитель
знал, что ему сейчас придется сворачивать во двор.
- Все-таки приятно иметь дело с точным человеком, - пробормотал Сынок.
- Разошлись, - скомандовал Юрик. - Боксер, ты с ним все-таки поосторожней.
Человек он пожилой, сердечко наверняка слабенькое, головка тоже... По крови мы
сегодняшний план уже выполнили. Главное - менять почерк. Запомните, делюсь
заветным - все угоны должны быть различными.
Новенькая белая "семерка" мягко, почти бесшумно, въехала во двор,
приблизилась к крайнему подъезду. Погасли фары, распахнулась передняя дверца и в
салоне вспыхнул несильный свет. В это время по дорожке к машине приблизился
невысокий щуплый парнишка. Со стороны он мог показаться учеником восьмогодевятого
класса и, наверно, поэтому не вызвал у водителя никаких опасений.
- Простите, пожалуйста, - обратился он к водителю и тот доверчиво
высунулся из машины. Это был пожилой человек с коротенькими седыми усами.
- Слушаю вас, молодой человек?
- Видите ли, - Сынок вплотную приблизился к водителю.
- Ну? - поощрительно улыбнулся тот. И в этот момент прямо ему в лицо
ударила сильная струя газа. Сынок приблизил баллончик к самому лицу водителя,
поэтому рассеивания почти не было. Старик попытался было вдохнуть свежего
воздуха, но Сынок ждал этого момента и ударил струей прямо в рот. После этого
водитель бесшумно вывалился на мокрый, усыпанный листьями асфальт. Боксер тут же
поволок безжизненное тело в сторону. Он даже с некоторой заботливостью втащил
старика в кусты, но с таким расчетом, чтобы ноги его оставались на тротуаре -
тогда соседи увидят, вызовут скорую помощь, в общем, не дадут умереть. Но это
произойдет только в том случае, если кто-то узнает. Случайный человек наверняка
примет за пьяного и пройдет, брезгливо поджав губы, хотя, может быть, всего
несколько дней назад сам валялся точно в таком же положении. Что делать, такие
нравы - мы настойчиво убеждаем себя, что валяется пьяный, хотя сердце
подсказывает - нагнись, присмотрись. Нет, торопливо проходим мимо зарезанных,
избитых, умирающих.
Двери белой "семерки" мягко захлопнулись и машина бесшумно тронулась с
места. С небрежной неторопливостью проехала мимо всего дома и свернула на
дорогу. На перекрестке "семерка" послушно остановилась перед красным сигналом
светофора, дождалась зеленого, не соблазнившись желтым, когда уж кажется могла
бы сорваться, с места. Нет, тронулась она только при полном зеленом и, набирая
скорость, помчалась по пустынной ночной улице.
Вернувшись с обхода. Овсов прошел в свою загородку и тяжело опустился на
кушетку. Потер лицо ладонями, словно снимая участливое выражение человека, от
которого зависит чья-то жизнь. Старушки, которые по неосторожности сломали себе
ноги, пьяные мастера, сунувшие руки в циркулярные пилы, смертельно избитые
ребята, вздумавшие кому-то доказывать свое достоинство - все эти люди мало его
волновали. С ними все было очевидно и его задача заключалась лишь в том, чтобы
поставить на место вывернутые суставы, сшить разорванную кожу, наложить гипс,
спрятать внутрь торчащие наружу кости. По-настоящему его беспокоил больной,
лежавший в отдельной маленькой палате. Выжила, все-таки выжила та несуразная
гора мяса и костей, которую однажды поздним летним вечером доставили ему с
Никольского шоссе и он всю ночь провозился над этим существом. А теперь это
существо, приняв вполне благообразный человеческий облик, каждое утро
требовательно смотрело на него и встречало одним и тем же вопросом:
- Доктор, кто я?
- А Бог тебя знает, - Овсов присаживался на край кровати и принимался
ощупывать, осматривать ноги, руки, суставы этого человека. - Сам-то не вспомнил?
- Если б вспомнил, не стал бы спрашивать.
- И я не стал бы дожидаться твоего вопроса, если б узнал, кто ты есть, или
кем ты был в прошлой жизни.
Овсов подсел к письменному столу, придвинул телефон. Но набирать номер
медлил, все ещё колеблясь, все ещё не уверенный в том, что этот звонок
необходимо сделать. Неслышно вошла Валя - он узнавал её по легкому шелесту
простыни за спиной. Остановившись сзади, она положила ему на плечо руку, а он
молча и благодарно потерся о неё небритой щекой.
- Как там наш? Не пристает?
- Пристает.
- Уже? - радостно удивился Овсов, подняв голову и встретившись с Валей
взглядом.
- С вопросами пристает.
- Все его вопросы я знаю.
- Костыли сегодня попросил.
- Будут ему костыли. Все будет.
- Говорит, где-то я тебя уже видел...
- Понятно... Это он вспомнил о том, что он мужик. Тоже неплохо для начала,
как ты думаешь?
- Наверно, - Валя передернула плечами. - Хочешь кому-то звонить?
- Да есть у меня один дружок... В прокуратуре работает.
- А ему-то зачем? Что-нибудь случилось? - легко вспрыгнув, Валя села на
подоконник.
- Ты не забыла, что у нашего крестника в спине была хорошая ножевая дыра?
Ведь его привезли не с простой автомобильной аварии... Это преступление.
- Ну и пусть возятся, Степан Петрович! Тебе-то что?
- Вот позвоню и пусть возятся, - в голосе Овсова прозвучало еле заметное
раздражение.
- Я сказала что-то не то?
- Ты меня извини, конечно... Может, я из прошлых времен, а ты из нынешних...
Может, где-то что-то У нас не стыкуется... Но, знаешь. Валя...
- Давай-давай! - она поощрительно рассмеялась. - Вываливай!
- Видишь ли, Валя, может быть, ты поступаешь правильно... Сужая свои
обязанности... Не служебные, нет, здесь у тебя все в порядке. Начальство нареканий
не имеет. Ты сужаешь обязанности человеческие. Ты не вмешиваешься в дела,
которые впрямую тебя не касаются.
- Это плохо?
- А я вмешиваюсь.
- Это хорошо?
- Валя, не надо заводиться... Я не осуждаю тебя и не хвалюсь собой. Я просто
объясняю разницу. И невмешательство может быть хорошим, и вмешательство может
оказаться неуместным. Но как бы там ни было - я вмешиваюсь.
- И оказываешься в дураках!
- Полностью с тобой согласен, - улыбнулся Овсов, снимая напряжение. - Но я
согласен десять раз оказаться в дураках, чтобы в одиннадцатый вмешаться кстати и
своевременно. И потом у меня есть козырь... Я не боюсь выглядеть дураком... Иногда
мне это даже нравится.
- И такое бывает? - удивилась Валя.
- Видишь Ли, миллионеру не страшно появиться в обществе в драном свитере -
это никого не введет в заблуждение. Так и я... Мне не страшно впасть в дурь. Меня
простят.
- Ты меня осуждаешь, - проговорила Валя.
- Упаси Боже! - воскликнул Овсов и, поднявшись со стула, обнял девушку. -
Я просто балдею от того, что ты не подлаживаешься, не стараешься выглядеть
лучше, а ведешь себя так, как считаешь нужным. А то, как ты относишься ко мне...
Вообще повергает меня в глупый восторг.
- Ну, спасибо, - Валя сделала попытку освободиться из его объятий.
- Валя, - проговорил Овсов и в его голосе при желании можно было услышать
и укор, и призыв к благоразумию, и раскаяние, и объяснение в любви.
- Ладно, замнем для ясности, - сказала она несколько грубовато, но легко.
И оба перевели дух - опасный порог в разговоре благополучно миновали. Уже
выходя, отодвинув простынь в сторону, она обернулась. - Звони своему прокурору.
Он тут нам такое устроит...
- Да ты в него влюбишься! - рассмеялся Овсов.
- Вот и я о том же, - несколько не в лад, но с вызовом ответила Валя.
Дверь из ординаторской" хлопнула за её спиной сильнее обычного. "Делай, что
хочешь, дурак старый!" - так примерно понят этот хлопок Овсов, и был не слишком
уж далек от истины.
- Как будет угодно, - пробормотал он и уже не колеблясь, набрал номер
телефона. - Павел Николаевич? Рад приветствовать. Овсов.
- О! Овсов! - Пафнутьев, кажется, готов был" шумно радоваться каждому
человеку, который появлялся перед ним, писал ему, звонил, или просто встречался
на улице. - Что-то давно тебя не видно, не слышно? Все латаешь, штопаешь,
долбишь, пилишь, а? Признавайся, Овсов! Кайся!
- Что делать, Паша... Что делать...
- Но сам-то - жив, здоров, бодр, влюблен?
- Местами, Паша.
- Какая-то в тебе безутешность, Овсов! Чует мое сердце - не зря позвонил,
не по велению сердца, а?" Корысть какая-то в твоем звонке прослушивается, а?
- Заглянул бы как-нибудь, а, Паша?
- Загляну. Обязательно. При первом же удобном случае. Как говаривал какойто
наш вождь - пренепременно.
- Сегодня бы и заглянул.
- Есть о чем поговорить?
- Найдется.
- Ишь ты! Я начинаю волноваться, Овсов!
- И правильно. Зайди, Паша... Познакомлю тебя с одним человеком.
- Твой клиент?
- Можно и так сказать.
- Как звать-величать клиента? - спросил Пафнутьев напористо. Овсов даже
представил, как тот придвинул к себе чистый лист бумаги и взял ручку.
- Понятия не имею. я - Не понял? - удивился Пафнутьев. - Ты хочешь
познакомить меня с человеком, о котором сам...
- Да, Паша. Да. Зайдешь?
- Дай подумать... Я сейчас большой человек, мне нельзя вот так с бухтыбарахты...
У меня все по часам расписано... А, знаешь, я прямо сейчас и подъеду.
Годится?
- Жду, - и Овсов положил трубку, чтобы Пафнутьев не передумал, не
спохватился, не спрятался за какую-нибудь отговорку.
Человек, который знал Пафнутьева раньше, был бы наверно удивлен
происшедшими в нем переменами. Следователь, а теперь уже начальник следственного
отдела, не стал угодливее, но появилась в нем этакая предупредительность.
Начальству стало легче с ним разговаривать, с ним стало менее хлопотно,
Пафнутьев сделался понятливее, а дурашливость, позволительная на прежней
должности, как-то сама по себе исчезла. Понятия, раньше до него не доходившие,
ставившие его в тупик, теперь он схватывал с полуслова. Другими словами,
Пафнутьев стал как бы более причесанным, и в прямом смысле слова тоже. Никаких
вихров, никаких непокорных локонов за ушами. Это был чиновник хорошего ранга,
своевременно посещавший парикмахерскую. Изменился и взгляд у Пафнутьева -
появилась в нем легкая утомленность, собеседник сразу понимал, что имеет дело с
человеком влиятельным, с широкими обязанностями и полномочиями.
Правда, кое-что осталось в нем и от прежнего Пафнутьева. Роскошный костюм,
который ему как-то по случаю устроил давний приятель Халандовский, Пафнутьев
надевал нечасто, разве что на совещания у Сысцова, на встречи с жителями города,
на свидания с Таней, которая относилась к нему так неровно. У Пафнутьева было
такое ощущение, что в этом костюме он просто вынужден был произносить слова
торжественные, имеющие значение не только для правопорядка вообще и для судеб
государства. Это ощущение осталось у него от первого появления в кабинете
Сысцова в прошлом году, когда он так нагло и бесцеремонно изложил сочиненную
версию нескольких убийств. Но через некоторое время он понял, что все сошло
вовсе не потому, что он такой ловкий да хитрый, вовсе нет. Просто его версия
всех устраивала. И её приняли, благосклонно и снисходительно. Она позволяла
оставшимся в живых после той мясорубки сохранить свои позиции.
- То, что вы нам рассказали, дорогой Павел Николаевич, очень забавно.
Только не думайте, пожалуйста, что все мы такие простачки, - обмолвился вскоре
после тех событий Сысцов по телефону.
- Упаси Боже! - дурашливо закричал Пафнутьев в трубку. - Я ведь понимаю,
что главная моя забота не о мертвых, как бы хороши они ни были при жизни, а о
живых людях, дорогой Иван Иванович!
- Вот тут вы правы. На все сто процентов. Но не больше, - добавил Сысцов.
- А бывает больше?
- Да, - сказал Сысцов негромко. - Бывает. Когда истина существует сама по
себе, а события - сами по себе. И на истину они никак не влияют и никак в ней не
отражаются. Тогда требуется более ста процентов правоты.
- Простите, но тогда истина...
- Совершенно верно, Павел Николаевич, - невозмутимо перебил его Сысцов,
чуть повысив голос. - Истина - это версия, которая мне нужна. Которая мне
нравится, в конце концов.
- Понял, - Пафнутьев с готовностью кивнул, хотя в этом не было никакой
надобности - разговор шел по телефону.
- Вас устраивает такое толкование?
- Вполне.
- Тогда нас с вами ждет долгая и счастливая жизнь, - улыбнулся Сысцов и
Пафнутьев кажется даже на расстоянии увидел его опасно сверкнувшие белоснежные
зубы. - Разумеется, в пределах, отпущенных нам природой.
- Ха! - осторожно рассмеялся Пафнутьев, поддержав шутку большого человека.
Этот разговор Пафнутьев вел уже из своего нового кабинета и поэтому не был
ещё вполне уверен в себе. Кабинет представлял собой небольшую комнату размером
метров двенадцать - три на четыре. Поначалу такое роскошество несколько угнетало
Пафнутьева - как-никак это был первый отдельный кабинет в его жизни и он отнесся
к нему с тем простодушным восторгом, с которым входят измаявшиеся жильцы
коммуналок в свою первую отдельную квартиру. Пафнутьеву нестерпимо хотелось
заменить штору, самому покрасить пол, захваченную пальцами дверь, вымыть большое
окно, выходящее прямо в листву громадной липы - распахнув рамы, он мог даже
потрогать листву рукой. По утрам он иногда здоровался с липой как бы за руку.
Естественно, убедившись, что никто не стоит за спиной и не хихикает тихо, мелко
и пакостно, как выражалась все та же Таня, которая относилась к нему так
непостоянно. Иногда задумываясь о ней, Пафнутьев мимолетно огорчался, сознавая,
что это не очень-то его тревожит. А хотелось, хотелось терзаний и маяты,
радостной взвинченности, но... Не было. Он понимал - Таня уходит из его жизни.
Спрашивая себя время от времени хотелось бы ему, чтобы она осталась, он отвечал
себе искренне и убежденно, - да, хотелось бы, да, пусть бы оставалась. Но
предпринять что-то решительное и дерзкое... На это не находилось ни времени, ни
духу. И мысли об этой женщине чаще всего заканчивались словами, которые он
произносил вслух: "Давай, дорогая, давай... Тебя ждут конкурсы красоты, призы в
сверкающих коробках, собранные на полях чудес, тебя ждут прекрасные молодые люди
в вислых зеленых штанах, тебя ждут широкие кровати и глухой стук хрусталя с
шампанским в полумраке... Давай, дорогая... Прямой тебе дороги в этот самый
полумрак..."
Так думал Пафнутьев, растравляя в себе обиду, наслаждаясь своим не очень
сильным горем, упиваясь легкой тоской по этой женщине. И кончались подобные его
мысли чаще всего тем, что он хмуро и сосредоточенно набирал телефонный номер
Тани.
- Не помешал? - спрашивал он напряженным голосом, и Таня сразу все
понимала - его настроение, состояние, надежду.
- Паша, ты себя переоцениваешь... Ничему помешать ты просто не можешь.
- Так уж и ничему?
- Да, Паша, да.
- Боюсь, ты меня недооцениваешь.
- Хочешь сказать, что я ошибаюсь?
- Ошибаешься.
- И готов доказать?
- Готов.
- Что же тебе мешает сделать это? - улыбалась Таня в трубку.
- Ты ещё поговори у меня, - ворчал Пафнутьев, и посрамленный, ехал к Тане,
заглядывая по пути в один-второй коммерческие киоски, которые как-то незаметно и
неотвратимо выросли вдоль улиц, вокруг трамвайных остановок, во дворе
прокуратуры, и даже в самом здании прокуратуры, правда, с внешней стороны, с
торца.
В больницу Пафнутьев приехал через полчаса после телефонного разговора с
хирургом. С интересом оглядываясь по сторонам, прошел по длинному сумрачному
коридору, вдыхая острые больничные запахи, поднялся по холодной бетонной
лестнице на второй этаж. Когда сестра спросила его, кого ищет, к кому пришел,
Пафнутьев лишь приложил палец к губам - тише, мол, могут услышать. И сестра этим
вполне удовлетворилась, тут же отправившись по своим делам. Подойдя к
ординаторской, он вкрадчиво заглянул в дверь, неслышно приблизился к загородке.
Отодвинув простыню в сторону, он увидел Овсова, сидящего к нему спиной. Но самое
интересное было то, что по седому затылку хирурга медленно и как-то раздумчиво
скользила девичья ладошка.
- Руки вверх! - сказал Пафнутьев, входя. - Вас это не касается, - сказал
он девушке, когда та испуганно отдернула руку от головы Овсова. - Положите
ладошку туда, где она и была, иначе он не простит моего появления.
Девушка стрельнула глазами и, не проронив ни слова, вышла.
- Обиделась? - спросил Пафнутьев.
- Простит, - Овсов поднялся, пожал гостю руку, похлопал по спине.
- Ну ты. Овес, даешь! - Пафнутьев восторженно покрутил головой. - Чем же
ты взял ее?
- Она меня, Паша, - Овсов виновато поморгал глазами. - Сам бы не
осмелился.
- Чем, Овес?
- Чем берут в таких случаях... Молодость, красота, непосредственность... А
остальное у меня самого есть. Выпить хочешь?
- Во времена настали! Куда ни придешь, везде спрашивают, не хочу ли я
выпить! Не могу же я постоянно признаваться, что хочу... Прямо, не знаю, что и
ответить...
- Поэтому ты признаешься в этом только давним друзьям, - улыбнулся Овсов и
рука его потянулась к тумбочке стола. - Ты заметил, что административные взлеты
разрушают дружеские связи, а? Толпы подчиненных заменяют нам друзей, а?
- Ложный вывод, - твердо сказал Пафнутьев, усаживаясь на кушетку. -
Совершенно ложный, безнравственный вывод.
- Тогда ладно, - кивнул Овсов. - Как поживает наш лучший друг
Халандовский? Жив ли, здоров ли, как прежде мудр и печален?
- В основном, печален.
- Что так? - Овсов нащупал наконец в глубине тумбочки то, что искал и
вынул какую-то диковинную бутылку с ярко-синей жидкостью.
- Ты что?! - ужаснулся Пафнутьев. - Неужто стеклоочистителем балуешься?
- Ты, Паша, каким был, таким и остался - темным и невежественным. По
нынешним временам это самый ценный напиток и дарят его только выдающимся
мастерам своего дела, хирургам в основном, - Овсов безжалостно свинтил с бутылки
роскошную пробку тоже синего цвета. - Смотри! - и он поставил бутылку на стол,
повернув этикеткой к гостю. На этикетке были изображены море, пальмы, а на
берегу не то красотки, не то обезьяны. - Райское наслаждение, как утверждает
реклама, - и он бестрепетно разлил жутковатый напиток в две чашки с отколотыми
ручками. - Принесли вот какую-то бурду... Начал искать на этикетке крепость, но
кроме голых негритянок ни фига не нашел... Так что печалит Халандовского?
- Флажкуют его, а за что не пойму.
- Друзья у него чреватые, - Овсов протянул гостю чашку с синей жидкостью.
- Может быть, может быть, - Пафнутьев быстро глянул на Овсова, кажется,
впервые задумавшись о таком объяснении халандовских неприятностей, - он
осторожно понюхал напиток, опасливо посмотрел на Овсова, который, опустошив свою
чашку, уже поставил её на стол.
- Мне приходилось и зеленое пить из таких бутылок, и красное, и черное... Не
поверишь, однажды даже молочное. Не наши это спортивные цвета, ох, не наши.
- Зачем берешь?
- Дают - бери, бьют - беги. Понимаешь, благодарные клиенты не видят другой
возможности отблагодарить врача. Просто зайти и сказать спасибо... Безнравственно
это и как-то по-жлобски. Да, честно говоря, я и сам на их месте поступал бы так
же... Я тоже не вижу другой возможности отблагодарить меня за усердие, - Овсов
плеснул в чашки ещё немного вина и спрятал бутылку в тумбочку. - Чем хорош такой
напиток... Кто зайдет - ни за что не поверит, что поддаем. Подумает, микстура
какая-нибудь... Ну да ладно... Есть у меня, Паша, клиент...
- Вот-вот, пора уже и о нем.
- Слушай... Поступил он к нам уже больше трех месяцев назад в виде
совершенно непотребном. Гора мяса и костей. Провозился я с ним часов десять, не
меньше. Что мог - вправил, вшил, подтянул, удлинил, сколотил... Сейчас у этого
человека вид более или менее нормальный.. Ноги - там, где им положено быть...
- А это было не всегда?
- Я же сказал - месиво. И руки на месте, и голова в верхней части
туловища. Нос поправили, скальп был содран - натянул, пришил. В прежней жизни у
него залысины намечались - сейчас их нет и в помине.
- Помолодел, значит?
- А ты не улыбайся, он и в самом деле выглядит моложе. Челюсть срослась,
хотя контур лица, конечно, изменился. Рост стал больше...
- Это как? - удивился Пафнутьев.
- Ну, починил я ему ноги... Переломы сдвинулись, шипы поставил, стальные
стержни... Сантиметров на пять стал выше. Руки... И руки в порядке... Позанимается,
гантели потаскает... Поваляется он у меня ещё пару месяцев... Но все это чепуха.
- Есть кое-что и пострашнее?
- Да, Паша. Во время операции выяснилось, что у него в спине ножевая рана.
Хорошая такая рана, профессиональная.
- А помяло его где?
- Автомобильная авария. На Никольском шоссе. Ко мне сюда несколько раз
приходили гаишники, но ничего внятного я им сказать не мог. Но они мне
рассказали - машина, в которой он ехал, сгорела дотла. Вместе со всем, что в ней
было. А его, похоже, выбросило. Или сам выполз.
- Откуда же рана?
- Тут какая-то невнятица, Паша... С такой раной машину вести невозможно. Да
и в спине она, с левой стороны... А водители, насколько мне известно, сидят
упершись в спинку сидения. Сквозь спинку нанести такой удар невозможно.
- Вывод? - Пафнутьев все ещё подозрительно принюхивался к чашке.
- Его добивали после аварии. Когда машина горела синим пламенем, а он
лежал на обочине.
- Что же ты молчал до сих пор? - укоризненно спросил Пафнутьев.
- А что я мог тебе сказать? В ГАИ все известно, протоколы составлены, акты
подписаны... А от моего клиента ты все равно ничего бы не смог добиться. Ты и
сейчас ничего от него не добьешься.
- Это почему же?
- Я ещё не все сказал, Паша. Я ещё не сказал главного...
- Мне страшно, - без улыбки произнес Пафнутьев.
- Этот парень ни фига не помнит. Он не помнит, как его зову г, кто он и
откуда. Он не помнит, что с ним произошло и кем он был раньше. Это какое-то
новое существо. Без прошлого. Зомби. Ты знаешь, что такое Зомби?
- Встречать не приходилось, но слышать слышал. Ожившие мертвецы с какой-то
заданной программой.
- Вот-вот. В самую точку. Ожившие мертвецы с заданной программой.
Единственное, что он помнит - человеческие слова. Слава Богу, хоть русские
слова. Бог не лишил его совсем уж всего. И еще... Он проявляет все возрастающий
интерес к моей Вале - вот, которая была здесь недавно.
- Мужской интерес?
- Да не совсем... Хотя и до этого дойдет рано или поздно... Для такого
интереса все, что требуется, у него сохранилось в прекрасном состоянии. Валя ему
кого-то напоминает... Он так говорит. А кого именно - не знает. Не помнит.
- И при нем никаких документов, водительских прав, блокнотов, записок?
- Ни фига. Кроме вот этого, - Овсов вынул из ящика стола небольшую, в
половину почтовой открытки фотографию. - Посмотри.
Пафнутьев взял снимок. Это был портрет молодой женщины. Едва уловимая
улыбка, взгляд исподлобья, который можно было бы назвать и выжидательным, и
настороженным, короткая прическа, светлая блузка, пиджак. Ее наряд не выглядел
праздничным, но это была хорошая одежда.
- Красивая женщина, - сказал Пафнутьев. - Мне нравится. - Он перевернул
снимок - оборотная сторона была чиста. Ни даты, ни имени, ни росчерка. - Твой
Зомби видел эту фотографию?
- Конечно. Он её не помнит.
- Послушай... Если он был, как ты говоришь, в неважном состоянии, если
машина сгорела, а у него" в спине дыра от ножа... Как же сохранился этот снимок?
- Он был в целлофановом конвертике. Знаешь, выпускают такие для
удостоверений... Все было залито кровью, но снимок в конвертике не пострадал.
- Где нашли? - спросил Пафнутьев.
- В заднем кармане штанов.
- А в остальных карманах?
- Пусто. Его хорошо обшарили... Только в задний заглянуть не догадались. Или
же не смогли - он лежал на спине, - Овсов взял снимок, ещё раз, всмотрелся в
женское лицо.
- И он не знает, кто это?
- Паша, повторяю в сотый раз - не знает, кто он сам. Зомби. Каждое утро
встречает меня одним и тем же вопросом. - "Ну что, узнали кто я?"
Пафнутьев подошел к окну, потрогал крашеную раму, провел пальцами по
стеклу, щелчком сбросил с подоконника дохлую муху, снова сел на кушетку.
- Хорошая кушетка, - сказал он отстраненно. - Надежная.
- Да, вполне, - согласился Овсов. - Не люблю мягких кроватей. На мягком
плохие сны снятся... Задыхаюсь, проваливаюсь куда-то, тону... Ну и так далее.
- Хорошая кушетка, - повторил Пафнутьев и без всякой связи спросил. - Он
сильно изуродован?
- Ничуть, - ревниво ответил Овсов. - Я хорошо поработал. Если ему немного
начесать волосы на лоб, отрастить небольшую бородку и надеть темные очки... То
вообще ничего не заметишь. А со временем и в очках надобность отпадет. Нет-нет,
все сработано на хорошем уровне. За ту ночь я вполне доволен собой. Да и с
парнем повезло - больно живучим оказался. После того ножевого удара, не говоря
уже об остальном... Не каждый бы выкарабкался. Далеко не каждый.
- Хороший удар?
- Это удар не случайного человека. Ты так не сможешь. И я не смогу. Так
сработает только тренированный в своем деле человек. Нижнее ребро отсечено
начисто.
- Надо же, - озадаченно пробормотал Пафнутьев.
- Хочешь познакомиться?
- Боязно как-то...
- Все страшное уже кончилось Нормальный парень. Тебе понравится. Вот
увидишь - Пошли, - Пафнутьев поднялся, взял со стола фотографию неизвестной
женщины и сунул в карман. - Это я забираю. Постараюсь узнать, кто она.
- Сможешь? - с сомнением спросил Овсов.
- Овес, ты меня ещё не знаешь. Ты меня ещё узнаешь. Скажи мне, Овес, вот
что, - Пафнутьев остановил хирурга у двери. - Есть какие-то запретные темы,
вопросы при разговоре с ним? А то вдруг ляпну что-нибудь несусветное, а?
- Мы говорим откровенно. Обо всем. Да с ним и невозможно играть в какую-то
деликатность, темнить... Как я понял, человек он был довольно жестковатый, вещи
называет своими именами, - выйдя в коридор Овсов первый зашагал к маленькой
палате, где уже несколько месяцев лежал странный больной, которого он окрестил
Зомби. - Единственное, что его волнует - он хочет знать, кем был в предыдущей
жизни.
- Ответим, - кивнул Пафнутьев. - На все вопросы ответим. Веди меня к нему.
Я хочу видеть этого человека.
Палата оказалась действительно отдельной, но настолько маленькой, что
крупноватые Пафнутьев и Овсов протиснулись в неё с трудом. Кровать одной спинкой
упиралась в окно, вторая спинка почти перекрывала вход, поэтому войти можно было
только боком. На кровати, подняв подушку и уперевшись в неё глиной, лежал
человек. В руках его была газета. Как успел отметить про себя Пафнутьев, старая
газета, недельной давности. Еще целый ворох газет лежал на полу. Похоже, чтение
составляло главное занятие больного.
Увидев вошедших, больной отложил газету в сторону, приподнялся, сбросив
ноги на пол, сел на кровати, выжидательно улыбнулся. Чем, дескать, обязан?
Пафнутьев ожидал увидеть на его лице следы перенесенных операций, и, конечно, их
увидел. А не знал бы о случившемся, может быть, ничего бы и не заметил, не
обратит бы внимания. Человек был в синем тренировочном костюме, на ногах -
больничные шлепанцы.
Лицо больного можно было назвать если и не красивым, то во всяком случае
приятным. В тоже время Пафнутьев заметил в нем какую-то настораживающую
странность и не сразу понял в чем дело. Потом догадался - в выражении липа
больного была неуверенность, он словно бы сам сомневался в том, что улыбка у
него получилась, что выражение липа соответствует положению, в котором он
оказался, что вообще вписывается в разговор. И в движениях его тоже ощущалась
неуверенность, он словно не знал как себя вести.
- Привет, старик, - сказал Пафнутьев и, похлопав легонько больного по
плечу, присел на стоявший у кровати стул. Овсов опустился на край самой кровати.
- Познакомимся... Пафнутьев Павел Николаевич, - он протянул руку. Пожатие больного
оказалось неожиданно сильным, без болезненной вялости - Очень приятно, - сказал
он, улыбнувшись странной своей улыбкой. - К сожалению, назвать себя не могу.
- Степан Петрович рассказывал про твои проблемы.
- Хотя сам Степан Петрович называет меня Зомби.. Не столь благозвучно, но
зато точно.
- Как отнестись, - немного смешался Овсов.
- Не возражаю, - благодушно подхватил Пафнутьев. - Все это в конце концов,
неважно. Доберемся и до настоящего твоего имени. Прекрасно выглядишь, -
Пафнутьев оценивающе склонил голову набок. - После всего, что рассказал мне
Степан Петрович... Я не ожидал увидеть тебя в столь цветущем виде.
- Стараюсь.
- Прекрасно парень держится, - кивнул Овсов. - Другой бы запросто скис. А
тут чувствуется настоящая закваска.
- Думаете, крутым парнем был? - спросил больной.
- О крутизне сказать ничего не могу, а то, что ты был человеком непростым...
Это очевидно.
- Что пишут новенького? - Пафнутьев показал взглядом на газеты.
- Ха, для меня все новенькое.
- Интересно читать?
- Да, - больной неопределенно повертел рукой в воздухе.
- Все понятно?
- Не понял? - он с удивлением посмотрел на Пафнутьева.
- Поскольку ты кое о чем забыл из своей прошлой жизни, то я и спрашиваю -
все ли понятно, о чем пишут наши мыслители, вдохновители, провокаторы и прочая
шелупонь?
- В общем... Да.
- Встречаются незнакомые слова?
- Незнакомые? - больной задумался. - А, знаете, нет. Не встречаются.
- А эти все брифинги, саммиты, эксклюзивы, консалтинги, которыми, как
дерьмом, вымазали русский язык... Эти слова понятны?
- Знаете... Да. А почему об этом спрашиваете?
- Пытаюсь понять, кто ты есть.
- И кто же я?
- - Если мы выйдем на улицу, остановим сто человек и спросим значение
слов, которые я только что произнес... Выговорить их второй раз у меня просто нет
сил... Так вот, только один из ста сможет объяснить их значение. А для тебя они
ясны.
- Я как-то об этом не задумывался... Хотя задумывался о многом.
Овсов молчал, давая возможность Пафнутьеву проявить свою проницательность,
умение понять человека, заставить его сказать нечто существенное. Последние
слова убедили Овсова, что Пафнутьев действительно может поговорить с человеком с
пользой для себя.
- Ты знаешь, что с тобой случилось? - спросил Пафнутьев.
- Да... Степан Петрович рассказал во всех подробностях. Теперь знаю.
- Но сам не вспомнил, как все это произошло?
- Нет.
- Тебя, наверно, ищут?
- Должны... Если есть кому.
- А кто может тебя искать?
- Друзья... Враги, - улыбнулся Зомби. - Учитывая характер происшедшего... И
тем, и другим я просто необходим.
- Почему?
- Ну... Событие в общем-то из ряда вон... Правильно? Автомобильная катастрофа,
тяжкие последствия, материальный ущерб... Погиб человек...
- Это кто же погиб? - спросил Пафнутьев.
- Я себя имею в виду. Причем, не просто погиб, а исчез... Пропал, не оставив
следов. При загадочных обстоятельствах... Так можно сказать?
- Можно, - кивнул Пафнутьев. - Продолжай.
- А раз так, то необходимо похоронить хотя бы то, что от меня осталось.
Головешки какие-нибудь... Но возможны и отклонения... Вот в газете прочитал сегодня...
Горы невостребованных трупов - близкие родственники не хотят хоронить - дорого...
Нет денег. Случается, что трупы родственников просто выбрасывают на свалки... Их
обнаруживают, начинается следствие, проводятся розыскные меры, устанавливают
личность трупа, находят его родственников... И выясняется, что никакого
преступления нет, человек помер от инфаркта, а обнищавшая родня свезла тело
бывшего кормильца на свалку... Новые времена, новые нравы, - больной усмехнулся.
- Ладно, все это я и без газет знаю, - хмуро сказал Пафнутьев. А почему ты
решил, что у тебя могут быть враги?
- Ну... Враги должны быть у каждого порядочного человека. Мне так кажется. А
если они есть, то им тоже необходимо убедиться, что я погиб. Я здесь уже три
месяца, но не видел ни друзей, ни врагов... Это мне кажется странным. Ил" я
ошибаюсь?
- Нет, - вздохнул Овсов. - Не ошибаешься.
- Может быть, я вообще не из этого города? Может быть, меня ищут в других
местах?
- Ты из этого города, - сказал Овсов. - Тебя искали... Вскоре после того,
как ты попал к нам, чуть ли не на следующее утро... Да, наутро после операции. Был
человек, интересовался...
- Был? - быстро переспросил Пафнутьев.
- Заглядывал, - с нарочитой беспечностью подтвердил Овсов. - Молодой
такой, румяный, в нынешней униформе - зеленые штаны навырост и черная кожаная
куртка.
- А каков из себя?
- Зайди в любой коммерческий киоск и там обязательно встретишь. Короткая
стрижка, ежик над невысоким лбом, легкая полноватость от обильной, качественной
пищи и частых застольев. Самоуверенность хозяина жизни. Чрезвычайная обидчивость
на почве комплекса превосходства. Все они вдруг в одночасье решили, что отныне и
навсегда страна принадлежит им. Причем, не просто так, а по закону, по
справедливости, поскольку долгие годы они, эти качки с вислыми животами,
страдали в лагерях, маялись без свободы слова, воевали за страну и отечество... И
вообще, все, что происходило со страной печального за эти десятилетия, это
происходило с ними лично. И вот их горести кончились, наконец, они могут взять
все свое, когда-то отнятое, обратно. И берут. Такой вот примерно молодой человек
приходил ко мне наутро после операции.
- Чего хотел? - хмуро спросил Пафнутьев.
- Интересовался самочувствием пострадавшего.
- Как он его назвал?
- Никак. Доставили, спрашивает, вечером несчастного с Никольского шоссе
после аварии? Доставили, говорю. Как он? - спрашивает? Уточняю - вы спрашиваете
о нем или о том, что от него осталось? Он понял эти мои слова, как сообщение о
смерти, - Овсов кивнул в сторону больного.
- И как он воспринял эти слова?
- С явным облегчением. Это меня насторожило, я начал уточнять о ком именно
он спрашивает, кого представляет, кто такой сам... И он завилял. Знаешь, как
виляют молодые и не очень умные люди?
- Знаю. Дальше.
- Я спросил, не родственник ли он... Опять манная каша в ответ... Вроде,
знакомый, или знакомые попросили заехать узнать... Оставьте телефон, говорю. Это
ему не понравилось... Спрашивает, можно ли его забрать... Отвечаю, что можете
забирать хоть сейчас... Это он тоже понял, как признание смерти... Спасибо, говорит,
моих телефонов не берет, свои не оставляет, к двери пятится, говорит
родственники приедут, заберут... И с концами.
- Больше никто не появился?
- Никто.
- И звонков не было?
- Ни единого.
- Я не смогу найти его, пока не буду знать, кто я, - в наступившей тишине
негромко прозвучали слова больного.
- Ты хочешь его найти? - удивился Пафнутьев. - Зачем? Для какой такой
надобности?
- А что мне ещё остается в этой жизни?
- Да? Где-то я слышал недавно похожие слова... Кто-то их совсем недавно
произнес... Хорошо, постараюсь тебе помочь. Я скажу тебе, кто ты. Но сначала скажи
мне, кто это? - Пафнутьев вынул и" кармана фотографию женщины, которую ему
вручил Овсов.
- Я уже видел эту фотку... Степан Петрович показывал. Но не знаю, кто это.
- Нравится?
- Да, приятное лицо. Хотя бывают и лучше... У Вали, например, - больной
быстро взглянул на Овсов а.
- А как женщина, годится?
- Не знаю... Возможно.
- В постель затащил бы? - не отставал от парня Пафнутьев.
- У меня такое ощущение, что в этом и надобности бы не было - тащить в
постель. Она сама бы туда забралась.
- То есть у Тебя к ней отношение не очень хорошее?
- Даже не знаю, что вам сказать... Дело в том... Да ладно, чего уж там...
- Э, нет! - пресек отступление больного Пафнутьев. - Слушай внимательно...
Не так важно, что ты скажешь четко и внятно, как то смутное; и невнятное, что
промелькнуло на долю секунды в твоей помятой голове, что вызвало бессвязные
ощущения... Понимаешь? Вот ты сейчас хотел что-то сказать, но тут же остановился.
Что ты хотел сказать? Что напрашивалось на язык?
- Мне показалось... У меня промелькнуло подозрение, что я уже был с ней в
постели.
- Это было прекрасно?
- Не знаю . Восторга не чувствую.
- Может быть, это твоя жена?
- Не знаю.
- Но у тебя есть жена?
- Возможно.. Степан Петрович говорит, что мне около тридцати, значит,
вполне вероятно.
- Дети? Дети не возникают перед твоим смутным взором?
- Нет... А вот детские голоса иногда слышу.. Малые дети, лет пять, может
быть три... Что-то так.
- Как эти голоса к тебе относятся?
- Вроде зовут меня... Или я их разыскиваю, а они откликаются откуда-то... А
откуда именно не пойму. Между нами что-то стоит... Они словно проходят сквозь меня
не замечая... Или я прохожу сквозь них и тоже не вижу их, не ощущаю. Только
голоса. Иногда громче, иногда тише. Иногда детский плач, тихий такой плач, как
могут дети плакать в одиночку, - больной взял со спинки кровати полотенце и
осторожно промокнул взмокший лоб. - Простите, я устал. Не могу долго работать
умственно, - он виновато улыбнулся.
- А газеты? Такую гору газет можете прочитывать? - спросил Пафнутьев,
поднимаясь.
- Это не умственная работа. Это так... Забава. Простите, - он посмотрел на
Овсова, потом на Пафнутьева, - вы так и не представились... Кто вы?
- Пафнутьев. Павел Николаевич.
- Это я уже слышал...
- Следователь прокуратуры.
- Ага... Значит, разговор был серьезным?
- Вполне.
- Простите... А зачем вы приходили?
- Мне необходимо было убедиться, что у моего друга Овсова есть такой вот
клиент, что он выглядит вот так, и что у него именно те проблемы, о которых
говорил Овсов.
- А теперь? В чем ваша задача теперь?
- Для начала я хочу знать твое имя.
- И вы мне его сообщите?
- Немедленно.
- Тогда я найду этого типа в зеленых штанах, - как бы про себя проговорил
больной. - Ведь сейчас он меня не узнает, верно, Степан Петрович?
- Да, ты немного изменился, - смешался Овсов. - Узнать тебя действительно
трудно даже для тех, кто хорошо тебя знал.
- Это облегчит мою задачу.
- А в чем твоя задача? - вкрадчиво спросил Пафнутьев, обернувшись от
двери.
- Я найду его, - повторил больной, откидываясь на подушку.
- Это будет непросто, - предупредил Пафнутьев. - Сейчас половина парней в
возрасте от шестнадцати до шестидесяти ходят в зеленых штанах, кожаных куртках,
выстригают затылки и притворяются крутыми ребятами. А иногда и ведут себя
достаточно круто, потому что вынуждены так себя вести, чтобы не осрамиться перед
приятелями и приятельницами. Наглость стала признаком хорошего тона. Въезжаем в
рынок, дорогие.
Зомби слабо улыбнулся и закрыл глаза.
Вернувшись в ординаторскую. Овсов усадил Пафнутьева на кушетку, выплеснул
в чашки остатки синей жидкости из заморской бутылки, тут же выпил свою долю и
вопросительно посмотрел на следователя.
- Что скажешь?
- Ничего напиток, - ответил Пафнутьев чуть сморщившись. - Когда ничего
другого нет, сойдет и этот.
- Я не о напитке.
- Знаю... Шучу. Знаешь, мне кажется, он не притворяется.
- Ну ты, Паша, даешь! Мне это известно давно. Ведь он без сознания лежал
три недели, потом начал постепенно в себя приходить, первые слова произнес!
Первый вопрос - где я? В больнице, говорю. Через несколько дней спрашивает - кто
я? Нет, он нас не дурачит.
- Ты знаешь, какая дикая мысль посетила мою голову? - спросил Пафнутьев. -
Мне показалось, что когда он перестанет быть твоим клиентом, он сделается
клиентом моим.
- В каком смысле?
- Я, Овес, выражаюсь только в прямом смысле. Ты видел его твердое
намерение найти типа в зеленых штанах? Такое стремление посещает далеко не всех
наших законобоязненных граждан. Наши граждане в большинстве своем довольно
трусоваты. Дочь насилуют во дворе собственного дома, а отец не может решиться на
ответные действия. Братья, родные братья не могут набраться гнева и отваги,
чтобы ответить насильнику по-мужски. И она сама, шестнадцатилетняя девчонка,
вынуждена брать на себя исполнение святого закона мести. Подстерегает подонка в
полупустом зале кинотеатра и, пристроившись сзади, во время сеанса втыкает ему
нож в шею!
- Это было?! - Овсов и Пафнутьев, обернувшись, видят в дверях Валю - они
даже не заметили, когда она подошла и тоже слушает страшноватый рассказ
Пафнутьева.
- Было, - ответил следователь. - Позавчера.
- И что?
- К сожалению, скорая помощь приехала слишком поздно, - с преувеличенной
скорбью проговорил Пафнутьев. - Спасти не удалось.
- А девушка?
- Будет жить.
- На свободе?
- Суд решит, - Пафнутьев развел руками.
- А что он решит? - Валю, похоже, потрясла история страшной мести во время
показа фильма.
- Что следствие ему на стол положит, то и решит. Мы немного ушли в сторону
от нашей главной ,темы... Девушка ладно, разберемся. Но ваш Зомби что делает! Едва
прийдя в себя, едва оторвав голову от смертного одра, твердо говорит - найду.
Поэтому мне стало интересно - кто же он?
- Что ты намерен делать? - спросил Овсов.
- Для начала хочу познакомиться с этой красавицей, - Пафнутьев похлопал
себя по карману, где лежала фотография в целлофановом конверте.
- Это возможно?
- Для меня? Обижаешь, Овес, - Пафнутьев поднялся. - Спасибо за угощение,
теперь я внутри совершенно синий. Было очень приятно познакомиться, - он
неуклюже поклонился Вале. - Будут сложности - заходите, звоните, пишите.
- Вы тоже нас не забывайте, - улыбнулась девушка. - В случае чего - сразу
к нам. Починим, заштопаем, залатаем, в случае если бандитская пуля... Верно,
Степан Петрович?
- Лучше, конечно, увернуться от этой самой пули, но если что... Вне всякой
очереди первым под нож пойдешь.
- Больно жутковатые у вас приглашения.
- Работа такая, - Валя протянула руку. - Не забывайте нашего Зомби.
- К сожалению, это уже невозможно.
На обратном пути в прокуратуру Пафнутьев попросил водителя сделать
небольшой крюк, - Заглянем в одно место.
- Обед, Павел Николаевич! - жалобно протянул водитель.
- У всех обед. За десять минут управлюсь.
- Не управитесь.
- Спорим?
- На спор кто угодно управится.
- Тебе, старик, не угодишь, - усмехнулся Пафнутьев.
Он хотел поговорить с родителями Светы. Год назад они виделись мельком и
единственное, что он запомнил, это сжавшиеся от горя мужчина и женщина. Они не
плакали, ни о чем никого не спрашивали, пребывая в каком-то оцепенении, словно
до конца не веря ещё в случившееся. Они, казалось, боялись произнести хоть
слово, чтобы не сорваться, не потерять самообладания, чтобы не вырвалось, не
выплеснулось из них горе. Пафнутьев сам тогда пришел к ним и рассказал, как все
произошло. Они выслушали его молча, не задав ни одного вопроса. Пафнутьев хорошо
их понимал к не стал терзать подробностями. А сейчас, увидев в дверях Сергея
Николаевича, он сделал над собой усилие, чтобы узнать этого человека. Да, это
был он, отец Светы.
- Здравствуйте! - громким голосом Пафнутьев хотел всколыхнуть Сергея
Николаевича, да ему и самому надо было избавиться от неловкости, убедить себя в
том, что поступает правильно. - Моя фамилия Пафнутьев. Павел Николаевич.
Следователь. Если помните, мы встречались с вами в прошлом году.
- Как же, припоминаю, - Сергей Николаевич отступил в глубину квартиры. -
Проходите. А вы изменились.
- Вы тоже, - брякнул Пафнутьев неосторожно и тут же пожалел о своих
словах.
- О нас и речи нет, - чуть улыбнулся Сергей Николаевич. - Давние, знакомые
не всегда узнают. А напомнишь - неловкость... Слушаю вас, - он показал на стул.
- Начальником вот стал, - Пафнутьев произнес это извиняющимся тоном,
словно что-то непотребное совершил.
- Это, наверно, по результатам того дела?
- Не только, - Пафнутьев чертыхнулся про себя - опять сказал что-то
некстати. - Я к вам на несколько минут... Вернулся Андрей, его почти год здесь не
было.
- Да, он звонил мне.
- И вы поговорили с ним довольно круто?
- Для крутого разговора у меня нет ни оснований, ни духа... Попросил его
больше нас не тревожить. Мне кажется, я сделал это достаточно мягко.
- Сергей Николаевич... Послушайте меня, - Пафнутьев положил ладони на
колени. - Вы вправе относиться к нему, как сами того пожелаете. Тут я вам не
советчик. Но для полноты картины могу сказать - он вел себя достойно. Во всех
смыслах этого слова.
- Дар - вежливо удивился Сергей Николаевич; - Надо же...
- Он сделал то, на что ныне способен один человек из миллиона.
- Что же он такого замечательного совершил? Уехал к тетке на черешню?
- Он уничтожил всех прямых виновников... То есть, преступников. Он бы и с
остальными расправился, да я его остановил.
- И много этих.., остальных?
- Трудно сказать... Но троих бы он на тот свет отправил. Это уж точно.
- И это было бы правильно? Справедливо?
- Вполне.
- Зачем же вы его остановили? - Сергей Николаевич сидел бледный, с
напряженно выпрямленной спиной, на Пафнутьева старался не смотреть, вопросы
задавал мертвым, бесцветным голосом, словно до сих пор боялся выдать свои
чувства или опасался, что они выплеснутся наружу помимо его воли.
- Четверых вам мало? - негромко произнес Пафнутьев.
- Простите, я не то говорю.
- Сергей Николаевич, скажу вам еще... Был момент, когда Андрей сам хотел
отправиться вслед за Светой. И опять я остановил. Удалось схватить за руку в
последний момент. Поймите, у вас нет оснований упрекать его в самом малом. Если
вам это не очень тяжело, позвоните ему, снимите камень с его души. Он до сих пор
в шоке. Я опасаюсь, что он до сих пор не вполне отвечает за себя. Не хотите
звонить - не надо. Но просьба моя такая, - Пафнутьев поднялся.
- Вы полагаете, я должен это сделать?
- Это было бы хорошо. Все, что произошло... Это очень печально... Но жизнь
продолжается. И схватка продолжается.
- Вы имеете в виду.., оставшихся троих?
- И их тоже.
- Если это вам поможет... Я готов. Извинюсь.
- Я пришел сюда не за помощью, - жестковато сказал Пафнутьев. Последнее
время он стал ловить себя на этом - говорил людям достаточно жесткие слова, не
испытывая в этом большой надобности. Если раньше он легко пренебрегал словами
обидными, снисходительными, насмешливыми, то теперь не желал делать вид, что
прост и непритязателен, что готов все выслушать и все проглотить. В ответе
Сергея Николаевича был укол и он не стал делать вид, что не заметил его.
- Простите, - несколько растерялся хозяин. - Мне показалось, что это вам
нужно для дела...
- Нет. Все, что мне требуется для дела, я нахожу в другом месте. Я
позволил себе дать вам совет. Как вы поступите... Решайте.
- Я действительно не знал, что Андрей... Что он так вел себя. Он пытался
поговорить со мной ещё тогда, но я не нашел в себе сил. Во всем винил его.
- Значит, и вам надо снять камень с души, - мягко сказал Пафнутьев, как бы
извиняясь за слишком уж суровые слова, которые вырвались у него. - Всего
доброго, Сергей Николаевич. Рад был вас повидать. Надеюсь, ещё увидимся.
- Да, конечно, - нескладно поднялся со стула хозяин. - Это надо помнить...
Живые тоже нуждаются и в поддержке, и в признательности.
- Вот именно, - улыбнулся Пафнутьев. На улице его встретил дождь. Мелкий и
плотный, он мягко шуршал в желтой листве деревьев, обещая скорые холода.
Пафнутьев постоял под навесом подъезда, поднял воротник плаща и побежал к
поджидавшей машине. Пока он разговаривал с Сергеем Николаевичем, её крыша уже
успела покрыться большими красноватыми листьями клена.
Общение с китайцем Чаном научило Андрея многому, в том числе - чувствовать
себя спокойно и уверенно не только на улице или в ночной электричке, но и в
самых неожиданных житейских положениях. Назревающий скандал, затухающая драка,
оскорбления, которые выкрикивают прямо в лицо, стараясь задеть больнее - везде
он оставался невозмутимым или, точнее, у него хватало сил сохранять
невозмутимость.
- Человек может тебя обидеть только в том случае, если ты сам обидешься на
него, - говорил Чан. - Человек слаб и злобен, и не все его слова надо слышать.
- Что же, молчать? - спрашивал Андрей.
- Да. Молчать.
- Но он меня оскорбляет!
- Если ты идешь мимо забора, а там беснуется и лает на тебя собака, ты что
же - остановишься, станешь на четвереньки и начнешь отвечать ей лаем? -
улыбнулся китаец. - А завтра козел тебя боднет, а послезавтра ворона уронит на
тебя свой помет...
- Но это же животное, птица!
- А ты можешь сказать, где кончается животное и начинается человек? Где
кончается человек и начинается птица? Я этого сказать не берусь. Но знаю твердо
- пока молчу, я человек.
И Андрею ничего не оставалось, как согласиться.
Вернувшись в свой город, он заметил за собой одну особенность - стал иначе
относиться ко времени. Раньше он не мог стоять в очереди, не мог заставить себя
потерять даже несколько минут на ожидание, пока кассирша выбьет чеки тремчетырем
покупателям. Его терзала и мучила сама необходимость вынужденного
бездействия, казалось, уходит впустую лучшее его время, уходит жизнь, уплывают
надежды чего-то достичь, что-то совершить. Жизнь представлялась бесконечным и
безостановочным стремлением к чему-то, и он готов был прилагать все усилия,
чтобы его движение не останавливалось ни на миг, потому что в самом движении уже
был и смысл, и цель. Он стремился к Свете, мчался к ней на мотоцикле, потом
торопился домой, в ремонтную мастерскую, на заправочную станцию, а обнаружив,
что уже глубокая ночь, на бешеной скорости, по безлюдным улицам, темным
пригородам добирался домой, обессиленный падал в кровать и вскакивал утром,
снова готовый к скоростям, километрам, встречам...
Теперь многое изменилось. Он почувствовал смысл и даже наслаждение от
собственной неторопливости, смиренности. Андрей ждал Пафнутьева в коридоре
прокуратуры уже третий час и в какой-то момент поймал себя на ощущении, что ему
нравится само ожидание. Он сидел неподвижно, забившись в полутемный угол на
повороте коридора, не проявляя ни малейших признаков нетерпеливости,
раздраженности. Неподвластное время текло словно огибая, омывая его, дыхание
было ровным, сердце билось спокойно и размеренно.
Несколько раз к нему обращалась секретарша, Пробегая мимо по коридору -
сама, казалось, изнуренная его ожиданием. День был неприемным, в коридоре кроме
Андрея никого не было, а одинокое ожидание, видимо, казалось ей особенно
гнетущим.
- Все нормально, девушка... Все хорошо. Я подожду. Мне некуда больше
следить.
- И некого больше любить? - рассмеялась на ходу секретарша.
- Да, - кивнул Андрей без улитки - Некого.
- Не верю!
- Что делать, - Андрей чуть шевельнул ладонями в незаконченном жесте. И
голос его был так спокоен и искренен, что смешливая секретарша не осмелилась
продолжать шутливый разговор, почувствовав, что затронула что-то важное.
- Если я что-то не так брякнула, вы уж не имейте на меня зуб, -
пробормотала она, пробегая в очередной раз по коридору.
- На вас? - улыбнулся Андрей, и она почувствовала себя прощенной. -
Никогда!
Наконец, появился Пафнутьев. Он на ходу заглянул в один кабинет, во
второй, что-то сказал, произнес какие-то слова, явно начальнические, хотя его
тон приказным назвать было трудно. Не привык ещё Пафнутьев командовать, отдавать
распоряжения и указания. Когда он подошел к своему кабинету, Андрей молча стал
перед ним.
- Здравствуйте, Павел Николаевич, - сказал он.
- Вы ко мне? - удивился Пафнутьев.
- Я - Андрей. Я звонил вам недавно...
- Андрей? Звонил? Что-то было... О! Старик! - Пафнутьев обнял его, ввел в
кабинет, закрыл за собой дверь. - Ну, давай, садись, рассказывай!
- О чем рассказывать?
- Да это у меня поговорочка такая... Следственная. Садись, рассказывай. Но
ты в самом деле садись..
- Вас с повышением можно поздравить?
- Можно поздравить, можно не поздравлять... И поздновато, и не с чем
особенно... Вот видишь, как на наших с тобой событиях в прошлом году я возвысился?
- Пафнутьев обвел взглядом довольно унылые стены своего кабинета. - Отдельную
камеру выделили, телефон поставили, машину дали...
Андрей осмотрел кабинет, но ни на чем взгляд его не задержался, ничто не
привлекло внимания. Или же, что скорее всего, ничего не отразилось на его лице.
- Понятно, - сказал он, присаживаясь к столу. - Все это отрабатывать
придется, верно?
- Уже приходится, старик!
- Тогда я вам не помощник... Хотя за мной, конечно, должок остается.
- Если остается - отрабатывай, - рассмеялся Пафнутьев, падая в жесткое
кресло с подлокотниками.
- Готов, - Андрей исподлобья, настороженно глянул на следователя.
- Это хорошо. Это разговор.
- Прошлый раз вы обещали кое с кем разобраться... Что-нибудь удалось?
Состоялось?
- Виноват. Оплошал, - Пафнутьев беспомощно развел руки в стороны. - Не
разобрался.
- Ни с кем?
- Ни с кем, - кивнул Пафнутьев.
- Случай не подвернулся? Возможности не было? Желание пропало?
- Ну ты, старик, даешь.,. С тобой не забалуешь... Случай, спрашиваешь... Не
подворачивался случай, тут ты прав. Возможность? И возможности не было. Желание...
Тут я перед тобой чист - желание осталось.
- Тоже ничего... Хоть что-то, - Андрей поднялся. - Повидались, Павел
Николаевич, спасибо, что не забыли... В случае чего - звоните. Авось, пригожусь, -
Андрей протянул руку для прощального пожатия. Но Пафнутьев своей руки не
протянул. Молча смотрел на гостя из-за своего стола - что тот ещё скажет, что
ещё выкинет. Потом поднялся, оглянулся на стол - не осталось ли чего важного, на
ходу подергал ручку сейфа и уже возле двери обернулся.
- Пошли... Проведу тебя немного.
Дождь перестал и в городе сгустился легкий осенний туман. В ста метрах
домов уже не было видно и только по серым контурам угадывались кирпичные
громады. В мелких лужах на асфальте плавали листья, машины шли медленнее
обычного, с зажженными подфарниками, в городе стало заметно тише, звуки словно
вязли в густом тумане. Пафнутьев и Андрей некоторое время шли молча, постепенно
удаляясь от прокуратуры и только свернув несколько раз, скрывшись от
неизвестного наблюдателя, который, возможно, следил за ними, перебросились
несколькими словами.
- Куда идем? - спросил Андрей.
- Есть тут одно приятное местечко... Недалеко. Выйдя на площадь, они
свернули к скверу, прошли по пустынной аллее и, наконец, Пафнутьев остановился,
приглашающе показал на скамейку недалеко от трамвайной остановки. На ней, видимо
недавно кто-то сидел - осталась газетные листы.
- Прошу, - сказал Пафнутьев. - Я здесь когда-то целый час тебя ожидал... Как
потом выяснилось, под прицелом хорошей штуковины, помнишь?
- Помню, - сказал Андрей, садясь и плотнее запахиваясь в плащевую куртку.
- Кстати, а где эта штуковина? Цела?
- Уже понадобилась?
- Пока нет...
- Но заскучал по ней?
- Не знаю... Но лучше, когда она под рукой.
- Понадобится - скажешь.
- И маслины есть?
- Пришлось похлопотать.
Разговор продолжался в том же духе, немного странный разговор - Пафнутьев
вроде бы отвечал на вопросы Андрея, тот тоже не отмалчивался, но в то же время
посторонний человек, даже догадавшись о чем идет речь, ни за что не смог бы
установить их отношение к той самой штуковине. Не прозвучало в разговоре ни
явного подтверждения чего бы то ни было, ни прямого отрицания. Вот спросил
Андрей про штуковину, цела ли, дескать? Что ответил Пафнутьев? Да ничего. Просто
уточнил - понадобилась? И от ответа ушел, и дал понять - цела штуковина, в
надежном месте, и все, что к ней требуется, тоже есть в наличии. А Андрей понял
- не исключает Пафнутьев, что штуковина понадобится, не исключает и применения
её по прямому назначению.
- Где нашлись маслины-то? - спросил Андрей даже не надеясь на ответ,
потому что знал - на подобные вопросы не отвечают.
- При обыске... В одном кабинете. Целая коробка.
- Тогда же?
- Да.
- Это хорошо, - Андрей зябко повел плечами, поднял капюшон куртки. - Как
будем жить дальше, Павел Николаевич?
- Давай" решать. - Пафнутьев помолчал, пережидая пока перекресток проедет
скрежещущий трамвай, пока снова установится тишина. - Если я правильно понял, ты
готов начать боевые действия?
- Почему бы и нет?
- Не пойдет. Не те люди, не те цели. Простого продолжения не будет. Все
сложнее... Бели ты их хлопнешь одного за другим, а ты сможешь... Они уйдут героями.
Жертвами бандитских группировок. Невинными жертвами, Андрей.
- Пусть уходят, кем угодно. Лишь бы ушли.
- Нет. Они должны уши подонками.
- Вы меня, конечно, простите, Павел Николаевич... Но если я правильно
понимаю... Сейчас вы с ними в одной связке?
- Они так думают.
- Они что - дураки?
- Нет, этого не скажешь.
- Значит, так не думают.
- Ты изменился, Андрей.
- В какую сторону?
- Конечно, в лучшую. Послушай меня... Немедленных действий прямо с
завтрашнего утра не будет. От нас требуется спокойствие. Терпение. Выдержка. И
готовность к действию.
- Вы тоже изменились, Павел Николаевич.
- И знаю, в какую сторону. Я стал опасливее. Я стал больше себя ценить. Я
уже не могу сказать, что ничего не боюсь. Оглянись, Андрей. Мы живем уже не в
той стране, в какой жили в прошлом году. Это совсем другая страна. Здесь
действуют другие законы, нами правят другие люди...
- А я слышал, что Сысцов остался на месте?
- Значит, другие люди правят Сысцовым. Большую охоту устраивать не будем.
Никаких отстрелов. Тихая, спокойная работа.
- Ложимся на дно?
- Что ты намерен делать? - спросил Пафнутьев, не отвечая. - Работать,
учиться, шататься без дела?
- Надо работать... Мать чуть жива... И вообще.
- В прокуратуру пойдешь?
- Что?! - отшатнулся Андрей.
- А что... Биография у тебя прекрасная, рабочая биография. Ни в чем
предосудительном не замечен, в дурных связях, сомнительных знакомствах не
уличен. В армии отслужил, есть и специальность...
- Какая?
- Водитель. Механик, физическая подготовка тоже не самая худшая.
- Она у меня даже лучше, чем это может показаться.
- Отлично. Устрою тебя в группу, будешь заниматься самбо, карате-шмарате...
- Боюсь, мне там нечего делать.
- Даже так?! - восхитился Пафнутьев. - Тогда тем более надо записаться в
какую-нибудь секцию. Форму надо поддерживать... Короче - мне нужен водитель. Я
тебе уже говорил - машину дали. Положена машина. Будешь моим водителем. Это не
самый худший вариант... Мы вместе - это важно. Мы рядом. И не надо никому
объяснять, почему мы рядом. Понимаешь?
- Да.
- У тебя будет некое общественное положение, удостоверение, ты, сможешь
бывать в разных местах, куда обычным нашим гражданам попасть сложно. А это важно
в тех играх, которые мы с тобой затеяли. Я тоже могу бывать в разных местах,
никому не объясняя, почему там оказался. Мы повязаны с тобой, Андрей. Мне нужно
иметь рядом человека, на которого можно положиться. А события близятся. Если
тебе показалось, что весь этот год я только и делал, что отрабатывал чьи-то
блага, то это заблуждение, - Пафнутьев сидел под слабым осенним дождем без
фуражки, в куртке с поднятым воротником и говорил монотонным негромким голосом,
глядя куда-то в туманную даль улицы. Человек, понаблюдавший за ним, за его
собеседником мог решить, что они ждут трамвая, что им и поговорить-то не о чем.
- Подумать надо, - сказал Андрей.
- Не надо, - быстро ответил Пафнутьев. - Я уже подумал. Поступишь в какоенибудь
училище, я помогу. Получишь офицерское звание. Должность. Кабинет... Надо
смотреть вперед.
- А что там, впереди? - усмехнулся Андрей.
- Впереди крутые времена. Впереди схватки. Впереди кровь.
- Вы говорите о наших с вами клиентах?
- Я говорю о России.
Андрей взглянул на Пафнутьева и отвернулся к трамваю, который с
душераздирающим скрежетом разворачивался на перекрестке. Этот скрежет избавлял
Андрея от необходимости что-то отвечать. Поворот в разговоре получился настолько
неожиданным, что Андрей не знал, что ответить. Когда трамвай скрылся в тумане,
он проговорил негромко:
- Я должен привыкнуть к этой мысли.
- Привыкай. А я пока начну потихоньку шевелиться.
- Это в каком смысле?
- Начну работать по внедрению тебя в органы прокуратуры, - усмехнулся
Пафнутьев. Это не так просто, как может показаться новому человеку. Мы сами не
заметили, как оказались в какой-то бандитской стране, где все делается дикими
способами. Ты думаешь что если великодушно согласишься прийти в прокуратуру
водителем, то достаточно написать заявление и утром выйти на работу? Ни фига. Я
должен выйти на нужного человека, заверить его в своих самых добрых к нему
чувствах, распить с ним бутылку водки, да не одну, подарить ему какую-нибудь
заморскую штуковину, какое-нибудь электронное дерьмо, выручить его племянника,
которому грозит два-три-четыре года за хулиганство, изнасилование, за неуплату
налогов, помочь другому племяннику обзавестись киоском на площади... И только
тогда, Андрей, только тогда он с доброжелательным вниманием прочтет твое
заявление. При этом он не должен почувствовать никакой для себя опасности, он
должен увидеть во мне родственную душу, которая корысти ради, только корысти
ради взялась устроить на теплое местечко нужного человека. Если он заподозрит во
мне порядочность, преданность делу, если решит, что я, упаси Боже, устраиваю
тебя по доброте душевной - все пропало.
- Павел Николаевич! Неужели...
- Только продажный! - перебил Пафнутьев Андрея. - Только испорченный
взятками и подачками, я интересен ему, вызываю его уважение, желание водиться со
мной. Честный я никому не нужен. С меня ничего не возьмешь. Честному надо все
объяснять, его надо учить жить, а это слишком хлопотно. Да и нет никакой
гарантии, что честный однажды не взбунтуется и не предаст своего благодетеля.
- Дожили, значит, - кивнул Андрей, отстранение глядя перед собой в
сгущающийся туман.
- К рынку идем, семимильными шагами, - безмятежно ответил Пафнутьев. -
Новые наши властители дум убеждают нас, что так и должно быть.
- Нам их не одолеть, Павел Николаевич, - проговорил Андрей с непривычной
горечью, с каким-то отчаянным прозрением.
- А я и не собираюсь их одолевать, - ответил Пафнутьев так быстро, что
Андрей понял - эти разговоры следователь ведет с собой постоянно, эти мысли
каждый день терзают его душу, а сейчас он просто высказался вслух. - С меня
достаточно того, что я буду делать свое дело. Настолько хорошо, насколько смогу.
Я не мечтаю о победе. Она невозможна в ближайшие несколько поколений. С меня
достаточно того, что я хоть немного отдалю их победу. С меня достаточно того,
что они пока меня не сломали. И тебя, надеюсь, тоже.
- Значит, нас уже двое? - улыбнулся Андрей.
- Немного больше. С нами ещё Худолей. Очень надежный человек.
- Кто он?
- Эксперт. И алкоголик.
- Тогда у нас действительно есть шансы на победу.
- Пробьемся, Андрей. Не боись. И потом есть четкая, ограниченная цель.
- Три цели, - поправил Андрей.
- Не торопись считать. Ошибешься.
- Вы решили кого-то исключить из нашего списка?
- Нет, - Пафнутьев покачал головой. - Их наверняка окажется больше. Как
сказал международный проходимец Наполеон, главное ввязаться в бой, а там будет
видно.
- Когда ввязываемся?
- Мы уже ввязались. Еще в прошлом году.
- А почему... - начал было Андрей и замолчал, увидев, что прямо перед их
скамейкой стоит девушка довольно раскованного вида. Естественно, в кожаной
куртке, но в джинсах, сумка на длинном ремне, заброшенном на плечо, над головой
зонтик. Пафнутьев тоже взглянул на неё с недоумением и тут же отвернулся.
- Папаша! - произнесла она с вызовом. - Ты что же это, своих не узнаешь?
Не ожидая приглашения, девушка присела на скамейку рядом с Пафнутьевым.
- Своих-то я узнаю, а вот вас" милая девушка, - начал было следователь, но
гостья решительно перебила его.
- Не надо, папаша! - сказала она, выставив вперед тонкую ладошку. - Не
надо нам пудрить мозги! - и только после этих её слов, которые прозвучали
своеобразным паролем, что-то дрогнуло в лице Пафнутьева. Да, он видел эту
девушку, он разговаривал с ней, правда, вид у неё был не столь благопристойный,
не столь...
- Инякина! - обрадовался Пафнутьев, вспомнив, наконец, кто сидит рядом с
ним.
- Я, Павел Николаевич! Собственной персоной?
- Ну ты даешь! - он восхищенно окинул её взглядом. - Тебя и в самом деле
узнать непросто.
- Не надо, - она опять выставила вперед ладошку. - Кому надо - узнают.
Нехорошо себя ведете, Павел Николаевич, нехорошо! Обещали захаживать, внимание
уделять, о моей безопасности заботиться... И что же? Дуля с маслом!
- Виноват! - искренне воскликнул Пафнутьев. - Каюсь. И не нахожу себе
прощения. А зовут тебя, насколько я помню...
- Виктория! - подсказала девушка, не дождавшись, пока Пафнутьев вспомнит
её имя. - Победа, значит. Усекли?
- Надо бы нам почаще встречаться, Вика.
- Золотые слова! И вовремя сказанные! Что же мешает, Павел Николаевич?
- Теперь уже ничто не помешает!
- Врете!
- Вика! Ну, как ты можешь...
- Трепло вы, Павел Николаевич! Самое настоящее трепло.
- Зато я спас тебя... Хотя нет, вру. Спас тебя в прошлом году вот этот
прекрасный молодой человек... Знакомьтесь... Его зовут Андрей, - Пафнутьев хлопнул
Андрея по коленке. - А эту прекрасную девушку, как ты слышал - Виктория, что
означает победа. Ее, между прочим, тоже в машину затаскивали... И те же самые
хмыри, с которыми ты поговорил так сурово... Правда, отделалась она легко. Так что
вы оба - участники одного несостоявшегося уголовного процесса. Вика, послушай
меня... Я вас сейчас оставлю... Убегу. Найди меня в прокуратуре, ладно? Меня там
легко найти, каждая собака знает. И я всегда к твоим услугам.
- Какие услуги вы имеете в виду, Павел Николаевич?
- Вика! Любые. Без исключений!
- Заметано.
- Андрей, мы с тобой обо всем договорились. Звони. Все решаем на этой
неделе. Вика, не обижай его... Он хороший парень, хотя по воспитанию явно от тебя
отстает... На пару столетий примерно. Но это поправимо. Вопросы есть? Вопросов
нету. Бегу. А то Анцыферов там уже рвет и мечет. Пока!
И Пафнутьев решительно зашагал в сторону прокуратуры. А если говорить
точнее, он попросту сбежал. Растерялся Пафнутьев, увидев Вику, а это бывало с
ним нечасто. Неожиданно для себя, он вдруг осознал, что не может, не может
говорить с ней спокойно. Проскочили, все таки проскочили между ними невидимые
искры и что бы они ни говорили, какие бы слова ни произносили, оба знали - это
не главные слова. Пафнутьев понял, что и Вика растерялась, и весь её напор,
бравада - маскировка. Она тоже не была спокойной и уверенной в себе. А ему не
хотелось выглядеть перед нею сухим, жестким, деловым. Общение с Викой требовало
легкости, шалости, поведения на грани греха. Все это у него было, он мог себя
так вести, но не при Андрее. И шалость была в характере у Пафнутьева, и поиграть
на краю нравственной пропасти он мог, да что там мог, он частенько стремился к
этому, но не при Андрее. Получилось так, что Андрей оказался в роли судьи при их
встрече, а этого Пафнутьеву не хотелось.
И он сбежал. Свернув за угол, напоследок обернувшись воровато, он ясно
осознал - сбежал. И пожалел. Но возвращаться было нельзя.
Надо же, Павел Николаевич, какие ещё слабости водятся за тобой, - сказал
он самому себе, вышагивая в сторону прокуратуры с поднятым воротником и
засунутыми в карманы руками. - Оказывается, и на красивых девушек ты ещё не
прочь обернуться, и шутки с ними рискованные не прочь шутить, и мысли у тебя при
этом отнюдь не высоконравственные, Павел Николаевич, отнюдь. Что это - моральная
испорченность или неувядаемая молодость? А может, мечта о надежном пристанище?
А, Павел Николаевич? Скажи, дорогой, хотя бы самому себе... Отвечай не
задумываясь! Смотри в глаза! Все будет занесено в протокол и под всеми
показаниями тебе придется поставить подпись. Так что же ты сейчас ощутил -
испорченность, неувядаемость, усталость? Боюсь, всего понемножку... Подпорченная
нравственность на почве неувядаемой молодости при явной унылости существования...
Вот так, пожалуй, будет наиболее правильно, хотя и не очень понятно.
- Кому нужно, - поймет, - проговорил Пафнутьев вслух и, взбежав по
ступенькам, рванул на себя дверь прокуратуры. И тут же поймал себя на этом -
взбежал легко. И ещё - после встречи с Викой осталась в душе встревоженность.
И это ему понравилось.
Худолея Пафнутьев застал в лаборатории - сумрачной захламленной комнате с
задернутым черной шторой окном. Освещена комната была лишь каким-то зловещим
красным светом фотофонаря. Прошло некоторое время, пока Пафнутьев смог
разглядеть эксперта - тот сидел посреди лаборатории, ноги его были вытянуты,
руки бессильно свешивались вдоль туловища, голова откинута на спинку стула,
глаза закрыты. Когда Пафнутьев вошел и закрыл за собой дверь, Худолей даже не
пошевелился. Только рука его слабо дернулась, то ли от смутного желания закрыть
дверь, то ли в неосознанном протесте - кого ещё черти принесли, зачем...
- Живой? - спросил Пафнутьев.
- Местами, - прошептал Худолей в ответ.
- Как настроение? Боевое?
И опять лишь слабое движение руки - той, что была ближе к гостю.
- Устал? - напористо спросил Пафнутьев. - Ночная смена? Наверно вспотел
весь?
- Ох, Паша...
- Все один, все один... - продолжал истязать Пафнутьев. - Ни сна, ни отдыха
измученной душе, а?
- Ох, Паша...
- Включаю свет!
- - Включай... Выключай... Я сегодня не работник.
- А когда ты работник? Хоть бы расписание повесил на дверях... Так, мол, и
так, прошу обращаться после дождичка в четверг, а?
- А почему в четверг? - слабо поинтересовался Худолей чуть приоткрыв
глаза.
- Ну не в понедельник же! - Пафнутьев включил свет и увидев в углу стул,
присел. Вынув из кармана целлофановый пакет с фотографией, он положил снимок на
стол и легонько постучал пальцем, пытаясь привлечь внимание полумертвого
эксперта.
- Слушаю тебя, Паша, - чуть слышно проговорил тот и с усилием оттолкнулся
от спинки стула, приняв хоть и неустойчивое, но все же вертикальное положение.
Но тут же, пронзенный страшной болью, снова, откинулся назад. - Говори, Паша... Я
все слышу...
- И все понимаешь?
- Почти... Говори, самое важное, я пойму... Хотя, может быть, ты со мной и не
согласишься...
- Что пили? - спросил Пафнутьев.
- О! - встрепенулся Худолей, снова принимая вертикальное положение. - Как
приятно, Паша, пообщаться с умным человеком... Я тебя имею в виду... Ты ведь не зря
повышение получил... Есть в тебе, Паша, умение задать человеку самый главный
вопрос... Обладаешь, ничего не скажешь... И что ещё в тебе есть... Да, есть, не
отнимешь... Тут ты, конечно, того... В общем, понимаешь. На твои вопросы, Паша,
хочется отвечать и отвечать... И все так душевно, тактично... Не то что некоторые...
- Кому-то на глаза попался?
- Попался, - безутешно кивнул Худолей и скорбно посмотрел на Пафнутьева
красными с перепоя глазами.
- Кому?
- Начальству, - Худолей неопределенно провел в воздухе тощей, узкой
ладошкой какого-то синеватого цвета - будто мерзлой тушкой цыпленка провел по
воздуху.
- Что пили? - повторил Пафнутьев.
- Ты знаешь, Паша, что самое страшное в нашей жизни? В нашей жизни самое
страшное - французское зелье под названием "Наполеон". Уточняю - не коньяк, а
какой-то злобный напиток, который имеет ту же крепость, продается в тех же
роскошных бутылках с золотыми буквами, но обладает человеконенавистническим
характером...
- Втроем уговорили? - прервал Пафнутьев чистосердечные признания эксперта.
- Нет, четвертого угостили, но немного...
- Остальные живы?
- Еще не знаю... Да и сам... То ли выживу, то ли нет...
- Выживешь, - успокоил Пафнутьев. - Закалка - большая вещь.
- Нехорошо говоришь... Вроде, как осуждаешь... Совесть тебя, Паша, будет
мучить. Но я тебя прощу... Перед смертью положено всех прощать, ни на кого обиды
нельзя держать, уходя в лучший мир, - последние слова Худолей проговорил с
трудом и глаза его увлажнились. Он достал из кармана комок носового платка,
приложил его к одному глазу, к другому и снова спрятал в карман. - Что у тебя?
- Девушка. Вернее, молодая женщина. Вот, посмотри... Сразу предупреждаю - на
снимке одна женщина. Если тебе покажется, что там их две, то зайду позже.
- Красивая, - эксперт отдалил снимок на вытянутую руку и насколько смог
всмотрелся в портрет. - Красивая, - снова повторил он.
- Неужели заметил? - усмехнулся Пафнутьев.
- Познакомишь?
- Она не пьет дурные напитки из заморских бутылок и не водят сомнительных
знакомств.
- Это я, что ли, сомнительный? - Худолей обиженно поморгал воспаленными
ресницами.
- Скажи мне вот что... У тебя есть знакомства в городской газете?
- Ну? - насторожился эксперт.
- Тогда слушай внимательно. Ты делаешь с этой фотографии репродукцию.
Увеличь её раза в три, не меньше... Глянец, кадрировка, обрезка... Чтоб все было на
самом высоком уровне. Когда сделаешь, отнесешь в разетуг - Хочешь девочке
приятное сделать? - усмехнулся Худолей.
- Я делаю девочке приятное другим способом.
- Каким.? - живо поинтересовался Худолей.
- Не скажу. Отнесешь снимок в газету...
- Я позвоню и тебя там примут, обласкают...
- Третий раз повторяю... Отнесешь снимок в газету. Мне там нельзя возникать.
- Опасно? - проницательно спросил Худолей.
- Да.
- Ага, понятно... Где опасно, иди ты, Худолей... - эксперт отвернулся к черной
шторе на окне.
- Отдашь фотокорреспонденту, секретарю, редактору... Кому хочешь. Но снимок
должен быть опубликован. И под ним текст. Три-четыре строчки, не больше.
- Какой текст?
- Сейчас я тебе продиктую... Примерно так... Всеобщей любовью пользуется на
кондитерской фабрике имени Миклухо-Маклая...
- Такой фабрики нет! - перебил Худолей.
- Ну и не надо, - с легким раздражением ответил Пафнутьев. - Нет такой
фабрики, напиши, что на заводе имени Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Иосифа
Сталина... Не важно. Работает и пользуется всеобщей любовью мастер, золотые руки,
что там еще...
- Душа коллектива...
- Правильно, - одобрил Пафнутьев. - Душа коллектива Надежда Петровна
Притулина.
- Это она и есть?
- Нет, это совсем другой человек.
- Ничего не понимаю! - Худолей передернул плечами, поерзал на стуле,
пытаясь найти, более удобное место, сидя на котором, он бы все понял.
- Пьешь потому что не то, что нужно, - жестко ответил Пафнутьев.
- А что нужно пить, Паша? Подскажи!
- Нужно пить настоящую, чистую, русскую водку.
- Как ты прав, Паша! Как прав! Я готов немедленно последовать твоему
совету! Прямо вот сейчас, не сходя с места! Нет, с места мне, конечно, придется
сойти, но я имел в виду... В общем, ты меня понял.
- Когда покажешь фотографию этой красотки на газетной полосе, можешь
требовать, что угодно. Твое пожелание выполню. Я даже не спрашиваю какое будет
пожелание, потому что знаю.
- Как ты догадлив, Паша! Как мудер!
- Я не знаю, кто на снимке. Но мне нужно это знать. Если она появится в
газете, да ещё на первой полосе под именем той же Наденьки Притулиной, наверняка
найдется человек, который её знает, именно её, - Пафнутьев ткнул указательным
пальцем в снимок, лежащий на столе. - И не откажет себе в удовольствии прислать
в редакцию издевательское письмо. Или сделать назидательный звонок... Эх вы,
дескать, грамотеи! Какая же это Притулина, если зовут её Лиля Захарова, если
живет она по соседству со мной уже десяток лет... Ну, и так далее. Понял?
Худолей некоторое время молча смотрел на Пафнутьева и было в его глазах
потрясение. Потом взгляд его скользнул по затянутому черной тряпкой окну,
задержался на все ещё горящем красном фонаре и, снова нащупав лицо Пафнутьева,
остановился на нем с выражением искреннего восхищения.
- Какой ты все-таки умный, Паша! Если я скажу своим приятелям, что знаком
с таким человеком... Они не поверят.
- И правильно сделают. Ты не тот человек, которому можно верить на слово,
- Пафнутьев поднялся. - Я пошел. А ты делаешь репродукцию. В завтрашний номер
ставить её, конечно, поздно, - Пафнутьев посмотрел на часы, - но послезавтра
утром, она уже будет во всех киосках и во всех почтовых ящиках. Если не
подведешь, то к вечеру того же дня, я буду знать, как зовут эту женщину.
- Скажи. Паша... А когда ты узнаешь её имя, адрес, семейное положение и род
занятий... Наша с тобой любовь, не прервется? - Худолей поднял на Пафнутьева
несчастные глаза.
- Ни в коем случае! Наша с тобой любовь только окрепнет, потому что она
выдержит испытаний преступным сговором, в который мы вступаем. Ничто так не
роднит, не скрепляет отношения людей, как преступный сговор, - торжественно
произнес Пафнутьев. - Это я точно тебе, как профессионал.
- И нас Уже ничто не сможет разлучить?
- Только этот дерьмовый Наполеон, которому ты отдал свою душу, свой разум,
свои чувства! С которым ты изменяешь мне на каждом шагу! - мрачив закончил
Пафнутьев.
- - Паша! - Худолей прижал, голубоватые, полупрозрачные ладошки к груди и
посмотрел на Пафнутьева с такой преданностью, что тот не выдержал и произнес,
все-таки произнес слова, которых так ждал от него несчастный эксперт.
- Я же сказал - за мной не заржавеет.
- Как ты мудер... Просто потрясающе, - облегченно проговорил Худолей. -
Только одна просьба, Паша...
- Ну?
- Никаких Наполеонов!
- Заметано! - и Пафнутьев не задерживаясь, вышел из душной лаборатории.
Чем больше знакомился Пафнутьев с обстоятельствами угона "девятки", тем
более крепло в нем понимание - в убийстве не было никакой надобности. Свидетели,
которые видели происшедшее из окон окружающих домов, в один голос говорили -
угонщиков было четверо. Следовательно, один человек, отнюдь не богатырского
сложения, да ещё с ребенком на руках, не мог им помешать. Они могли оглушить
его, отшвырнуть, попросту избить так, что тот не оказал бы им никакой помехи, но
всадить нож в спину, нанести удар заведомо смертельный, с какой-то сумасшедшей
уверенностью, что так и надо поступать...
Все это озадачивало. Обычно угонщики не шли на мокрые дела, не усложняли
себе жизнь, понимая, что угонов за сутки случается несколько десятков и по
каждому случаю возбуждать уголовные дела, затевать сложные расследования никто
не будет.
Самое печальное было ещё и в том, что убитый оказался посторонним
человеком, соседом. Машина принадлежала не ему, не из-за своей машины он погиб
так неожиданно. Гуляя с ребенком, уже собираясь уходить домой, он увидел, что
несколько человек орудуют у соседской машины. И, не раздумывая, вмешался,
видимо, хотел предотвратить угон, никого не задерживая, никого ре стремясь
наказать.
У машины возились трое, к ним он и подошел. Успел одного из них ,вытащить
из-за руля, успел оттолкнуть второго...
Но тут откуда-то появился четвертый...
Медэксперт стоял рядом с Пафнутьевым и скорбно ждал, пока тот закончит
осмотр тела и начнет задавать вопросы. Его прозрачные глаза, до невероятных
размеров увеличенные толстыми стеклами очков, казались какими-то водяными
существами за аквариумными стенками.
А Пафнутьев не столько рассматривал лежащее перед ним тело, сколько
пытался представить себе происшедшее, снова и снова повторяя про себя строчки
протокола осмотра, который подготовил Дубовик. Трое в деле, один в засаде.
Грамотно... Если нет неожиданностей эти трое спокойно уезжают. Четвертый остается
на месте происшествия и наблюдает за событиями. Если начинается суета, вызов
милиции и прочее, он может вмешаться и дать показания, которые наверняка собьют
с толку любого...
- Был только один удар? - Пафнутьев кивнул в сторону трупа.
- Увы, да.
- И никаких других повреждений? Ударов, ушибов, ссадин?
- Нет... Этого оказалось вполне достаточно.
- А что вы можете сказать о самом ударе?
- Сильный удар... Глубокий. Необычно глубокое проникновение ножа.
- Так бывает нечасто?
- Почти не бывает. Знаете, я бы употребил такое слово... Продуманный удар,
если не возражаете.
- Как я понимаю, случайный человек такого удара нанести не сможет?
- Вряд ли... Сзади, чуть пониже ребер... Это надежно.
- Надежно для чего?
- Чтобы лишить человека жизни, - назидательно пояснил эксперт, сочтя,
видимо, вопрос Пафнутьева не очень умным.
- Следовательно, можно сказать, что такая цель была - лишить жизни?
- Сие есть тайна... Мне трудно говорить о том, какая цель была у автора
удара... Если вы позволите мне так выразиться.
- Выражайтесь, как вам будет угодно. А нож? Что можно сказать о ноже?
- Если вы позволите мне сделать предположение...
- Позволяю! , - Длина лезвия около двадцати сантиметров... Это много.
Ширина... Около трех сантиметров... Это - тоже необычная ширина... Не исключаю, что
ширина могла составлять и четыре сантиметра.
- А точнее сказать нельзя?
- Нельзя, - эксперт чуть обиженно поджал губы. - Дело в том, что убийца не
только нанес удар, но и провернул нож внутри... Повреждения внутренних органов
очень большие. У этого человека, - эксперт положил руку на труп, - не было
шансов выжить. Убийца знал куда бить и знал, какие будут последствия.
- Значит, все-таки была цель - убить?
- Сие есть тайна великая... Но сказать так.., можно. Вот посмотрите, -
эксперт хотел было отдернуть простыню, чтобы показать Пафнутьеву поврежденные
органы, но тот решительно пресек эту попытку.
- Нет-нет, - Пафнутьев задернул покрывало. - Верю на слово. Скажите, вы
встречались в последнее время с такими вот ударами, с такими последствиями?
Увеличенные стеклами глаза эксперта сделались ещё больше, на какое-то
время замерли в неподвижности, потом, оторвавшись от лица Пафнутьева, медленно
шевельнулись, нащупали тело, лежащее на толстом каменном основании с
углублением, потом снова шевельнулись, и Пафнутьев скорее догадался, чем увидел
- эксперт смотрит ему прямо в глаза.
- Должен вас огорчить... Не припоминаю.
- Почему же огорчить, - невольно усмехнулся Пафнутьев. - Я счастлив, что
такого больше не было. Надеюсь, и не будет.
- К нам сюда попадают люди только в исключительных случаях... Вроде вот
этого... А что касается удара... Позволю себе предположить, что не все удары того
человека приводят к таким вот результатам.
- Вы так думаете? - спросил Пафнутьев механически, чтобы что-то ответить и
вдруг почувствовал беспокойство, чем-то его встревожили последние слова
эксперта, который выражался хоть и церемонно, но достаточно точно. Где-то рядом
была догадка, но в чем она заключалась, к чему вела, Пафнутьев понять не мог. -
Вы так думаете? - снова повторил он свой вопрос, пытаясь понять, осознать - что
зазвенело в нем после невинных слов эксперта, какая связка наметилась.., -
Простите, как вы сказали? Повторите, пожалуйста, ваши последние слова.
- Хм, - эксперт дернул острым плечом, которое казалось ещё острее от
угластого, накрахмаленного халата. - Я позволил себе предположить, что не все
удары, ножевые удары этого человека приводят к последствиям столь необратимым.
- И что же из этого следует?
- Из этого можно сделать только один вывод, - эксперт посмотрел на
Пафнутьева с некоторой растерянностью - он не понимал последних вопросов, они
казались ему слишком простыми, словно их задавал человек, который его не слушал.
- Какой же вывод следует? - Пафнутьев и в самом деле прислушивался не
столько к словам эксперта, сколько к самому себе - где-то в нем зрела догадка,
где-то в его сознании гуляла счастливая мысль, но поймать её, вытащить на ясный
свет он не мог.
- Вывод такой... Возможно, есть на белом свете люди, которые повстречались с
этим убийцей, но после этого выжили. Остались жить, пояснил эксперт, не
уверенный, что следователь его понял. - Ведь насколько я понимаю, вас интересует
не столько этот несчастный, - он кивнул в сторону тела, возвышающегося под
покрывалом, - сколько мм.., убийца. Верно?
- Значит, после такого удара выжить все-таки можно?
- После любого удара можно выжить и сие есть тайна непознаваемая. Известны
случаи, когда человек выжил после того, как ему в автомобильной аварии оторвало,
простите, голову.
- Где ему оторвало голову? - Пафнутьев задал явно не тот вопрос, который
ожидал услышать эксперт.
- В автоаварии, - ответил он озадаченно.
- Так бы и сказали сразу, - Пафнутьев улыбнулся широко и счастливо и,
похоже, эта его улыбка поразила эксперта больше всего - столь она была
неожиданной и неуместной при разговоре об оторванной голове. - Да, а голову-то
пришили? - спросил Пафнутьев, все ещё радуясь пойманной мысли.
- Да... Пришили... И человек жил... Должен вам сказать, что сие есть...
- Спасибо! Я уже понял, что сие есть тайна великая и непознаваемая. Это
ещё что! Я вот недавно встречался с человеком, у которого после автокатастрофы
голова, вроде бы и уцелела, а вот мозги отшибло начисто!
- О! - эксперт пренебрежительно махнул красной, шелушащейся от частого
мытья ладошкой. - Это на каждом шагу!
- Вы так думаете? - шало спросил Пафнутьев, - ему стало совсем легко.
Теперь он знал, что делать дальше, кому звонить, с кем встречаться, какие
вопросы задавать.
- Мне так кажется, - осторожно поправил эксперт. - Быть совершенно в чемлибо
уверенным, - начал он, но Пафнутьев непочтительно его перебил.
- Это прекрасно! - воскликнул он. - Это просто замечательно! Послушайте
меня, пожалуйста... Через час я приведу сюда одного человека, вашего коллегу...
- Он тоже вскрывает трупы?
- Нет, он вскрывает живых людей. И вы ему покажете этого гражданина, -
Пафнутьев кивнул в сторону тела. - И ответите на два-три вопроса, если они у
него возникнут. Договорились?
- С большим удовольствием.
- Да? - удивился Пафнутьев. - Ну что ж, если с удовольствием, то тем
более. До скорой встречи!
Овсов внимательно осмотрел новое ранение, молча выслушал пояснения
эксперта, который при разговоре с коллегой позволил себе быть немного
разговорчивее, смелее в предположениях. Время от времени Овсов настороженно
взглядывал на стоявшего в сторонке Пафнутьева.
- Мне все ясно, - произнес, наконец, Овсов. - Спасибо. Полностью с вами
согласен, - он чуть заметно поклонился в сторону эксперта. - Хорошая
профессиональная работа, - добавил Овсов.
- Всегда рад, - лицо эксперта сморщилось в какой-то странной улыбке,
показавшейся Овсову не столько радостной, сколько страдальческой. Будто он
похвалил его совсем не за то, за что тот ожидал услышать.
Выйдя из стылого помещения морга, Овсов догнал Пафнутьева на дорожке и они
вместе вышли на слепящее солнечное пространство, где разогретый ветерок чуть
шевелил пыльные листья, а по дорожкам ходили живые люди. Некоторое время они шли
молча, выдыхая из себя сырой воздух мертвецкой, пока Овсов не нарушил, наконец,
молчание.
- Я знаю твой вопрос, - сказал он.
- И каков ответ?
- Утверждать не могу... Но очень может быть. Во всяком случае не исключено.
- Чуть подробнее, пожалуйста.
- Можно... - Овсов опять помолчал. - Удар ножом в спину, нанесенный моему
Зомби и удар, который я только что видел... Вполне возможно, что нанесены они
одним человеком.
- А если к этому прибавить, что оба эти печальные события как-то связаны с
машинами... - продолжил Пафнутьев. - Там автоавария, здесь автоугон...
- К медицине это, естественно, никакого отношения не имеет, но вероятность
совпадения увеличивается.
- А если учесть... - начал было Пафнутьев, но хирург нетерпеливо перебил
его.
- То вероятность увеличится ещё больше.
Пафнутьев не стал повторять свой вопрос, почувствовав, что Овсов отвечает
неохотно, занятый своими мыслями, Солнце перевалило за полдень и его лучи сквозь
полупрозрачную желтую листву били прямо в глаза. Можно было сойти на боковую
дорожку в тень, но после посещения морга, после тех жутковатых впечатлений, -
которые получили там, и Пафнутьев, и Овсов невольно сворачивали на залитые
Солнцем дорожки" стремясь побыстрее освободиться от тягостных картин. Навстречу
попадались прохожие,: они толкали их, протискивались между Овсовым и
Пафнутьевым, но тех это ничуть не раздражало, - все-таки это были живые люди.
- Еще вопрос, - проговорил Пафнутьев; сосредоточенно глядя себе под ноги.
- К тебе ведь каждый день попадают покалеченные, растерзанные, порезанные...
Скажи, Овсов, подобных ран среди всего этого множества не встречается?
- Так, чтобы вот до, полного Подобия... Нет. Не помню.
- Но эти два случая похожи?
- Сам видишь, - Овсов укоризненно посмотрел на следователя, как на
бестолкового ребенка, который изводит взрослых вопросами, не имеющими ответов.
- Прости, Овес, я понимаю, что своими глупыми вопросами испытываю твое
бесконечное терпение, отрываю от важных дел и от приятного общения с приятными
особами... Но ты сам вовлек меня в это дело, поэтому терпи. Знаешь, так хочется
получить хоть слабое подтверждение собственных подозрений... Даже от человека,
который о твоих подозрениях ничего не знает.
- Почему же не знаю? - Овсов обиженно пожал тяжелыми плечами, обтянутыми
белым халатом. - Знаю я все твои подозрения. Могу даже вслух произнесть... Тебе
пришла в голову шальная мысль, - он опустился на деревянную скамейку, стоящую на
самом солнце и пригласил Пафнутьева присесть рядом. - Тебе пришла в голову мысль
о том, что в городе действует крепко сколоченная банда, которая занимается
угоном машин. Всех, кто оказывает малейшее сопротивление, кто может что-то
сказать, кто что-то увидел или услышал, банда безжалостно убирает. Причем, не
просто убирает с дороги, нет, они ведут себя куда круче - убирают из жизни. Я
правильно понимаю? - Овсов откинул голову на разогретую спинку и закрыл глаза.
- Говори, Овес, говори, - быстро произнес Пафнутьев. - Только не
останавливайся. Продолжай.
- Так вот, есть, очевидно, в этой банде некий... Ну, скажем, мясник, если ты
мне позволишь так его назвать... Есть у мясника коронный номер - удар ножом сзади,
в спину" чуть повыше пояса и чуть пониже ребер. Печень, почки, селезенки... Все
приводится в полную негодность и человек умирает в течение пяти минут, не успев
ничего сказать о том, что видел, что слышал, что произошло у него на глазах.
- Овес, ты снял с меня тяжкий груз. Теперь я могу считать, что мои
бредовые подозрения не столь уж и бредовые. Они разумны, обоснованны и могли
прийти в голову человеку действительно талантливому.
- Это ты о себе? - усмехнулся Овсов.
- И о тебе тоже.
- Спасибо, Паша... А знаешь, я вот подумал, - медленно проговорил Овсов,
словно преодолевая внутреннее сопротивление. И Пафнутьев тут же смолк, по опыту
своей работы зная, что ни в коем случае нельзя перебивать человека, который
заговорит вот так - отрывисто, негромко, словно советуясь с самим собой. - А
знаешь... - повторил Овсов и опять замолчал.
- Говори, Овес, говори, - осторожно произнес Пафнутьев. - Я внимательно
тебя слушаю.
- Мне кажется, этот тип...
- Ты говоришь о мяснике?
- О нем... Мне кажется, что он очень сильный физически... Кроме того, он
невысок ростом и, следовательно, широкоплечий... Возможно, занимался каким-то
физическим видом спорта... Спорт, который развивает силу, реакцию, умение
обращаться с человеческим телом...
- Есть такие виды спорта? - тихо спросил Пафнутьев.
- Бокс, борьба, карате... Мало ли... - беззаботно усмехнулся хирург. Пафнутьев
знал, что слова, произнесенные вот так, бездумно, словно в какой-то проговорке,
чаще всего и таят в себе истину. И предсказать будущие события можно только в
такой вот проговорке. А тужась, пуча глаза и надсадно пытаясь что-то в себе или
в другом увидеть... Это бесполезно. Поэтому Пафнутьев всегда ценил такие вот
легкие, беззаботные трепы - в них больше правды и больше искренности, нежели в
разговорах серьезных, значительных, утяжеленных важностью темы. Если разговор не
допускает шуток, значит, это несерьезный разговор, - говорил в таких случаях
Пафнутьев. И когда Овсов заговорил вдруг о внешности преступника, он не отмел
его слова, не посмеялся над ними; а занес в свою память почтительно и
добросовестно.
- Если ты таким его увидел, значит так оно и есть, - Пафнутьев похвалил
Овсова за проницательность. И вот, сам такого не заметив, решил продолжить.
- Если удар сильный, если нож проникает сквозь одежду, кожу, хрящи. На
двадцать сантиметров. То этот человек явно сильнее нежели большинство людей... А
направление удара чуть снизу вверх.,. Так бывает, когда человек знает точку,
куда надо бить, а точку эту в движении поймать непросто... Он её ловит... И бьет
снизу вверх... Он невысокого роста, Паша. Он ниже тебя и ниже меня.
- Это уже кое-что, - сказал Пафнутьев.
- И проворот, - добавил Овсов. - Он проворачивает нож в ране. Он подлый
человек, Паша. Я сомневаюсь... - начал Овсов и замолчал, все ещё сидя с
запрокинутой к солнцу головой.
- В чем ты сомневаешься?
- Я сомневаюсь в том, что он... Он не русский.
- Почему ты так решил? - спросил Пафнутьев больше всего опасаясь, как бы
его вопрос не прозвучал недоверчиво.
- Не могу сказать точно... Рост, спорт, нож, удар в спину... Проворот,..
- Среди нашего брата тоже хватает...
- Я не заблуждаюсь относительного нашего брата... А что, это выгодно -
машины угонять? - Овсов круто переменил тему и, оттолкнувшись от спинки,
посмотрел на Пафнутьева.
- Да, - кивнул следователь. - Сейчас нет ничего более выгодного. Машина,
простой "жигуленок", тянет на десяток миллионов. А если его разобрать и продать
по частям, можно получить ещё больше. Недавно в нашей газете было объявление... У
какого-то мужика угнали иномарку... Он предлагал пять миллионов только за сведения
о возможных угонщиках... То есть, сами угонщики могут вернуть ему машину и
спокойно получить свои пять миллионов, ничем не рискуя.
- До каких мы времен дожили, Паша! - Овсов с недоумением посмотрел по
сторонам. - До каких времен... Миллионы на кону... Раньше ко мне поступали люди с
подбитым глазом, с выбитыми зубами, с отрезанным пальцем...
- А сейчас?
- Я чувствую себя фронтовым хирургом. Я вынимаю пули из тел, зашиваю
ножевые ранения, залечиваю следы пыток...
- И это значит, бывает...
- Все ты прекрасно знаешь. Причем, что интересно - люди даже не признаются
в том, что их пытали. Огнем, холодом, удушением, утоплением. В темном подвале с
голодными крысами оставляют-.. Это очень сильное воздействие. А для женщин
просто предельное. Я бы не вынес. Все бы отдал, все бы подписал, от всего бы
отрекся.
- Так чаще всего и бывает.
- Но некоторые выдерживают?
- Случается... Зато потом мы находим то голову, то ногу... И выясняется - три
ноги, рука только одна, но зато две головы...
- И сколько машин угоняют в сутки? - спросил Овсов.
- В нашем городе... Десятка два в сутки. Бывает больше, бывает меньше...
- А находят?
- Одну... Две... Три... Не больше.
- Куда же они исчезают?
- Кавказ, Прибалтика, Украина... Да и Россия-матушка не так уж мала даже в
безбожно урезанном виде, который ей устроили беловежские зубры... На запчасти
машины разбирают. Их найти, сам понимаешь, уже невозможно.
- Слушай, облаву какую-нибудь устроили бы, а? Ведь краденые машины,
поддельные документы распознать несложно, а?
- Дело в том. Овес, что украденные машины мы иногда обнаруживаем. Бывает.
Случается. Но ещё не было случая, чтобы нам удалось обнаружить поддельные
документы.
- Это как? - не понял Овсов.
- Все документы подлинные, - повторил Пафнутьев. - Подлинные бланки,
печати, штампы... Даже подписи.
- И о чем это говорит?
- Это говорит о том, что десять-пятнадцать миллионов, за которые можно
продать машину, не оседают в одних руках. Они оседают в разных руках. Угонщики в
лучшем случае получают десятую часть. Поэтому машин им требуется все больше. И,
как видишь, им требуются для работы не только классные водители, механики,
сборщики-разборщики, но и мясники.
- У меня нет машины, - сказал Овсов.
- Я тоже как-то обхожусь.., прокурорской, - усмехнулся Пафнутьев. Он тоже
расслабленно сидел на скамейке, подставив лицо нежарким лучам осеннего солнца.
Сложив руки на животе, поигрывал большими пальцами и их вращение то замедлялось,
то ускорялось, полностью отражая разговор и настроение самого следователя. - Как
поживает наш Зомби? - спросил он, подождав, пока мимо пройдет какой-то слишком
уж любопытный больной.
- Ничего поживает. Приветы передает.
- Спасибо. Помнит, значит, меня?
- И тебя помнит, и твое обещание назвать ту красавицу, которую нашли у
него в кармане полгода назад.
- Пусть потерпит денек-второй...
- И назовешь? - недоверчиво скосил глаза в сторону следователя Овсов.
- Назову. Рвется в бой?
- Сегодня вышел па первую прогулку... Гулял по двору, присматривался,
принюхивался... Обошел весь двор, заглянул во все щели... Я за ним из окна смотрел.
- Что же его больше всего заинтересовало?
- Через какую калитку люди выходят, через какую входят... Где забор
проломан, где через него перебраться можно...
- Какой-то у него криминальный интерес...
- Я тоже на это обратил внимание.
- Ну что... - Пафнутьев посмотрел на часы. - Будем прощаться. Овес.
- Подожди... Я не сказал тебе одной важной вещи... Этот мясник... Он левша.
- Что? - вскочил Пафнутьев. - Левша?! И ты молчал?!
- Думал, - невозмутимо ответил хирург. - И у моего Зомби, и у этого парня,
- он кивнул в сторону морга, - удары нанесены слева.
- Но в левую часть спины можно ткнуть и правой рукой?
- Можно, - согласился Овсов. - Все можно... Но эти двое получили удары
слева, в спину, чуть повыше пояса... И оба нападения связаны с машинами - ты сам
это подметил.
- Ладно, - сказал Пафнутьев. - Разберемся. Пока... Скоро приду проведать
Зомби. Пусть готовится.
- К встрече с тобой он всегда готов. Еще неизвестно кому надо готовиться,
- произнес Овсов загадочные слова.
- Не понял? - живо обернулся Пафнутьев.
- Я вот думаю... То ли ты собираешься использовать его в своих планах... То ли
он тебя...
- Даже так? - спросил Пафнутьев почти с восхищением. - Ну-ну!
Частный гастроном господина Халандовского за год преобразился в полном
соответствии со всеми переменами, происходящими по велению президента и его
круглоликих соратников. На окнах появились занавески, продавцы стояли в белых
халатах и накрахмаленных кокошниках. Даже уборщицы, появлявшиеся изредка в
торговом зале, были в неизменно белых халатах и кокошниках, что было явным
перебором, поскольку покупатели простодушно считали, что это продавцы,
оторвавшись от колбас, орудуют тряпками. Сквозь вымытые окна солнечный свет
проникал обильно и беспрепятственно. Да и товаров стало больше, зато покупателей
поубавилось - за килограмм приличной колбасы нужно было отдать половину
зарплаты, а на бутылку хорошей водки люди могли раскошелиться разве что по
случаю золотой свадьбы или найденного в трамвае кошелька.
В ближнем отсеке гастронома расположился коммерческий киоск, или как стали
называть - комок. Здесь продавалась всякая всячина - выпивка, парфюмерия,
газовые пистолеты, автозапчасти, банки с селедкой, заморские трусики, под
потолком были развешаны люстры, пиджаки и юбки.
Но покупали, в основном, жвачку - школьники и" соседней школы. От
смуглолицых продавцов веяло восточной ленью, невозмутимостью и
непредсказуемостью. Глаза их были наполнены негой и тоской. На покупателя
смотрели долго, с какой-то нездешней истомой, словно никак не могли понять - как
он здесь оказался и зачем пришел?
В другом конце гастронома работала установка по поджариванию сосисок.
Восточные люди покупали сосиски здесь же, поджаривали, увеличивали цену в пять
раз и продавали. Поджаривали на вращающихся железных стержнях, сосиски на них
тоже переворачивались, от неравномерного и безжалостного разогрева покрывались
какими-то ненормальными вздутиями, пузырями, напоминающими жженые раны на
человеческих конечностях. Но - покупали. Стараясь убедить себя в этом, что
первое впечатление ложное, что жженые пузыри на сосисках - признак их качества и
свежести...
Пафнутьев давно здесь не был и оглядывался с веселой озадаченностью. На
все перемены смотрел с любопытством, словно все время пытался понять нечто от
него ускользающее. И, наконец, до него дошло - в магазине не было покупателей.
Хотя на витринах он увидел и несколько сортов колбас, и ветчину, и копченые
вырезки, и всевозможные рулеты, от одного вида которых рот наполнился слюной.
Пафнутьев поспешил отвернуться и прошмыгнуть в подсобные помещения. Здесь его
ещё помнили и добраться до кабинета директора ему удалось без помех, хотя
несколько молодых ребят в черных куртках и зеленых штанах проводили его
взглядами. Увидев, что гость уверенно пробирается к директорскому кабинету,
ребята сонно отвернулись.
Пафнутьев постучал.
- Да! - раздался знакомый голос.
- Позвольте? - Пафнутьев робко заглянул в дверь. Халандовский возвышался
над столом в белоснежной сорочке и была во всем его облике какая-то
монументальность, он напоминал ещё не открытый памятник, затянутый белым
полотном в ожидании стечения народа, оркестра и фейерверка. Только голова
памятника, не уместившаяся под покрывалом, торчала наружу, поглядывая на
окружающий мир лениво и величественно.
- О! - вдруг воскликнула голова с неподдельной радостью. - Вот кого я
всегда рад видеть и приветствовать! Паша! Неужели жив?!
- Не уверен, - Пафнутьев перешагнул порог.
- Но жизненно-важные места уцелели?
- Надеюсь, - отвечал Пафнутьев со сдержанной скромностью, чтобы дать
почувствовать хозяину, как он значителен и почитаем.
- Это прекрасно! - Халандовский сделал почти неприметное движение мохнатой
ладонью, вроде как смахнул крошки со стола и сотрудница в белом халате, все
поняв, неслышным облаком выплыла из кабинета. - Садись, Паша! Отдыхай! А то
смотрю, какой-то ты весь изможденный... А?
- Только что из морга.
- Кто-то помер?
- Убили, - Это ужасно, - сокрушенно сказал Халандовский. - Но что делать,
убийства стали приметой нашего времени, наряду с духовной раскрепощенностью,
свободомыслием и рыночным беспределом. Это ужасно, Паша, но нам надо к этому
привыкать. И чем быстрее, тем лучше... - Пока свободою горим, пока сердца для
мести живы, - Халандовский скорбно подкатил глаза к потолку, - Тебе что-то
грозит?
- А как же, Паша!
- Что-то серьезное?
- Увы, - Халандовский развел руки в стороны. - Но забудь об этом! Я рад
тебя видеть, я пока жив и здоров, ты тоже местами сохранился... Предадимся
дружескому общению.
- Ну что ж, предадимся, - Пафнутьев сел у окна, огляделся. В кабинете
директора тоже произошли перемены. Здесь стоял новый письменный стол, кресла
тоже новые, хотя и не такие удобные, как прежде, жестковатые появились кресла,
для деловых переговоров скорее предназначенные, а не для благодушного примечания
гостей. На окне висела сверкающая золотом штора, по блеску своему и по радужному
сиянию выдававшая свое восточное происхождение - не то турецкое, не то арабское.
На стене висел пейзаж, написанный самыми настоящими масляными красками. Раньше
на этом месте висел портрет лысого вождя с растекающимся кровавым пятном на лбу,
потом висел портрет другого вождя - с заплывшими от невоздержанной жизни
глазками и отечным лицом, но в конце концов Халандовский, видимо, плюнул на их
чехарду и повесил картину, которую не нужно менять после каждого митинга,
демонстрации, референдума, после защиты Белого дома, после обстрелов Белого
дома, после ремонта Белого дома...
- Что скажешь? - спросил Халандовский, проследив, как Пафнутьев
осматривает его кабинет.
- Хорошо живешь. Аркаша.
- Все хуже с каждым днем.
- Плохо раскупается товар?
- Не в товаре дело, - Халандовский наклонился и, пошарив в тумбочке стола,
вынул плоскую бутылку смирновской водки. А Пафнутьев лишний раз убедился, что
хотя стол у Халандовского новый, шторы из Сирии и уборщицы в кокошниках, однако,
порядки остались прежними. Далее Халандовский опять сделал неприметное движение
мохнатой рукой и на столе, как бы сами собой, возникли две граненые стопки,
тарелочка с нарезанным балыком, две булочки, и ещё одна тарелочка с маленькими
пупырчатыми огурчиками, один вид которых вызывал нестерпимое желание выпить
стопку водки и немедленно, не теряя ни секунды, бросить такой огурчик в рот
целиком, с хрустом разжевать его, и проглотить, и только тогда перевести дух -
облегченно и счастливо? И почувствовать, как зреет где-то в тебе, ширится и
наполняет тебя радость бытия, радость общения с хорошим человеком, твердая
уверенность, что будет ещё стопка водки, будет ещё огурчик, хрустящий и
брызжущий острым соком и ничто в мире не сможет омрачить и погасить этот
счастливый внутренний пожар в тебе...
Халандовский с безутешным выражением разлил в стопки водку, хорошо разлил,
щедро, не лукавя и не пытаясь остаться трезвым за счет захмелевшего гостя. Потом
придвинул поближе к Пафнутьеву тарелочку с балыком, придвинул вилку, хорошую
вилку, не какую-то там алюминиевую, перекрученную и жеванную, какими сейчас
пользуются в столовых и ресторанах России, сам взял такую же вилку себе и тяжело
с надрывом вздохнул.
- Рановато, - пробормотал Пафнутьев смущенно, но ничего от себя не
отодвинул, потому что пришли времена, когда не можем мы, ну, просто не можем
отказаться от приличного угощения, даже зная, что не ко времени, и неуместно, да
и для здоровья вредно. Не отказываемся. И правильно делаем. Когда оно будет,
следующее угощение, да и будет ли?
- Что рановато? - спросил Халандовский, подняв бесконечно печальные,
черные глаза.
- Пьем рановато... Рабочий день впереди, начальство... То-се... Как-то оно...
- Будем живы, Паша! - перебил Халандовский, не желая слушать это
беспомощное бормотание. Да и знал он, что причитает Пафнутьев вовсе не потому,
что гложет его совесть или не желает он со старым другом стопку водки хлопнуть.
Нет, бормочет он, утешая себя, уговаривая себя, укоряя себя. Перед самим собой
оправдывался Пафнутьев, не более того.
- Прекрасный тост! - произнес, наконец, Пафнутьев внятные слова и, выпив
стопку до дна, тут же сунул в рот огурец. - Какой огурчик, какой огурчик...
Неужели такие ещё где-то растут?
- Растут, - ответил Халандовский и не прикоснувшись к закуске, уставился
на Пафнутьева безмерно грустным взглядом. - Закусывай, Паша" закусывай... А то
если я начну говорить, то аппетит у тебя пропадет. Пока он есть, пользуйся,
радуйся жизни, общайся с девушками... Ты с девушками общаешься?
- Иногда.
- Это хорошо. А я - нет. И жизнь меня не радует.
- Что так? Магазин твой, в личной собственности... Товар идет, друзей
угощаешь...
- Друзей я и раньше угощал, если помнишь...
- Помню, - кивнул Пафнутьев. - Смирновская всегда в радость... Разве нет?
- С горя пью, - мрачно сказал Халандовский. - Разве можно такую водку пить
в радости? Нет, Паша. В радости любая водка сойдет, а вот в несчастье хочется
хоть чем-нибудь себя утешить. Как балычок? - заботливо спросил Халандовский.
- Прекрасный балык, - еле смог проговорить Пафнутьев с набитым ртом. -
Такого ещё не ел. И наверно уже не придется...
- Спасибо. - Халандовский удовлетворенно кивнул, будто Пафнутьев похвалил
его самого. - Спасибо... Езде нарезать?
- Конечно.
- Хорошо... Я попрошу девочек, приготовят.
- Слушаю Тебя, Аркаша, - сказал Пафнутьев. - Я ведь вижу, что-то у тебя
изнутри наружу просится. Поделись. Не таи в себе, это нехорошо.
- Поделюсь, - Халандовский повернул голову к окну, и лицо его, освещенное
слабым осенним солнцем, показалось Пафнутьеву как никогда горестным. - Что
сказать тебе-.. Есть такая фамилия... Байрамов. Слышал?
- Нет, не приходилось!
- Счастливый ты человек. "Паша. - Пора тебе эту фамилию знать... Мне
кажется, пройдет совсем немного времени и все твое заведение...
- Ты имеешь в виду прокуратуру?
- Да... Все ваше заведение может посвятить себя этому человеку. Если,
конечно, он позволит вам заняться его персоной.
- А может и не позволить? - усмехнулся Пафнутьев.
- Может, - кивнул Халандовский без тени улыбки. - И не сомневайся.
- Чем же он занимается?
- У него много интересов... Чрезвычайно разносторонняя личность. С подобным
мы ещё не сталкивались.
- Мы - это кто? - уточнил Пафнутьев.
- Я не сталкивался, и ты тоже... Это совершенно новое явление в нашей жизни.
Подобного не было. В том питательном бульоне, в который наши демократы
превратили Россию, вырастают такие чудовища, такие невиданные монстры, что...
Дрожь пробирает в собственной постели.
- Это потому, что с девушками не общаешься, - рассмеялся Пафнутьев.
- Паша! - строго сказал Халандовский. - Прекрати. Не надо смеяться. Все
гораздо серьезней, чем может показаться... Выпьем по стопке и я продолжу, -
Халандовский ткнулся толстой стопкой в стопку Пафнутьева несколько поспешно и
капелька драгоценной влаги потекла по его пальцам, но он этого не заметил.
Выпил, хрустнул огурцом, потом сунул в рот ещё один Убедившись, что Пафнутьев
тоже расправился со своей стопкой и уже приступил к балыку, Халандовский решил
продолжить. - Паша... Все то, с чем ты сталкивался в своей жизни до сих пор... Это
детский сад. Ну наделал мальчик, в штанишки, ну дернул девочку за косичку, ну
опрокинул манную кашу на белую скатерть... Вот так примерно.
- Вот такой крутой бандюга? - озадаченно спросил Пафнутьев. - Почему же я
о нем ничего не знаю?
- Паша, ты не понял. Не бандюга. Все проще и страшнее - но человек. Он
мутант. Знаешь, писали газеты, что в московском метро крысы развелись в
человеческий рост?
- И ты веришь?
- Верю! - твердо сказал Халандовский. - Раньше не верил, а когда в городе
появился Байрамов, я и в московских крыс поверил. Это - мутант. Все издержки,
злоупотребления, преступления, младенцы в мусорных ящиках, человеческие головы в
городских скверах, вокзальные дети, которых можно выменять за бутылку водки -
вот все это вместе взятое привело к появлению новых существ. На земле до сих пор
ничего подобного не было. Представь себе, что вирус спида вымахал в человеческий
рост! Представил? Вот это и есть Байрамов.
- Познакомимся, - кивнул Пафнутьев и бросил в рот последний огурчик. -
Хорошие были огурчики.
- Лучше не надо с ним знакомиться.
- Почему?
- Опасно.
- Если не возражаешь, я ещё глоточек пригублю, а? Для храбрости... А?
- Наливай... И мне тоже. Он редко бывает в городе. Чаще его можно поймать в
Германии. Есть какой-то маленький городок, там его берлога. Оттуда звонит,
пишет, шлет факсы... Но бывает и здесь. Но только в высших сферах.
- Или в самых низших, - добавил Пафнутьев.
- Почему ты так решил?
- Потому что это одно и тоже. Высшие сферы - они же и низшие.
- Может быть, - согласился Халандовский. И, помолчав, добавил. - Да,
наверно, так и есть. Ты прав.
- Чем он тебя достал, Аркаша?
- Положил глаз на мой магазин.
- Ну и пусть! Не дотянется из Германии-то!
- Уже дотянулся. У меня каждый день ревизии, проверки, какие-то типы
устраивают драки прямо в магазине, бьют бутылки, сдирают шторы с окон,
санитарные инспекторы не вылезают из моих подвалов, во дворе у моих окон какието
самосвалы без опознавательных знаков вываливают горы зловонного мусора... На
меня все время составляют протоколы, акты, собирают показания подставных
свидетелей, подкарауливают моих покупателей, взвешивают их покупки и опять акты,
протоколы... При том что я знаю - мой магазин едва ли не самый лучший, самый
чистый...
- И кто стоит за всей этой деятельностью?
- Байрамов.
- Он может быть заказчиком... Но кто-то Должен и осуществлять эту компанию.
Я не поверю, если ты скажешь, что не знаешь.
- Колов.
- Но у него же милиция! Зачем ему магазин?
- Магазин нужен Байрамову. Прикинь - центр города, прекрасное помещение,
рядом остановки автобуса и троллейбуса, вокруг жилой массив, покупателей полно...
Верные люди мне уже донесли - вопрос решен. На самом высоком уровне.
- Сысцов? - спросил Пафнутьев.
- Да. Он свое уже получил и теперь отрабатывает. И отработает. Мне уже
дали понять - выметайся подобру-поздорову, пока с тобой ничего не случилось.
- Аркаша, и ты вместе со всей своей торговой братией не можешь дать отпор?
- Послушай меня, Паша... Я же сказал - мутант. Все, что происходит в нашем
городе в эти дни - происходит впервые. И заметь - как и во всей России. Не было
у нас такого. Деньги, валюта, связи, наемные убийцы - все идет в дело. Паша...
Только между нами... Подозреваю, что Байрамов положил глаз не только на мой
магазин.
- Еще что-то присмотрел?
- Мне кажется... Он наш город присмотрел.
- Да ну... Ты паникуешь.
- Ты знаешь сколько магазинов только в центре принадлежит Байрамову?
- Сколько?
- Семь. Это только магазинов... Я не говорю о другом... Баня, школа, институт...
- Авось! - сказал Пафнутьев все ещё не в силах проникнуться чувством
опасности.
Халандовский наклонился к тумбочке, достал ещё одну бутылку водки, с
хрустом свинтил пробку и, не говоря ни слова, наполнил стопки. После этого,
убрав бутылку, он постучал кулаком в стенку за спиной. Там возникло какое-то
движение, что-то звякнуло, скрипнуло и через несколько секунд дверь в кабинет
открылась и женщина, пышная и белоснежная, как облако, вплыла, держа в руках
поднос. Пафнутьев стыдливо бросил взгляд на закуску - свежие помидоры, тонко
нарезанная копченая рыба, несколько кружочков свежеподжаренной домашней колбасы,
от которой сумасшедше пахло мясом и чесноком.
- "- Аркаша! Так нельзя! - в ужасе воскликнул следователь, но Халандовский
только досадливо махнул рукой - нашел, дескать, на что обращать внимание.
Женщина-облако неслышно выплыла из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь, и
снова собутыльники остались вдвоем. Халандовский придирчиво осмотрел принесенную
закуску, бросил вопросительный взгляд на Пафнутьева.
- Ничего? - спросил он. - Есть можно?
- Что там есть! За такое угощение и сесть можно! Если, конечно, узнает
Анцыферов, что меня вот так потчуют!
- Твоего Анцыферова потчуют не так, - проворчал Халандовский. - Я знаю,
как его потчуют, - он поднял свою стопку, подождал пока Пафнутьев, преодолев
смущение, поднимет свою, чокнулся и молча выпил. Посидел некоторое время, с
горестной задумчивостью глядя на поднос, потом, словно преодолевая себя,
подцепил вилкой половинку помидора, посмотрел на него, как бы все ещё колеблясь,
и сунул в рот. И отвернулся к окну, давая возможность Пафнутьеву бесконтрольно
наслаждаться рыбьим балыком.
- Если кому-нибудь расскажу, чем меня угощает Халандовский... Мне никто не
поверит.
- Тогда и рассказывать нечего... Он хочет завалить мой магазин зарубежным
тряпьем, электроникой, зажигалками и прочим дерьмом. У него ведь не только
магазины! У него баня, школа... У него автостоянка, заправочная станция,
автомастерская... Говорю же - он положил глаз на наш город.
- Автостоянка? Заправочная станция? - переспросил Пафнутьев, - последнее
время его настораживало все, что касалось машин.
Халандовский не ответил. Он подцепил вилкой несколько срезов рыбы и сразу
сунул их в рот.
- Моих девочек несколько раз ловили на недовесах, представляешь? При том,
что я могу голову положить на прилавок - не было недовесов. Они, вонючки
вонючие, никак не могут отказаться от прежних обвинений. Времена переменились.
Мне выгоднее не делать недовесов. Мне выгоднее работать честно. Чтобы все знали,
Халандовский - это фирма, это надежно, это качественно. Мне незачем делать
недовесы - я сам устанавливаю цену на товар. На кой черт мне эти старые
большевистские хохмы? И девочкам своим я наказал строго-настрого - пусть лучше
будет больше, но ни в коем случае этих вульгарных приемов прошлого. И вот уже
несколько актов - недовесы. Девочки ревут, клянутся и падают передо мной на
колени - утверждают, что работали чисто. Я верю девочкам. Меня они обманывать не
будут. Мои девочки - честные работники и прекрасные люди. И девочки хорошие, -
добавил Халандовский несколько смутившись.
Пафнутьев не мог не улыбнуться, вспомнив полных румяных женщин в белых
халатах и кружевных кокошниках, женщин, о которых говорят, что лифчики они
надевают каждый раз на новое место, потому что не имеет значения, куда именно
она наденет этот лифчик.
- Ты вот улыбаешься, а внешний вид продавца, здоровый, доброжелательный,
добродушный вид действует на наших дистрофичных покупателей, как витамин! Как
калория! Они идут в мой магазин может быть, не столько за покупками, сколько
затем, чтобы полюбоваться на моих девочек, набраться от них силы, уверенности,
здоровья.
- И подышать вот этими запахами, - Пафнутьев кивнул на поднос.
- Да, и понюхать, - кивнул Халандовский не возражая.
- Откуда у Байрамова деньги? - неожиданно спросил Пафнутьев.
- Ты где работаешь? В прокуратуре? Кем работаешь? Начальником? Тебе каждый
день кладут на стол сводку происшествий? Читай. Думай. Делай выводы.
- Значит, его деньги криминальные?
- Паша... Это мутант. Чудовище. Осьминог. Динозавр.
- И ты утверждаешь, что Колов...
- Я ничего не утверждаю! - резко перебил Халандовский. - И стараюсь не
произносить святых имен в этом прибежище торговли и обмана. И тебе не советую.
Что вы за люди, не понимаю! Как вы можете работать с такими длинными и
бестолковыми языками?!
- Виноват, - Пафнутьев сложил руки на груди точь-в-точь, как это делал
эксперт Худолей, когда тому очень хотелось выпить. И осознав это, он вспомнил,
зачем заглянул к Халандовскому. - Да, чуть не забыл, Аркаша...
- Говори, Паша, - Халандовский склонил голову, выражая готовность
выслушать все, до конца и не перебивая.
- Бутылка нужна... Только наша. В киосках боюсь покупать.
- И правильно. Водку бери только у меня. Продают такую отраву, такую
гадость.. Сами печатают наклейки, сами разводят какие-то технические спирты,
сами разливают, устанавливают пену... В своих же киосках и продают. А люди мрут.
Паша, люди мрут в самом прямом и полном смысле слова.
- Знаю, - кивнул Пафнутьев.
- А почему не сажаешь?
- Сложно это, Аркаша. Рыночные отношения...
- А меня на недовесах ловят! - глаза Халандовского в первый раз сверкнули
гневно и оскорбленно.
- Разберемся.
- Один мой приятель специально в машине, в бардачке отраву держал. С виду
водка, как водка... А в ней отрава. И об этом знал только он. А водку эту, это
угощение он держал специально для угонщиков, И надо же - угнали.
- Машину угнали? - уточнил Пафнутьев, опять насторожившись.
- Ну! И все у них получилось, все удалось. Угнали, скрылись, спрятались.
Обшаривая машину, нашли бутылку. И на радостях выпили.
- И им стало плохо? - предсказал Пафнутьев.
- Нет! - отверг Халандовский подсказку. - Они умерли в течение десяти
минут.
- Какой кошмар! - ужаснулся Пафнутьев, поднимаясь. - Мне пора, Аркаша. До
скорой встречи.
- Нет, ты мне скажи - судить этого мужика будут?
- Не стали мы его судить, - устало проговорил Пафнутьев. - Он сказал, что
сам купил эту водку за полчаса до того, как угнали машину.
- Так ты знаешь эту историю... - разочарованно протянул Халандовский.
- Я все знаю.
- А про Байрамова не знай!
- Теперь знаю и про Байрамова, - Пафнутьев протянул руку. - Не дрейфь,
Аркаша. Разберемся.
- Только не очень долго, Паша... Силы мои на исходе. И деньги тоже. Ведь
деньгами приходится все погашать.
- Будут новости - звони. А это за бутылку для эксперта, - Пафнутьев
положил на стол три тысячи рублей.
- Ты меня смешишь, Паша, - горько усмехнулся Халандовский, смахивая деньги
в ящик стола.
- Посмеемся вместе, Аркаша.
- Неужели придет такой час? - проговорил Халандовский, когда Пафнутьев уже
"покинул его кабинет. - Неужели придет такой час, - повторил он, пряча пустую
бутылку в тумбочку стола.
Знаменитый нос Дубовика, налитый неведомой жизненной силой, завис над
протоколом в каком-то горестном ожидании - перед ним сидел заплаканный пожилой
человек, который, похоже, не в силах был произнести ни единого слова. И Дубовик,
пригорюнившись, терпеливо ждал, пока свидетель придет в себя, справится с
волнением, слезами и переживаниями. То ли сочувствовал ему Дубовик, то ли скучал
в ожидании.
Заглянувший в дверь Пафнутьев увидел эту невеселую картину и уже хотел
было уйти, но очнувшийся Дубовик сделал ему неприметный жест рукой - заходи,
дескать, не помешаешь. Пафнутьев вошел в кабинет, в котором до прошлого года
обитал сам, и втиснулся в угол между шкафом, до сих пор набитым знакомыми
вещдоками, и батареей парового отопления. Он положил на неё руку - ребра батареи
были холодны, хотя уже неплохо бы и затопить, прохладно в кабинете.
- Повторим, а то я не все понял, не все запомнил, - сказал Дубовик для
Пафнутьева, чтоб тот вошел в суть разговора. - Вы утверждаете, Николай Петрович,
что все произошло на ваших глазах?
- Господи! Да на балконе я стоял, на балконе! И все видел. Я часто стою на
балконе - машину стерегу. Нынче ведь угоняют полсотни машин в сутки! Находят
две-три... Так что при любой свободной минуте выхожу на балкон. И покурить, и
чайку попить, и с соседом поговорить... Он на своем балконе - внучку пасет, чтоб
маньяк какой не съел, я на своем - на "девятку" поглядываю...
- И тут вы увидели этих людей, - Дубовик прервал слишком уж подробный
рассказ потерпевшего и направил его слова в нужное русло.
- Да. Увидел, - Николай Петрович замолчал, ожидая следующих вопросов.
- И что?
- Ну что... Потолкались они, походили... Я подумал вначале - ждут кого-то...
Люди, как люди... У меня и мысли не возникло, что они собираются машину угнать... А
оно вона что вышло.
- Дальше... Что было дальше?
- Вижу, что один из них, маленький такой, вроде как парнишка с виду, ещё в
школу ходит... Старшеклассник, вроде... Так вот, подходит он к моей красавице...
- К кому подходит? - уточнил Дубовик.
- Ну, к "девятке"... Красавицей я её называл, когда жива была... То есть"
когда её ещё не угнали... Подходит, сует что-то в дверной замок, дверца и
распахивается. Я и слова не успел произнести, прямо дыхание во мне остановилось...
Как ему удалось, что он такое сделал - ума не приложу. Всего полчаса назад я был
внизу, у машины, запер все замки, проверил все двери и тут такое...
- Это потрясающе! - вмешался в разговор Пафнутьев. - Скажите, малыш,
который дверь открыл... Он что, один был?
- Нет, - воскликнул старик. - В том-то и дело. Только дверь открылась,
возникают ещё двое... Малыш влез в машину, второй сел за руль, третий уже дергает
заднюю дверцу... Изнутри ему уж кнопку поддернули...
- А вы?
- Я, конечно, в крик! А что мне было делать? Сбежать вниз с пятого этажа
без лифта в моем возрасте... Да ещё пересечь двор, это метров пятьдесят... Добраться
до машины... Они к этому времени будут уже в другом конце города.
- Значит, вы остались на балконе и продолжали кричать?
- Да. Продолжал кричать, - подтвердил Николай Петрович с некоторой обидой
в голосе. Что-то, видимо, не понравилось ему в том, как поставил вопрос
Пафнутьев. - И тут вижу - идет Степан с дочкой. Степан! - кричу я ему. - Смотри!
- Степан - это кто? - спросил Дубовик.
- Сосед. Прекрасный человек! Живет в первом подъезде! Простите.., жил.
Похоронили вчера... - старик замолчал снова, видимо, перенесясь в печальные
события, и Пафнутьев вдруг увидел, что тот попросту не может продолжать - слезы
навернулись на его глаза и безутешно падали вниз. Старик начал суматошно искать
носовой платок, нашел его в каком-то кармане уже в виде мокрого комка и принялся
промокать глаза. - Простите, не могу... Как вспомню... Не могу.. Степан с дочкой
шел... Дочке пять лет... Выросла на наших глазах... Когда они с женой вместе шли кудато,
Оленьку у нас оставляли... Его жена позвала их ужинать.. Сам слышал - вышла на
балкон, какое-то время смотрела на отца с дочкой, как прощалась, ей-Богу... Потом
позвала... И Степан направился домой. Позвал Оленьку, она тут же подбежала...
Послушный ребенок... И они пошли к дому. Оленька что-то рассказывала ему, он
смеялся, подбросил её, снова на землю поставил, сейчас, говорит, маме расскажем...
Рассказали, - старик помолчал, глядя мокрыми глазами в окно. Потом
спохватившись, посмотрел на Дубовика, на Пафнутьева - он, похоже, не мог
вспомнить - давно ли сидит, давно ли вот так молчит.
- Что было дальше, - осторожно напомнил Пафнутьев.
- Черт меня дернул крикнуть Степану... Дескать, смотри, в машину в мою ктото
лезет... Гори она синим огнем, пропади она пропадом... Говорят покупай, покупай,
а то деньги все равно в труху превратятся... Купил. Не столь для езды, сколько
деньги спасал... Спас, называется. Ни денег, ни машины, ни Степана...
Пафнутьев сидел опустив голову и внимательно рассматривал собственные
ладони. Он не мог перебить старика и попросту ждал, когда тот снова выйдет на
тропу связных показаний. Впрочем, и эти вот его причитания тоже имели смысл -
они давали представление о том, что произошло, правда, несколько с другой
стороны. Хотел было задать вопрос Дубовик, но Пафнутьев остановил его - пусть,
мол, выплачется. Кто-то заглянул в дверь. Дубовик ответил кому-то по телефону,
сам позвонил...
Наконец, старик взял себя в руки, резко, насухо вытер глаза рукавом,
поднял голову.
- Простите, - сказал он. - Который день плачу и не могу остановиться. Как
вспомню Степана, как вспомню Оленьку... Так реву. Баба бабой...
- Итак, вы крикнули с балкона Степану, что, дескать, в вашу машину лезут
чужие люди, - проговорил Дубовик. - Что произошло дальше?
- Ну что... Оставил он Оленьку на дорожке, а сам бросился к машине... Выволок
из-за руля этого длинного, рыжего... Просто захватил его за шиворот и выволок, как
кутенка... Он же здоровый мужик был, наш Степан... Во дворе ребята соревновались...
Знаете, локти ставят на стол, ладонь в ладонь и кто кого положит. Так вот,
Степан всех укладывал, и левой рукой, и правой. Знал, что сильнее других, потому
и вмешался... Он бы и с этими без труда расправился, если бы не черный - Какой
черный? - негромко, как бы между прочим спросил Пафнутьев, опасаясь вспугнуть
воспоминания старика.
- Ну, выскочил черный...
- Откуда выскочил? Из машины?
- Нет, в машине были только трое... Длинноволосый, потом малыш и ещё один...
- А черный откуда взялся?
- Черт его знает! Я видел этих троих - Малыш, рыжий и ещё один... В зеленых
штанах. Знаете, модно сейчас короткую стрижку делать... Вроде, как спортсмен.
Раньше мы такую стрижку называли "под польку". Впереди небольшой чубчик, а сзади
все выстрижено... Прическа для людей не очень образованных - шахтеры так
стриглись, шофера, - шелупонь приблатненная...
- А черный? - напомнил Пафнутьев.
- Да, черный, - повторил старик и снова замолчал, унесясь в тот вечер, в
те трагические события. - Выскочил черный... Вроде как из кустов? - он не столько
утверждал, сколько спрашивал, словно ожидая, что Пафнутьев подтвердит его
догадку. - Может, он и раньше там прятался... А?
- Значит, их было четверо? - спросил Дубовик.
- Четверо? - "- удивился старик и замолчал. - Погодите, надо подумать... -
увидев в руках несуразный комок носового платка, он с недоумением посмотрел на
него и сунул в карман. - Знаете, получается, что четверо. Эти трое возникли
вначале, потом появился четвертый... Черный.
- А почему вы называете его черным? - спросил Пафнутьев.
- Даже не знаю...
- Ну, а все-таки! - продолжал настаивать Пафнутьев, дав знак Дубовику
воздержаться от вопросов.
- Знаете, мне показалось, что он весь в черном... И штаны, - и куртка...
Сейчас модно такие куртки носить... Вроде, как шик, вроде, как моложе кажешься...
- Кожаная куртка?
- На расстоянии трудно наверняка определить... Но не исключено... Скорее всего
кожаная, - уже тверже сказал старик, почесав и взлохматив густые седые волосы. -
Такие ребята не будут носить куртки из клеенки, из заменителей. Это для них
вроде, как позорно.
- Тоже верно, - согласился Пафнутьев. - А этот черный... Высокий? Низкий?
- Высокий? - переспросил старик. - Нет, он был ниже Степана. Чуть ли не на
голову ниже.
- А прическа?
- Не помню... Но был он без головного убора... Это точно. И волосы у него
черные.
- Вы видели, как он ударил Степана ножом?
- Знаете, самого удара не видел. Помню только, что этот черный вроде как
на секунду приник к Степану сзади... И тут же отпрянул в сторону. Просто
отпрыгнул... А когда Степан упал... Черный подошел к нему и вытер об него свой нож,
- на глаза старика опять навернулись слезы. - Представляете, каким зверем надо
быть, каким...
- Подождите! - жестковато перебил старика Пафнутьев, не давая тому
расслабиться и снова впасть в слезливость. - Вы утверждаете, что когда Степан
упал, черный снова подошел и вытер нож об одежду Степана? Я правильно понял?
- Да, он так и поступил... Когда мы сбежались к Степану, он был уже мертв...
Не дышал и лицо такое... Серое. Сразу видно, что мертвый. Я наклонился к нему и
увидел на подкладке куртки кровавое пятно... У него на куртке была светлая
подкладка, в полосочку, шелковистая такая... И по пятну я понял - нож вытер. И я
подумал - какой зверь, какой...
- Вы сказали, что этот черный приник сзади к Степану на какое-то время?
Правильно?
- Да, так оно и было.
- Что значит приник? Объясните.
- Ну, как... Подскочил сзади, не помню, откуда именно он возник. И как бы
прижался к Степану... К спине.
- Прижался к нему правым боком или левым? Может быть, прижался всем телом?
Или только грудью?
Старик некоторое время с недоумением смотрел на Пафнутьева, пытаясь понять
вопрос, потом повернулся к Дубовику, словно за помощью - дескать, как понимать?
- Отвечайте! - сказал Пафнутьев.
- Видите ли... Я смотрел сверху, с пятого этажа... И Степан, и черный были ко
мне спиной... И мне показалось, что на короткое время этот тип прижался к Степану...
Подбежал к нему, или подпрыгнул даже...
- Вот так? - Пафнутьев поднял из-за стола Дубовика, поставил его лицом к
окну, а сам подошел сзади и на секунду прижался грудью к тощеватым лопаткам
Дубовика.
- Примерно, - старик не понимал, чего от него добиваются следователи.
- Или вот так? - Пафнутьев на этот раз прижался к левой лопатке Дубовика
своим правым боком.
- Мне думается, что было так, как вы показали первый раз, - несмотря на
растерянность, старик твердо держался за свои показания. - Простите, не понимаю
вопросов... Если объясните в чем дело, я смогу говорить более толково...
- Хорошо, - Пафнутьев колебался, но потом все-таки решил поделиться своей
догадкой. - Дело вот в чем... Если все происходило как вы рассказываете, значит,
этот черный - левша. Удар ножом нанесен в левую часть спины. Если же убийца
прикоснулся к Степану правым боком и нанес удар правой рукой... То он правша.
Понимаете?
- Более или менее...
- А для поисков убийцы имеет большое значение - левша он или правша.
- Ага, - кивнул старик, давая понять, что он понял, чего от него
добиваются. Его взгляд остановился, упершись в доски пола и некоторое время все
молчали, стараясь не помешать его сосредоточенности. Старик несколько раз
качнулся вправо, влево, видимо, представляя события того вечера.
- Знаете... Все-таки он навалился на Степана всем телом. Как я и говорил.
- Левша, - кивнул Пафнутьев. - Что и требовалось доказать. Значит, это он...
Мясник.
- Тебе и профессия его известна? - удивился Дубовик.
- Нет. Суть. Он мясник. Так его и назовем. Подготовишь ориентировки во все
отделения милиции... Невысокий, широкоплечий, одевается в черное, сам тоже
смугловатый... Левша. Жесток, вооружен ножом, не прочь покрасоваться. Одна эта
подробность чего стоит - наклонился и вытер нож об одежду убитого... Связан с
автоугонщиками. Его берегут. Держат на крайний случай. Возникает только при
опасности срыва всей операции. Не появись тогда Степан, не появился бы и Мясник.
- Где искать? - спросил Дубовик.
- Сам знаешь... Рестораны, вокзалы, коммерческие киоски, рынки... Драки,
случаи применения ножей, все самое незначительное, что связано с угонами, с
машинами, с запчастями и авторынками, все что связано с гаишными грешками... Под
самый жесткий контроль. И - мне на стол.
- Все понял, - кивнул Дубовик.
- К вам просьба, - Пафнутьев повернулся к старику. - Будет время -
погуляйте по тем местам, которые я только что назвал. Вас этот человек не видел,
вы ничем не рискуете. Чего не бывает, вдруг мелькнет знакомая фигура в черном,
а? Не возражаете?
- С удовольствием, - несколько невпопад ответил старик, поднимаясь.
- Насчет удовольствия, не знаю, - усмехнулся Пафнутьев. - Наверно, всетаки
ниже среднего... Но случается всякое. Сами ничего не предпринимайте.
Увидите - сразу к нам. Или позвоните... Запишите телефоны...
Из окна своего кабинета Пафнутьев видел, как старик спустился по
ступенькам, осторожно переставляя несильные ноги. Сделав несколько шагов,
опустился на скамейку. Шел мелкий осенний дождь, изредка с деревьев срывались
желтые листья, но старик, похоже, ничего не замечал. Потом спохватился, надел
кепку, тяжело поднялся, опершись на спинку скамьи, и медленно зашагал к
автобусной остановке.
Был у Пафнутьева друг, о котором не знала ни единая живая душа. И о том,
что у того есть приятель по фамилии Пафнутьев в должности начальника
следственного отдела прокуратуры, тоже никто не догадывался. Друг о друге знали
только они сами Никто не видел их вместе. Если приходилось перезваниваться по
телефону, они никогда не называли друг друга по имени и старались побыстрее
закончить разговор. В их записных книжках не было телефонов друг друга - помнили
наизусть.
Пафнутьев со своим другом виделись чрезвычайно редко, при самой крайней
необходимости, и каждый знал - если второй просит встречи, значит его прижало
по-настоящему. Да, в самых трудных обстоятельствах, при смертельной опасности
помочь, выручить, спасти может только он, никому не известный друг. А то, что он
никому не известен, каждому давало уверенность в надежности другого. И позволяло
самому быть надежным.
Звали этого человека Ковеленов Евгений Вадимович.
Он был вор.
Хорошим вором был Ковеленов, без болезненной жестокости, алчности или
какой-то там подловатости. Работал в одиночку, предпочитал брать квартиры. Не
нуждался ни в наводчиках, ни в сообщниках. Увязавшись на улице за женщиной в
роскошном манто, без труда узнавал квартиру, где можно было поживиться.
Мальчишка, купивший в киоске две-три видеокассеты, тут же разоблачал
состоятельность своих родителей. А замызганный мужичонка, взявший в киоске
большую бутылку смирновской, наводил его на свою богатенькую берлогу. Иногда
Ковеленов попадался.
Это бывает с каждым. Ошибка, недоработка, случайность...
И тогда перед ним стояла одна-единственная задача - побыстрее сообщить
Пафнутьеву. А тот делал все возможное, чтобы Ковеленова из беды выручить. Задача
осложнялась тем, что Пафнутьев не мог делать это в открытую, ему нельзя было
светиться. Спасти Ковеленова нужно было столь изящно, чтобы никому и в голову не
пришло, какие силы задействованы, какие люди приняли участие в судьбе
квартирного вора. До сих пор удавалось и Ковеленов каждый раз убеждался в
могуществе своего покровителя. И в меру сил тоже старался быть полезным.
Да, Ковеленов работал на Пафнутьева. И больше ни на кого. Можно сказать
иначе - Ковеленов отрабатывал те благости, которые оказывал ему Пафнутьев в
самые тяжелые минуты жизни. Как Пафнутьев бросал все силы, чтобы спасти
Ковеленова, так и тот мог продать кого угодно, лишь бы выполнить просьбу
следователя.
Дружба их началась давно, когда Пафнутьеву однажды пришлось допрашивать
Ковеленова. Попался тот случайно, совершенно бездарно - его задержали прямо в
квартире, с чемоданом, в котором уже были уложены хозяйские ценности, а тут
появляется хозяин, да ещё с друзьями, да все навеселе... В общем, получилось очень
смешно и печально. Ковеленову тут же, куражась и посмеиваясь, набили морду,
хорошо набили, потешаясь поволокли в милицию и сдали его тепленького, хотя тот
умолял простить его и отпустить к единственной дочери. Насчет дочери он не врал
- жена в свое время бросила его с этой самой дочерью и навсегда исчезла из их
судьбы. Дочь выросла, стала красивой и горделивой, деньги у отца брала охотно,
но как бы снисходя, как бы оказывая ему одолжение, поскольку понимала, откуда у
него деньги. А вот общаться с ним не желала. Бедный Ковеленов страдал, поскольку
дочь любил, ни изменить ничего не мог. После нескольких безуспешных попыток
найти общий язык с красавицей, бросил это и замкнулся в себе. Жил скромно,
одевался без вызова, ел мало и не пил вовсе.
И вот тогда, выслушав вопросы Пафнутьева, ознакомившись с документами,
показаниями хозяина и его приятелей, которые дружно и весело изловили злодея,
убедившись, что спасения нету, Ковеленов отодвинул от себя все эти уличающие его
бумажки и проникновенно посмотрел на Пафнутьева.
- Начальник, - сказал он тихим голосом. - отпусти меня с Богом... Ты можешь,
я знаю. И ребята эти не будут возражать, - он кивнул на показания.
- Мысль, конечно, интересная, - усмехнулся Пафнутьев.
- Отпусти, начальник. Я отработаю. Ты не пожалеешь.
И Пафнутьев ему поверил. И отпустил. Поговорил с потерпевшим, тот снял
обвинение, правда, запросил компенсацию за моральный ущерб, великовато запросил,
Но тут уж жлобиться было нельзя. Пафнутьев сам одолжил денег у Халандовского,
вручил их Ковеленову, тот погасил ущерб, через некоторое время совершил кражу
более удачную, вернул долг Пафнутьеву, а тот отнес деньги Халандовскому, так что
директор гастронома даже не подозревал, кого выручил и спас.
Ковеленов вышел на свободу чисто и для своего окружения" и для окружения
Пафнутьева, получив, таким образом, возможность оказывать следователю прямо-таки
неоценимые услуги. Для общего торжества справедливости он делал, наверно, не
меньше, чем его высокопоставленный друг.
Выглядел Ковеленов вполне прилично, напоминая по внешнему виду не то
школьного учителя, не то больного и потому непьющего слесари, не то частника,
подрабатывающего на ремонте старых телевизоров. Носил галстук, правда, неважный,
не получил он должного воспитания для того, чтобы носить точный галстук.
Впрочем, вполне возможно, что плохие галстуки он носил сознательно, чтобы не
светиться, потому что в наше время надеть приличный галстук, значит "выдать себя
в чем-то важном. Был он худощав, с лицом несколько помятым превратностями жизни,
говорил мало и негромко, что Пафнутьеву нравилось. Не пытался Ковеленов стать
ближе, не пытался распотешить его анекдотом, хотя забавных случаев в его
воровской жизни было, надо полагать, достаточно. Вообще, к Пафнутьеву Ковеленов
относился предупредительно, сознавая разницу в общественном положении. Но и не
угодничал, не лебезил, не стремился показать свое усердие и исполнительность. Их
беседы чаще всего напоминали разговор двух соратников в равной степени
озабоченных возникшей проблемой и в равной степени ответственных за её скорейшее
разрешение. Оба прекрасно понимали, что если уж прозвучала просьба о встрече, то
положение крайнее. Это не просто предложение встретиться, это крик о помощи. По
пустякам, по житейским надобностям никто из них другого не беспокоил, хотя оба
немало могли бы сделать друг для друга.
И, глядя в окно на старика, который удалялся от прокуратуры по мокрой
осенней улице, Пафнутьев неожиданно для себя вдруг понял - пора подключать
Ковеленова. Он ещё раз мысленно прокрутил все происшедшие за последние дни
события и опять пришел к тому же - пора.
Пафнутьев набросил плащ, ещё не успевший просохнуть, и, подняв воротник,
вышел из прокуратуры. На крыльце посмотрел в небо, наслаждаясь мелкой водяной
пылью, которая сыпалась откуда-то сверху. И, не задерживаясь, направился в
сквер, где, как он знал, есть работающий телефонный автомат.
- Здравствуйте, - сказал он.
- Здравствуйте, - ответил Ковеленов, сразу поняв, с кем он говорит.
- Как поживаете?
- Спасибо, ничего, - словами оба обменивались совершенно нейтральными,
такими, которые ни у кого не могли бы вызвать никакого интереса.
- Как сегодня со временем?
- Нормально.
- Через час устроит?
- Вполне.
И оба, взглянув на часы, одновременно повесили трубки. Встреча должна была
состояться не просто через час, а точно через час, Ни одной минуты лишней никто
ждать не должен. Место было назначено давно и пока не вызывало подозрений.
Ковеленов на небольшой скорости подъезжал на машине к скверу, который зарослями
кустов выходил на дорогу. А едва останавливался у неприметной тропинки, из
кустов в машину протискивался Пафнутьев. И "жигуленок" тут же трогался с места.
Даже если бы за Ковеленовым следили, если бы следили и за Пафнутьевым, вряд ли
кому-то удалось бы заметить, кто именно сел в машину, в какую машину, да и сам
факт того, что кто-то подсел в те считанные секунды, пока машина стояла у
кустов, установить было непросто. Важное значение оба придавали согласованности
действий. За минуту до назначенного времени Пафнутьев выходил на тропинку,
которая вела через кусты и, не торопясь шагал к месту встречи - фонарный столб с
дорожным знаком, разрешающим поворот направо. И одновременно трогалась машина
Ковеленова, стоявшая до этого в трехстах метрах у небольшого магазина. У столба
с дорожным знаком машина останавливалась и ещё не было случая, чтобы она
простояла больше минуты. Этого времени вполне хватало, чтобы Пафнутьев по
тропинке приблизился к столбу, протиснулся сквозь кусты и упал на заднее
сидение.
- Одна минута, - это уже плохой результат, - сказал как-то Ковеленов.
- Согласен, - кивнул Пафнутьев.
И с тех пор им стало хватать и полминуты - оба неожиданно для себя
осознали, что тридцать секунд - это очень большое время.
- Здравствуйте, Евгений Владиславович, - Пафнутьев плюхнулся на сидение и
захлопнул за собой дверцу. Сегодня им хватило десятисекундной остановки.
- Рад вас видеть, Павел Николаевич, в добром здравии, - ответил Ковеленов,
сворачивая вправо и вливаясь в общий поток транспорта - Что нового в жизни?
- Сама жизнь каждый день поворачивается все новой стороной, - ответил
Пафнутьев. - И все более неожиданной. А у тебя. Женя? Все в порядке?
- Да, можно и так сказать.
- Появились крутые ребята. Женя... Очень крутые. Даже как-то непривычно.
- Чем занимаются?
- Угоняют машины. "Девятки" любят.
- Все "девятки" любят, - кивнул Ковеленов.
- Не останавливаются ни перед чем.
- Есть трупы?
- Есть.
- Это не наши. Приезжие.
- Возможно... Последний раз их было четверо. Один - высокий, в спортивном
костюме... Длинные волосы, собирает их на затылке в пучок. Еще один - совсем вроде
как малыш, за школьника можно принять... Специалист по дверям.
- Понял.
- Третий - короткий ежик, спортивного склада. Черная куртка, зеленые
штаны... О четвертом слушай внимательно... Невысокий, широкоплечий, смуглый... И сам
одевается в черное. Не исключено - левша. Главная убойная сила.
- Кавказ?
- Не знаю.
- Кавказцы любят черный цвет. - А в Средней Азии?
- Не так... Там поярче предпочитают. Что еще?
- Жестокий. Может уложить человека без видимой надобности. Из интереса.
- А левша... Это точно?
- Есть основания так думать.
- Сложно. Такие группы закрыты наглухо. Они не входят в контакт с нашим
братом.
- Будь все попроще, мы бы не встретились.
- Понял.
Ковеленов, не торопясь, ехал по какой-то малоприметной улице, позволяя
обгонять себя всем, кому хочется. Поглядывая время от времени в зеркало,
убеждался - все спокойно, хвоста нет. Высадить Пафнутьева он собирался точно так
же, как и взял его, но в другом месте, в другом конце города. Машина
останавливалась, Пафнутьев нырял в кустарник, пересекал двор и выходил к
трамвайной остановке.
- Приехали, - сказал Ковеленов, останавливая машину. - Рад был повидаться.
- Ты там... В старом доме, возле универмага... Ничего не затеваешь?
- А что?
Пафнутьев усмехнулся, заметив как напряглись руки Ковеленова, лежащие на
руле.
- Отставить. Засветился.
- Спасибо, - кивнул вор.
Пафнутьев открыл дверцу и вышел на дорожку сквера. Проводив взглядом
неприметный "жигуленок", зашагал к трамвайной остановке. Надежды на Ковеленова
было немного. Пафнутьев и сам знал, что угонщики не общаются с воровским миром,
что это особая секта и люди в ней чаще всего новые, несидевшие. Поэтому и выйти
на них сложно, разве что удасться задержать. Но это чрезвычайно опасно,
поскольку без оружия на дело они не идут, могут и: очередью из автомата
полоснуть, и из гранатомета пальнуть. Если это, конечно, не школьники угнали
машину покататься, чтобы было что утром девицам рассказать. Забавы с
уголовщинкой стали уже признаком мужества и достоинства. Прыжками с парашютом
или боксерскими призами уже никого не удивишь. Вот украсть, угнать, избить.. Это
ценится куда больше. Но знал Пафнутьев и другое - Ковеленов обладал потрясающей
интуицией. Если хоть раз увидит Мясника, он его не отпустит, мимо не пройдет. И
еще... Ковеленов у него в долгу. Пафнутьев сознательно предупредил об опасности,
которая подстерегала его в квартире старого дома возле универмага. А для
Ковеленова оказаться в долгу - вещь совершенно невозможная.
Подходя к прокуратуре, Пафнутьев издали заметил странное существо, которое
подпрыгивая и размахивая руками, неслось ему навстречу, расталкивая прохожих и
разбрызгивая лужи. Прошло ещё какое-то время, прежде чем он узнал эксперта
Худолея. Глаза его радостно сияли, руки совершали какие-то непонятные движения -
не то Худолей пытался взлететь, не то удержаться за бренную землю. Уже по тому,
что он заметил следователя метров за триста, Пафнутьев догадался, что Худолей
давно уже выглядывал его, поджидал и томился.
- Паша! - кричал он издали. - Паша... Удалось! Получилось! Все состоялось, -
прошептал он уже совершенно без сил, доковыляв, наконец, до следователя и чуть
не упав ему на грудь.
- Скажи мне, ради Бога, что у тебя состоялось? С женщиной, наверно, что-то
сумел сотворить, признавайся!
- После такого, Паша... Можно и с женщиной.
- Думаешь, получится?
- У меня теперь все получится! Вот! - и Худо-лей протянул Пафнутьеву
размокший под дождем клочок газеты и даже отступил на шаг, чтобы лучше видеть
потрясение Пафнутьева.
- Что это? - следователь брезгливо взял газетную четвертушку, повертел её
перед глазами. - Где подобрал? Зачем?
- Вот! - Худолей с картинной капризностью выгнув руку, ткнул указательным
пальцем все в тот же клочок газеты. Лицо эксперта сияло от еле сдерживаемого
восторга, но была, была в нем и легкая тень затаенного ожидания. Впрочем, вполне
возможно, что Пафнутьеву это только показалось - ведь он хорошо знал все тайные
надежды эксперта.
- Паша, - шептал тот, потеряв самообладание. - получилось... Удалось и
свершилось.
- если ты не заткнешься, я пройду мимо и больше никогда тебя даже не
узнаю, - тихо, но внятно произнес Пафнутьев.
- Паша, прости, - прошептал Худолей свистяще. - Уж больно велика радость!
За тебя радость, Паша! Твой гениальный замысел свершился самым блестящим, самым
потрясающим образом... Смотри! - Худолей развернул клочок газеты и Пафнутьев
увидел неожиданно большой портрет женщины, который нашел Овсов в кармане Зомби.
- Читай... Надя Притулина, лучшая конфетка кондитерской фабрики имени Джордано
Бруно!
- Это который сгорел? - Пафнутьев рассмеялся, вчитавшись в несуразные
строки текста под снимком.
- Кто сгорел? Я сгорел?! - ужаснулся Худолей.
- Джордано Бруно сгорел... Лет пятьсот назад... Или около этого. Ну, да ладно.
Чем нелепее, тем лучше.
- Ты хоть представляешь, чего мне стоило уговорить ихнего фотографа
Боловина пойти на эту провокацию?
- А зачем было говорить, что это провокация?
- А я и не сказал! Ты что же думаешь, я круглый дурак? Да? Думаешь, что я
кретин и идиот? Да? Тогда так и скажи! Скажи!
- Ладно... Как я понимаю, тебе это далось нелегко, - примиряюще проговорил
Пафнутьев.
- Ох, Паша... Опять ты о своем! Просто не можешь ни о чем говорить, не
намекнув на бутылку водки!
- Это я? - возмутился Пафнутьев. - Хорошо... Только я не понимаю, почему
твоему другу и собутыльнику Боловину не пойти тебе навстречу и не опубликовать
снимок? Тем более, что на гонорар ты тут же покупаешь бутылку, которую с тем же
Боловиным и выпиваешь? Ты в самом, деле не сказал, что эта публикация -
провокация?
- Что ты, Паша! Если бы я сказал, то мне пришлось бы ставить ему не
бутылку, а ящик!
Пафнутьев с Худолеем подошли к самому крыльцу прокуратуры и остановились,
пропуская посетителей - не то жалобщиков, не то ответчиков.
- Послушай, - негромко сказал Пафнутьев. - Эта фотография - только
полдела. Главное - вызвать поток возмущенных писем и звонков, чтобы читатели
сообщили, кто это на самом деле... Твой Боловин должен проследить, чтобы гневные
письма и звонки не затерялись в общем потоке... Ты понял?
- О! - Худолей махнул бледно-розовой, как мороженный морской окунь,
ладошкой. - Не боись. Если прозвучит хоть один звонок... Боловина вызовет главный
редактор и немедленно его уволит.
- Ну, уволит, - засомневался Пафнутьев. - Может быть, не стоит до этого
доводить, а?
- Паша, он его каждую неделю увольняет по два раза.
- За что?!
- За ошибки. За нарушение морального облика... И потом... Знаешь, резкость у
него часто хромает... Снимки нерезкие получаются.
- Почему? - не понял Пафнутьев.
- Ну как.. Мы с ним повстречаемся, покалякаем о том, о сем... И это...
Резкость у него после этого сразу падает. Но через день восстанавливается. И
редактор его опять принимает в штат. Только это, Паша... Полдела, но сделано... И
неплохо, а? Как ты думаешь?
- Все понял, - кивнул Пафнутьев. - Через полчаса зайдешь ко мне в кабинет
и за шторой у окна на полу найдешь все, чего твоя душа желает.
- А ты знаешь, чего желает моя душа?
- Об этом знает вся прокуратура, редакция городской газеты...
- Нехорошо говоришь, Паша, очень нехорошо, - погрустнел Худолей. - Но я
зайду.
- Нисколько в этом не сомневаюсь.
- И я в тебе, Паша, не сомневаюсь.
Худолей вошел в кабинет Пафнутьева не через полчаса, как обещал, а через
час. Следователь удивился, но спрашивать ничего не стал, да и весь вид Худолея
не располагал к расспросам - он вошел в мокром плаще, с которого стекали ручьи
осеннего дождя, с мокрыми волосами и была в нем какая-то значительность, что-то
он такое знал, но вот так просто сказать не мог, ему, видимо, хотелось, чтобы
его расспрашивали, интересовались, и наконец, когда все изнемогут, он скажет
что-то такое-этакое...
Войдя в кабинет, Худолей, не торопясь, снял плащ, бросил его на стоячую
вешалку у двери, подошел к столу, сел, отвалился на спинку стула, закурил.
Задумчиво так, невозмутимо.
- Тебя повысили? - спросил Пафнутьев.
- Я только что из редакции, - помолчав, ответил Худолей.
- Как поживает Боловин?
- Его уволили.
- Давно?
Худолей посмотрел на часы, опять помолчал, стряхнул пепел, перегнувшись
через весь стол, так что Пафнутьеву даже пришлось отшатнуться. - - Полчаса
назад.
- За что? - спросил Пафнутьев, начиная понимать с какими вестями заявился
к нему эксперт.
- За плохое отношение к служебным обязанностям, - сказал Худолей со
скорбью в голосе.
- Что же он натворил? - усмехнулся Пафнутьев.
- Опубликовал непроверенные данные. Перепутал фамилии, имена, фотографии...
Читатели возмущены, звонки идут потоком, все телефоны в редакции раскалены...
Выход завтрашнего номера газеты под угрозой... Кошмар какой-то, - Худолей нервно
затянулся подмокшей сигаретой - у него и сигареты оказались подмокшими.
- Ты, наверно, имеешь в виду тот снимок, который подсунул,
воспользовавшись его доверчивостью, дружеским расположением... А?
- Да, но меня к этому подтолкнули... Люди, которых я искренне уважаю,
преклоняюсь перед их человеческими и служебными качествами... Вот как они с нами
поступили.
- С кем это, с вами?
- Со мной и с моим другом Боловиным.
- Как же мне теперь искупить вину?
- Ха . Сам знаешь Не впервой.
- Это что же получается, - закручинился Пафнутьев. - По бутылке на брата?
- Мы и от твоей не откажемся, - Худолей скромно потупил глаза - и надеясь
на третью бутылку, и боясь в неё поверить.
- Не справитесь, - сказал Пафнутьев.
- Не сразу... И потом, у нас с Боловиным друзья... Они все за нас рады... Когда
я рассказал им о твоей проницательности, справедливости, человеческом участии...
Они все пожелали выпить за твое здоровье, Паша. Вот так, - Худолей состроил
странную гримасу - потупив глаза и вскинув брови. Получилось очень достойно и
прилично.
- Ладно, - согласился Пафнутьев. - Свою отдам. Но на третью не потяну.
- Ну что ж... Нет, так нет... Жила бы страна родная и нету других забот.
- Ну, говори уже... Хватит душу мотать.
- Ее зовут Цыбизова. Запиши, а то забудешь... Цыбизова Изольда Федоровна.
- Причудливо!
- К красоте люди тянутся, - Худолей поднялся, подошел к окну, откинул
штору. - Была, здесь только одна, - Худолей посмотрел на следователя со
смешанным чувством удивления и обиды.
- Я же не знал, что ты так быстро все сделаешь... Приготовил одну. Приходи
завтра в это же время... Там будет стоять вторая. Но ты не сказал, где она живет,
чем занимается" телефон" семейное положение...
- Паша! - вскричал Худолей, - Ты.., ты неблагодарная... Прости, -
спохватился он. - Но об этом не было разговора.
- Среди профессионалов это само собой разумеется. Ладно, спасибо и за
фамилию, С меня причитается. Родика тебя не забудет - Родина - ладно... Бог с ней.
Главное, чтоб ты" Паша, об этим помнил. А я, - Худолей обернулся уже от двери, -
я, честно говоря, об этом помню постоянно. А если уж совсем откровенно, -
Худолей улыбнулся и его тощая мордочка приняла страдальческое выражение, - я
только об этом и помню. И о твоем обещании, Паша. О благородстве и бескорыстии...
О великодушии твоем и щедрости...
- Был случай, чтобы я забыл? - резковато спросил Пафнутьев.
- Ни единого! - твердо сказал Худолей, прижав розоватые ладошки к груди.
- И не будет!
- Какие прекрасные слова, - со вздохом промолвил Худолей и вышел из
кабинета осторожно прикрыв за собой дверь - чтобы не хлопнуть слишком громко,
чтобы не выронить бутылку, торчащую из кармана штанов, чтобы не нарушить ход
начальственных мыслей.
Пафнутьев проводил взглядом Худолея и ещё некоторое время сидел,
уставившись в дверь, за которой скрылся эксперт.
- Цыбизова, - бормотал он про себя. - Изольда Федоровна... Очень красивое
имя... Тут уж не собьешься с цели, - он положил перед собой фотографию и ещё раз
всмотрелся в женское лицо. - Значит все-таки опознали тебя, красавица, наши
бдительные граждане, значит, не стерпели неточности в газете, не смогли
допустить, чтобы слава досталась кому-то другому... И для Зомби будет сюрприз...
Что-то екнуло в душе Пафнутьева, когда вечером оперативник положил ему на
стол сведения о Цыбизовой. В справке был и её адрес, и телефон, и род занятий -
страховым агентом, оказывается, работала очаровательная молодая женщина. "Ну что
ж, - пробормотал Пафнутьев, - пусть так, пусть страховой агент... Значит, у неё
достаточно свободного времени, она может выкроить себе не только денек-второй,
но и, пару недель... Что еще? Она посещает состоятельных граждан, знает сколько
стоит их дом, мебель, видеотехника, машина... Ей доверяют не только материальные,
но матримониальные тайны... Прекрасная работа".
Прочитав справку, Пафнутьев не ощутил ни успокоения, ни разочарования.
Пришла уверенность в том, что этот портрет не случайно оказался в кармане
убитого, но выжившего человека. Чего-то похожего он ожидал. Впрочем, нет, не
ожидал, скорее, надеялся на что-то похожее. Вот если бы действительно она
Оказалась работницей кондитерской, швейной или мебельной фабрики... Тогда - другое
дело, тогда все гораздо менее интересно...
- А как у неё насчет друзей, подруг? - спросил Пафнутьев у оперативника.
- Никто внятно сказать не мог. Если и есть друзья, а они наверняка есть,
то они хорошо законспирированы, - оперативник сидел у двери, мял в руках
вязанную шапочку, которая за день промокла насквозь, переставлял промокшие ноги
в расползшихся туфлях и, похоже, единственно, о чем мечтал - это добраться до
ванной.
- Что она страхует? - спросил Пафнутьев.
- Все. Квартиры, детей, молодоженов...
- Машины? - нетерпеливо перебил Пафнутьев.
- Да... Как и все агенты. Тут она ничем от прочих не отличается. Кстати, это
одна из наиболее выгодных страховок. И вещь дорогая, и взносы большие, и
отчисления ей идут неплохие... Да и угонов все больше.
- Замужем?
- Нет.
- И не была?
- Говорят, не была. Во всяком случае, никто не помнит её замужней... Что, в
общем-то, странно.
- Почему?
- Соблазнительная бабенка.
- И никаких ухажеров?
- Ходят смутные разговоры о каком-то настойчивом хахале. То ли он был её
мужем, то ли все ограничилось пламенной любовью, то ли они собираются внести
поправку в свое семейное положение - Но разговор такой есть. А она на подобные
темы ни с кем не говорит.
- О чем же она говорит?
- Ни о чем.
- Молчит? - уточнил Пафнутьев.
- Нет, она не молчит,. - поправил оперативник и пересел на другое место,
поскольку под стулом, на котором сидел, образовалась лужа. - Цыбизова очень
разговорчивая женщина, красивая, себя держит в полном порядке... А вот говорит она
ни о чем.
- Это как?
- Вчерашние телепередачи, помолвка Аллы Пугачевой, черный муж Понаровской,
способы похудения, цены, поездки, наряды... Ну, я так далее.
- У неё самой есть машина?
- Есть. Старенький "жигуль", чуть ли не первых лет выпуска, на вид
неказистый, но на ходу. Я видел его... И покрасить бы не мешало, и зарихтовать
есть что, и лобовое стекло нуждается в замене...
- Водит сама?
- Сама.
- Гараж?
- Нет, машину оставляет во дворе.
- Что же она так неосторожно?
- Эту машину я бы не стал угонять, - усмехнулся оперативник.
- Ей действительно нужна машина?
- Круглый год. Страховому агенту без машины тяжело... Клиенты разбросаны по
нескольким кварталам, есть и в других районах города...
- Я смотрю, ты достаточно плотно с ней познакомился?
- Она подвезла меня немного... Разговорились, - усмехнулся оперативник. -
Хорошая девочка... Но...
- Самое интересное для меня, когда ты произносишь "но"! - воскликнул
Пафнутьев. - Продолжай, пожалуйста, именно с этого слова "но". Хорошая девочка,
но...
- Больно четкая. Рядом с ней я себе показался простоватым. Недотепой
каким-то. Цены, моды, валюты, курсы доллара, акции...
- До чувств дело не дошло?
- Чувства у неё есть, но, похоже, они нисколько не влияют на поступки...
Очень конкретная девочка.
- У неё были случаи больших выплат клиентам?
- Были.
- Угоны?
- Да.
- Бывала за рубежом?
- В прошлом году круиз по Средиземному морю. Большой белый корабль,
артисты, фокусники, бизнесмены, конкурс красоты... Ну и так далее. Я бы не
отказался.
- Даже с ней? - усмехнулся Пафнутьев.
- Особенно с ней.
- Уж не влюбился ли ты случаем?
- Если и дальше буду её разрабатывать, то не исключено.
- Но денек-второй выдержишь?
- Постараюсь, Павел Николаевич. Хотя... Это будет нелегко.
- Надо же... Но в круиз вряд ли сможешь её пригласить... Даже по Волге, не
говоря уже о Средиземном море.
- Она пригласит, - усмехнулся оперативник.
- Ну-ну... Как она сама объясняет этот круиз? Даже по нынешним временам это...
Из ряда вон.
- Поговаривают о каком-то благодетеле. То ли сама проболталась, в чем я
сомневаюсь... Скорее всего сознательно назвала источник, чтобы не задавали лишних
вопросов. Спонсор - и все тут. Женщина, говорит, я молодая, на здоровье не
жалуюсь, а организм своего требует.
- Раскованная девушка, - пробормотал Пафнутьев.
- Да, это качество все отмечают. Но другие в страховых агентах и не
задерживаются. Надо уметь и расколоть человека, и в доверие втереться, и убедить
в собственной надежности.
- И для нашей работы подошла бы?
- Вполне, - не колеблясь ответил оперативник. - На ней висит что-то
серьезное?
- Пока не знаю.
- Но не исключено?
- Да, так можно сказать... Послушай, Миша, уж коли она так тебе по душе
пришлась... - Пафнутьев помолчал, преодолевая собственные сомнения. - Сделай
полную фотографию её рабочего дня. От того момента, когда вспыхнет свет у неё на
кухне, до того момента, когда свет погаснет в спальне. Разумеется, она не должна
об этом знать.
- Можно.
- Давай прямо завтра. Не откладывая.
- С удовольствием.
- И еще... Она ведь при каком-то районном управлении, верно?
- Наверняка.
- У них должна вестись картотека, ведь дело связано с выплатой больших
денег.... Карточки на клиентов, карточки на агентов... Понимаешь? Потрудись, ладно?
Кто её клиенты, что застраховано... И это... Самое главное - списки выплат. Когда,
за что, сколько... - Есть такая возможность?
- Я там кое-кого знаю, в этом управлении. Помогут.
- А кто там у тебя?
- Не помню, как её зовут... Симпатичная такая...
- Все понятно, - усмехнулся Пафнутьев. - Не настаиваю. Пусть будет потвоему.
Возникнут неожиданности - звони.
- Не хотелось бы мне, чтобы она влипла, - сказал оперативник, поднимаясь.
- Ох, не хотелось бы!
- Знаешь, Миша, мы ничего изменить не можем. Если влипла, то уже влипла.
И, как я понял, ты этого не исключаешь?
- В том-то все и дело, Павел Николаевич. Уж больно рисковая девочка. И
чует мое оперативное сердце - может пойти на серьезное. Может.
- Что я тебе, Миша, скажу, - Пафнутьев поднялся, проводил оперативника до
двери. - Злобствовать не будем, от мстительности удержимся... Но дело свое
сделаем. Чтобы было за что уважать себя, чтоб рисковым девочкам было за что нас
любить.
- Красиво говорите, Павел Николаевич, - улыбнулся оперативник. - Прямо
записать хочется.
- Валяй, дорогой! Записывай, - проворчал Пафнутьев.
Вика и Андрей несколько раз сталкивались в кабинете Пафнутьева - то ли
везло им по молодости, то ли лукавый Пафнутьев подстраивал встречи. Как бы там
ни было, встречались, все больше знакомились, но не возникало ничего трепетного
между ними, не возникало. Андрей уже работал в прокуратуре водителем и бывал
довольно замкнут. И по своему внутреннему состоянию, и по должности - водителю
не положено быть слишком уж разговорчивым. А Вика, приходя в кабинет Пафнутьева,
вольно или невольно все внимание уделяла хозяину кабинета. И Пафнутьев вынужден
был откликаться на её внимание, на блеск её глаз и дерзкие слова - ведь к нему в
кабинет пришла, его жизнью интересуется, в него шпильки свои невинные запускает.
Понимая двусмысленность происходящего, Пафнутьев частенько выходил из
кабинета, оставляя их вдвоем, иногда задерживался и у Анцыферова, и у Дубовика,
принимая участие в допросах, которыми мог и пренебречь. А возвращаясь, нередко
заставал в кабинете одну Вику или одного Андрея. И, может быть, самое
удивительное было то, что Пафнутьева это нисколько не огорчало. Он и сам этому
удивлялся - делал все, чтобы ребята сошлись поближе, и ничуть не огорчался,
когда видел, что этого не происходит.
Сложные процессы происходили в душе начальника следственного отдела и он
не стремился расследовать собственные чувства, уклонялся. Знал Пафнутьев,
прекрасно знал, что с ним происходит, но избегал называть вещи своими именами.
Устраивая иногда неожиданные встречи Вики и Андрея, он этим словно снимал с себя
какую-то вину, будущие обвинения, которые могут прозвучать из тех или иных уст.
А куражливое, вызывающее поведение Вики облегчало эту задачу, позволяло говорить
вещи важные, но в то же время не нагружать их угрюмой значительностью.
- Не любите вы меня, Павел Николаевич! Не жалеете! - горько восклицала
Вика, уходя из кабинета.
- Что ты. Вика! - притворно ужасался Пафнутьев! - Как ты можешь так
говорить! Люблю я тебя всей душой и всегда буду любить!
- Всегда? Может быть... Но это уже не Важно.
- А что же важно. Вика? - Пафнутьев ловил себя на том, что ему нравится
как можно чаще произносить её имя.
- Важно, что вы не любите меня именно сейчас! Сегодня! В эту минуту!
- Люди вокруг. Вика!
- Но меня эти же самые люди не смущают!
- А меня смущают, - краснел Пафнутьев, краснел и Вика это видела. И
забавлялась. Не по испорченности, не по надменности характера, а скорее от
беспомощности - она тоже не решалась перейти на отношения серьезные и ясные.
- Так вы стеснительный?
- Да, - Пафнутьев виновато разводил руки в стороны, по-дурацки кланялся,
прося извинить его неуклюжесть и такую вот слабость - стеснительность.
- Придется вами заняться, - говорила Вика, протягивая узкую свою ладошку.
- Займись, Вика, буду тебе чрезвычайно благодарен.
- Больше некому?
- Видит Бог - некому!
- Это наводит на размышления, Павел Николаевич!
- Да, Вика! - охотно подтверждал он. - Но на грустные размышления. Только
на грустные! - Пафнутьеву нравилось подольше стоять вот так в дверях и подольше
пожимать прощально руку.
- Заметано! - решительно говорила Вика. - Я подумаю, что с вами делать,
Павел Николаевич! Берегите себя! Нынче бандитские пули летают по городу, как
никогда часто и прицельно.
- Знаю, Вика, знаю, - вздыхал Пафнутьев, закрывая за ней дверь. Некоторое
время он ещё смотрел в дверной проем, словно в нем ещё присутствовал контур этой
женщины. Но через минуту наваливались дела и он забывал о Вике до нового её
появления. И она появлялась, как обычно некстати. Но он терпел, легко и охотно
откладывал дела, отлагательства не терпящие.
Выйдя из кабинета Пафнутьева, Андрей и Вика остановились на крыльце,
привыкая к мелкому осеннему дождю. Постояв с минуту, оба как-то неловко
посмотрели на небо, на поредевшую листву деревьев и наконец, просто вынуждены
были взглянуть друг другу в глаза.
- Тебе в какую сторону? - спросила Вика.
- Туда, - Андрей неопределенно махнул рукой вправо, только потому что
стоял справа от Вики.
- А мне туда, - она показала в, противоположную сторону, хотя идти ей надо
было тоже направо. - Пока.
- Всего, - ответил Андрей.
Вика сбежала по ступенькам, раскрыла на ходу зонтик и словно бы
отгородилась им от Андрея. По тому, что она ни разу не оглянулась, не махнула
рукой, не улыбнулась на прощание, Андрей понял - обиделась. "Ну и пусть -
подумал. - За всеми не угонишься..."
Да и не хотелось. Именно это и пугало его последнее время и не хотелось.
Не было ни малейшего желания ухаживать за кем бы то ни было, общаться,
улыбаться, а о более плотном общении он вообще думал с легким содроганием.
- Послушай, тебе нужно познакомиться с хорошей красивой девушкой, - сказал
ему как-то Пафнутьев.
- Не стоит, Павел Николаевич.
- Встанет! - заверил Пафнутьев, направив разговор в другой смысл.
Больше они к этому не возвращались. И сейчас, глядя как оскорбление
трепыхается на длинном ремне кожаная сумка Вики, глядя на её четкие,
напряженные, тоже оскорбленные шаги по мокрому асфальту, Андрей лишь усмехнулся
своему пониманию. Печальному пониманию, можно добавить, потому что понимание
всегда печально. Он как-то отстранение, словно на экране видел Вику - она шла в
серой плащевой куртке, капюшон был отброшен на спину, гладкие волосы едва
достигали плеч, красно-бело-синий зонтик четко отражался в лужах, и фигурка её,
удаляясь, становилась все меньше, недоступнее.
- Вика! - неожиданно для себя крикнул Андрей. И по тому, как быстро она
оглянулась, как резко остановилась, догадался - ждала его окрика. - Подожди! - и
он, сойдя со ступенек, подбежал к ней. - Провожу.
- Надо же, - протянула она с защитной насмешливостью, н опять он догадался
- Обрадовалась.
- Уж холи мы с тобой втянулись в криминальные знакомства, оставлять тебя
без присмотра опасно.
- Всем нам лучше не оставаться без присмотра, - проговорила Вика, беря
Андрея под руку.
- Договорились.
- Ха! Скажите, пожалуйста! Он решил и мы уже договорились! - Вика явно
дерзила, отыгрываясь за согласие пройтись с Андреем. - Крутовато!
- Ладно, кончай, - примирительно сказал он.
- Что-что?! - Вика резко остановилась и повернулась к нему, распахнув
невинные глаза. - А что ты сделал, для того, чтобы я кончила?
- Ну, ты даешь! - растерялся Андрей, - Далеко не каждому! Далеко! Что бы
не рассказывал твой распрекрасный Пафнутьев.
- Вика! - взмолился Андрей. - Дай дух перевести! Я не поспеваю за тобой!
- Ладно, дыши, - сжалилась Вика. - Привет! - она помахала кому-то рукой. -
Пиши! Звони! Заходи!
- Слушай, а чем ты вообще занимаешься? - спросил Андрей, когда Вика снова
повернулась к нему.
- Чем занимаюсь? Хм... Живу.
- А в свободное время?
- Знаешь, считается, что учусь. Хотя на самом деле я не стала бы этого
утверждать. Что-то из меня готовят, а какое блюдо получится... Одному Богу
известно. Все перепуталось в этом мире. О чем говорить, если сейчас самая
распространенная и уважаемая профессия - сиделка в коммерческом киоске.
- Почему сиделка?
- Да по той простой причине, что в киоске больше делать нечего, только
сидеть. Или отсиживать, как тебе больше нравится. У них же ничего не покупают, А
на киоске написано, что работают круглосуточно. Могу себе представить их ночные
смены... Где-то с двух, до пяти... А? - Вика шало посмотрела на Андрея.
- На кого ты все-таки учишься?
- Поступала в библиотечный. Но скажи, кому нужны сейчас эти разнесчастные
библиотекари? В этом тысячелетии - не понадобятся. Не до книг. Не до чувств. Не
до истин.
- Почему... Покупают книги, сам видел. Вон, посмотри, какие прилавки!
- Эти книги в библиотекарях не нуждаются. Так же, как и покупатели.
Они миновали скрежещущий трамвайный поворот, Прошли Мимо длинных книжных
рядов с детективами, мистическими сочинениями, астрологическими Откровениями,
рекомендациями по колдовству, по белой и черной магиям, мимо: христианских и
буддийских изданий, мимо всех тех книг, о которых совсем недавно никто и слыхом:
не слыхивал. А сейчас, многократно и роскошно изданные они лежали совершенно
доступные; не привлекая внимания редких прохожих, которых чаще всего
останавливали только жутковатые обложки и не менее жутковатые цены.
- Посидим? - предложила Вика и первой села на свободную скамейку. - Не
могу в это время домой идти.
- Что так? - спросил Андрей уже раскаиваясь в своей минутной слабости -
согласился проводить Вику.
- Понимаешь... Придется, наверно, квартиру менять. У тебя ничего на примете
нет? Хорошая однокомнатная квартира, девятый этаж, лоджия, все удобства,
телефон, паркет...
- А чем плоха?
- Соседями. Был в прошлом году хороший сосед, да нечаянно с балкона
свалился... Дружки помогли.
- Жехов, что ли? Слушай, давай лучше пройдемся... Мокрая скамейка, - Андрей
поднялся.
- А ты откуда его знаешь? - Вика тоже встала.
- , Пафнутьев немного рассказал о подробностях.
- Ну так вот, - Вика перепрыгнула через лужу и снова взяла Андрея под
руку, распахнув над ним цветастый зонтик. - Квартира жеховская освободилась. И
тут выясняется, что он то ли продал её ещё при жизни, то ли завещал, то ли в
момент убийства подписал какую-то бумагу... Как бы там ни было, теперь в его
квартире обитает странная компания... Кошкин дом... Вон они, мои соседи... Сидят на
скамейке... Дышат.
- А чем занимаются?
- - Не то воруют, не то торгуют... Скорее всего и то и другое. А где
начинается одно и заканчивается другое, наверно, и Павел Николаевич не
разберется.
- Южных кровей ребята?
- Южных, - кивнула Вика. - В том-то все и дело... Пришлось летом побывать в
Челябинске, Мурманске, Иркутске... И везде они. Ни в одну гостиницу не попасть.
Слушай, Андрей, может это какая-то тихая бескровная оккупация?
- Насчет бескровной я сомневаюсь... А что касается оккупации... То очень может
быть, - Андрей посмотрел на часы - через полчаса начиналась тренировка и он не
хотел её пропускать. Но Вика сразу заметила его настроение.
- Все! Будь здоров, дорогой. Очень рада была с тобой поговорить. Иди, а я
ещё похожу, подышу, - она протянула руку.
Андрей взял её ладошку, остро ощутив и слабость, и обреченность её
напускной бравады. Как-то неожиданно для себя он понял, что вся её раскованность
заканчивается чаще всего слезами в ночную подушку. И продолжал стоять, держа в
руке её холодную ладошку.
- Ну? - спросила Вика. - В чем дело?
- Пошли, - сказал Андрей. - Провожать, так до конца.
- До чьего?
- Покажешь, как живешь, чайком угостишь, - он уже знал, что слова у неё
иногда выскакивают довольно двусмысленные и был готов к этому. - Угостишь?
- Без сахара.
- Сойдет. Будем пить вприглядку.
- Чай грузинский, - предупредила Вика.
- Соседи снабжают?
- Держи карман шире! Они снабдят! Догонят и ещё раз снабдят. Да и они,
похоже, из других стран. Ладно, чего уж там... Пошли.
- Может, зайдем в магазин? Чего-нибудь к чаю купим? - предложил Андрей.
- Ни фига ты там не купишь! А в киосках разоришься до нитки. Прошли,
Андрюша, те времена, когда можно было вот так запросто зайти в магазин "и чегонибудь
к чаю прихватить. И не жалей о них, - о тех временах. Мы и об этих будем
вспоминать с восторгом - неужели было такое, неужели можно было вот так запросто
зайти к человеку и выпить чаю?! Когда-нибудь через год угостит нас, к примеру,
Павел Николаевич, морковным чаем, а мы и вспомним... Помнишь, Андрей, как зашли
однажды ко мне домой, а у меня - грузинский чай! И так очаровательно, так
потрясающе несло от него распаренным банным веником!
- Достану я тебе чаю, - пообещал Андрей. - Достану. Авось и веником вонять
не будет.
- А что, бывает такой? - рассмеялась Вика.
- Все бывает... Пошли.
Скамейка у подъезда была сделана с небольшим пластмассовым навесом и,
подойдя поближе, Андрей действительно увидел расположившихся на ней двух парней.
Один был одет в черное, да и сам он выглядел смугловатым, смотрел неулыбчиво,
исподлобья, будто давно уже поджидал Андрея с Викой и вот теперь дождался, чтобы
получить с них какой-то долг. На втором был модный по нынешним временам
спортивный костюм, расшитый лиловыми, зелеными, фиолетовыми клиньями. Костюм был
легкий, вздувающийся, посверкивающий, вроде новогодней игрушки. Этот парень был
заметно крупнее черного, волосы на затылке были собраны у него в пучок.
- Спокойно, Андрей, только спокойно, - прошептала Вика и Андрей
почувствовал, как пальцы её впились в его локоть.
- А я что... Я ничего, - ответил Андрей, присматриваясь к парням,
прикидывая, какая опасность в них может таиться.
Оба они сидели расслабленно, в позах была ленца, будто после долгого
застолья они вышли на свежий воздух подышать и сменить обстановку. Парни скучали
и на приближающихся Андрея и Вику смотрели с поощряющим интересом, выжидающе.
- Молча проходим и сразу в подъезд, - прошептала Вика. - Не задерживаясь...
Не вздумай что-нибудь выкинуть... Понял?
- Не все.
- Остальное поймешь позже... Я объясню.
- А сейчас не хочешь?
- Андрей... Я прошу... Молча и сразу в подъезд... И ни слова. Ни единого слова.
Расстояние между Андреем с Викой и сидящими на скамейке парнями
сокращалось, вот уже осталось метров двадцать, десять, вот их разделяло всего
несколько шагов. Парень в спортивном костюме сидел, вытянув руки и положив их на
спинку скамейки, его приятель поставил локти на колени, подперев ладонями
подбородок.
- А вот и наша соседка, - сказал он, раздвинув губы, но улыбки не
получилось, просто шевельнулись губы и обнажились негустые, но крепкие зубы.
- Хахаля приволокла... Ничего хахаль, - добавил второй. - Трахаться пришли...
- Славная будет ночка, а. Вика? - спросил низкорослый в черной куртке. -
Освободишься - загляни к нам... Мы тоже по палке бросим. На хлеб заработаешь...
- Приятное с полезным! - захохотал его приятель.
- Времена тяжелые настали, - продолжал черный, - надо помогать друг другу.
Андрей остановился, ответил на улыбку черного. И Вика уже не тащила его к
подъезду. Где-то парни перешли границу, и теперь пройти мимо, сделав вид, что
ничего не произошло, уже было нельзя. И парни это знали, они эту грань перешли
сознательно - хотелось потоптаться по самолюбию Вики и её спутника, позабавиться
хотелось.
- Вика, - проговорил Андрей, - ты ничего не хочешь сказать? Скажи им чтонибудь...
А то неловко как-то... Они обращаются к тебе, а ты, вроде, и не слышишь...
- Козлы вонючие! - с силой сказала Вика.
- Совершенно с тобой согласен, - кивнул Андрей невозмутимо, будто речь шла
об обезьянах, сидящих за прутьями решетки. - Самые настоящие козлы. И очень
вонючие. Но, знаешь, - он пошел дальше к подъезду, продолжая говорить чуть
громче, чем требовалось, чтобы те, на скамейке, слышали его, - невонючих козлов
и не бывает. Они все вонючие. Некоторые, правда, воняют меньше, некоторые вообще
нестерпимо, но воняют все, - он повторял и повторял это слово, прекрасно
сознавая, как царапает оно самолюбие. Знал Андрей и то, что его слова тоже
нельзя пропустить мимо ушей, они тоже требовали ответа - словом ли, действием,
но без ответа остаться не могли.
Так и произошло.
- А ну подожди! - низкорослый легко поднялся, мягкими, быстрыми шагами
догнал Андрея и схватив за рукав, резко развернул к себе. - Что ты сказал?
- Что я сказал? - Андрей высвободил рукав. - Ничего я не сказал.
- Кто козел? - низкорослый вплотную приблизился к Андрею, уставясь на него
злыми глазками, которые посверкивали откуда-то из-под бровей.
- У тебя что, со слухом плохо? Девушка по-моему, ясно сказала... Я сразу
догадался, кого она имела в виду.
- Кто козел? - от ненависти, распиравшей его, парень не мог говорить
свободно и только повторял свой вопрос.
- Ты, - сказал Андрей с улыбкой.
- А ты знаешь кто? Знаешь кто ты?
- Кто?
- Труп. Ты труп, понял? Тебе не жить, понял?
- Понял, - Андрей похлопал парня по рукаву, улыбнулся и снова направился
было к двери, но низкорослый снова схватил Андрея за рукав, развернув его к
себе. Он стоял, согнувшись в поясе, как перед прыжком, с отведенными назад
кулаками.
- Если ты не упадешь на колени, если ты не будешь ползать в этой грязи и
лизать мои ноги... Если ты сейчас... - брызжа слюной, черный никак не мог закончить
угрозу и без конца повторял одно и то же. - Ты труп, понял?
- Я все понял, - улыбнулся Андрей. - У меня со слухом порядок. Это с
козлами случается... Уши шерстью зарастают, насекомые в ушах заводятся, колючки
всякие, репейники...
- Пошли, Андрей! - стонала за его спиной Вика, понимая, что начинается
что-то страшное, нечто такое, что не закончится ни сегодня, ни завтра.
- Никуда он не (пойдет, - сипловато, врастяжку проговорил низкорослый. -
Уже пришел, - зубы его были сжаты, но губы приоткрыты, отчего он казался какимто
ощерившимся. Андрей даже не уловил молниеносного движения рукой, только вдруг
увидел, что черный стоит с ножом, зажатым в руке. Оттеснив Вику к двери, он
спиной втолкнул её в подъезд и остался один на один с низкорослым парнем.
Второй, в цветастом костюме, тоже поднялся со скамейки и, посмеиваясь, подошел
ближе. Он, видимо, нисколько не сомневался в исходе предстоящей схватки и не
спешил вмешиваться. Он знал, что черный в помощи не нуждается, его можно только
сдерживать, но помогать ему в таких случаях нет никакой нужды. Такое примерно
выражение было на его крупноватом лице.
Андрей оставался спокойным. Единственное, что он сделал, это отступил на
шаг назад, поднявшись ещё на одну ступеньку и этим увеличив разницу в росте. Но
черного это нисколько не смутило - то ли злость помутила его рассудок, то ли
слишком привык он к своему превосходству. Дернувшись в одну сторону, в другую,
попытавшись сбить Андрея с толку, он вдруг вынырнул слева и быстрым, четким
движением выбросил нож вперед. Но Андрей оказался готовым к этому выпаду.
Перехватив руку черного, он легонько отвел её в сторону, легонько уклонился от
удара, вроде бы даже с удивлением посмотрел на нападавшего и тот вдруг взвизгнул
от сильной, неожиданной боли. Нож со звоном упал на бетонные ступеньки крыльца.
Согнувшись в поясе и зажав руку, черный сделал несколько шагов от Андрея,
пытаясь прийти в себя.
Андрей поднял нож, повертел его перед глазами и, сунув лезвие между
бетонными блоками фундамента, надломил его. Лезвие, хрустнув, упало на
ступеньки. Это произвело на черного совершенно неожиданное впечатление - то, что
вот так осквернили, уничтожили его нож, взбесило его куда больше, чем личное
оскорбление. Забыв о боли, он снова бросился на Андрея, но неуловимо быстрый
удар ногой под дых, отбросил его на несколько метров. Он приподнялся на
четвереньки, и, стоя в луже, бормотал непонятные проклятия.
Видя такой поворот событий, на Андрея бросился парень в спортивном
костюме, но с ним все произошло ещё проще - Андрей неожиданно сделал шаг в
сторону и подставил ногу. А когда здоровяк, споткнувшись о нее, полетел вперед,
он добавил ему ускорение легким ударом по шее. Тот со всего размаха, всем весом
врезался лицом в бетонный угол подъезда.
- Надо же, - озадаченно проговорил Андрей. - Такие вонючие козлы, да ещё и
бодливыми оказались...
- Ты труп, - продолжал бормотать страшную свою угрозу низкорослый парень -
он все ещё стоял на четвереньках в луже и то, что не мог подняться, не мог
броситься на Андрея, наполняло его какой-то сочащейся злостью. - Никому такое не
сходило... И тебе не сойдет, Андрей подошел к нему, постоял, как бы раздумывая -
что с ним делать, потом приподнял, ухватив за шиворот, бросил на скамейку.
Заметив, что тот ещё пытается укусить его за руку, нанес, кажется, единственный
удар за все это время. Да и был ли этот удар, неизвестно. Даже если бы вокруг
стояла, толпа, вряд ли у всех было бы одно мнение - был удар, не было, куда, с
какой силой, какой рукой... Однако, низкорослый, широкоплечий парень, одетый в
черную куртку и черные штаны, весь как-то обмяк, по всему было видно, что ему
стало плохо. Андрей наклонился, поправил его на скамейке, чтобы тому было
удобнее сидеть.
- Если ты, козел вонючий, скажешь этой девушке хоть слово, если ты
прикоснешься к ней, посмотришь косо... Понял, козел? Даже если ты в её сторону
косо посмотришь... То трупом будешь ты. Веришь?
Тот что-то промычал, не в силах ответить внятно.
- Повторяю... Веришь мне? - Андрей обернулся и нанес неожиданный удар ногой
подкравшемуся сзади здоровяку и тот молча, даже с каким-то облегчением опустился
на землю. В глазах его была пустота. Он попытался опереться руками об усыпанный
листьями асфальт, но руки подгибались и он прекратил свои попытки,
распластавшись на земле.
- Оставь его, - Вика потащила Андрея в подъезд. - Ну я прошу - оставь!
- Этого козла вонючего? Пусть вот так здесь и воняет?
- Сам же сказал - козлы не могут не вонять!
- Тоже верно.
- Что ты с ними сделал? - спросила Вика, опасливо оглядываясь на лежащих
парней.
- Поговорили, - неопределенно ответил Андрей. - Какой-то хлипкий козел
пошел последнее время... Вони много, а как до дела... Один понос.
Губы низкорослого медленно раздвинулись в какой-то нечеловеческий оскал,
но глаза оставались закрытыми.
- Задал ты мне работы, - проговорил он отрывисто.
- Выздоравливай, - бросил Андрей и, пропустив Вику вперед, вошел в
подъезд.
Лифта долго не было, Вика нервничала, оглядывалась на входную дверь.
Наконец, откуда-то сверху послышался нарастающий грохот и через минуту-вторую
кабина, скрежеща и лязгая железными деталями, остановилась перед ними. Вика
распахнула железную бронированную дверь, и первой вошла в кабину, провонявшую
мочой.
- Я смотрю, вонючие козлы здесь уже побывали, - проговорил Андрей.
- Они везде уже побывали! Слушай, ты в самом деле такой спокойный?
- Притворяюсь.
- Зачем?!
- Характер. Не дергаться по каждому поводу.
- И давно ты такой смелый?
- Смелый я, наверно, всегда был... А вот такой...
С полгода.
- А тебе не кажется, что ты просто пижонишься? - Вика дерзила и не могла
остановиться - слишком многое ей пришлось пережить за последние десять минут.
Но Андрей, кажется, не замечал её взвинченности, раздраженности, он
понимал только смысл вопроса, не желая вникать в его тон, в его
оскорбительность.
- Я не пижонюсь, - сказал он, глядя в ряд прожженых сигаретами кнопок
пульта. - Ты спрашиваешь - я отвечаю. Я могу бояться, опасаться, нервничать... Но
это мое личное дело, или как сейчас говорят, личные проблемы. Это никого не
касается. И тебя тоже, - последними словами Андрей все-таки дал понять Вике, что
он понимает не только смысл вопроса, но и его тон.
- Извини, - сказала Вика. - Но все-таки, Андрей... Надо ведь как-то жить
дальше?
- Авось.
- Хорошо, ты - авось. А я?
- Что ты? - Андрей оторвал, наконец, взгляд от изуродованных кнопок и
посмотрел Вике в глаза. - Теперь ты отошла как бы в сторону. У них появился
враг... Это я. И есть цель - врага уничтожить. И доказать тебе, что они сильнее,
что слов на ветер не бросают. Самое страшное, что тебе грозит... Ну, принесут мою
голову в авоське... Выдержишь?
- Авось, - нервно усмехнулась Вика и раскрыла дверь лифта. - Приехали, -
сказала она и первой вышла на площадку.
С Викой произошло маленькое превращение - переступив порог собственной
квартиры, она оробела. Ни в её словах, ни в поведении её не было вызова, игры
слов, когда каждое замечание Андрея она легко превращала во что-то смешное,
срамное, несуразное. Введя Андрея в свое жилище. Вика словно открылась в чем-то
заветном, словно отдала себя на его суд. Все-таки квартира - это не зловонный
лифт, не уличная скамейка, мокрая, холодная, разболтанная, не вытоптанный двор и
не скрежещущий трамвай. Впустив гостя в квартиру, она в чем-то впустила его в
самое себя, потому что квартира отражала её отношение и к себе, и к людям.
Едва войдя, Вика на ходу бросила на вешалку сумку, не останавливаясь,
повесила на крючок куртку, прошла на кухню, громыхнула чайником, щелкнула
зажигалкой для плиты. Она все время пыталась найти себе какое-то занятие, чтобы
не остановиться, не взглянуть Андрею в глаза и не увидеть его приговор. А он,
как когда-то Пафнутьев стоял на пороге и внимательно осматривался.
- Ну что? - не выдержала Вика и, пробегая мимо, бросила на Андрея
осторожный взгляд. - Что скажешь? - спросила уже из кухни.
После посещения Пафнутьева в прошлом году здесь мало что изменилось, разве
что на окнах вместо простыней залитых вином, висели шторы - значит, она все-таки
получила их из химчистки, значит, не лукавила тогда перед следователем. И
скатерть уже не висела на окне, она лежала на столе, как ей и было положено.
Громадная, семиспальная кровать, накрытая красным мохнатым ковром, занимала, как
и прежде, центральное место во всей квартире.
- Потрясающе, - проговорил Андрей озадаченно.
- Ты о чем?
- Конечно, о кровати... Сколько вас на ней располагается?
- Не больше двух! - Вика выглянула из кухни, стрельнула глазами на Андрея
и тут же скрылась снова.
- Ну, что ж... Пусть так. Наверно, кровать соответствует вкусам,
наклонностям хозяйки.
- Ха! - Вика возникла в проходе и остановилась, уперев кулачки в бока. На
ней уже был передник, на плече висело полотенце. - И что же за наклонности,
позвольте поинтересоваться?
- Нормальные наклонности... Всласть поспать, причем... - Андрей замялся, снял
куртку и отвернулся, разыскивая на вешалке свободный крючок.
- Да-да! Конечно! Ты прав! Всласть поспать, причем, не в одиночку. В
одиночку на этой кровати можно заблудиться. Полностью с тобой согласна. - Она
прошла на кухню и Андрею ничего не оставалось, как последовать за ней. - Ты в
самом деле не боишься этих типов? - Вика кивнула в сторону окна.
- Как можно их не бояться... Боюсь. Они же дурные, не соразмеряют сказанное,
сделанное... У них одна цель - доказать превосходство. Унизить, потоптаться по
самолюбию. Если на них не обращают внимание, впадают в бешенство. А вот сойди с
дороги в грязь, пропусти их - они счастливы. Дебилы.
- В каком смысле?
- В самом прямом. В медицинском.
- Не поняла?
- Они дебилы, - повторил Андрей. - Умственные способности ниже средних,
духовно неразвиты, нет ничего, что бы они ценили, полное пренебрежение к
окружающим, агрессивность... Жертвы времени. То ли их зачали по пьянке, то ли
слабая нервная система не выдержала напора действительности... По статистике
сегодня каждый третий - дебил. Они опасны, потому что уже не люди.
- Может, ещё не люди? - обернулась Вика от кухонного столика.
- Нет, людьми они уже не станут... Ладно, как-нибудь образуется.
- А у меня водка есть... Хочешь?
- Водка? Знаешь, не надо... Лучше не надо. А то опьянею, впаду в
неистовство, что-нибудь с собой сделаю, или с тобой...
- Для этого и предлагаю, - улыбнулась Вика.
- Да? - Андрею понадобилось какое-то время, чтобы в полной мере понять и
оценить сказанное. - Ага, - пробормотал он смущенно. - Дошло.
- Слава Богу!
- А ты выпей, если есть настроение... А настроение у тебя, я вижу, есть, к
тому же...
Андрей обернулся на резко прозвучавший звонок телефона. Вика хотела было
поднять трубку, но он остановил её.
- Это меня, - сказал он. - Слушаю.
- Ты! Пидор! - прошипел голос негромко, но столько в нем было злости,
столько бешенства, что любой бы наверно на его месте дрогнул.
- Да, это я, - спокойно сказал Андрей. - Продолжай.
- Ты знаешь, сколько тебе жить осталось?
- А... Козел вонючий... Позвони позже. Мы сейчас заняты... Нам некогда слушать
твое блеянье, - и Андрей положил трубку.
- Ты не перегибаешь палку? - спросила Вика.
- С ними можно и нужно только так. Все круче и круче. Если почувствуют
малейшую слабинку... Все пропало. Спасение только в этом - все круче с каждым
разом.
- По-моему, все началось так, что круче и не бывает.
Телефон зазвенел снова.
- У тебя вилка выдергивается? - спросил Андрей.
- Да, вон там, за телевизором.
Андрей нашел телефонную розетку и отключил аппарат. Звонки прекратились.
Вика продолжала молча возиться у столика - нарезала хлеб, колбасу, сыр.
Поставила на железный поднос чашки, сахар. Вынула из холодильника початую
бутылку водки.
- Куда? - спросил Андрей, беря поднос.
- В банкетный зал.
- Что?!
- Господи, ну что тут непонятного! Неси в комнату, неси в спальню, если
тебе так больше нравится. Комната-то одна! Называй как угодно! Как только
увидишь кровать, считай, что пришел.
- Дошло, - кивнул он.
Китаец Чан научил его не обижаться, китаец Чан научил его не бояться
задавать глупых вопросов, признаваться в незнании, в оплошности, в невежестве. И
убедил, что именно в этом истинное достоинство, истинная сила духа. Не юлить, не
суетиться, не уходить ни от вопросов, ни от ответов. Быть самим собой и быть
искренним перед самим собой. - Маленький журнальный столик был расположен так,
что присесть к нему можно было только расположившись на кровати. Единственное
кресло из-за полнейшей дряхлости было выставлено на балкон.
- Прошу! - Вика приглашающе хлопнула ладошкой по кровати рядом с собой.
Андрей растерянно оглянулся в тщетной попытке найти хоть какой-нибудь
стул, табуретку, подставку и, убедившись, что в комнате ничего такого нет и в
помине, столкнулся с насмешливым взглядом Вики.
- Не ищи, Андрюша... Ничего нет. Только кровать.
- Да? - нескладно спросил он.
- Да, Андрюша. Кровати тебе сегодня не миновать.
- Ну, что ж... Чему быть, того не миновать, - и он сел рядом с Викой.
Андрей был гораздо тяжелее Вики и она невольно съехала в его сторону.
Неожиданно остро он вдруг ощутил запах её духов, свежий после дождя запах волос,
не глядя, почувствовал, что в этот момент она улыбчиво косится в его сторону.
Пили чай, заедая сыром и колбасой.
И молчали.
Наконец Вика не выдержала.
- А знаешь, что я думаю? - спросила она.
- Знаю, - сказал Андрей.
- Что?
- Думаешь, что мне сегодня лучше остаться ночевать здесь.
- Ну, что ж... По сути правильно. Тебе просто нельзя выходить из дома. Тут
уже ничего не зависит от твоей ловкости, смелости, или чего-то там еще... Просто
нельзя выходить за эту дверь. Хотя ты все время думаешь, как бы все-таки уйти.
- Видишь, какие мы с тобой проницательные, - он повернулся к Вике и их
лица оказались совсем рядом. Некоторое время оба в упор смотрели в глаза друг
другу, но взгляд Вики оказался тверже - Андрей отвернулся к столику.
- Вот-вот, - удовлетворенно сказала она и плеснула себе в стакан глоток
водки. Раскрутив водку в стакане. Вика полюбовалась па вращающуюся жидкость и
выпила. Отставила стакан, повернулась к Андрею. - Поговорим?
- Давай, - сказал он, не глядя на нее.
- Скажи честно... Тебе паршиво?
- Паршиво? - удивился Андрей. - Как тебе объяснить... Паршиво может быть
час, день, неделю... А когда дольше... Это уже что-то другое. Не знаю, как назвать...
Сам становишься другим, когда тебе паршиво слишком долго. Меняешься, не зная в
какую сторону. В это состояние входишь, привыкаешь к нему, начинаешь даже
находить в нем какие-то радости, утешения...
- Ты нуждаешься в утешениях?
- Я этого не сказал.
- Ну, хорошо... Поняла. И ты вошел в это свое состояние, в состояние, когда
тебе паршиво. Освоился, обжился в нем, начал даже находить в нем что-то
утешительное... Подожди, не перебивай. Я могу говорить не очень точно, но, в конце
концов, на прямую дорогу выйду... Дело в другом. Ты вошел. Ты уже там. В
состоянии. А выходить собираешься?
- Пытался.
- Тебя там что-то держит?
- Не знаю держит ли и что именно... Но выйти пока не удается.
- Да и желания большого нет? - спросила Вика.
- В общем-то, да.
- И вот эта твоя угнетенность...
- Остановись, - Андрей положил руку Вике на колено, не заметив этого. Она
осторожно скосила глаза, посмотрела на него, но колено не убрала. - Нет у меня
никакой угнетенности. Нет подавленности, заторможенности или ещё чего-то там... Не
надо, Вика.
- А что есть?
- Дай сообразить... Мне, наверно, проще сказать, чего нет... Нет желания
радоваться, гудеть в компаниях, куда-то нестись, с кем-то встречаться...
Понимаешь, у меня был недавно учитель... Можно назвать его наставником... Он мне
очень хорошо объяснил, что такое суета...
- И многое в жизни тебе сейчас кажется суетой?
- Да.
- Павел Николаевич рассказал мне твою историю... В общих чертах, конечно...
Думаю, что понимаю тебя. Скажи... Она что, все время рядом?
- Да.
- И сейчас... Она здесь?
- Да, - кивнул Андрей со странно застывшим, напряженным лицом. - Вон в том
углу стоит... Возле шторы... Держится за штору... На нас смотрит.
- Стоит и смотрит? - спросила Вика шепотом.
- Да, - кивнул Андрей, стараясь отвернуться от окна. - Стоит и смотрит.
- На тебя или на меня?
- На обоих... Попеременно. Улыбается. Вика плеснула себе в стакан ещё
немного водки, тут же выпила, закусила кусочком хлеба. На Андрея она изредка
взглядывала с некоторой опаской. Но потом, словно отбросив сомнения, заговорила
негромко, медленно, но твердо.
- Это не она, - сказала Вика. - Она здесь ни причем. Это ты повсюду
таскаешь её за собой. Это ты не отпускаешь её от себя ни на минуту. Да, Андрюша,
да. Ты заставляешь её маяться, улыбаться тебе из-за шторы, из окна трамвая, из
темноты, из света... Отпусти её, наконец! Прояви милосердие и к ней, и к себе.
Андрей с удивлением посмотрел на Вику - он не ожидал этих слов. И был явно
озадачен, не зная, что ответить. Была, все-таки была в её словах какая-то
правда, или может быть, правота. Во всяком случае, он, привыкший быть искренним
перед самим собой, не торопился с ответом. Андрей не знал наверняка, годилась ли
правота Вики именно для него, примет ли он её, смирится ли с ней. Он внимательно
посмотрел на неё - светлые волосы, пахнущие дождем, тонкий серый свитер, чуть
хмельные глаза...
- То, что с тобой происходит, - Вика помолчала, подбирая слова, - это не
верность, не доблесть... Это слабость.
- Слабость? - Андрей так резко повернулся, что с каким-то неприличным
шумом скрипнула кровать. - Это слабость?
- Конечно. Ты боишься новой жизни. Но тебе от неё никуда не уйти. Она
вокруг. А ты опасаешься новых привязанностей, новых знакомств... И, прости... Мне
кажется, что ты ещё и немного любуешься собой в этот момент, ты нравишься себе в
этой печальной роли, Андрюша.
- Почему ты так решила?
- Умная потому что.
- Я подозревал, что ты умная, но чтобы настолько... Мне и в голову не
приходило.
- Знаешь, как говорят картежники в подобных положениях? Карту надо ломать.
- Не понял?
- Тебе все последнее время идет плохая карта... Нет козырей, навалом
шестерок... А ты уныло и покорно сдаешь снова и снова, пасуешь, уходишь от игры, а
карта все хуже и хуже... А ты попробуй, возьми на себя игру при плохой карте!
Закажи крупную игру, когда нет ни одного приличного козыря! Ты проиграешь, ты
наверняка проиграешь, но сломаешь карту. Нарушишь беспросветный ряд...
- И она уйдет?
- Вот трахнешь меня этой ночью и уйдет, - сказала Вика почти неслышно, но
в её голосе прозвучала такая твердость, что Андрей не решился ни возразить, ни
возмутиться, ни обидеться. Он посмотрел Вике в глаза и не увидел там ни вызова,
ни решимости. В глазах была печаль и ничего больше. Смысл сказанного дошел до
него не сразу, вначале он осознал только одно слово, которое нельзя было не
услышать, и только спустя какое-то время в полной мере понял остальное.
- Ну ты даешь, - пробормотал он растерянно.
- Да! - сказала Вика. - Иногда. Это мы с тобой уже выяснили, - она
легонько повернула его к себе. - Надо смотреть друг другу в глаза. Чтобы не было
недоразумений. Согласен?
- Конечно.
- Я знаю, ты не пьешь... И правильно делаешь... Но я бы все-таки предложила
тебе глоточек... Выпей. Сегодня ты уже никуда не уйдешь. - Не пущу. Выпей и
увидишь, что карта твоя, привычная бездарная карта слегка нарушилась... Появится
первый козырь, маленькая, хиленькая шестерка бубен...
- Почему бубен?
- А потому, что бубен так похож вот на эту подушку, - она хлопнула
ладошкой по цветастой наволочке. - Идти тебе нельзя, эти звери тебя пришибут,
зарежут, застрелят... Они же в бешенстве. А спать здесь можно только на этой
кровати. Другого места нет. Не в ванне же! Правда, у кровати такой размер, что
можно всю ночь искать друг друга и не найти... Но я тебя найду.
Андрей улыбнулся, провел рукой по её щеке, запустил пальцы в волосы,
привлек к себе. Вика освободилась, шало посмотрела на него.
- Ну? Попробуем? Рискнем?
Андрей, не отвечая, медленно налил себе половину рюмки, долго принюхивался
к ней, несколько раз бросил опасливый взгляд в сторону окна и Вика, поняв эти
его взгляды сама подошла к окну и поправила штору, а, вернувшись, села на ковер
у его ног.
- Знаешь... Боюсь, - сказал Андрей, выпив глоток водки.
- Я тоже, - быстро ответила Вика.
- Знакомый разговор...
- На эту тему все разговоры знакомые! - она вскочила, подошла к шкафу,
распахнула дверцу. - Вот пижама...
- Твоя?
- Нет. Твоя. Вот полотенце... Бери и дуй в ванную. А я здесь сделаю
остальное. Как говорят картежники... Карта - не лошадь, к утру повезет.
- Ну, ты даешь, - пробормотал Андрей, поднимаясь.
Вернувшись из ванны, Андрей увидел, что верхний свет выключен, что комната
освещена лишь сумеречным светом экрана телевизора, а Вика лежит в кровати под
одеялом, и, заложив руки за голову, смотрит передачу.
- Представляешь, какой кошмар! - воскликнула она, увидев Андрея. -
Оказывается предсказатель Нострадамус пятьсот лет назад сказал, что большевики
продержатся семьдесят три года и семь месяцев!
- При Нострадамусе не было большевиков.
- Но он условно сказал... Назвал их безбожниками, варварами, ещё как-то...
Разрушители церквей...
- Он не сказал, когда они вернутся?
- А вернутся?
- Я бы не возражал.
- Садись, - она уже знакомым Андрею жестом похлопала узкой ладошкой по
одеялу.
- Давай его выключим, этот телевизор, - предложил Андрей. - Без
Астродамуса разберемся.
- Давай, - легко согласилась Вика и, выпростав ногу из-под одеяла, быстро
нашла нужную кнопку. Экран погас и комната погрузилась в темноту. - Найдешь
меня?
- Буду идти на голос.
- Главное, иди все время прямо, все время прямо... И рано или поздно ты
наткнешься на меня.
- Уже наткнулся. Это ты?
- В нашем лесу больше никого нет.
- Да, действительно, это ты, - прошептал Андрей и вздрогнул, ощутив
ладонью её небольшую грудь. От неожиданности он отдернул руку, но тут же
протянул снова.
- А узнал как?
- Наощупь.
- Видишь, какая я узнаваемая...
- Ты молодец... Какая же ты молодец! Даже не представляешь!
- Почему... Очень хорошо представляю. Я иногда себя в зеркале вижу.
- Ничего ты в зеркале не увидишь, - прошептал Андрей и сделав глубокий
вздох, откинулся на подушку. Пришло ощущение, будто он вернулся откуда-то
издалека, вернулся к себе. Его бил легкий озноб - то ли после душа, то ли совсем
по другой причине.
- Меня немного колотит, - сказал он.
- Пройдет, - прошептала Вика, прижимаясь к нему всем телом. - Рядом с
такой женщиной, кого угодно будет колотить... Я тоже маленько не в себе.
- Привыкнем... У нас есть время... Ты пахнешь сеном... Откуда?
- Волосы... И немного водкой. Это ничего?
- Это прекрасно, - сказал Андрей.
- А ты меня поцелуешь?
- Я тебя уже целую... Я давно уже целую тебя и оторваться не могу.
- Надо же... Я и не заметила...
- Темно потому что...
Андрей проснулся от странных звуков, раздававшихся где-то совсем рядом. Не
открывая глаз прислушался. Вспомнил, где он находится. Звуки не прекращались.
Так, это квартира Вики, это кровать Вики. Так... И рядом лежит, конечно. Вика. И
плачет. Он открыл глаза, осторожно повернул голову. Так и есть - в слабом лунном
свете он увидел тонкий профиль, рассыпавшиеся по подушке волосы, поблескивающий
на щеке ручеек слезинки.
Андрей не успел сказать ни слова, наверно, и дыхание его не изменилось, но
Вика почувствовала, что он проснулся. Повернувшись на живот, она вытерла лицо о
подушку.
- Что-то не так? - спросил Андрей.
- Все нормально.
- Да? И слезы в подушку?
- А это самое нормальное, что вообще может быть с бабой после прекрасной
ночи.
- Надо же...
- Слушай, - сипловато сказала Вика, - ты знаешь, что такое одиночество?
- Знаю.
- Ни фига ты не знаешь! Одиночество - это когда рядом спит ублаженный
мужик, а ты не знаешь, куда себя деть. Ты боишься к нему притронуться, чтобы не
разбудить его, потому что у него, видишь ли, горе и такие переживания, такие
переживания, что ты сама их не стоишь. А твои переживания ему, как говорится, до
одного места.
- Какого места? - улыбнулся Андрей.
- До жопы.
- Ну извини... Но, Вика... Ты не права. Это бывает со всеми. Мужики после всех
этих дел спят обессиленные, как кролики, а у женщин открывается второе дыхание.
У настоящих женщин.
- А у настоящих мужчин ничего не открывается?
- Глаза.
- И вы начинаете видеть что-то такое-этакое?
- Мы начинаем видеть любимых женщин во всех их достоинствах, о которых
раньше и не догадывались.
- Скажите, пожалуйста! - сказала Вика, но в голосе у неё уже не было
напряженности. Была скорее озадаченность, может быть даже смущение.
- И еще, Вика... Не надо меня попрекать моими бедами, я с ними никому не
навязываюсь. Да, совсем недавно, в прошлом году, я был немного другим человеком,
я был веселее, беззаботнее, глупее... С тех пор немного изменился. Но сегодня...
Какой я есть, такой и есть. Тут уж ничего не поделаешь. Когда-нибудь я снова
изменюсь и стану прежним. Почему ты считаешь, что я должен...
- Ты мне ничего не должен.
- А я и не говорю, что должен тебе - чуть жестковато произнес Андрей. - Я
говорю о другом. Почему ты считаешь, что я обязательно должен соответствовать
твоим представлениям о хорошем мужике? Или спрошу иначе... Почему тебе нужно
переживать оттого, что я этим твоим представлениям не соответствую? У тебя тоже
открылись глаза и ты вправе делать свои выводы... Я с ними соглашусь. Я плох? Ну
что ж... Скоро утро, уже светает... Пойдут трамваи, троллейбусы... И прости-прощай
село родное . В края дальние пойдет молодец.
- Да не плох ты, не плох! Ты сказал мне, чтоб я не лезла в твои
переживания? Сказал. Я утерлась. И ты в мои тоже не лезь. Я тебя не будила.
Проснулся - терпи. Скажите, пожалуйста, какой деловой! Баба в подушку уже
поплакать не может!
Андрей приподнялся, неловко взгромоздился, лег на Вику, поцеловал её в
мокрые глаза, потерся щекой о щеку.
- Ну? - спросил. - Все в порядке?
- Да, теперь порядок. Не уходи, полежи так.
- Не тяжело?
- Ничуть... Это самое естественное положение женщины... Эта та тяжесть, о
которой она только" мечтает. Я могу задать тебе один вопрос?
- Валяй.
- Нас здесь двое?
- Да.
- За шторой никого нет?
- Никого.
- Это хорошо?
- Да, - ответил Андрей помолчав. - Это хорошо. Во всяком случае нормально,
- он соскользнул с нее, лег на спину. Почувствовав неладное. Вика провела рукой
по его лицу, по глазам, и ощутила влагу.
- Ну вот, видишь, - проговорила она. - Люди братаются - кровь смешивают, а
мы с тобой - слезы... Выходит, породнились?
- Похоже на то, Вика, похоже на то... Хорошо, что я проснулся, что мы
поговорили с тобой сейчас. Нам не хватало этого разговора. Мне, во всяком
случае.
- Иди ко мне, - прошептала она.
- Иду.
Пафнутьев некоторое время молча смотрел на лежащего на кровати человека.
Со времени их последней встречи тот стал выглядеть намного лучше - порозовело
лицо, движения стали увереннее, во взгляде появилась усмешка, понимание
происходящего. Возле кровати лежала куча газет, подоконник тоже был завален
газетами, причем, как заметил Пафнутьев, под рукой у больного лежали уже свежие,
сегодняшние газеты. На Пафнутьева человек смотрел с незнакомой твердостью, даже
требовательностью.
- Я вас приветствую, - сказал Пафнутьев, протягивая руку.
- А мы тут уже заждались, - улыбнулся Зомби. - Не знали что и думать... Все
глаза проглядели.
- Кал ты нас находишь? - спросил Овсов из-за спины Пафнутьева.
- Вижу большие перемены. И все к лучшему. Глаз горит, румянец играет, руки
зудят - работы требуют. Верно говорю? - спросил Пафнутьев у Зомби.
- Да, что-то такое есть.
Человек на кровати улыбнулся, ему, видимо, было приятно слушать добрые
впечатления о собственном здоровье. Хотя, как заметил Пафнутьев, улыбка не была
ни заискивающей, ни слишком уж доброжелательной.
- Он называет себя Зомби, - сказал Овсов, предупреждая Пафнутьева от
неловкого шага.
- Ему виднее, - сказал Пафнутьев. - Это все-таки лучше, чем Даздраперма.
- А что, и такое имя есть? - удивился Овсов.
- Да, милое девичье имя. Сокращенно - Да здравствует первое мая. Была у
меня такая подследственная. Все знакомые любовно называли её Спермой. И проще и
благозвучнее. Сперма Ивановна. А Зомби... Несколько жутковато, но привыкнуть
можно.
- Я уже привык, - сказал Зомби. - Живу по той программе, которую
вкладывает в меня Степан Петрович. Помню только то, что со мной происходит
сейчас, что прочитал уже здесь, в больнице... Я действительно Зомби. И весь тут
сказ. Оживленный мертвец с вложенной чужой программой.
- Почему чужой? - спросил Овсов. - Ничуть. Программу ты выбираешь сам.
- Я имел в виду не чуждость, а новизну... Оживленный мертвец с вложенной в
него новой программой жизни. Так будет точнее.
- Пожалуй, - согласился Пафнутьев, присаживаясь на белую табуретку.
- Мне кажется, у вас есть новости? - спросил Зомби у Пафнутьева. -
Поделитесь.
- О каких новостях вы хотите услышать?
- Несколько дней назад вы взяли у меня портрет красивой женщины... У меня
такое ощущение, что вы уже знаете как её зовут, где живет, чем занимается...
- Почему вы так решили? - Пафнутьев был озадачен проницательностью этого
человека, который дальше больничного парка никуда не выходил, ни с кем, кроме
Овсова не общался и ничего, включая собственное имя, не помнил из прежней жизни.
- Да ладно вам, Павел Николаевич, - Зомби легко махнул рукой. - Вы видите
эту гору газет? Это не наводит вас ни на какие мысли? Я понял ваш прием, видел
портрет той женщины на первой полосе...
- Где вы его видели?
- На первой полосе... Объясните, пожалуйста, я не понимаю смысл ваших
вопросов.
- Вы не сказали, что видели портрет на первой странице, вы не сказали, что
видели женщину просто в газете... Вы сказали, что видели на первой полосе. Это
профессиональный термин - полоса. У вас нет ощущения, что вы когда-то имели
отношение к газете?
- Такой уверенности у меня нет, - медленно проговорил Зомби, окидывая
взглядом пол, устланный газетами, - но нет и жесткого отрицания... Другими
словами, ваше предположение не кажется мне диким.
- И за это спасибо.
- Ваш прием - блестящий. Опубликовать снимок с заведомо чужой подписью... Я
до этого не додумался, Наверняка кто-то позвонит в редакцию и упрекнет
газетчиков в неточности... Я правильно понимаю ваш замысел?
- Ее фамилия - Цыбизова. Изольда Федоровна Цыбизова, - Пафнутьев неотрывно
смотрел в глаза Зомби. Но нет, ничего в них не появилось, ничего в этих
внимательных, напряженно уставившихся на него глазах Пафнутьев не прочитал.
- Изольда Цыбизова, - Зомби обессиленно откинулся на подушку. - Золя
Цыбизова... - лицо его оставалось совершенно бесстрастным. То ли он прекрасно
владел собой, то ли действительно не помнил этого имени.
- Глухо? - спросил Пафнутьев.
- Знаете, как иногда бывает... Услышишь имя, фамилию и они сразу кажутся
несовместимыми, чуждыми друг другу... В одной из этих газет, - Зомби кивнул в
сторону подоконника, заваленного прочитанными газетами, - я наткнулся на
человека по имени Арчибальд Васяткин. Или Васюткин. Не помню. Но сочетание
незабываемое, правда? Вроде Даздрапермы Ивановны.
- И что из этого следует? - спросил Овсов.
- Изольда Цыбизова... Имя и фамилия не показались мне несовместимыми,
случайными... У меня такое ощущение, что за ними стоит живой, реальный человек.
- Стоит, - мрачно кивнул Пафнутьев. - Страховой агент.
- Да? - ив глазах Зомби промелькнуло что-то осмысленное, но тут же
выражение узнавания сменилось напряженным, а потом и беспомощным выражением. -
Нет, не могу... И что же она страхует?
- Все, что под руку подвернется - людей, детей, дома, машины...
- И машины? - спросил Зомби. И этот его вопрос больше всего порадовал
Пафнутьева за весь этот тягостный и затянувшийся разговор.
- А почему вас заинтересовало именно то, что Цыбизова страхует машины?
- Понятия не имею, - улыбнулся Зомби простодушно. - Выскочило почему-то...
- Может быть, вы хотите ещё что-нибудь уточнить? - вкрадчиво спросил
Пафнутьев.
- Еще? - Зомби задумался. - Она страхует любые марки машин? И наши, и
иностранные?
- А разве это имеет какое-нибудь значение?
- Не знаю, - на этот раз потупил глаза Зомби. - Но мне кажется должна быть
какая-то разница... Здесь что-то должно таиться... Скажите, она страхует машину
вместе с водителем? Или по отдельности? Только не спрашивайте, почему этот
вопрос пришел ,мне в голову. Я не смогу ответить. Просто вспомнил собственную
историю... Я ведь должен был сгореть вместе с машиной... Но не сгорел. Хотя в какомто
смысле с лица земли исчез.
- Появишься, - заверил его Овсов. - Не сомневайся.
- Я был на своей машине? - спросил Зомби.
- Смотря что иметь в виду, - уклончиво ответил Пафнутьев.
- Она была застрахована?
- Да.
- Цыбизовой?
- Да, - ответил Пафнутьев, неотрывно глядя на Зомби. Он вынужден был
отметить, что вопросы тот задавал точные. С каждым вопросом что-то открывалось,
появлялись новые соображения. - Машина, на которой вы попали в аварию... Была
угнана два года назад.
- По документам?
- Документы сгорели вместе с машиной. Известно одно - машина угнана, её
законный владелец получил страховку, которую оформила Цыбизова. Два года назад.
Заскучавший Овсов решил вмешаться в разговор.
- Я слышал, что в Англии, какой-то актер застраховал за миллион долларов
щелочку между своими передними зубами. Улыбка у него с этой щелочкой получалась
своеобразной, привлекала женщин... Из-за этой щелочки его и приглашали сниматься в
фильмах... Щелочка его и кормила. Впрочем, щелочки нынче многих кормят.
- Надо же, - сказал Зомби без улыбки. - Чего не бывает на белом свете...
Цыбизова Изольда Федоровна... Вы с ней встречались? - спросил он у Пафнутьева.
- Нет. Решил сначала с вами поговорить.
- Ничего не могу сказать. Я её не помню. Разве что.., это имя кажется мне
естественным... Такое ощущение, что я к нему уже привыкал когда-то... Скажите, -
Зомби помялся, глядя на Пафнутьева, - а почему бы вам не узнать мое имя, уж коли
вы так блистательно справились с первой задачей...
- Блистательно? - с интересом переспросил Пафнутьев.
- Ну да! Даже с некоторым профессиональным изыском!
- Изыском? - повторил Пафнутьев.
- А что, собственно, - вас удивляет? - насторожился Зомби.
- Редкие слова употребляете... Блистательно... Изыск... Овсов, ты когда-нибудь
слышал такие слова?
- Может быть, по телевизору...
- Вот-вот, - подхватил Пафнутьев. - А как вы думаете это можно сделать? -
он повернулся к Зомби. - Как узнать ваше имя?
- Мне казалось, что в таких подсказках вы не нуждаетесь... Есть дата, когда
я попал в аварию. К вам поступают заявления от родственников, знакомых,
организаций о пропавших гражданах... Соберите за месяц, прошедший после аварии все
эти заявления... Их ведь не сотни... Ну, несколько десятков... В газетах пишут, -
Зомби кивнул на гору газет у кровати, - что люди пропадают пачками ежедневно... Но
вы сразу отсейте женщин, их большинство, отсейте детей, подростков, безумных
стариков, которые вышли из дому и забыли, кто они есть, отсейте алкоголиков,
бродяг... У вас останется не больше двух-трех человек. Наверняка, я один из них.
Проведите опознание...
- Тебя никто не узнает, - обронил Овсов.
- Узнают, - заверил Зомби. - Цвет волос, родинка какая-нибудь, одежда...
Ведь осталась какая-то на мне одежда?
- Не осталось, - ответил Овсов. - Твоя одежда была в таком виде, что
хранить её было невозможно. Окровавленное тряпье. Ее выбросили в тот же вечер.
Карманы, правда, осмотрели. Кроме снимка в целлофановом пакете, ничего не нашли.
- Это я знаю, - сказал Зомби. Как показалось Пафнутьеву, он перебил Овсова
с некоторым нетерпением. - Так как вам нравится моя идея? - спросил Зомби у
Пафнутьева.
- Неплохо. Такое ощущение, что в своей прошлой жизни вы уже проводили
расследования.
- Может быть.
- А почему ты так ответил - может быть? - спросил Овсов. - Что-то
вспомнил?
- Нет. Но мне показалось, что все это очевидно. Мне понравился сам ход
рассуждений, приятно было сознавать, что я все-таки худо-бедно мыслю. Цыбизова,
страховой агент, - бормотал Зомби с напряженным лицом. Он что-то хотел
вспомнить, что-то было совсем близко в его сознании, но нет, опять обессиленно
откинулся на подушку. - Золя Цыбизова.. - Астры...
- Что? - спросил Пафнутьев.
- Астры, - говорю... Хорошие цветы... Вам нравятся?
- Это неважно. Лишь бы они нравились женщине, которой я их дарю. Астры
как-то связаны с Цыбизовой?
- Наверно, есть какая-то связь, уж коли слово выскочило. Зря слова не
выскакивают, как я понимаю.
- Опиши эти астры - попросил Овсов.
- Темно-фиолетовые, махровые... Большие цветы с желтой серединой... И среди
них попадаются розовые... Эти бледно-розовые как бы оттеняют и усиливают цвет
фиолетовых...
- Они растут в саду? Или собраны в букет? В руках у женщины? В ведре на
базаре? Выброшенные в мусор?
- В руках у женщины, - тихо произнес Зомби.
- Это Цыбизова?
- Может быть... Лица не помню, но по ощущению... И имя где-то рядом - Золя...
- Золя - это Изольда, - пробормотал Пафнутьев.
- Может быть, - повторил Зомби, и улыбнулся. Пафнутьев отметил; что
несмотря на уйму поломанных кос гей, зубы у того оказались совершенно целыми. -
Сколько мне лет, Степан Петрович?
Овсов задумчиво посмотрел на больного, повернулся к окну, снова поднял
глаза на Зомби.
- Думаю... Тридцать с небольшим... Где-то так...
- Тогда ещё ничего, - пробормотал Зомби. - Я боялся, что больше...
- А какого своего возраста вы опасались? - спросил Пафнутьев.
- Вдруг, думаю, уже за пятьдесят, - улыбнулся Зомби.
- Вам гораздо меньше, - заверив его Пафнутьев. - Вам действительно
тридцать.., тридцать пять.
- А вы из чего заключили?
- Жажда деятельности, цепкость мышления, возраст Цыбизовой...
- Вы подозреваете, что у меня с ней что-то было?
- Как знать... - Когда выписываетесь? - спросил Пафнутьев.
- Вопрос сложный, - ответил Овсов. - Ему некуда деваться. Если бы нашлись
родные, его уже сейчас можно было бы перевести на домашний режим. Он гуляет во
дворе, общается с больными, его уже знают все... И он знает всех.., сестричек.
- Они непосредственные, - сказал Зомби отметая намек Овсова.
- На волю не тянет? - спросил Пафнутьев.
- Знаете... Воля, как мне кажется, понятие условное... Я вот в газете
прочитал, что лев спокойно переносит неволю, лишь бы его кормили... А лайка
погибает. Для человека воля - это близкие люди, возможность видеть их в любой
момент. Это знакомые места и возможность их посещать. Это женщина, к которой
стремится твоя душа и опять же возможность посетить её, когда ты того пожелаешь...
Воля - это возможность общаться со своим прошлым. А поскольку прошлое от меня
отрезано, то и тянет меня, в основном, во двор больницы. Там у меня уже есть мое
маленькое, скромное прошлое. Там я познакомился с одной хорошенькой девушкой,
меня ждет старик, чтобы продолжить рассказ уже о его прошлом, собираются
доминошники и играют на деньги, которые им приносят родные при посещениях... Так
что можно сказать, я вполне свободный человек.
- Ну, что ж, - Пафнутьев поднялся. - Постараюсь узнать, кто вы на самом
деле. Кое-какие соображения на этот счет у меня уже есть.
- Поделитесь, - попросил Зомби.
- Могу... Вы - непростой человек, не от сохи, это совершенно ясно. Вы умеете
анализировать положения, легко выстраиваете логические связи, умеете оценить
собственные чувства, у вас есть способность иронически относиться к себе, к
своему положению, к ближним... А это доступно далеко не каждому. У вас есть
качество, которое можно назвать мужеством, жизненным опытом. Следовательно, в
прошлой своей жизни вы прошли через какие-то испытания. В вас есть то, что можно
назвать нравственностью, достоинством. Здесь несколько раз промелькнула тема
женщин... У вас не сорвалось ни одного пошлого слова, намека, суждения... Слова,
которые вы употребляете, та легкость с которой вы их произносите, их точность...
Все это говорит, что образование у вас скорее всего высшее, гуманитарное, и
работали вы скорее всего по специальности. Вы критически относитесь к ближним,
даже ко мне, даже к Овсову... Это говорит о том, что в прошлой своей жизни вам
приходилось оценивать людей, выносить свой суд, может быть, вмешиваться в их
судьбы... Хватит?
Зомби выслушал Пафнутьева с напряженным вниманием, неотрывно глядя ему в
глаза. Он чуть ли не проглатывал каждое произнесенное следователем слово. Когда
Пафнутьев закончил, Зомби некоторое время молчал, прикрыв глаза.
- Когда вы придете? - наконец, спросил он у Пафнутьева.
- А что?
- Я хочу вас видеть. Мне хочется продолжить этот разговор. Мне кажется, мы
можем нащупать мое прошлое.
- Ну, если так, то... Через денек-другой... Как-нибудь к вечеру... Если не
возражает Степан Петрович... А?
- Буду чрезвычайно рад - сказал Овсов. - Не забудь прихватить с собой
цветов. Лучше астры... Темно-фиолетовые, с желтой серединой. Поставим на
подоконник... Не возражаешь?
- Пусть стоят, - безразлично проговорил Зомби, все ещё находясь под
впечатлением слов следователя.
- До скорой встречи! - сказал Пафнутьев свои привычные прощальные слова.
- До свиданья... Только один вопрос, если позволите...
- Слушаю вас.
- Скажите... К вам в последнее время попадали люди с такой же раной в спине
как у меня? - спросил Зомби.
Пафнутьев, уже взявшийся за ручку двери, удивленно обернулся, встретился с
пристальным полным осмысленности взглядом Зомби. Слукавить было невозможно. Да и
ни к чему было лукавить. Пафнутьев опять поразился проницательности Зомби.
Значит, здесь, в этой небольшой палате, шел не менее напряженный поиск
объяснений происшедшего, чем там, за стенами больницы. И теперь Пафнутьев
убедился - не менее успешный поиск.
- Да, - ответил он.
- Это хорошо, - кивнул Зомби, откидываясь на подушку и закрывая глаза. Эти
его слова удивили Пафнутьева и насторожили. За ними могло стоять многое. Он
понял, что отныне он должен заняться странным клиентом Овсова всерьез. Как бы
там ни было, но от него тянулась, тянулась цепочка в его сегодняшние дела и
заботы. Цепочка эта во многих местах разорвана, к нему иногда попадают отдельные
звенья, но что-то все эти разорванные звенья роднит.
Пафнутьев ещё раз обернулся уже из коридора - по губам Зомби блуждала еле
заметная улыбка. На его лице было выражение злорадного удовлетворения.
- Он не сбежит? - спросил Пафнутьев, когда они с Овсовым отошли подальше
от палаты.
- Ему некуда бежать. У него нет денег, нет одежды... Если он что-то и
вспомнил, то слишком мало для того, чтобы начинать самостоятельную жизнь.
- Мне показалось, что он вспомнил гораздо больше, чем нам кажется.
- Но это прекрасно!
- Не знаю, - проворчал Пафнутьев. - Он что-то задумал. А одна вещь меня
очень насторожила... Ну, просто очень.
- Слушаю тебя, - они остановились в небольшом холле у лестничной площадки.
- Почему он не попросил привести к нему Цыбизову? Почему никак ею не
заинтересовался? Почему не пожелал видеть?
- Может быть, ему это не пришло в голову?
- Ему так много всего приходит в голову, что этот... Это просто не могло не
прийти.
- Подсказал бы...
- Это не входит в мои планы, - ответил Пафнутьев и спешно попрощался с
Овсовым.
По дороге в прокуратуру Пафнутьев решил заглянуть в парикмахерскую. Что-то
заставляло его перед важными событиями приводить себя в порядок. Иногда
случалось даже совершенно удивительное - он ещё не знал о предстоящем, ничего в
мире не тревожило его и ничто не говорило о приближающихся потрясениях, но он
догадывался о них, ловя себя на том, что вдруг захотелось надеть новую рубашку,
к которой не прикасался несколько месяцев, затевал с утра глажку брюк, или же с
вечера начинал начищать туфли. События ещё не просочились в его сознание, но
где-то назревали и каким-то образом давали о себе знать. И сейчас вот, увидев
себя в большом зеркале парикмахерской, он нахмурился, не сразу понял где
находится, а сообразив, насторожился - к чему бы это? И привычно прокрутил
мысленно все дела, которые вел, допросы, задержания, на которые уже получено
прокурорское одобрение...
- Здравствуйте, Павел Николаевич! - перед ним стояла широко улыбаясь,
красивая девушка в белом халате и с невероятно изысканной прической, - затылок
её был выстрижен, тонкая девичья шея обнажена, золотая цепочка с кулончиком
посверкивала между маленьких грудей.
- Здравствуйте, красавица!
- Не узнаете?
- Как же, как же! Вас невозможно не узнать... - это была личная парикмахерша
Анцыферова и её радостная улыбка озадачила Пафнутьева больше всего - до сих пор
Лена, он вдруг вспомнил, что её зовут Лена, не баловала его своим вниманием и
самое большее, на что он мог рассчитывать - это вежливый кивок издалека,
холодноватый и снисходительный. Пафнутьев на большее и не надеялся, этого кивка
ему вполне хватало. И вдруг столько внимания, столько теплоты...
- Не понимаю я вас, Павел Николаевич, - продолжала Лена, - дали бы
команду, пришла бы к вам в кабинет... Леонард Леонидович не уклоняется... Заодно бы
и вас привела в порядок, а?
- Заодно, пожалуй, не стоит, - не то смутился, не то обиделся Пафнутьев.
- Могу не только заодно, - девчушка явно показывала неплохой класс
разговора, она прекрасно понимала второй смысл сказанного.
Но понимал её и Пафнутьев, с каждым словом все более настораживаясь, все
более замыкаясь в себе, хотя слова произносил легко и улыбчиво.
- Вот это другое дело! - обрадовался он несколько поспешно и потому
глуповато. - Это прекрасно! Если конечно, найдется у вас для меня свободная
минутка!
- И вторая тоже!
- Вторая? Так вас двое? - изумился Пафнутьев, хотя сразу понял нескладную
шутку Лены.
- Павел Николаевич, - капризно поморщилась девушка, - перестаньте! Я имела
в виду, что для вас найдется не только одна минутка, но и вторая, третья...
- И так до ста?
- Можно и до ста, Павел Николаевич, - она добавила его имя уже с некоторой
назидательностью, почти неуловимой раздраженностью, давая понять, что все
предварительные слова сказаны и уже можно наконец произнести что-то
определенное. - Можно и до ста, если вам требуется так мало, - здесь она
позволила себе уколоть его. Но это был укол красивой девушки, которая готова
была идти вперед быстрее и решительнее, чем стоящий перед ней мужчина.
- До чего же ты красивая в этом зеркале! - искренне восхитился Пафнутьев.
- А я и живьем ничего! - она шало передернула плечами.
- Эх, увидеть бы! - простонал Пафнутьев.
- Зарастайте быстрей... И у вас будет прекрасный повод. И у меня тоже.
- Нет, это не годится. Слишком долго. Я поступлю иначе - буду каждый раз
стричься все короче. И тогда смогу приходить к вам хоть каждый день. Как идея?
Ты не против? - Пафнутьев сознательно перешел на "ты", ожидая замечания, но Лена
этой существенной перемены даже, кажется, не заметила.
- Всегда к вашим услугам, - проворковала она, сумев вложить в эту казенную
фразу столько смысла, и явного, и скрытого, что Пафнутьев смешался и постарался
быстрее пройти в зал, где было много людей и где можно было прекратить этот
рискованный разговор.
Сидя в кресле, укутанный в свежую простыню, поглядывая на себя недовольно
и разочарованно, он думал: "Что-то торопится Анцыферов, что-то он заметался,
занервничал... Ладно, разберемся. А девочка все равно хорошая. По заказу она
любезничает со мной, по доброте ли душевной, или же просто потрясена моими
прелестями..."
Добравшись до кабинета, Пафнутьев прежде всего бегло пробежал сводку
происшествий. Семь изнасилований, семнадцать угонов, разбойные нападения,
пожары, взрывы, похищения детей, убийства, самоубийства... На самоубийствах он
невольно задержался - они всегда задевали его больше всего. Среди самоубийц
обязательно попадались дети, подростки. Что происходило с этими мальчиками и
девочками, если петля, прыжок с крыши дома, какая-нибудь отрава кажется им
единственным выходом? Кого растим, если они так легко лезут в петлю из-за
несчастной любви, из-за двойки по математике, из-за родительской взбучки... Что
происходит? В каком мире, напряженном, опасном, нервном, взвинченном живут эти
дети, если собственная смерть кажется им облегчением? А ведь идут на
самоубийство не только из-за любви, но и из-за штанов, магнитофона или видика,
который хочется иметь, но который стоит слишком дорого... Что же произошло с
мальчиками и девочками, если жизнь, звезды, вселенная, оказывается, ничего не
стоят по сравнению с синими штанами с золотой нашлепкой на ягодице?
Будь его воля, Пафнутьев забросил бы все свои кровавые расследования и
занялся бы одними самоубийцами. И тогда виновными, а он бы их обязательно нашел,
выявил, узнал, оказались бы люди весьма благопристойные, обеспеченные и
образованные. Почему-то считается, что человек сам доходит до какого-то предела
в своей жизни, сам принимает решение и сам осуществляет его... Нет, это не так.
Виновные есть. Может быть, не просто их посадить за решетку, дать приличный
срок, но хотя бы назвать их, хотя бы имя их произнести вслух и публично...
Воинствующее, убежденное, спесивое равнодушие - вот диагноз, который неизменно
ставил Пафнутьев, когда ему по долгу службы или по собственной воле удавалось
узнать хоть какие-нибудь подробности самоубийств...
- Жаль, очень жаль, - пробормотал он и пробежал сводку ещё раз. -
Семнадцать угонов, - произнес он вслух, увидев входящего в кабинет Анцыферова. -
А вчера было двадцать восемь. Итого - сорок пять машин угнано за два дня. А
найдено три. Да и те шалуны сами бросили. Покатались и бросили.
- Не переживай, - Анцыферов беззаботно махнул рукой, присаживаясь к столу
Пафнутьева. - Некоторым машины и не нужны, для них угон - это избавление. У
других машины куплены на взятки, этих не жалко... На заработанные деньги машину не
купишь, по цене она нынче к двадцати миллионам рублей подбирается...
- Так, может быть, нам наладить службу угона? Чтобы облегчить людям жизнь?
- Не переживай, - повторил Анцыферов. - У тебя есть машина? Нет. Значит,
не угонят. И успокойся. Я о другом хочу поговорить, если не возражаешь?
- Внимательно слушаю тебя, Леонард.
- Мы с тобой, Паша, люди служивые, - раздумчиво начал было Анцыферов, но
Пафнутьев перебил его.
- Кого-то надо посадить? Выпустить? Привлечь? Упечь? Сей момент! -
Пафнутьев потянулся к телефону.
- Остановись, Паша, - недовольно поморщился Анцыферов. - Пафнутьев своей
дурашливостью сбил его с тона, а начать снова было нелегко. А кроме того, после
столь бесцеремонно названных слов, на которые был готов Пафнутьев, действительно
обратиться с просьбой, тоже вроде бы некстати. - Ты посиди, Паша, спокойно, дай
мне сказать... А потом будешь петь, плясать... Что там тебе ещё захочется...
Куражиться, дурачиться, валять дурака... Ты можешь помолчать?
- Говори, Леонард. Прости великодушно. Я не знал, что этот разговор для
тебя так важен и что душа твоя прямо трепещет от дурных предчувствий. Говори.
Анцыферов помолчал, гася в себе раздражение, посмотрел в окно, по которому
с тихим, почти неслышным звоном били мелкие холодные капли осеннего дождя и,
наконец, пересилив себя, смог заговорить.
- Скажи, Паша... Мы с тобой друзья?
- По гроб жизни!
- Я могу на тебя надеяться?
- Могила! - Пафнутьев прижал руки к груди.
- Какие-то уж больно зловещие у тебя заверения... Гроб, могила...
- Хорошо, скажу иначе... Я буду молчать, как асфальт.
- От тебя не требуется такого уж сурового молчания... Послушай, Паша...
Запомни - ты не следователь Ты начальник следственного отдела. И с прежними
замашками... Надо кончать, Паша. Твоя должность сейчас, может быть, не столько
следственная, сколько... Ну, скажем, политическая. Дипломатическая Посмотри, что
делается за нашими окнами...
- А что там? - Пафнутьев приподнялся со стула и принялся что-то
высматривать за окном.
- Перестань прикидываться дураком. Ты не дурак. В этом я убедился. Хотя
раньше был другого мнения... Заблуждался. Виноват. За окном происходят события, в
которых мы с тобой обязаны участвовать по долгу службы и по долгу..,
товарищества.
- Товарищей отменили. Нынче все господа. Значит, и законы взаимоотношений
тоже стали господскими. Чего желают господа?
- Заткнись, Паша. Заткнись и слушай. За окном идут митинги, шествия,
путчи, перевороты. За окном бурлит страна. Приходят и уходят политики, дельцы,
проходимцы. Нам с тобой надо вертеться, чтобы не оказаться за воротами. Ты
понимаешь, о чем я говорю?
Пафнутьев, как большая умная собака, склонил голову к одному плечу, потом
в раздумье склонил её к другому, и, наконец, в полном недоумении посмотрел на
Анцыферова.
- Знаешь, Леонард, все слова, которые ты произносишь, мне понятны и
доступны... А вот общий смысл ускользает, не проникает в меня.
- Врешь. Все в тебя проникает и ничего от тебя не ускользает. Так вот,
один хороший человек, - Анцыферов показал взглядом на потолок, - просил
напомнить, что за тобой должок.
- Большой?
- А долги хороши тем, - продолжал Анцыферов, не обратив внимания на
вопрос, - что дают возможность показать себя с хорошей стороны, показать себя
благодарным, признательным, учтивым.
- И много я задолжал? - повторил вопрос Пафнутьев.
- Не очень... Должность, кабинет, зарплату, общественное положение... Ну, и
все, что с этим связано.
- Значит, все-таки кого-то надо упечь?
- Никого не надо, упекать. Именно в этом состоит твоя задача.
- Совсем никого?
Анцыферов посмотрел на Пафнутьева почти с ненавистью и отвернулся к окну,
чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. Разговаривать в таком тоне он не
мог, да и не желал. Пафнутьев явно нарушал правила - он называл вещи своими
именами, причем, в каком-то дурашливом, обнаженном тоне, все преувеличивая,
доводя смысл до какого-то идиотизма. Впрочем, можно сказать, что он выявлял
суть, причем, жестче и четче, нежели это принято в приличном обществе. И
невинная просьба выглядела сговором, ни к чему не обязывающее замечание
зазвучало, как приказ, а напоминание о долге воспринималось угрозой...
В высших сферах города так никто не разговаривал. И Анцыферов в
соответствии с принятыми нормами приличия, предпочитал недоговоренность,
ограничивался намеками, позволял собеседнику самому додумывать просьбу. Это была
школа, выработанная десятилечиями скрытой, но, тем не менее, всемогущей власти.
Вроде никто ни о чем не просил, ни к чему не принуждал, не отдавал никаких
приказов, а жизнь все-таки вертелась в нужном направлении. Подобная манера
давала неуязвимость, чужой человек, даже прослушав весь разговор, оставался в
недоумении.
И было ещё одно обстоятельство - Анцыферов с некоторых пор опасался
Пафнутьева Он хорошо запомнил прошлогоднее совещание в кабинете Первого, когда
этот простоватый следователь переиграл всю их компанию, а они мудрые, опытные и
могущественные, без единой поправки приняли предложенную им версию, хотя
прекрасно понимали, что она весьма далека от действительности. Нет, не верил
Анцыферов своему подчиненному, звериное чувство опасности подсказывало, что
доверяться этому вроде бы недалекому человеку... Нельзя. Он живет и действует по
каким-то своим правилам, и предугадать, как он поступит в том или ином случае,
совершенно невозможно. Капризность? Нет. В его поведении просматривается
система. Тупость? Тоже нет. Тщеславие? Жажда повышений? Опять нет. Строптивость?
Пожалуй, тут что-то есть... Но это чисто внешнее проявление... А что за ней? Что её
питает? Что дает ему право на эту самую строптивость?
- Сажай, кого хочешь, - проговорил Анцыферов устало - он действительно
устал за время их разговора. - Сажай, кого хочешь, - повторил поднимаясь. Даю
тебе такое право. На основании закона, разумеется... Ты сейчас угонщиками
занимаешься? - спросил Анцыферов от двери.
- Убийством при угоне машины.
- Вроде, среди них какой-то смугловатый парень есть?
- Есть.
- Ты на него вышел?
- Вышел, - кивнул Пафнутьев и почувствовал, как тяжело дрогнуло его
сердце. Слукавил он, слукавил перед начальством, но что-то подсказало ему, что
так будет лучше. Потом, побродив по городу, придя домой, забравшись под одеяло,
он, может быть, поймет, почему слукавил, но в таких вот случаях слова
произносились раньше, чем он успевал подумать. И чаще всего таким вот
необдуманные, вроде бы случайно выскочившие слова, оказывались точнее,
неотразимее, нежели слова многократно выверенные и подготовленные.
- Вышел? - Анцыферов, казалось, даже вздрогнул. - Как?
- Секрет фирмы.
- От кого секрет?
- Я от себя любовь таю, а от тебя тем более, - пропел Пафнутьев. И
ответил, вроде бы, и ничего не сказал, и намекнул - он уверен, спокоен, он не
врет.
- Я серьезно спрашиваю, - Анцыферов подпустил в свой голос холода и даже
подбородок вскинул, давая понять, что не намерен объясняться с подчиненным с
помощью песен.
- А я серьезно отвечаю. Я не готов дать сейчас полную картину всех моих
поисков и находок. Буду готов - сам приду и доложу. А если ты, Леонард, хочешь
мне что-то сказать серьезное - скажи. Я пойму.
- Ты уверен, что поймешь? - усмехнулся прокурор.
- Не уверен, что пойму - не говори. Перебьюсь. Оботрусь.
- Мне кажется... - Анцыферов вернулся к столу - я сел, - мне кажется, ты
можешь совершить ошибку. Мне рассказывали весьма уважаемые люди, что те ребята,
на которых ты вышел... Вполне нормальные люди.
- Я тоже так думаю.
- Да? - обрадовался Анцыферов, - Вполне. И руки на месте, и ноги . Один
нос, два уха и между ног болтается все, чем природой положено болтаться.
- Как бы, Паша, не вышло недоразумения... Разберись.
- Леонард, - Пафнутьев исподлобья посмотрел на Анцыферова, - они угоняют
машины, они убивают людей...
- Ну! Убивают! Это ещё доказать надо.
- Если таково твое указание, - Пафнутьев не отводил усмешливого взгляда от
Анцыферова.
- Мое указание - разобраться.
- И отпустить?
- Да. И отпустить, - Анцыферов раздраженно встал - Если задерживать дольше
нет оснований.
Анцыферов стоял, а Пафнутьев все так же сидел в своем кресле и не
торопился подниматься, хотя понимал неловкость положения. Но решил, что, в конце
концов, он находится в своем кабинете, а Анцыферов вроде бы как гость.
- Если в этом заключается твоя личная просьба... - начал было Пафнутьев, но
прокурор резко его перебил.
- Не личная! Не моя! И не просьба! - с силой выкрикнул Анцыферов и вышел,
бросив за собой дверь.
Пафнутьев озадаченно смотрел некоторое время в дверь, будто видел на ней
гневное изображение прокурора. Потом вздохнул, потрогал телефонную трубку, опять
вздохнул, ослабил узел галстука, порылся в ящике стола, передвигая с места на
место скрепки, кнопки, ручки, леденцы в замусоленных обертках... И неожиданно
набрал номер Анцыферова.
- Леонард, - сказал он примирительно, - может быть, мне самому позвонить
тому человеку на потолке?
- Ни в коем случае! - тонким голосом вскрикнул Анцыферов - Ни в коем
случае! Это нарушение всех правил! Паша, ты с ума сошел. Это была деликатная
просьба, даже не просьба, а так, вопрос. Он просто посоветовался со мной!
- И я с ним посоветуюсь .
- Нет! Пойми, его слова были совершенно необязательны...
- Нечто вроде намека?
- Можно и так сказать.
- А ты, Леонард, уверен, что намек понял правильно? Может быть, его
желание противоположно?
- Я все понял правильно, Паша. И ты тоже все понял правильно, - Тяжело
тебе живется, Леонард.
- Меня, Паша, утешает то, что с некоторых пор ты сможешь разделить мои
горести и хлопоты Да, Паша, да. Ведь я говорил тебе, что твоя должность в какойто
мере политическая. А политику некоторые называют грязным делом... Что делать,
Паша, немного испачкаемся. Куда деваться... Попаримся в баньке, отмоемся,
порозовеем... У этого человека на потолке, как ты выразился... Очень хорошая банька.
- Уже побывал?
- Приходилось.
- Отмылся?
- Не надо, Паша. Нравится это тебе или нет, но мы с тобой в одной лодке.
Какая разница, кто сидит на носу, кто на корме, кто гребет, а кто рулит... Лодку
болтает, тучи сгущаются, волны все круче...
- Леонард... Но ведь этому не будет конца?
- Почему? Время от времени приходится принимать непопулярные решения...
Непопулярные для самого себя. И только.
- Предлагаешь мне исчезнуть?
- Ни в коем случае! Оставайся на своем месте! Со временем вселишься в мой
кабинет. Он просторнее, удобнее, обладает большими возможностями... Ты неплохо
будешь себя в нем чувствовать.
- А ты?
- Не думай обо мне... Я тоже куда-нибудь переселюсь...
- Метишь в областные прокуроры?
- Как знать, Паша, как знать, - уклончиво ответил Анцыферов. - В любом
случае ты не исчезнешь.
- Ты не понял... Я совсем в другом смысле говорил об исчезновении. Как тело,
носитель пиджака и штанов я, может быть, и уцелею. Но исчезнет, растворится
нечто другое, что для меня не менее важно... Понимаешь?
- С трудом, - холодно ответил Анцыферов, из чего Пафнутьев заключил, что
тот прекрасно все понял. Но все-таки решил пояснить, чтобы уж не оставалось
недомолвок.
- Леонард, мне очень важно, как ты ко мне относишься, как ко мне относится
человек на потолке или человек в подвале. Но для меня более всего важно, как я
сам к себе отношусь.
- По-моему, ты слишком хорошо к себе относишься. С каким-то священным
трепетом! - зло рассмеялся Анцыферов.
- Я и впредь хочу относиться к себе все с тем же трепетом, - ответил
Пафнутьев и положил трубку, прекрасно сознавая, что в этом уже заключалась
непростительная дерзость - трубку мог вот так неожиданно положить Анцыферов, но
уж никак не он. Все ещё испытывая неловкость от слишком уж откровенных слов,
которые вырвались у него в разговоре с прокурором, Пафнутьев резко поднялся,
прошел в свой бывший кабинетик и, увидев за столом печально-задумчивого
Дубовика, сказал:
- Забрось мне дело об угоне с убийством.
- Появилось что-то новое?
- Забрось, - повторил Пафнутьев и вышел.
Зомби проснулся необычно рано и без движений, без сна пролежал часа два,
наблюдая, как забрезжил рассвет, как он постепенно набирал силу. В палате
становилось все светлее, появились предметы - выключатель на стене, кнопка
вызова врача, больничная тумбочка, выкрашенная белой масляной краской. Через
час, а то и больше на стене напротив окна возник розовый солнечный квадрат. Он
медленно перемешался по стене, становился ярче, золотистее... В коридоре слышались
первые утренние голоса, шаги, где-то хлопнула дверь, заканючил больной,
истомившийся от бессонной ночи, в ординаторской еле слышно прозвенел ранний
звонок - кто-то, потеряв терпение, просил, видимо, хоть что-то сказать о
здоровье ближнего...
Зомби смотрел на наливающиеся светом солнечные квадраты на стене,
прислушивался к своим болям и шрамам. Ничего не болело и он откровенно
наслаждался ощущением жизни. С ним уже было когда-то нечто похожее - тоже был
рассвет, какая-то палата, светлая, залитая солнцем, он был не один, рядом на
кроватях тоже были люди, очень молодые люди, мальчишки, можно сказать. И он с
ними был на равных. Значит, и он был тогда мальчишкой. И вспомнилось ему, всетаки
вспомнилось, что в тот день, в то давнее утро, он был наполнен ожиданием
чего-то приятного, полузапретного, но вполне осуществимого. Зомби напрягся,
пытаясь вспомнить - что же его ожидало? И вспомнил - море. Да, все происходило
на берегу моря, их было много, может быть, сотня, может быть несколько сотен
девчонок и мальчишек... Это был какой-то лагерь на берегу моря. И были горы,
высокие, возвышающиеся над всем. И солнце на закате пряталось за горы. Да,
правильно, солнце вставало из моря, а опускалось вечером за горы. И наступали
ранние сумерки, когда солнца уже не было видно, а над горами долго ещё полыхало
красноватое сияние...
Это было его первое воспоминание из предыдущей жизни. Наверно, он вспомнил
самое счастливое время. И Зомби обрадовался этим давним картинкам своей жизни,
как какому-то важному сообщению и доброй примете. Из далекого и жутковатого
подсознания пришла радостная весть - восстанавливается память. Она может не
восстановиться полностью и все кончится солнечными картинками и он навсегда
будет обречен наслаждаться морем, увиденным в детстве. Но как бы там ни было -
он не закостенел, в нем идут какие-то процессы.
- Подъем, Зомби, подъем! - сказал он себе и, нащупав трость у стены,
ухватил рукоять, поднялся. Поднялся легко, почти без усилия, у него ещё
оставалось силы пройти к двери. В коридоре было тихо и свежо. Недавно прошла
уборщица со шваброй и на линолеуме ещё кое-где поблескивали лужи. Зомби прошел
вдоль всего стометрового коридора, вернулся назад. Ничто не насторожило его,
ниоткуда не поступало сигнала тревоги - нигде не кололо, нигде не пронзала боль,
сознание было ясным, он понимал, где находится, помнил о том, что сегодня
предстояло.
Зомби свернул в небольшой холл и сел на клеенчатую кушетку, ощутив её
влажность - видимо уборщица заодно провела шваброй по сидению. Солнце светило
прямо ему в лицо и он, откинув голову, прикрыл глаза. Пришло понимание - это
хорошо, что он вот так сидит на диванчике, что солнце слепит лучами, что лицо
залито солнцем. Это хорошо... Что-то происходит в нем, он не знает что именно, но
главное - чтобы в нем не остановилось, чтобы не замер он в этом своем состоянии.
- Процесс пошел, - пробормотал он знаменитые слова бестолкового вождя,
который получил, кажется, все премии мира за успешный развал собственной страны.
- Процесс пошел...
Кто-то присел рядом, но Зомби продолжал сидеть, не открывая глаз.
Состояние приятного одиночества и сосредоточенности исчезло и он уже хотел было
подняться, когда услышал знакомый голос.
- Балдеешь? - это был Овсов.
- Немного есть... А вам не спится?
- Выспался... Ночка была спокойная. Никого, слава Богу, не зарезали, не
задавили... А ты как?
- Сегодня вспомнил... Было такое время... Солнце, ребята, утро... Я был на море,
какой-то пионерский лагерь, нас там много было, несколько сот, как мне кажется...
И в этот день мы должны были идти на море... Нам не каждый день позволяли
купаться, то ли боялись, как бы кто не утонул, то ли вода казалась им холодной...
Но именно в этот день нам обещали купание...
- Море - это хорошо, - кивнул Овсов. - Я последние годы в Пицунду ездил...
Хорошее место. На целый год хватало сил... А этим летом нигде не был.
В Пицунде война... В газете видел снимок... Как куски хлеба раздают... Целая
очередь детишек выстроилась... По глазам их понял - боятся не всем хватит... Дом, в
котором я останавливался, сгорел, хозяев убили... Дети их потерялись. В газетах
пишут - несколько тысяч детей потерялось из тех мест... Рассеялись по вокзалам,
притонам, подвалам нашей бескрайней родины.
- Это плохо, - бесстрастно проговорил Зомби.
- Иногда ездил в Крым, в Ялту... Там у меня однокурсник... Сейчас это другая
страна, в чем-то враждебная... Однокурсник озверел, ходит на митинги и машет
желто-голубыми тряпками. Глаза горят, рот перекошен, слюна летит такая, что
радуга на солнце возникает. А их толстомордые вожди несут такую же чушь, как и
наши... Не менее толстомордые вожди. Сытые у власти.
- Это плохо, - так же невозмутимо отозвался Зомби.
- Как-то в Прибалтике довелось побывать... Дубулты, Юрмала... Не думаю, что я
там так уж много у них съел и выпил... К тому же заплатил им за все выпитое и
съеденное столько, сколько они запросили... А сейчас ткнулся" - говорят, хватит
нас объедать.
- Деньги нужны, Степан Петрович.
- Зачем? - повернулся Овсов к Зомби, который все это время сидел, откинув
голову и закрыв глаза.
- Мороженое, цветы...
- Какие цветы? - с интересом спросил Овсов.
- Разные... Женщины любят цветы.
- Откуда ты знаешь?
- Мне так кажется... А что, разве нет?
- По всякому бывает, - уклонился от ответа Овсов. - Ты когда-нибудь дарил
женщинам цветы?
- Кажется, да. Астры. Терпеть не могу гладиолусы. Они кажутся мне не
цветами, а какими-то архитектурными сооружениями. Много о себе понимают... Не
представляю себе женщины, к которой можно прийти с гладиолусами... Это все равно,
что прийти на свидание с кактусом.
- Некоторые кактусы цветут очень красиво... А их запах просто валит с ног.
- Если в этом цель, - начал было Зомби и замолчал.
- Я смотрю, у тебя сложные отношения с цветами, - Овсов озадаченно
посмотрел на Зомби.
- Сам удивляюсь, Степан Петрович! Секунду назад не думал ни о цветах, ни о
деньгах, ни о женщинах.
- Пафнутьев прав - жизнь у тебя была довольно насыщенная...
- Просто у меня была жизнь, - поправил Зомби.
- Ты хочешь куда-то идти?
- Ненадолго.
- Ночевать вернешься?
- Я отлучусь на час... Может быть, на два.
- Что-то вспомнил?
- Нет... - Зомби помолчал. - Надеюсь вспомнить.
- Я могу пойти вместе с тобой... Если хочешь.
- Не стоит... Знаете, как бывает... Когда кто-то ведет, дороги не запоминаешь.
А когда доберешься сам... Значит, ты уже знаешь дорогу.
- Что-то в этом есть, - с сомнением проговорил Овсов и, сунув руку в
карман халата, вынул десятитысячную купюру. - Возьми, авось хватит.
- Хватит.
- Вчера кто-то всучил... Впрочем, прости... Кто-то подарил. Выделил из скудных
своих достатков. Даже не знаю за что... Людей приучили давать деньги на каждом
шагу. Их убедили в том, что рыночные отношения - это когда ты в каждом кабинете
выворачиваешь карманы и отдаешь все, что там ещё осталось. Послушание - вот
главное, что нам привили. Послушание - это надолго.
- На год, на два?
- На поколение, на два, на три, - ответил Овсов.
- Не думаю, - возразил Зомби, пряча деньги в карман. - Газеты полны
сообщениями о том, что наши такие послушные граждане берут в руки ножи,
пистолеты, топоры... И крушат все, что попадется под руку - жену, детей, соседний
киоск, ненавистный завод...
- Это тоже послушание, - повторил Овсов. - И дерзость, и несогласие, и
возражение должны быть осмысленными, к ним нужно прийти, их надо принять. А
зарезать ближнего... Много ума не надо. Чаще всего на это идут как раз послушные
люди, привыкшие подчиняться собственному безрассудству или безрассудству других.
- Беру с возвратом, - сказал Зомби.
- Бери, пока дают. А там видно будет.
- Кто-то мне в прошлой жизни говорил эти слова... Дают - бери, бьют - беги.
Вспомнил... Это был мой дед. Да, у меня был дед, он знал много поговорок,
прибауток, скороговорок... Хороший был дед, интересный.
- Умер?
- Думаю, да.
- Ты его помнишь?
- Нет. Просто знаю, что у меня был дед, что" он был шутником и балагуром,
что он умер. Просто знаю. Будто мне об этом кто-то сообщил.
- А эту... Цыбизову? Не вспомнил?
- Нет. Пойду знакомиться.
- Надо бы с Пафнутьевым посоветоваться.. - Вдруг у него какие-то планы на
этот счет, намерения... А?
- Ее фотография была в моем кармане, а не в его, верно? Значит, она моя
знакомая. И я могу поступать по отношению к ней, как мне захочется. Я в чем-то
ошибаюсь?
- Нет, все правильно. Такая логика вполне допустима. Но есть небольшое
обстоятельство... Речь идет о неких криминальных проявлениях... И ты сюда попал не
по доброй своей воле...
- Пафнутьев меня порадовал, сообщил её фамилию... Я тоже хочу кое-что ему
преподнести.
- Что именно?
- Не знаю... Что получится. Понимаете, Степан Петрович... Я вдруг понял - хочу
видеть Цыбизову. Зачем, почему, на кой она мне понадобилась - не знаю. Хочу и
все.
- Ну, если так... Тогда Другое дело, - согласился Овсов. - Цветы для нее?
- И цветы тоже, - и ответил, и не ответил Зомби.
- Ну, что ж, - проговорил Овсов озадаченно, - ну, что ж... С нетерпением
буду ждать твоего возвращения. Надеюсь, ты придешь в лучшем виде, нежели в
первый раз... Полгода назад.
- Я тоже на это надеюсь.
- Как с одеждой? Ты же не пойдешь по городу в этой пижаме? Тем более, к
красивой женщине...
- Тут один выручит меня... Мы уже договорились.
- Не заблудишься?
- Все, что происходит со мной сейчас, я хорошо помню.
Все ложится, как на чистый лист бумаги.
- Чистый лист бумаги? - с улыбкой переспросил Овсов.
- Да... А что тут странного?
- Пафнутьеву понравилось бы это сравнение. Он бы сделал из этих слов много
четких и убедительных выводов о твоем прошлом.
- Да? - Зомби, кажется, и сам задумался над словами, которые вырвались у
него. - Действительно, сравнение позволяет кое о чем подумать...
- Когда ждать? - спросил Овсов.
- К обеду... Если все пройдет нормально.
- Ты знаешь её адрес?
- Да.
- А как узнал? Насколько я помню, Пафнутьев тебе не сообщил адреса,
телефона...
- Знаю я, и адрес, и телефон... Позвонил по справочному и мне все сообщили.
В ординаторской никого не было, вот я и злоупотребил вашей беспечностью.
Оказывается, по телефону можно получить любую справку, но за плату. Меня
предупредили, что это удовольствие дороговато стоит...
- Кто предупредил?
- В справочной, куда я позвонил... Так что вы уж не удивляйтесь, когда на
больницу придет счет тысячи на три... Моя вина.
- Три тысячи? - ужаснулся Овсов.
- Что же здесь удивительного? Бутылка водки или несколько буханок хлеба...
Три пакета молока - вот стоимость моего звонка.
- Вообще-то, да, - Овсов поднялся. - Ни пуха. Отойдя на несколько шагов,
Овсов остановился, оглянулся, хотел что-то сказать, но передумал. Посмотрел на
Зомби долгим озабоченным взглядом и молча направился в ординаторскую.
После завтрака Зомби вышел во двор и некоторое время присматривался,
словно примеряясь к прыжку. Потом осторожно, как бы переступая препятствие,
вышел за ворота. Прежде чем повернуть за угол, оглянулся. Увидев в окне
ординаторской бледный контур, помахал рукой Овсов махнул ему в ответ.
- Зомби идет по городу, - пробормотал про себя Зомби - Зомби идет по
городу, - повторил он понравившиеся ему слова.
Первое, что поразило Зомби - город не показался ему совершенно незнакомым.
Он не знал расположения улиц, не знал их названий, но он не видел за очередным
поворотом ничего неожиданного, ничто не удивляло, ни на что не хотелось
оглянуться. Он присматривался к киоскам, к магазинам, скверам. Если они и не
казались ему знакомыми, то и незнакомыми тоже не выглядели, как это бывает,
когда приезжаешь в новый город, где никогда не был раньше.
- Простите, - остановил Зомби проходившую мимо девушку. - Ищу улицу
Чекистов... Не подскажете?
- А вон она, за углом, - и, прошелестев плащом, девушка пошла дальше.
- Спасибо, - бросил Зомби ей вслед, но она не услышала его.
Он проводил девушку взглядом, остро ощущая досаду, неприятный зудящий
осадок остался в душе от этого мимолетного разговора. Зомби остановился.
"Почему?" - спросил он себя. В больнице он привык разбираться во всем, что с ним
происходило, что чувствовал, о чем думал "Так... Я спросил, где нужная мне улица
Она ответила и пошла своей дорогой. Тогда почему я недоволен? Я же понимаю, что
причина моего состояния именно эта девушка... Я её знал раньше? Нет, дело не в
этом" И вдруг он понял - девушка не заинтересовалась им лично. Своим вопросом он
не затронул её сознания, её чувств. Она ушла, безразличная к нему. "Ага, -
пробормотал Зомби удовлетворенно, - если меня это задело, значит, прежде я
привык к другому отношению..."
Зомби подошел к витрине, придирчиво всмотрелся в собственное отражение. Он
уже знал, что ничем не напоминает того человека, которым был когда-то. Овсов
рассказал, что у него изменилась линия волос надо лбом, рост стал даже больше,
стальные поставки в ногах прибавили около пяти сантиметров. Значит, если раньше
его рост составлял сто семьдесят пять сантиметров, то теперь сто восемьдесят.
Существенно... И все-таки, несмотря на перемены, ощущение опасливости оставалось,
ему не хотелось, чтобы кто-то узнал его, будь то друг или враг. Он бы не узнал
ни того, ни другого, и как вести себя с ними не представлял. Чтобы уж наверняка
избежать неожиданностей, Зомби вынул из кармана и надел темные очки в тонкой
металлической оправе - выпросил на день у больного из соседней палаты.
На углу продавали цветы. Он остановился, поискал глазами астры - их не
было. И он купил розу. Выбрал самую лучшую, на длинном толстом стволе, утыканном
кривоватыми, загнутыми вниз шипами, напоминающими шпоры. Роза была не из простых
- семь тысяч рублей пришлось отдать за нее, но зато Зомби почувствовал себя
увереннее.
Нужный дом оказался сразу за углом. Обычная пятиэтажка, без лифта, с
загаженным подъездом, провонявшим кошачьей, да и не только кошачьей мочой.
Медленно, стараясь не сбить дыхания. Зомби поднялся на третий этаж. Постоял на
площадке, собираясь с духом. Здесь было чище, окно было почти прозрачным,
видимо, его все-таки иногда мыли. Он не торопился, ожидая, пока успокоится
дыхание. Разговаривать запыхавшись, выталкивая из себя слова и хватая воздух
раскрытым ртом... В этом было что-то унизительное.
Зомби удивился, осознав, что нисколько не волнуется. Предстоял необычный
разговор, который мог закончиться чем угодно, предстояла встреча с человеком,
роли которого в своей жизни он даже не представлял, он вообще первый раз
встречался с человеком после полугодового лежания в больничной палате. А
волнения не было. Это его озадачило. Но Зомби лишь передернул плечами - ну что
ж, пусть будет так...
Для предстоящего разговора он придумал себе имя - Алексей Птицын. Откудато
из памяти вдруг выплыло это имя... То ли встречался ему человек с таким именем,
то ли вычитал где-то эту не совсем обычную фамилию...
И, подойдя к нужной двери. Зомби нажал кнопку звонка.
Дверь открыли не сразу, в доме, видимо, не ждали гостей. Его внимательно
рассматривали в дверной глазок и он, чувствуя это, держал розу у самого своего
лица, давая понять, что пришел человек с добрыми намерениями. Когда дверь,
наконец, открылась, он увидел на пороге именно ту женщину, которую искал -
молодую, красивую, с дерзким, требовательным взглядом.
- Простите... Вы - Цыбизова?
- Если это вас устраивает, - женщина улыбнулась, глядя не столько на
Зомби, сколько на розу.
- Изольда Федоровна?
- Она самая.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте... А вы, собственно, по какому поводу?
- Я из редакции, - Зомби протянул розу.
- Через порог нельзя, - женщина отступила на шаг в глубину прихожей и
Зомби ничего не оставалось, как пройти вслед за ней. - Я, кажется, догадываюсь,
в чем дело... Хотя вопросы остаются.
- Вопросы всегда остаются, - проговорил Зомби, вручая розу.
Взяв её, Цыбизова поднесла её к лицу, поглядывая на гостя поверх цветка. И
тут же, повернувшись, ушла на кухню. Она вернулась через минуту - роза уже
стояла в узкой хрустальной вазе, наполненной водой.
- Спасибо, - сказала она - Вы не разорились на покупке этой королевской
розы?
- Почти... Но не жалею Вы не торопитесь?
- Полчаса у меня есть. Этого хватит? - спросила она, явно вкладывая в
вопрос не один смысл.
- С вашей помощью уложусь, - он и сам удивился той легкости, с которой
нашел слова, чтобы ответить и на явный вопрос, и на скрытый.
- Ну-ну! - усмехнулась женщина. - Ну-ну... Зомби прошел в комнату,
осмотрелся. Нет, ничего здесь его не затронуло, не возникло того щемящего
чувства узнавания, когда попадаешь вдруг в места, где когда-то бывал. Зомби
прислушался к себе - волнения не было, хотя он и понятия не имел, что скажет, о
чем спросит...
- Уютно, - произнес он, усаживаясь на диван, хотя приглашения не было.
- Стараемся. Итак? - хозяйка улыбнулась поощряюще и, пройдя к столу,
поставила вазу с розой в самый центр. Отойдя на несколько шагов, обернулась.
- Нравится? - спросил Зомби.
- Да, в этой вазе ей будет неплохо. Я слушаю.
- У нас был опубликован снимок...
- Знаю. Вы напечатали мой портрет под чужим именем, с какой-то дурацкой
подписью. Мне звонят друзья, знакомые - поздравляют, смеются... Согласитесь,
положение совершенно ненормальное. И я, как последняя дура, всем рассказываю,
что не работаю на фабрике, что меня зовут иначе...
- Да, это досадно, - произнес Зомби, поправляя очки. - Скажите,
пожалуйста... Это действительно ваш портрет, или же вы просто похожи...
- Это мой портрет.
- Вы уверены?
Цыбизова прошла к стенке, взяла с полки альбом и протянула его гостю.
- Посмотрите... Вы напечатали не просто мой портрет, вы напечатали именно
вот этот снимок! Я даже помню, где фотографировалась. В квартале отсюда есть
ателье, там работает старичок...
- А как фотография снова оказалась у вас?
- Да он сделал шесть штук! Так положено. И у меня осталось не то два, не
то три...
- А вы не можете сказать, как оказался в редакции ваш портрет? Как под ним
появилась чужая подпись, я предположить могу, но фотография! В папке нашего
ответственного секретаря! Может быть, вы знаете кого-нибудь из редакции? И сами
подарили свой портрет?
- Нет, никого не знаю и никогда не знала! - жестковато ответила Цыбизова.
Зомби насторожился. Как-то уж очень решительно она ответила, заинтересованно. И
отрицает знакомство с явным перебором - не знает и никогда не знала. Ну, не
знала и ладно, чего, собственно, волноваться?
- Может быть, кто-то из ваших друзей пошутил? - осторожно спросил Зомби,
неотрывно глядя в лицо Цыбизовой сквозь темные очки.
- У меня нет друзей, способных шутить так глупо! - рассмеялась Цыбизова. -
Еще чего! - добавила она с жестом, который тоже насторожил Зомби. Этот жест
вдруг вступил в какое-то противоречие с тем её образом, который до сих пор
складывался. Вдруг что-то пошловатое, вульгарное выглянуло из неё и тут же снова
спряталось. Роза, ваза, изысканная поза в кресле... И вдруг это подергивание
плечами, будто перед ним сидела полупьяная девица вокзального пошиба. "Она не
такая, - подумал он. - Во всяком случае, она далеко не всегда такая... В ней есть
второе дно. И ещё надо разобраться, какое дно - второе..."
- Ну, а если предположить? - настаивал Зомби. - Скажем, в порядке бреда...
Для себя вы нашли какое-нибудь объяснение случившемуся?
- Думайте, что хотите, - она беззаботно отмахнулась от всех подозрений и
предположений. - Наверно, все-таки кто-то из моих приятелей по пьянке взял да и
устроил эту хохму! Отправил в редакцию, а вы и рады! Тут же тиснули!
- Да, - согласился Зомби. - Что-то подобное может быть... А что касается
того, что мы, не глядя, вот так запросто тиснули, как вы говорите... Все и проще,
и сложнее. Хорошо сделанный снимок, красивая женщина, украсит любой номер
газеты... Вот сердце нашего ответственного секретаря и дрогнуло...
- Ладно! Замнем для ясности! - рассмеялась Цыбизова, чуть заметно
покраснев от столь откровенного комплимента. - Передайте вашему секретарю, что я
его прощаю.
- Как бы там ни было, мне поручено принести вам наши глубокие извинения, -
несколько церемонно проговорил Зомби, но Цыбизова не уловила в его словах
фальши. - Это у нас первый случай и, надеюсь, такого больше не повторится. Разве
что в порядке извинения мы опубликуем вашу фотографию уже с истинной фамилией и
вашей настоящей профессией. А? Как вам такая идея нравится?
- Нет, уж! Увольте! С меня хватит и этой славы! И так на весь город
ославили!
- Скажите, а вам не кажется, что мы с вами где-то встречались? - Зомби
произнес один из заготовленных вопросов.
- Встречались? С вами? - Цыбизова склонила голову к плечу, некоторое время
рассматривала гостя пристальнее, чем раньше, снова передернула плечами. - Вряд
ли... Я хорошо запоминаю людей. По работе мне приходится встречаться с десятками,
если не с сотнями незнакомых люден... И всех я помню.
- Какая же у вас работа?
- Страховой агент. Вы не боитесь за свою жизнь?
- Думаете, мне грозит опасность?
- Конечно! Для жизни всегда есть опасность. Иначе люди не умирали бы... А
если они время от времени умирают, значит, опасность существует.
- И что же из этого следует?
- Единственный выход - застраховать свою жизнь! - рассмеялась Цыбизова и
Зомби не мог не отметить её прекрасные зубы, открытую, раскованную улыбку
человека, который отлично владеет собой.
- И тогда опасность исчезнет? - улыбнулся и Зомби.
- Нет, конечно... Но в случае, если вы останетесь живы, у вас будет какое-то
утешение... В виде Нескольких миллионов рублей.
- А что вы ещё страхуете? - чуть подправил разговор Зомби, выводя его на
нужное направление.
- Господи! Да все, что пожелаете! Дома, имущество, машины... Ну, так что?
Договорились?
- Надо подумать... Уж больно неожиданное предложение...
- А что у вас есть?
- Все, что вы только сейчас перечислили - дом, имущество, машина, жизнь
вот пока ещё есть... - он оглянулся по сторонам. - Знаете, мне кажется, что я
здесь уже был...
- Ошибаетесь. Но это понятно - все квартиры одинаковы, вся мебель
одинакова...
- Но не хозяйки!
- А! - она шало рассмеялась. - И хозяйки, при ближайшем рассмотрении,
конечно, тоже одинаковы!
Ответить Зомби не успел - зазвенел телефон. Поначалу Цыбизова не хотела
брать трубку, она пренебрежительно махнула рукой в сторону звонка и снова
повернулась к Зомби. Но ему было важно услышать даже самый пустячный её разговор
и он показал рукой на аппарат. Дескать, говорите, я могу и подождать. И
Цыбизовой не оставалось ничего иного, как взять трубку.
- Да! - резко сказала она посерьезневшим голо-, сом. - Слушаю!
Некоторое время Цыбизова молча слушала, сдвинув брови и сразу сделавшись
старше. Поймав её, скошенный в его сторону взгляд, он понял, что она не может
говорить откровенно, пока он в квартире. - Хорошо, - сказала она. - Пусть будет
так. Я буду через пятнадцать минут. Тут у меня неожиданный гость, - она
улыбнулась Зомби, - но мы уже заканчиваем беседу. Да так, пустяк, - он понял,
что она объясняет причину его появления. - Нет, никогда, - она сказала кому-то,
что видит его впервые. - Об этом потом, - Зомби догадался, что Цыбизова
объясняет кому-то причину его появления, кто-то встревожен, кто-то хочет
подробных объяснений. Причем, речь идет не о шутливой ревности или любовном
подзадоривании. Кто-то задавал Цыбизовой жесткие вопросы.
И он поднялся.
Цыбизова тут же положила трубку.
- Извините, пожалуйста, - сказал он, нащупывая у стола свою трость. - Я
вас задержал... Мои полчаса истекли... Надеюсь, мы ещё увидимся?
- Что значит "надеюсь"?! - воскликнула Цыбизова. - А страхование?! А ваша
жизнь, ваш дом, ваша машина... Кстати, а какал у вас машина?
- "Девятка".
- И она не застрахована?!
- Это так важно?
- Это первое, что вы должны сделать. Ваша жизнь вряд ли кому понадобится,
а вот машина... Где она стоит?
- Во дворе.
- Под открытым небом?
- Да... Это плохо?
- Сколько вы на ней наездили?
- Тысяч десять... Может быть, двенадцать... Зомби прекрасно видел её
неподдельный интерес ко всему, что касалось машины и отвечал именно то, что по
его мнению было важно для человека, решившего его машину угнать, то есть, он
отвечал в подзадоривающем, провоцирующем духе.
- Ваша беспечность меня удивляет, - сказала Цыбизова. - Вот моя визитная
карточка... Звоните в любое время дня и ночи. Зовите меня, и я немедленно к вам
прихожу.
- Даже так?
- Дозвониться ко мне вы сможете только тогда, когда я сама этого пожелаю,
- она рассмеялась. - На ночь я телефон выключаю, на выходные выключаю, когда у
меня друзья... Тоже выключаю... Поэтому говорю смело - звоните в любое время дня и
ночи.
- Понял... Спасибо. Обязательно позвоню, - он повернулся и направился к
выходу, чувствуя страшную усталость от затянувшегося разговора.
- Постойте, а как вас зовут? Ничего себе познакомились!
- Алексей Птицын.
- Оставьте и вы свой телефон, раз уж случилось у нас такое неожиданное
знакомство.
- Не беспокойтесь, я вас найду, - заверил Зомби, улыбаясь и удивляясь себе
- откуда у него эта неуязвимая наглость, откуда эти слова, которые он произносит
так легко, не задумываясь, причем, человеку, которого видит, может быть, первый
раз в жизни - в этой жизни, - уточнил он для себя, осторожно спускаясь по
лестнице. В подъезде на него опять дохнуло густой вонью мочи и он постарался
быстрее выйти на свежий воздух. Ему не понравилось, как пристально смотрел на
него человек, стоявший в телефонной будке, не понравился внимательный взгляд изза
приспущенного стекла "Жигулей-", но у него уже не было сил на все это
откликаться. Он свернул за угол и побрел ближайшей дорогой к больнице. И
единственное, чего ему хотелось - как можно быстрее добраться до своей маленькой
палаты и рухнуть в кровать.
Последнее время Вика соблюдала особую осторожность - подходила к дому
каждый раз с другой стороны, а подойдя, ещё и присматривалась - нет ли
поблизости её соседей, с которыми Андрей поступил так непочтительно. Какое-то
время удавалось избегать встречи с ними, но она понимала, что рано или поздно с
ними столкнется, рано или поздно придется посмотреть им в глаза.
Некоторое время она надеялась, что Андрей придет и на следующую ночь, а
там глядишь, чего не бывает, останется на какое-то время.
Но нет, не пришел.
И не позвонил.
Она обиделась. Но не потому, что не пришел, это, в конце концов, его дело
и у неё нет на него никаких прав. Дело было в другом - он оставил её один на
один с этими хмырями болотными, получается, что бросил им на растерзание. Вот
этого она не простила. Да, у него могли быть основания, могли быть важные дела,
непреодолимые обстоятельства, но все равно, все равно та ночь давала ей право на
иное к себе отношение - Не пришел... И не позвонил, - повторяла она вслух и все
больше проникалась мыслью, что надеяться может только на собственную
осторожность. Да, конечно, Андрея можно понять - он ещё не отошел от
прошлогодних событий, его рыжекудрая подружка до сих пор преследует его,
выглядывая из-за шторы, из телефонной будки, прячась в толпе или в листве
скверов Да, все это можно представив и понять. Но он не пришел и не позвонил.
Однажды, не выдержав. Вика сама набрала его номер. К телефону долго никто
не подходил, потом в трубке раздался женский голос, очевидно, мать. Голос был
вполне доброжелательный, Вике он показался даже участливым, но она не решилась
заговорить и повесила трубку.
Вика почувствовала опасность, когда уже ничего нельзя было изменить -
перед ней стоял раскрытый лифт, рядом никого не были, а сзади мягкими,
неслышными шагами приближался человек, которого она последнее время боялась
больше всего на свете. Еще не увидев его, ещё не услышав ни единого слова,
поняла - он. Амон вышел из тени лестничной площадки, видимо, поджидал там, среди
ведер и швабр. Скорее всего, он увидел её ещё на подходе к дому, обогнал и,
войдя в подъезд, затаился в темноте. И теперь молча, улыбчиво, она даже не
оборачиваясь видела выражение его лица, приближался к пей сзади.
- Далеко, красавица? - спросил Амон, отрезая путь к выходу из дома.
Приблизившись вплотную, он грудью подтолкнул её к лифту и Вике ничего не
оставалось, как войти в кабину. И она вошла, решив про себя - будь, что будет
Войдя следом, Амон на жал верхнюю кнопку. Двери с грохотом захлопнулись, кабина
дернулась и поплыла вверх. Теперь никто, ни единая живая душа на всем белом
свете не могла прийти на помощь. Вика была в полной власти этого человека. -
Какой приятный встреча, да? - спросил он, опершись спиной в дверь лифта. Он
нарочно коверкал слова, поддразнивая её, прекрасно зная, как побаиваются люди
такого говора, какая слава идет о людях, которые вот так произносят русские
слова.
Вика молчала.
Кабина проскочила первые этажи, не останавливаясь, и Вика начала уже робко
надеяться на благополучный исход этой жутковатой встречи. Но когда до девятого
оставалось два-три этажа, Амон нажал красную кнопку. Кабина остановилась между
этажами. Рядом прогрохотала вниз вторая кабина. Вика первый раз пожалела о том,
что есть эта вторая кабина, не будь её, люди уже через несколько минут колотили
бы ногами в железные двери на этажах. А если есть вторая кабина, этого не будет.
Человек подождет лишнюю минуту и доберется, куда ему нужно - Поговорим? -
улыбнулся Амон, и Вика как-то внове увидела его редковатые зубы, растянутые в
улыбке пересохшие губы. Глаз его не видела, боялась взглянуть в глаза, но знала
наверняка - глаза его не улыбались. Только низенькие, крепенькие зубы с
неприятным белесым налетом были перед её глазами.
- О чем? - она взглянула, наконец, ему в глаза.
- О жизни, красавица... О чем же еще... О любви. Хочешь поговорить со мной о
любви?
- Нет.
- ао чем желаешь?
- Ни о чем.
- Тогда займемся любовью, а? Ты умеешь, я знаю... Все говорят, что ты умеешь
заниматься любовью. Я тоже хочу в этом убедиться, чем я хуже других?
- Выпусти меня! Слышишь?!
- Хорошо тебя слышу. Только не надо так громко кричать. Я не люблю, когда
люди кричат, когда громко разговаривают... Мне тогда хочется закрыть им рот. И я
закрываю.
- Тебе уже один раз закрыли рот? - зло спросила Вика. - И ещё закроют.
- Не надо напоминать об этом... Я и так все помню. Очень хорошо помню. А ты,
красавица, хорошо запомнила, что я сказал тогда твоему хахалю?
- Я запомнила, что он сказал тебе.
- Не надо, красавица... Не надо. Здесь твоего хахаля нету. А я очень
обидчивый человек... Когда я обижаюсь, я даже себя не помню... Не рискуй, красавица.
А твоему хахалю я тогда сказал, что он труп. И он уже труп. Пусть немного ещё
походи г по земле, пусть немного воздухом подышит... Может даже тебя трахнуть пару
раз.. Но это уже конец, это уже прощание. Если я не о грежу ему голову завтра,
отрежу послезавтра... Если не на этой неделе, то на следующей... У меня нет в жизни
другого желания. Тебя я не буду убивать, тебя я трахать буду, а его убью. Так
ему и передай.
- Передам, все передам. Только не вздумай снова оказаться у него на пути.
- Не надо так говорить, - Амон вплотную приблизился к Вике, зажав её всем
своим телом в угол кабины. - Ты хорошо меня понимаешь? - он неожиданно рванул
платье на её груди в стороны. Кроме этого платья на Вике ничего не было и перед
глазами Амона оказались её небольшие груди.
Вика закричала, но Амон, словно ожидая этого её крика, легонько ударил её
кулаком поддых и она, поперхнувшись, замолчала.
- И кричать не надо, - сказал он как-то замедленно, будто ему самому слова
давались с трудом. Он стоял перед ней бледный, на лбу выступила испарина, его
шершавые губы посерели. - А то я быстро заткну тебе рот... Ты знаешь, чем я заткну
тебе рот? Не знаешь? У меня есть, чем заткнуть твой рот, если ты будешь кричать,
- Амон отступил на шаг и одним движением руки расстегнул молнию на штанах,
принялся копаться там, пытаясь извлечь нечто громоздкое. И все это время он не
сводил глаз с Вики. - Догадываешься, да? Посмотри какой красавец... Ты ему тоже
понравилась, видишь, как он весь потянулся к тебе? Видишь? Он прямо устремился к
тебе, он тебя хочет... Ты видишь, как он тебя хочет? Он хочет в тебя забраться...
Весь... Давай ему поможем, а?
Вика не смотрела вниз, боясь даже искоса глянуть на то, что так настойчиво
расхваливал Амон. Она смотрела в потолок кабины, чтобы невзначай не опустить
глаза. Но когда Амон снова сделал к ней шаг, она рванулась к двери, распахнула
легкие дверцы, но упершись в железную дверь лифта, изо всей силы закричала, так
что крик прокатился по всей лифтовой шахте сверху донизу. Где-то послышались
голоса, кто-то кричал снизу, пытаясь понять, что происходит.
- Помогите! - снова отчаянно закричала Вика, но Амон резко оттолкнул её от
двери, зажал ладонью рот.
Мимо них прогрохотал лифт. И Вика, и Амон понимали, что никто не сможет
пробиться к ним. Даже если десятки людей, сейчас вот, услышав отчаянные крики,
бросятся на помощь, а этого наверняка не будет, так вот, даже если бросятся, то
в ближайший час они не смогут пробиться в эту кабину и Акон здесь может
совершить все, что ему заблагорассудится. Знала Вика и то, что потом, когда
кабину отключат, опустят, откроют, никто в этом доме не сможет задержать Амона,
не сможет ничего с ним сделать, ни в чем ему помешать. В доме сейчас одни дети
да старухи, все кто может ходить, работать, что-то делать, все ушли на
заработки, какие ни есть - продавать газеты, копаться в мусорных ящиках,
воровать, грабить, торговать...
Когда-нибудь потом, в спокойной обстановке, она подумает о том, что вот в
таком же сжатом и беспомощном положении живут все люди в этом городе, в стране
России. Они могут страдать, умирать от ножа или голода, от безденежья, произвола
властей или произвола местной банды, никто не сможет им помочь, да и вряд ли кто
захочет помочь. И самые близкие люди, спрашивая о делах и здоровье, улыбаясь и
раскланиваясь, будут проходить мимо - они не в состоянии выручить из беды, в
которой сами погибают годами. А, лифт, подумает когда-нибудь Вика, лифт - далеко
не самое страшное, он просто поярче, потому что самые жуткие минуты года или
жизни здесь оказались сжатыми до предела.
Что-то кричал ей в лицо Амон, тыкаясь в неё налившимся кровью членом,
ухмылялся мертвой ухмылкой, чем-то грозил и о чем-то предупреждал - она не
слышала. Закусив губу, она смотрела вверх, в тусклую грязную лампочку с
торчащими проводами и болтающейся изоляцией. Она впала в какое-то оцепенение и
словно сама не понимала, что происходит. Природа словно решила её оградить от
слишком жестоких впечатлений и отключила сознание настолько, что потом, спустя
несколько дней. Вика с трудом будет вспоминать происшедшее, да и то далеко не
все подробности.
Она очнулась, услышав грохот чьих-то каблуков в железную дверь. И лишь
тогда замолчала. Оказывается, она все это время кричала, чтобы не слышать
ничего, что говорил Амон. Отвернувшись лицом в угол кабины она, не переставая,
кричала, и теперь уже на всех этажах люди осторожно выглядывали из дверей, а
самые отважные вышли из квартир и колотили ногами в железные двери лифта. Вся
шахта грохотала и гудела, как одна большая труба, и этого гула не вынес Амон. Он
задернул молнию на ширинке, поднял тусклый, неживой взгляд на Вику.
- Час, поняла? У меня ещё есть час, пока эти кретины смогут добраться
сюда.
- Козел!
- Не надо обижать, соседка... Я обидчивый. Скажи своему хахалю, что я на
него обижаюсь.
- Сам скажи! Или очко играет?!
- И сам скажу. И он, - Амон похлопал ладонью по выпирающей ширинке, - тоже
обидчивый.
- Вот и обижайтесь! Расскажите друг другу про свои обиды, поплачьте
вместе...
Амон улыбнулся, показав крепкие желтоватые зубы.
- Он поплачет вместе с тобой, красавица... О, сколько будет у него сладких
слез!
- Держи карман шире! - почувствовав, что Амон оставил свою затею, Вика
оттолкнула его от пульта и нажала кнопку девятого этажа. Лифт вздрогнул, что-то
в нем дернулось, напряглось, скрипнули стальные канаты и кабина, резко рванув с
места, пошла вверх. На девятом этаже выйти Вика не смогла - на пути стоял Амон.
- Уйди, козел!
- Уйду... Но помни и готовься.
- К чему?
- Не поняла?
- Нет.
- Все равно отсосешь, - прошипел он ей на ухо. - И не раз.
- Козел вонючий! - и с силой отодвинув его в сторону, она выскочила из
кабины, придерживая разорванное на груди платье. Вика подбежала к своей двери,
нашла в сумочке ключ, открыла дверь и быстро проскользнула внутрь квартиры.
Дверь она быстро захлопнула за собой. И только тогда разревелась, не раздеваясь
упав на громадное свое лежбище. - Козел, - сквозь слезы проговорила она. Но
теперь имела в виду Андрея.
Под вечер, потолкавшись по улицам, Пафнутьев забрел в городскую больницу.
Овсов оказался на месте - сидел в выгороженном шкафами углу и смотрел старенький
черно-белый телевизор. Достался он Овсову совершенно бесплатно - клиент
расщедрился, привез из дому, поскольку девать этот ящик было некуда. Нога,
которая по всем законам жизни и смерти должна была остаться в стылых подвалах
больницы, в общей куче непригодных человеческих деталей, сохранилась при нем.
Она, правда, не очень хорошо сгибалась, её приходилось подволакивать, но это
была его, родная, хорошо знакомая нога. Вот он, подволакивая эту ногу, и
приволок телевизор.
- А! - обрадовался Овсов. - Пришел все-таки... Ну и молодец!
- А я иду мимо, дай, думаю, зайду... Вдруг кстати окажусь, вдруг не
прогонят, - Пафнутьев основательно уселся на низенькую кушетку.
Прошло совсем немного времени и на табуретке между друзьями вроде бы как
бы сама собой возникла бутылка с каким-то отвратным напитком, но неимоверно
красивой этикеткой, на которой голые негры и негритянки принимали какие-то
замысловатые позы. Люди по простоте душевной полагали, что чем дороже бутылка,
чем красочнее и экзотичнее на ней нашлепка, то тем более счастлив и доволен
будет хирург. И несли ему бутылки одна другой непонятнее и подозрительнее. Овсов
кивал головой, хмуро благодарил, невнятно произнося какие-то слова, которых
никто не мог разобрать, да и не для того они произносились, чтобы их понимали и
на них отвечали. Оба, и излеченный человек, и вылечивший его хирург, преодолевая
неловкость, торопились расстаться, поскольку понимали, что и благодарность, и
эта вот готовность принять благодарность находятся за пределами нравственности
общества, в котором они жили. Сколько лет их убеждали со страниц газет, с
экранов телевизоров, по радио и с высоких трибун, что подобные подарки, или, как
ещё их называли, подношения, унижают и дарителя, и спасителя. Но здравый смысл и
вековая, хотя и отвергнутая новой властью нравственность народа, протискивались
сквозь эти наспех слепленные нормы, запреты, укоры. И Овсов не отказывался от
бутылок, рубашек, конфет, а кто-то однажды даже подарил ему целый комплект
мужских трусов, очень неплохих, кстати, трусов - можно было без опаски раздеться
в любом приличном обществе, даже в женском. Правда, о том, что в этом сверкающем
пакете находятся трусы. Овсов узнал через несколько дней, когда догадался
заглянуть в сверток.
Некоторое время друзья молчали, глядя в экран телевизора со смешанным
чувством недоумения и неприятия. Шла какая-то странная передача, когда в
непонятной игре вдруг обнаруживались победители и им тут же вручали всевозможные
награды - телевизоры, магнитофоны, печки. И без конца повторялось название
фирмы, которая расщедрилась на такие дары. Тут же мелькал хорошо одетый
представитель этой фирмы - улыбался, кланялся, и нес такую откровенную чушь, что
Пафнутьев и Овсов, чтобы как-то погасить неловкость, одновременно потянулись к
бутылке, чтобы наполнить стаканы ядовито-желтой жидкостью - на этот раз она была
ядовито-желтая.
- Будем живы, - сказал Овсов, поднимая свой стакан.
- До чего ты всегда хорошие слова произносишь! - искренне восхитился
Пафнутьев. - Где ты их только берешь!
- Здесь много людей бывает, - философски заметил Овсов. - Люди, Паша, это
главное наше достояние.
- Да, я помню, - кивнул Пафнутьев. - Кадры решают все.
- Вот-вот. Особенно вот такие кадры, - он кивнул в сторону телевизора - на
экране выстроились почти голые победительницы конкурса красоты. Девушки были
возбуждены предстоящим награждением, играли ножками, принимали позы, и улыбались
так, что сердце стыло. Неожиданно перед ними возник невысокий, полноватый, с
брюшком человек в черном костюме. Человек был с довольно небрежным пробором и в
наглаженных штанах, широколиц, смугловат и масляно улыбался, сверкая в лучах
юпитеров золотыми зубами.
Ведущий, захлебываясь от восторга, оповестил, что их сборище посетил
спонсор конкурса Марат Вадимович Байрамов. И сейчас победительницы конкурса
получал из рук Марата Вадимовича награды - путевки на остров Кипр. Байрамов
улыбался, делал ручкой кому-то в зале, но успевал, успевал все-таки отметить и
достоинства конкурсанток. У него была странная манера - если он окидывал
взглядом девушку, то делал это не одними глазами, а всей головой, даже вся его
нескладная из-за живота фигура тоже устремлялась вслед за собственным взглядом.
Неслышно открылась дверь, потом отодвинулась в сторону занавеска, и в
кабинетике появился Зомби. "Он негромко поздоровался, бросив взгляд на бутылку,
и присел на край кушетки. Награждение победительниц конкурса красоты явно его
заинтересовало.
- Все финалистки едут на Кипр! - объявил Байрамов и жестом фокусника
выхватил из кармана пачку конвертов. - Там будут подведены окончательные итоги!
На берегу Средиземного моря! В амфитеатре, который нам оставили древние греки!
Байрамов, проходя мимо голых девиц, каждой вручил конверт, в котором,
очевидно, должны были лежать билеты на остров Кипр, гостиничная бронь и деньги
на карманные расходы. Но одна телекамера, неосторожно заглянув в конверт,
обнаружила, что он пуст.
- Не огорчайтесь, милые девушки! - воскликнул Байрамов. - Это же
телевизионная передача, здесь может случиться все, что угодно... Билеты заказаны,
каюты на корабле забронированы, деньги выделены. И самое главное - я еду с вами!
Радостно, как подстреленный, вскрикнул ведущий передачи, загалдела
массовка, из-за кулис выскочили застоявшиеся девчушки с цветами и тут же по
экрану поплыли прилавки магазинов, которые успел приобрести всемогущий спонсор.
Далее пошли адреса магазинов, телефоны, списки товаров...
- Я знаю этого человека, - неожиданно произнес Зомби.
Вначале Пафнутьев не обратил внимания на его слова, вроде бы и не услышал
их, но спустя некоторое время медленно повернулся к Зомби. - Откуда ты его
знаешь?
- Я писал о нем.
- Куда?
- В газету.
- В какую?
- Не знаю...
- А что писал? Статья? Заметка? Подпись под фотографией? Разгромный
фельетон?
- Не помню.
- Когда это было?
- Может быть, год... Или два... Я вообще-то не уверен и в том, что на самом
деле писал... Просто пришло такое ощущение. Я и поделился...
- И правильно сделал, - сказал Пафнутьев. - А в этих своих писаниях ты
ругал Байрамова? Хвалил?
- Восторгался, - тихо проговорил Зомби и с усилием поднявшись с низкой
кушетки, вышел из ординаторской.
Овсов проводил Зомби долгим взглядом, налил в стаканы непривычного
напитка, уже который раз всмотрелся в этикетку, поднял глаза на Пафнутьева.
- Что скажешь, Паша?
- Похоже, просыпается?
- Как-то уж очень избирательно... Чаще всего он вспоминает то, что связано с
эмоционально напряженными событиями. Что-то его связывает с этим Байрамовым, это
точно, что-то у них было в прошлом... А что именно, когда, в какой связи...
- Это нетрудно установить, - заметил Пафнутьев, осторожно прихлебывая
желтую жидкость.
- Как?
- Пойти в редакцию городской газеты и спросить, что у них было об этом
проходимце Байрамове. Личность в городе заметная...
- Все заметнее с каждым днем, - проговорил Овсов, думая о чем-то своем. -
Настолько заметная, что иногда становится не по себе.
- Что ты имеешь в виду?
- Даже не знаю... Что-то шевельнулось в голове, какой-то там сигнальчик
пискнул... Знаешь, я подумал... Все мы немного Зомби, все мы что-то помним, о чем-то
забываем, и проходят годы, прежде чем до нас доходит - помним пустяки, а
забываем главное. Все мы Зомби... Одни чуть больше, другие меньше... И все мы через
этот вот экран подвергаемся мощному, постоянному, ежедневному зомбированию. Если
каждое воскресное утро по четырем телевизионным каналам выступают сразу четыре
заморских проповедника и что-то там талдычат, что-то внушают, что-то вбивают в
наши податливые мозги... Это не происходит само собой. Идет мощное зомбирование
нации. Нас убеждают в том, что мы дебилы, в том, что мы ни к чему не способны,
что все мы на грани гибели... Нам без конца рассказывают истории о том, как сын по
пьянке изнасиловал собственную мать, отец зарезал сына, семилетний мальчик
повесил трехлетнего... Теперь вот эти конкурсы красоты... Ну, этих наградят, - Овсов
кивнул на экран, по которому в каких-то сатанинских плясках носились красавицыфиналистки,
показывая телезрителям самые, как им казалось, соблазнительные свои
места, - а сколько семей разрушится, судеб надломится...
- Почему? - не понял Пафнутьев.
- Потому что глупые мужья убедятся, что их жены недостаточно хороши... А
тысячи хороших девушек впадут в комплекс неполноценности... Ведь им говорят - вот
как надо выглядеть, вот что такое настоящая красота, вот к чему вам следует
стремиться... Разве это не зомбирование?
- Знаешь, - Пафнутьев помолчал. - Этот Байрамов начинает интересовать меня
все больше... О нем приходят сведения из самых различных мест... И эти сведения как
бы все в одну масть... Если он спонсор передачи, или, говоря по-русски,
содержатель программы...
- А программа, выходит, содержантка? - невесело усмехнулся Овсов.
- Конечно... Так вот, в таком случае Байрамов и в жюри верховодил. И всех
этих финалисток, - Пафнутьев показал глазами на экран, - выбирал он сам.
Единолично. Я совершенно уверен, что никакого конкурса не было.
- С чего ты решил, Паша? - удивился Овсов. - Я допускаю, что там
напряженные закулисные игрища, но не настолько же!
- Посмотри на этих красавиц... Они все на одно лицо. Это вкус самого
Байрамова. Все пятеро - блондинки, не слишком высок" ростом по нынешним
понятиям, а их полнотелость, или, скажем, упитанность явно великовата для того,
чтобы победить на честном конкурсе. Толстоваты красавицы-то! Неужели не видишь?
- А по мне так ничего, - пробормотал Овсов, разливая в стаканы остатки
желтой жидкости.
- Значит, у вас с Байрамовым одинаковый вкус, - усмехнулся Пафнутьев. - Он
просто набрал себе гарем для поездки на Кипр.
- Неужели такое возможно? - усомнился Овсов.
- А почему нет? Объявили городской конкурс, отобрали лучших девушек,
Байрамов уже из них выбрал самых-самых и вручил путевки на сказочный остров. А
там он с ними разберется, можешь не сомневаться. Он сам только что сказал, что
окончательный выбор первой красотки будет там, на Кипре... Ладно, мне пора, -
Пафнутьев поднялся. - Не забывай нашего Зомби, уделяй ему внимание. Телевизор с
ним смотри, газеты приноси... Особенно местные... Особенно про Байрамова. Последнее
время не бывает ни одного номера газеты, в котором так или иначе не упомянули бы
нашего любвеобильного благодетеля... То в рекламе, то у него интервью берут, то
снимок, то стишок... Ведь о нем уже и стихи пишут, - рассмеялся Пафнутьев.
- Это называется зомбированием, - мрачно подвел итог Овсов.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СМЕРТЬ СТУКАЧА
У редактора городской газеты оказалась невероятно потрепанная физиономия,
просто на удивление потрепанная. У него, правда, сохранился живой блеск глаз,
подтянутая, даже тощеватая фигура, оживленные, свободные манеры, но физиономия...
Фамилия у редактора была - Цыкин. Короткая, броская, хотя и не слишком
благозвучная. Таилось в её звучании какое-то скрытое пренебрежение к человеку,
который коротал век с таким вот прозвищем. Да, она напоминала прозвище. Это
фамилия скорее для фельетониста, репортера уголовной хроники или половых
скандалов, а уж никак не для главного редактора.
Пафнутьева Цыкин принял охотно, даже с радостью, словно тот избавил его от
необходимости выполнять какую-то постылую обязанность. Он провел следователя в
свой кабинет, усадил за стол, задернул штору, чтобы было уютнее дорогому гостю.
Пафнутьев все эти знаки внимания принимал снисходительно, как бы в полной
уверенности, что их заслуживает. Он понимал редактора, он вообще хорошо понимал
таких людей. Был когда-то юный, шустрый парнишка с повышенным, но здоровым
тщеславием, который соблазнился журналистикой, насмотревшись фильмов об этой
профессии, наслушавшись рассказов и песен. Это и в самом деле прекрасно - трое
суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете. Опять же с
лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом первому врываться в города... Но что
делать, истинные редакционные будни оказались не столь ярко окрашенными, они
нередко оказывались попросту унылыми, как и всякие другие будни. К тому же
появились и невоспетые в песнях обстоятельства - гонорар надо обмыть, с героем
очерка неплохо бы выпить, иначе его не разговоришь, а у друзей-товарищей тоже
всегда находилось достаточно поводов, чтобы опрокинуть рюмку-другую. Если же и
редактор соглашается с тобой чокнуться, то вообще жизнь можно считать удавшейся.
Девушки, вьющиеся вокруг редакции, тоже были достаточно раскованными,
жизнелюбивыми, отчаянными в поступках и решениях. И постепенно наш юноша вошел в
эту жизнь, принял её и полюбил настолько, что уже не представлял себе, чем ещё
можно заниматься, какое ещё занятие можно найти столь же достойное и
увлекательное. Проносились годы, приходил опыт, от больших и шумных скандалов
судьба его хранила, а что касается небольших конфузов - перепутанная фамилия,
ночевка в вытрезвителе, командировочное недоразумение с гостиничной девицей,
жалоба обиженного начальника, это тоже были будни, естественные и неизбежные.
Старились, и уходили старшие товарищи, появлялись новые юноши и девушки, столь
же восторженные, неопытные и ко всему готовые, лишь бы остаться в этих
коридорах, лишь бы зацепиться в журналистике. С опытом шел и неизбежный
служебный рост - литературный работник через десять лет становился спецкором,
собкором, завотделом, членом редколлегии, заместителем редактора и, наконец,
редактором. Физиономия к этому времени, естественно, делалась потрепанной, но
это уже не смущало, к ней за годы привыкаешь и начинаешь находить даже что-то
привлекательное. Манеры же оставались прежними, мальчишескими, в этом тоже был
признак неувядаемой молодости, готовности с кем угодно поговорить, подружиться,
отправиться хоть на северный полюс, а если таковой поездки не предвидется, то
можно хотя бы в ближайшей забегаловке распить бутылку-вторую и тем самым ещё раз
подтвердить - не стареют настоящие журналисты.
Из высоких партийных коридоров приходили редакторы массивные, застегнутые
на все пуговицы, с выпирающими животами и тройными подбородками, недоступные и
спесивые, больше всего озабоченные собственной значимостью и каким-то
нечеловеческим ужасом перед самой простенькой опечаткой, неувязкой, ошибкой. А
Цыкин, Цыкин был другим, - состарившийся, оживленный, доброжелательный мальчик с
неизрасходованным интересом к жизни, к новым людям и неугасшим желанием выпить
рюмку водки с хорошим человеком.
- Слушаю вас внимательно, Павел Николаевич, - сказал Цыкин, сложив руки на
столе.
Пафнутьев ответил не сразу. Была явная опасность скатиться в разговор
длинный, оживленный и бестолковый, после которого в блокнот записать будет
нечего, кроме разве что телефона редактора.
- Меня интересует наш новый городской магнат... Байрамов.
- О! - воскликнул редактор обрадованно. - Вы видели какой обалденный
конкурс он организовал? Вчера передавали по телевидению. Никогда не думал, что в
нашем городе столько красавиц! Мы решили опубликовать портреты... Во весь рост,
разумеется... Все финалистки будут на страницах нашей газеты. Моя идея! На
редколлегии все поддержали. Тираж разойдется мгновенно. Просто мгновенно!
Большая фотография, на три колонки, краткие биографические данные, черты
характера... Можно даже привести и воспоминания школьных учителей, как вы думаете?
- Неплохо, - кивнул Пафнутьев.
- Когда я увидел этих девушек вчера по телевидению... Меня гордость обуяла!
- Только гордость?
- Ну и конечно, ощущение бесконечной утраты... - лицо Цыкина сморщилось в
горестной гримасе. - Я не могу, к сожалению, всем им уделить достаточно
внимания, которого они заслуживают.
- Да, это печально, - согласился Пафнутьев.
- Мы решили устроить, так называемый, круглый стол и собрать всех участниц
в этом кабинете... Шампанское, фотографии, милая беседа...
- Они будут голые? - поинтересовался Пафнутьев.
- Кто? - не понял Цыкин.
- Девушки.
- Ну, почему голые... Одетые. Все будет очень прилично, достойно. Вчера, во
время передачи...
- Я видел эту передачу, - Пафнутьев воспользовался мимолетной паузой и
вернул разговор на более практическое направление. - Очень красивые девушки.
Особенно одна... Но и те, которые отправятся на Кипр сопровождать нашего друга
Байрамова...
- А мне показалось, что это он будет их сопровождать?
- Какая разница? Результат будет один.
- Какой? - быстро спросил Цыкин.
- Вернутся они уже не девушками, - серьезно ответил Пафнутьев.
Цыкин весело рассмеялся, промокнул глаза подвернувшимся листом бумаги,
благодарно посмотрел на Пафнутьева, который так распотешил его.
- Ну, девушки, это же условность... Я не уверен, что они и сейчас ещё
хранят, так сказать, свое, так сказать...
- Богатство, - подсказал Пафнутьев.
- Вот именно!
- А Байрамов богат?
- О! Вы не представляете, что это за человек! Он недавно завез в дом
престаречых сто матрацев, представляете? - морщины на лице редактора
расположились в виде самой восторженной гримасы, которую он только мог
изобразить. - Вы знаете, какие там были матрацы? На каждом померло не менее
двадцати престарелых! А что они сделали с этими матрацами, прежде чем умереть...
Говорить не буду. А он - новые! Бесплатно. Дар городу. Убедительно?
- Да, это прекрасно... А куда дели старые? - спросил Пафнутьев.
- Матрацы? Передали в пионерский лагерь.
- Разумно, - одобрил Пафнутьев. - С точки зрения рыночной экономики очень
здравое решение.
- А вы видели, что сделал Байрамов с нашими подземными переходами в центре
города? Ведь это были... Общественные туалеты! Разбитые лампочки, кучи дерьма на
каждом углу, нищие с обнаженными язвами, пьяные в собственной блевотине... А
теперь! Это сверкающие стеклом и сталью подземные универмаги! Заморские товары!
Освещение, музыка! А продавцы! Вы видели, какие там продавцы?! Юные, ухоженные,
вежливые! Каждую можно выдвигать на конкурс красоты!
- Да, я видел, - сегодня, кажется, Пафнутьев выбрал самую удачную манеру
разговора - не спорил, со всем соглашался, все одобрял, хотя Цыкину этого было
мало - он желал не просто одобрения, он желал восторгов. - Наши подземные
переходы действительно стали рассадником новой жизни. Даже я, как-то попав туда,
не смог отвертеться и пришлось купить бутылку водки. Кстати, отвратительной
оказалась водка.
- В чем дело! - обрадованно воскликнул Цыкин. - Я угощу вас хорошей
водкой! - и не ожидая согласия, вынул из тумбочки початую бутылку "Абсолюта",
блюдечко с подсохшими корочками сыра и поставил все это перед Пафнутьевым. - По
граммику? - он уже свинчивал пробку. Но пить в редакторском кресле ему, видимо,
было неловко, и он, встав, обошел вокруг и присел к приставному столику с другой
стороны.
- По граммику можно, - кивнул Пафнутьев. Хотя пить не хотелось, но он
понимал, что за рюмкой разговор будет другим - откровеннее, доверчивее и, в
конце концов, - полезнее.
Редактор с какой-то преувеличенной решимостью наполнил довольно объемистые
граненые стопки, поднял свою, подождал, пока поднимет и Пафнутьев, молча
чокнулся, выпил и тут же бросил в рот корочку сыра.
- Отличная водка!
- Да, водка те самая плохая, - сдержанно похвалил Пафнутьев.
- Не понравилась?! - ужаснулся Цыкин.
- Потрясающая водка! - поправился Пафнутьев.
- То-то же!
- Так вот Байрамов, - начал было Пафнутьев, но Цыкин, уже ощутив жаркий
наплыв хмельного азарта, решительно его перебил.
- Может быть вы, Павел Николаевич, и не поверите, но ведь именно наша
газета открыла этого представителя зарождающегося класса бизнесменов! Это
сделали мы! Первыми!
- Поздравляю.
- Спасибо. Еще когда Байрамов купил первый овощной киоск на базаре, когда
он начал завозить яблоки и картошку . Еще когда он только начинал торговать
жвачкой и цветными презервативами в колбасном отделе гастронома... А решение было
смелое, вам не кажется?
- Колбаса в цветном презервативе?
- Ха-ха! - рассмеялся Цыкин. - Просто тогда не было колбасы! Но
представьте - реклама колбасная, а на прилавке презервативы! И в этих.., как их...
В пупырушках. Народ толпился! Краснел от смущения, но товар расхватывал! - Цыкин
опять свинтил крышку с бутылки.
- А в чем выразилось ваше открытие этого человека?
- Мы о нем писали! И как мы о нем писали! Только благодаря нам он смог так
быстро и уверенно стать на ноги! И Байрамов не забывает редакцию, не забывает
тех, кто породил его! Посмотрите, какие телефоны в отделах! Какие калькуляторы!
Вы знаете, что он однажды сотворил на День печати?
- Понятия не имею, - Пафнутьев вдруг увидел, что его стопка полна, Цыкин
уже поднял свою и смотрит на него призывно и страстно. Пришлось и Пафнутьеву
поднять стопку.
- Пришел в редакцию на День печати и, как ни в чем не бывало, каждому
сотруднику вручил японский калькулятор, шариковую ручку и газовую зажигалку.
Представляете? И сказал... Пришло время цифр и точных данных... Ни одна информация
недостаточно хороша, если она не напичкана цифрами... Я хочу, чтобы моя любимая
газета была самой точной, самой правдивой и оперативной. А? Как? Это он о нас
говорил.
- Да, - кивнул Пафнутьев. - Крутой человек.
- Не то слово!
- Мне бы хотелось поговорить с вашим сотрудником, который написал о
Байрамове самые первые материалы в газете. Это не сложно?
- Самые первые? - Цыкин задумался, повернул лицо к окну и в косом свете
стали особенно четко видны все бесконечные складки на его мятой физиономии. - А
вы знаете... Я вас огорчу... Этот человек у нас больше не работает.
- Перешел к Байрамову? - усмехнулся Пафнутьев.
- Боюсь, что он перешел в более печальные места, - Цыкин поднял глаза к
потолку.
- С ним что-то случилось?
- Он пропал.
- Спился?
- Хуже. Он просто пропал. Знаете, как сейчас пропадают люди? То ногу
найдут где-нибудь на свалке, то ладошка обнаружится, запеченная в буханке хлеба,
то голова в посылке по почте придет...
- Что же осталось от него?
- А от него - ничего, - Цыкин разлил остатки водки в стопки. - Не будем
чокаться... Помянем Сережу... Хороший был журналист. И человек неплохой. Остались
жена, детишки...
Пафнутьев выпил, склонил голову не то перед памятью прекрасного
журналиста, не то перед качеством прекрасной водки. Помолчал, пожевал скудную
закуску.
- Как его звали?
- Сергей Званцев. Сергей Дмитриевич Званцев.
- Он хорошо знал Байрамова?
- Да, - помолчав, ответил Цыкин. - Он его знал достаточно хорошо. Бывал у
Байрамова дома... Я вот не могу, а он захаживал. Это когда уже вышла одна статья,
вторая, третья... Байрамов его к себе как бы приблизил.
- Три статьи об одном человеке? - осторожно спросил Пафнутьев, стараясь не
вспугнуть откровенность редактора. Но тот после нескольких стопок уже не столь
тонко воспринимал течение разговора.
- Нет, дело не в этом... Речь шла не о Байрамове, как таковом. Просто мы на
его примере рассказывали читателю о новых ценностях нравственности, морали...
- А что, нравственность так быстро меняется?
- То, что раньше было под запретом, за что сажали, теперь можно... Раньше
была спекуляция, а сейчас это самое почетное занятие... И так далее. Писали о
становлении бизнеса в стране, о развитии рыночных отношений... И так далее. И
получилось так, что Байрамов, человек энергичный, цепкий, использовал эти статьи
как рекламу собственного дела. Как бывает... Если пишут о человеке, значит, ему
можно довериться, в банке дадут хороший кредит, на распродаже объектов ему
больше внимания, могут пойти навстречу...
- Он знаком с первыми людьми города, как я понимаю?
- Да, - кивнул редактор. - Знаком. Дела у него идут неплохо, он частенько
устраивает презентации, приглашает влиятельных людей... Стол, сувениры, девочки...
Ну и так далее.
- Сысцов? - спросил или скорее подсказал Пафнутьев. - Колов? Анцыферов?
- Нет, на презентациях их не бывает... Зачем светиться, - Цыкин едва ли не
первый раз за весь разговор улыбнулся, показав такие роскошные, белоснежные
зубы, что Пафнутьеву сразу стало ясно - свои родные зубы редактор растерял,
проходя через бурную, насыщенную встречами молодость. - Они встречаются в более
узком кругу. Думаю, это правильно." Их встречи, беседы, даже пьянки, если
таковые и случались.., отражаются на судьбе города, на наших судьбах.
- Разумеется, - Пафнутьев, опустив голову, помолчал, рассматривая
собственные ладони и ожидая, пока из его глаз исчезнет выражение насмешливое и
куражливое. И лишь уверившись, что в глазах снова появилась должная
уважительность к собеседнику, поднял голову. - А это... Званцев...
- Он пропал как-то уж совсем неожиданно. Не пришел на работу и все. И до
сих пор. Приходила жена, звонили знакомые, друзья, подруги... Но ничего
утешительного сказать мы не могли. Как сквозь землю.
- Он уволен?
- Приказа об увольнении не было. Я не стал этого делать. Мало ли... Вдруг
возникнет... Его трудовая книжка в моем сейфе.
- Не покажете?
- Покажу, почему нет...
- Что-то жене платите?
- Первое время платили... Сейчас прекратили. Нет оснований. Она иногда
подрабатывает у нас на разборке почты - вот за это мы ей платим.
- И никаких слухов о Званцеве?
- Если вас интересуют слухи...
- Очень! - горячо заверил Пафнутьев.
- Ну если так, - Цыкин взял бутылку, повертел её перед глазами, и
убедившись что она пуста, поставил под стол, вопросительно посмотрел на
Пафнутьева. Тот понял редактора и отрицательно покачал головой, дескать, на
сегодня хватит. - Есть такой слух, - со вздохом проговорил Цыкин - видимо, он не
возражал бы против небольшой добавки, но раз гость против, пусть будет так. -
Есть такой слух... Но предупреждаю - только слух, - Цыкин поднял вверх
указательный палец. - Так вот, злые языки клевещут, что Байрамов подарил нашему
Званцеву машину. "Жигуленок". Не новый, но в хорошем состоянии. "Пятерка". Два
года назад это был.., если был, конечно.., это был вполне реальный подарок. Это
сегодня цены на машины взлетели до десятков миллионов. А тогда.., можно было и
поверить.
- Званцев заслужил такой подарок?
- Повторяю, Павел Николаевич, я не утверждаю...
- Понимаю. Мы говорим только о слухах. Но если бы такое действительно
произошло... Это заслуженный подарок?
- Думаю, да. Статьи Званцева очень помогли Байрамову, он сразу оказался в
деловой элите города... Кроме того, подобные подарки делаются и в счет будущего...
- Но опубликование восторженных статей о Байрамове зависело не только от
Званцева... Если он их написал, то поместить на газетных страницах могли только
вы, главный редактор. Вам Байрамов подарил машину? - вопрос оказался довольно
жестким, Пафнутьев и не рассчитывал получить на него ответ, но ему важно было
отношение редактора к вопросу. Тот неожиданно улыбнулся, опять обнажив
сверкающий ряд зубов.
- Поскольку мы с вами немного выпили и в какой-то мере уже породнились, то
скажу... Вы правильно понимаете редакционную кухню. Действительно, я могу
поставить статью в номер, а могу её не поставить. И для того, и для другого у
меня всегда найдется достаточно оснований. Статьи Званцева я в номер ставил. Но
машины Байрамов мне не дарил, Он со мной иначе расплачивался.
- Но расплатился?
- Сполна. Вам интересно как?
- Очень, - улыбнулся Пафнутьев.
- Отвечу... Поскольку мы говорим только о слухах... И ещё потому, что подобные
взаимоотношения перестали быть криминальными.", Я съездил на Кипр. На две
недели.
- За счет Байрамова?
- Можно и так сказать.
- Как там, на Кипре?
- Ничего... Но не больше. Европейское захолустье. Глухомань. И выпить понастоящему
не с кем было.
- Говорят, там красивые девушки? - провокационно улыбнулся Пафнутьев.
- Красивые... Ну и что? - Цыкин вопросительно посмотрел на Пафнутьева,
словно даже не понимая, о чем тот спрашивает. И Пафнутьев понял - этот вопрос
редактора больше не тревожит. Убедившись, что гость все понял правильно, Цыкин
поднялся, открыл сейф и вынул трудовую книжку Званцева. - Вот, - он положил
книжку перед Пафнутьевым. - Полюбопытствуйте. Биография достаточно колоритная,
но у нас все с колоритными биографиями.
Пафнутьев полистал книжку, как бы пробежавшись по годам пропавшего
человека. Оказывается, Званцев работал в геологической конторе, бурил скважины,
искал воду в области, был в театре рабочим сцены, одно время работал даже
таксистом. "Ага, - удовлетворенно кивнул Пафнутьев. - Это уже хорошо. Значит, в
машинах разбирается..."
- А если я попрошу у вас её на время? - спросил он у Цыкина. - Не
возражаете?
- Нет проблем. Только оставьте расписку, чтоб я мог в случае чего что-то
на стол положить.
Пафнутьев тут же, не сходя с места, взял со стола редактора подвернувшийся
лист бумаги и написал расписку. Поставив подпись, должность, дату, он протянул
её Цыкину. Тот пробежал глазами по строчкам и сунул расписку в сейф, на то самое
место в картонной коробке, где до сих пор лежала трудовая книжка Званцева.
- После того, как пропал ваш человек... Кто сейчас освещает в газете тему
рыночных отношений?
- Все, кому не лень, - не задумываясь ответил. Цыкин. - Видите ли, в чем
дело... Несколько лет назад, это было внове, мало кто решался говорить а рынке,
мало кто мог это делать со знанием дела. А теперь этот рынок у всех на языке.
Театр, кино, религия, народные промыслы, образование, медицина - все свелось к
рыночным отношениям и все взахлеб воспевают их, ничем особенно не рискуя.
- Кроме собственного будущего, - вырвалось у Пафнутьева.
- Вы так думаете? - вскинул брови редактор, - А, впрочем... Наверно, вы
правы.
- У него было в редакции свое рабочее место?
- Конечно. А что, собственно...
- Остались его бумаги? Блокноты? Наметки?
- Возможно... Хотя маловероятно. Свято место пусто не бывает... За его столом
сейчас сидит новый, сотрудник... Если он не выбросил бумаги, которые там
оставались... То они на месте. А что случилось? Вы, Павел Николаевич, гораздо
менее откровенны, чем я... Званцев нашелся? Или он в чем-то замешан?
- Трудно сказать... Но если бы его бумаги сохранились, это многое прояснило
бы... Это было бы неплохо.
- Он жив? - напряженным голосом спросил Цыкин и даже грудью припал к столу
в ожидании ответа.
- Возможно.
- То есть?
- Не исключено, что жив... Твердо сказать не могу... Не знаю.
- Но есть основания предполагать... Да?
- Вот именно. Есть некоторые основания надеяться, что Званцев жив... Хотя
никакой уверенности.
- Так, - Цыкин подвигал бумаги на столе, в волнении схватился было за
телефонную трубку, но тут же положил её снова. - Послушайте, Павел Николаевич, а
не послать ли мне секретаршу за бутылочкой, а? Мне кажется, она нам не помешает?
- Не возражаю, - легко согласился Пафнутьев. - Но открывать вы будете её
без меня.
- Ну, что ж... Понимаю, понимаю... Слишком хорошо - тоже нехорошо... Мы, честно
говоря.., у себя, в редакции, его уже похоронили. Сами знаете, последнее время
люди исчезают частенько, не оставляя никаких следов... Разве что палец найдется,
или ухо... Из милиции нам сообщили, что его машину нашли совершенно сгоревшую, но
трупа в ней не было... Что нам было думать?
- Байрамов заглядывает к вам?
- Чрезвычайно редко... Но его объявления мы печатаем постоянно, чуть ли не в
каждом номере. Расплачивается он своевременно - почему бы нам и не заработать на
нем?
- Что в его объявлениях?
- В основном, о поступлении новых товаров в его магазины, о ценах, адреса
новых торговых точек...
- У него много магазинов?
- С десяток наберется. - Цыкин поднял трубку зазвеневшего телефона и снова
положил её на место. - Точнее сказать не могу, потому что у него каждый месяц
этих магазинов все больше...
- Чем торгует гражданин Байрамов?
- Всем. Зажигалки, расчески, мебель, одежда, машины...
- Продукты?
- Да, все завозное, упакованное... Кофе, чай, печенье, конфеты... Да, и
спиртное тоже, - подчеркнул Цыкин, видимо, увидев в этой подробности что-то для
себя существенное.
- Будем заканчивать, - Пафнутьев устало откинулся на спинку стула. -
Значит, мы договорились - вы поищите его бумаги, записи, блокноты?
- Понимаю... Поищем. Естественно, вас интересуют не его творческие планы?
- Особенно творческие планы! - с нажимом проговорил Пафнутьев. И повторил
для уверенности, что его правильно поймут. - Особенно творческие планы.
- Будет сделано, Павел Николаевич, - увидев, что Пафнутьев поднялся, встал
со своего места и Цыкин.
- Кстати, вас не смущают подарки Байрамова?
- Ничуть, - усмехнулся Цыкин с некоторой доверительностью. - Кстати, вот
этот костюм на мне - тоже его подарок. Ничего, правда?
- Хороший костюм, - Пафнутьев пощупал ткань на рукаве. - Давно о таком
мечтаю.
- Могу устроить.
- Нет, спасибо. Боюсь, не отработаю.
- Было бы желание, - сказал Цыкин. - Отработаете.
- Вот как раз с желанием у меня всегда большие трудности... Дайте,
пожалуйста, адрес Званцева, его домашний телефон... Как жену зовут...
- О! Нет ничего проще, - Цыкин вернулся к своему столу, с яркого бумажного
куба сорвал листок и быстро набросал несколько цифр, протянул Пафнутьеву. Тот
взял маленький листок, вчитался, удовлетворенно кивнул. Потом взял в руки
разноцветный бумажный куб, внимательно осмотрел его со всех сторон, полюбовался.
- Тоже Байрамов?
- Разумеется, - рассмеялся Цыкин и лицо его сморщилось так, что уже не
было никакой возможности определить, где совсем недавно были глаза, нос, рот. Но
когда смех кончился, из обилия морщин снова вынырнул нос, сверкнули хитроватые,
хмельные глазки, по бокам" лица возникли мятые уши. И снова у стола стоял
главный редактор городской газеты Цыкин. В хорошем костюме и с неистребимым
желанием выпить.
Пафнутьев сосредоточенно вышагивал квартал за кварталом, не замечая ни
мелкого осеннего дождя, ни ветра, ни машин, которые, проносясь рядом с
тротуаром, время от времени окатывали его водой. Пафнутьев пытался навести
порядок в собственных мыслях и разобраться в том, что открылось ему в этот день.
А открылось нечто неожиданное - оказывается, Зомби, беспамятный клиент Овсова,
жертва жестокого преступления, не такая уж невинная жертва, как об этом хотелось
думать. Выясняется, что у этого Зомби есть имя, должность, адрес, выясняется,
что это Сергей Дмитриевич Званцев, журналист, верный певец Байрамова, который
этого монстра, этого мутанта, как выражается Халандовский, создал, взрастил и
выпустил в свет. Известность обернулась для Байрамова настолько существенной
прибылью, что он смог даже одарить своего создателя машиной. Эту машину надо
было и заработать, и отработать, а Байрамов, судя по всему, не тот человек,
который будет заниматься благотворительностью. Вот завез матрацы для умирающих
старух и все - уважаемый спонсор.
Что же произошло полгода назад на Никольском шоссе? Что могло произойти,
если уж Званцева привезли Овсову в виде мешка с мясом и костями? Обычная авария?
Бывает. Мог он влететь в аварию по собственной оплошности? Мог. Запросто. Все
происшедшее можно, конечно, объяснить стечением дурных обстоятельств, но как
тогда понимать ножевую рану?
Внутренняя разборка?
Конкуренты?
Удар по Байрамову?
Похоже на то...
Что же делать? Прежде всего необходимо бесспорно установить, что Званцев и
Зомби одно и то же лицо. Если это подтвердится, то становится ясно, почему Зомби
так настойчиво стремится в город - ему нужна связь. Он наверняка помнит больше,
чем говорит. Да, Павел Николаевич, ты должен это зарубить себе на носу - Зомби
помнит больше, чем думает Овсов.
И опять вопрос - что же произошло на Никольском шоссе полгода назад?
Дорожная авария? Попытка убийства? Сведение счетов? Бандитская разборка? .
Пафнутьев и сам не заметил, как вошел в телефонную будку - автомат,
естественно, не работал. Он вошел в следующую, в следующую, продолжая свое
неторопливое движение по городу. Наконец, нашелся автомат, который откликнулся
на его усилия... Номер набрался, в железном ящике что-то громыхнуло, будто не
монета провалилась, а вся железная будка с незакрывающимися дверями и выбитыми
стеклами.
- Овсов? - спросил Пафнутьев. - Жив?
- Временами.
- Тогда слушай... Похоже, я узнал, кто есть твой клиент.
- Зомби?
- Называй его как хочешь... Это человек Байрамова.
- Даже так? - озадаченно проговорил Овсов. - Хм... И что же из этого
следует?
- Будь осторожен. Он помнит больше, чем тебе кажется. Не исключено, что он
у тебя просто прячется. Ты меня слышишь?
- Говори, Паша, я все хорошо слышу.
- Ты как-то говорил, что за ним приходили, о нем спрашивали, а потом,
вроде, успокоились, когда ты сказал, что клиент мертв.
- Было.
- Овес, он у тебя прячется. Он пережидает. Его могут искать где угодно, но
только не у тебя. Да и у тебя его искать не будут, поскольку считают, что он...
- Остановись, Паша... Я все понял. Но должен сказать, что все это для меня
не очень важно. Зомби - мой больной и я отношусь к нему, как к своему больному.
И он будет находиться у меня ровно столько, сколько потребуется для полного
выздоровления. Паша... Ты не видел в каком виде его привезли... У него не осталось
ни одной части тела, по которой его могли бы узнать родные. То, что он потерял
память - это бесспорно. Первые две недели я слышал только его бред. И этот бред
тоже о многом говорит... Это был бред нормального человека, может быть, даже
неплохого человека.
- У него осталась одна мелочь, по которой его можно узнать, - сказал
Пафнутьев.
- Да? - удивился Овсов. - И что это за мелочь?
- Голос.
- Но для этого нужно найти людей, которые бы...
- Я их нашел.
- Уж не думаешь ли ты засадить его за решетку? - обеспокоенно спросил
Овсов - Разберемся, - ответил Пафнутьев и повесил трубку на искореженный,
жеванный рычаг. За его спиной громыхнула тяжелая разболтанная дверь телефонной
будки.
Долгий, суматошный, нервный день заканчивался, и Пафнутьев уже с некоторым
нетерпением поглядывал в окно, где моросил мелкий осенний дождь, облетали
последние листья и откуда раздавались звуки, обещавшие свободу и отдых - гудки
машин, голоса людей, визги детворы во дворе. Он собрал бумаги со стола, не
разбирая, сложил их в одну стопку и сунул в сейф. Окинул взглядом унылые стены
кабинета и рука его невольно потянулась к телефону, хотя он и сам ещё не знал -
кому позвонить, с кем скоротать недолгий осенний вечер.
И в этот момент телефон зазвонил сам.
- Паша? Привет. Как хорошо, что я тебя застал, а то уж думаю отдыхает,
наверно, Павел Николаевич.
- Привет, - пробурчал Пафнутьев, даже не спрашивая, кто говорит и чего
хочет.
- Шаланда тебя беспокоит... Помнишь такого?
- Как же, как же... Тебя, Шаланда, забыть невозможно. Только о тебе и помню.
- Вот и хорошо, - Шаланда тут же обиделся, поскольку обидчивость была
самой первой и естественной его реакцией на любые слова собеседника. Что-то
всегда он находил в этих словах обидное для себя. Поэтому общаться с Шаландой
могли далеко не все, но у Пафнутьева это получалось, поскольку он сам постоянно
давал Шаланде основания для обид - то слова шутливые бросал, слова, которые
можно было истолковать и так и этак, то не узнавал Шаланду по телефону, то вдруг
просил напомнить, как того зовут, то вообще вдруг спрашивал - "Какая ещё
Шаланда?", зная, что Шаланда тут же нальется краской и смертельно обидится... На
час, а то и на полтора.
- Говори, Шаланда, - смягчился Пафнутьев. - Слушаю тебя. Думаю, если уж ты
позвонил на ночь глядя, то наверняка случилось что-то чрезвычайное.
- Случилось, - немного отошел и Шаланда, услышав слова уважительные и
серьезные. - Ты вот был у нас как-то, разговоры всякие вел, жить учил, наставлял
кого ловить, кого не надо И помнится мне, говорил о каком-то парне, невысокого
росточка, южных кровей...
- Ну-ну! - встрепенулся Пафнутьев.
- Не погоняй, Паша. Спешить некуда, у меня этот тип. Сидит. Говорил ты,
что, вроде, одевается он мрачновато, темное предпочитает.. Опять же к нашему
брату-милиционеру относится без должного уважения.
- К машинам, какое-тo отношение к машинам имеет? - напомнил Пафнутьев
нетерпеливо.
- Имеет, - невозмутимо кивнул Шаланда.
- Где он?
- Задержали мои ребята. Не знаю, он ли, нет ли... Но думаю, если Пафнутьев
так слезно умолял поискать такого, то, думаю, почему бы мне по старой памяти, и
не откликнуться на просьбу старого Друга...
- Остановись, Шаланда! - взмолился Пафнутьев. - Остановись!
- Все понял. Дает показания. Разговорчивым его не назовешь, но и не
молчит, роняет изредка словечки. Я так понял, что слов он вообще знает не очень
много, но какие знает - произносит... Цедит.
- Где задержали?
- - Возле "Интуриста".
- Пьян?
- Трезв, как стеклышко.
- Так, - Пафнутьев произносил это слово, будто делал зарубки в собственном
сознании.
- В черном?
- Даже удивительно, Паша! Носки и те на нем чернее ночи. А уж в душе у
него, чую, вообще... Как у негра в одном интересном месте. Чреватый тип, Паша.
- Так... Что там произошло?
- Небольшая летучая драка. Этак мимоходом друг дружке по мордасам
съездили. Но этот уж больно свирепый оказался... Ну, повздорили ребята, ну,
поматерились маленько, с кем не бывает, ну, пообещали при случае разобраться... И
расходись по домам. Но этот прямо в бешенство впал, в неистовство... Мало того,
что свалил парня с ног, начал топтать его ногами, причем норовил каблуком в
голову, в лицо... Тот уже подняться не может, кровища хлещет, а этот знай его
ногой в голову колотит... Пришлось отправить в больницу, скорую вызвали... А твоего
задержали.
- Так, - обронил Пафнутьев. - Дает показания, говоришь?
- Больше молчит, усмехается, но иногда и словечко обронит.
- Значит, этот тип дает показания? - в который раз спросил Пафнутьев.
- Ну я же сказал! - с раздражением ответил Шаланда, опять обидевшись.
- Хорошо, - тихо проговорил Пафнутьев. - А теперь слушай меня. Шаланда,
внимательно. Не перебивай, только слушай... Значит так, ты сейчас положишь трубку
и тут же дуй в кабинет, где этот тип сидит с твоим дознавателем, или как там
его... И прихвати с собой ещё кого-нибудь!
- Давай, Паша, давай... Я слушаю тебя, - в голосе Шаланды появились
благодушные нотки. Как только он уловил беспокойство, тревогу, озабоченность
Пафнутьева, сразу же стал снисходительным, готовым выслушать, посочувствовать,
при возможности даже помочь.
- Шаланда, заткнись и слушай! Ты берешь трех ребят и входишь с ними в
кабинет, где идет допрос. И тут же занимаете боевую позицию. Один у окна, второй
у двери, третий стоит рядом с типом. Вы должны блокировать все пространство
кабинета. Понял? Только так. И сию же секунду. Не забудь про наручники. Пойми -
я не шучу и не паникую.
- Паша, погоди! - забеспокоился Шаланда, но все ещё отказываясь осознать
опасность. - Дело в том, что кабинет...
- Заткнись, Шаланда, Я мчусь к тебе. Возьми с собой не три человека,
возьми с собой пять человек. И вваливайтесь в кабинет. Блокируйте все
пространство, наваливайтесь впятером на этого типа и надевайте наручники! -
воскликнул Пафнутьев, чувствуя, что Шаланда все ещё колеблется. - Когда-то ты,
Шаланда, не пожелал меня послушать, прости, что напоминаю. Послушай меня сейчас.
Я бросаю трубку и несусь к тебе. Если это тот человек, которого я ищу, то твоя
жизнь в опасности, Шаланда.
- Ну, хорошо, хорошо...
- Он тешится с вами, Шаланда! Он забавляется.
- Не понял! - Пафнутьев, кажется, увидел, как горделиво распрямился на
стуле Шаланда, уловив, что кто-то не очень серьезно к нему относится.
- А когда ему эти забавы надоедят, он уложит вас всех и выйдет через
парадную дверь. И уедет на твоей машине, Шаланда.
- Да ну тебя, Паша!
Пафнутьев не стал отвечать. Бросив трубку, он снова открыл сейф, наспех
влез в кожаную упряжь ремней, которые позволяли носить пистолет под мышкой, и,
набросив пиджак, схватив в руку плащ, выскочил в коридор. Машина прокурора
оказалась на месте и он с разгона плюхнулся на сидение рядом с водителем.
- Двенадцатое отделение милиции! Быстро!
- Анцыферов сказал, чтоб я подождал, он, вроде, собирается...
- Плевать мне на Анцыферова. Я ему потом все объясню.
- А мне нагоняй?
- Если ты сию секунду не сдвинешься с места, я выкину тебя из машины.
- Понял, - сказал водитель и через минуту машина уже неслась по проспекту,
повизгивая тормозами на крутых поворотах. Машины шарахались в стороны от этой
ополоумевшей черной "Волги" и Пафнутьев видел, как матерились водители "Жигулей"
и всех этих разношерстных иномарок, когда им приходилось уступать дорогу,
тормозить, съезжать чуть ли не на тротуар.
Пафнутьев опоздал.
Когда он вошел в отделение, навстречу, по длинному тусклому коридору шел
Шаланда с извиняющейся улыбкой. Правой рукой он придерживал припухшую щеку, а в
левой беспомощно позвякивали теперь уже ненужные наручники. Увидев Пафнутьева,
он ещё издали развел руки в стороны - вот так-то, брат, вот такие у нас тут
дела. Остановившись у своего кабинета. Шаланда приглашающе раскрыл дверь -
входи, дескать. Пафнутьев с интересом заглянул. Правильно, примерно это он и
ожидал увидеть - стол перевернут, пол усеян бумагами, голубоватыми бланками
протоколов, в углу свалены деревянные рейки - все, что осталось от стула. У окна
на полу - россыпь битого стекла - то, что совсем недавно было окном.
- Вот так, Паша, - горестно проговорил Шаланда, с трудом ворочая языком.
- Что произошло?
- Мы его допрашивали...
- А он?
- Сначала ничего, а потом, вроде как засобирался куда-то. Мы, конечно,
возражали, но он нас не послушался.
- Ты все сделал, что я тебе советовал?
- Все, Паша, в точности, все твои указания мы выполнили, - в голосе
Шаланды была не только горестность, но и лукавство. Дескать, не одни мы
виноваты, и ты, Паша, нам кое-что советовал.
- Сколько человек ввел в кабинет?
- Я вошел, со мной ещё один парень, неплохой парень, семьянин...
- А я сказал - пятеро. Я был прав?
- Да, Паша, как всегда.
- Почему не послушал?
- По глупости, Паша, по самонадеянности. Происшедшее, видимо, произвело на
Шаланду столь гнетущее впечатление, что он забыл о своих обидах, о своем
неуправляемом самолюбии.
- Ты был прав, Паша, - повторил Шаланда, кисло улыбаясь и растерянно
оглядывая свой разгромленный кабинет.
- А ты? - резко повернулся к нему Пафнутьев. - - А л не прав... Как всегда,
- Шаланда опять попытался улыбнуться, но перекошенная щека придала ему столь
горестное выражение, что Пафнутьев сжалился.
- Ладно, рассказывай.
- Ты все знаешь, Паша... Все получилось так, как ты сказал по телефону.
Когда мы с дежурным вошли, нас оказалось трое... Как ты и посоветовал, я
остановился в дверях, а дежурный блокировал окно...
- А на фига было его блокировать, если оно забрано решеткой из арматурной
проволоки?
- Ты же сам сказал, Паша, - ответил Шаланда с уже привычной обидой.
Значит, начал приходить в себя. - Допрос вел капитан Космынин...
- Где он?
- Мы отвезли его домой.
- Ясно, - вздохнул Пафнутьев. - Дальше.
- Когда этот тип увидел у меня в руках наручники... С ним что-то произошло...
Паша, с ним случилось что-то совершенно невероятное... На стуле сидел спокойный
молодой человек, скромно так, достойно держался... Посмеивался, рассказывал, с кем
подрался, из-за чего... Тот о его маме сказал нехорошее... Как я понимаю, по матушке
его послал... А этот тип по глупости все отнес к своей маме... В общем, понимаешь. И
вот я вхожу с наручниками, и он на моих глазах превращается в какое-то дикое
чудовище.
- А где дежурный, с которым ты вошел?
- В туалете... Примочки делает. Наверно, ему придется недельку-вторую на
больничном побыть... У него такой вид, что его можно только в ночные засады
посылать.
- Почему?
- Чтобы люди его не видели, чтобы дети не пугались, - Шаланда опять
скривился в страдальческой улыбке.
- Значит, вы вошли в кабинет, постояли, потом ты вынул из кармана
наручники.
- Да, все так и было. Я, честно говоря, вначале подумал, что ты слегка
паникуешь, когда сказал, чтоб мы входили числом не менее пяти... Паша, это не
человек. Это зверь. Это самый настоящий зверь. Я так говорю не потому, что
сравниваю его со зверем, нет, я не сравниваю. Он действительно, в самом полном и
прямом смысле слова зверь.
- Значит, это был он, - проговорил Пафнутьев. - Протокол хотя бы успели
составить?
- Успели, - печально кивнул Шаланда.
- Он его подписал?
- Подписал... Но он взял протокол с собой.
- - Не понял?
- - Когда этот тип уходил, он взял протокол допроса с собой, - пояснил
Шаланда, маясь от позорных пояснений.
- Вы не возражали?
- Мы возражали, но он нас не послушал. Я сам сказал ему, чтоб он не трогал
бумаг...
- А он?
- А он мне вот сюда, - Шаланда показал на щеку, которая за время их
разговора увеличилась вдвое.
- Он сказал как его зовут?
- Сказал... Амон.
- Омон? - удивился Пафнутьев.
- Паша, А! Амон.
- Дальше.
- Как только он увидел наручники... Взрыв. Понял? С ним произошел взрыв.
Помню, что он вскочил, вдруг вижу - на капитана, вроде как сам по себе
опрокидывается стол, стул летит в окно, но там решетка и он вместе с битым
стеклом падает на пол... Потом оказалось, что я все это наблюдаю, лежа вон в том
углу... Когда он начал бумаги собирать, я сказал ему, строго так сказал, чтоб он
не смел этого делать.
- А он?
- Ногой в скулу, - пожаловался Шаланда. - И унес протокол с собой.
- Хорошо, что он тебя не захватил... А ведь мог.
- На кой я ему?
- Заложником. Как заложник, ты очень даже неплох. Без пищи месяц можешь.
Продержаться. На подкожном жиру.
- Обижаешь, Паша.
- Неужели достал? - рассмеялся Пафнутьев.
- Ладно, Паша. Замнем. Как ты думаешь, что он сейчас сделает? Как
поступит?
- Ляжет на дно. Постарается выехать... А скорее всего... Завтра утром жди - в
сводке происшествий обязательно будет угон машины с тяжкими последствиями для
владельца.
- Ты думаешь?
- А ты?
- Ладно, Паша. Остановись. Потоптался по мне и хватит. Побереги силы.
Жизнь продолжается. А то, я смотрю, ты был настроен на легкое решение... Позвонил
Шаланда - иди, Паша, забирай своего опасного. Ни фига. И тебе попотеть придется.
Ишь, какой шустрый! - Шаланда немного оправился от шока, нащупал довод, который,
если и не оправдывал полностью, то позволял вести себя с достоинством.
- Ладно, Шаланда... Выздоравливай, - Пафнутьев похлопал майора по плечу. -
Все хорошо кончилось. Могло произойти и худшее. Поправятся твои ребята, вспомнят
подробности... Теперь он засветился. Вы его видели, узнаете в случае чего... Напиши
подробный словесный портрет. Сделаешь?
- Распишу. Уж я его распишу... До родинок под мышкой.
- Родинки, может, и не стоит, а вот все остальное - ты уж поднатужься.
Когда поймаю твоего Амона - приглашу. Пойду на нарушение - позволю тебе съездить
его по морде. Не откажешься?
- Не откажусь, - ответил Шаланда, сосредоточенно глядя в угол
разгромленного кабинета. - Ох, не откажусь, Паша. Всю душу вложу.
Сысцов сидел под громадной липой, в плетеном кресле, закутавшись в мягкий
свитер и расслабленно наблюдал, как медленно и одиноко падают один за другим
желтые листья. "Скоро зима, - думал он, - скоро зима..." У ног его, прямо в
листьях, стояла открытая бутылка, в руке он держал тонкий стакан с густым
красным вином.
С некоторых пор он пил только красные грузинские вина - "Оджелеши",
"Мукузани", "Киндзмараули". Этих вин не бывает в продаже, их делают слишком мало
для того, чтобы продавать. Не появлялись они в магазинах ещё и по той простой
причине, что у них не было цены. Люди, разбиравшиеся в винах и имеющие деньги,
платили за них столько, сколько запрашивали - тысячу рублей, десять тысяч, сто
тысяч рублей за бутылку. Поэтому и продавать их не было смысла, их можно было
только дарить. Ящиком такого вина можно было расплатиться за зарубежную поездку,
вызволение родственника из тюрьмы, за министерскую должность или приличную
квартиру. И люди, которые хотели привлечь на свою сторону Сысцова, знали, что
для этого достаточно подарить ящик красного грузинского вина. Никакие испанские,
французские, итальянские, греческие вина по качествам своим, по вкусу, запаху и
цвету даже близко не могли приблизиться к "Оджелеши" или "Мукузани", не говоря
уже о "Киндзмараули". Поэтому эти вина даже сравнивать с лучшими зарубежными,
было бы просто нечестно, потому что они являли собой уже нечто другое, нечто
более высокое и ни с чем не сравнимое.
Сысцов их и не сравнивал. Грузинские красные вина - единственное, что его
интересовало в оставшейся жизни. Все что он делал, к чему стремился и что
искренне ценил - это красные грузинские вина. Ради них он наказывал и поощрял,
возносил и ниспровергал, ради них, в конце концов, ввязывался в кровавые
схватки, рисковал жизнью и благополучием.
Конечно, был и авантюризм натуры, укоренившаяся привычка управлять, была
животная жажда властвовать, но если спросить - чего хочет для себя лично, он
задумается, поводит в воздухе ладонью с обвисшей кожей и ответит примерно так:
"Разве что пару ящиков "Оджелеши"... Ну и, конечно, "Киндзмараули"..."
И улыбнется виновато, словно по оплошности выдал что-то важное о себе,
словно раскрылся в чем-то заветном.
Хмель, который давали эти вина, не мог сравниться ни с чем. Водка попросту
оглушала и рассчитана была в общем-то на молодой организм и безудержный аппетит.
Коньяки из тех же грузинских подвалов, лучшие коньяки мира, сравнивать которые с
"Наполеонами", "Мартелями", "Камю" было бы тоже нечестно по отношению к этим
зарубежным суррогатам, так вот эти настоящие коньяки тоже не трогали душу
Сысцова. Он любил хмель легкий, воздушный, хмель, который можно было
поддерживать достаточно долго, сидя в низком плетеном кресле и наблюдая за
угасанием природы. И чтобы неяркое солнце пробивалось сквозь редеющую листву
липы, и покалывало бы глаза, щеки нежными несильными уколами, и постепенно все
легче становилась бы бутылка у его ног, но это бы его нисколько не огорчало,
потому что Сысцов знал - в подвале дома стоит ящик точно с такими же бутылками,
едва начатый ящик. И достаточно махнуть рукой, как красивая девушка в сером
свитере и синих джинсах сбежит по ступенькам его дома и будет у неё в руках
тяжелая, только что открытая бутылка божественного "Оджелеши". А на лице у
девушки будет улыбка, не осуждающая, нет, упаси Боже, не угодливая или
заискивающая, это ещё страшнее, у неё будет просто радостная улыбка. Она будет
счастлива оттого, что он, Иван Иванович Сысцов, на какое-то время поставил её на
один уровень с "Оджелеши", оттого, что пусть совсем недолго они являли собой
одно целое - тяжелая бутылка лучшего в мире вина и радостная красивая девушка с
легкой походкой. Да, она искренне радовалась за Сысцова, который чувствует себя
настолько хорошо, что душа его, усталая и могучая, мудрая и утомленная,
потянулась к ней и ко второй бутылке. Возраст и уходящие, подыстощившиеся силы
не позволяли Сысцову дать этой девушке все, что полагалось её юному,
любвеобильному естеству. Но сил, чтобы принять её ласки, чтобы ответить на них,
этих сил у Сысцова было ещё достаточно. И красные грузинские вина, девушка в
великоватом свитере делали даже эти его годы счастливыми и чувственно
наполненными.
Подняв из желтых листьев бутылку, он, не торопясь, наслаждаясь цветом
вина, хмельным духом, которым пахнуло, едва он вынул длинную, пропитанную вином
пробку, упиваясь звуком тяжело льющейся в стакан рубиновой жидкости, бросил
взгляд в сторону дома и ещё раз убедился - сквозь занавеску за ним наблюдает
радостная девушка и ждет его сигнала принести вина. А Сысцов оттягивал этот
момент и все тело его купалось в девичьем взгляде, как в теплых солнечных лучах.
Он бы расстался с девушкой немедленно, улови хоть раз недобрый практичный
прищур, улови брезгливость, подневольность, угнетенность, разочарование в нем, в
Сысцове. Все это было бы тем более нестерпимым, что он знал - для всего этого у
девушки были основания, всего этого он заслуживает и вполне мог вызвать все эти
чувства в человеке молодом и красивом. Но девушка оказалась не менее сильной,
чем он, и не давала Сысцову самого незначительного повода усомниться в ней.
И Сысцов был благодарен ей за это. И баловал.
И любил - как мог.
Неожиданно запищала лежащая на столике трубка радиотелефона.
- - Слушаю, - сказал Сысцов, поднеся трубку к уху. В голосе его прозвучало
еле уловимое недовольство - звонок нарушил его одиночество.
- - Иван Иванович! Дорогой! Как я рад тебя слышать! Как здоровье! Как
дела? Как успехи?
- Отвечать на все вопросы или можно выбрать только один? - усмехнулся
Сысцов, сразу узнав собеседника по восточному ритуалу.
- Ответь на главный, дорогой - как здоровье?
- Держусь.
- О! Иван Иванович! Остальное приложится. Главное - чтоб здоровье было,
остальное мы преодолеем.
- Откуда звонишь?
- Дорогой! Я совсем рядом! Из машины звоню... Хочу видеть тебя, хочу обнять
тебя!
- Обними, - сказал Сысцов, смиряясь.
- Прямо сейчас?! - обрадовался собеседник.
- Зачем откладывать хорошие дела? Свидания с этим человеком тяготили
Сысцова, он понимал, что их дружба не может продолжаться слишком долго, но
проходил месяц за месяцем, а в стране не случалось ничего такого, что заставило
бы его насторожиться и пресечь эти встречи. С некоторых пор Сысцов даже поощрял
Байрамова к дальнейшим встречам, тем более, что никто не приходил к нему с
такими дарами.
И все-таки Байрамов его тяготил. При встречах с ним Сысцов не чувствовал
своего всевластия, более; того, он ощущал растущую зависимость. Сысцов все
понимал и имел мужество называть вещи своими именами - его подкармливали, его
покупали, с ним расплачивались. Опыт подсказывал - все это не могло продолжаться
слишком долго. Их дружба должна или прекратиться полностью или принять другие
формы. А измениться их отношения могут только в одном направлении - он станет
полностью зависимым, полностью управляемым.
Сысцов ни на мгновенье не заблуждался, что Байрамов - если и не убийца в
полном и прямом смысле слова, то преступник весьма опасный и уж во всяком случае
законченный.
Ему хорошо запомнилась их первая встреча... Байрамов записался на прием,
терпеливо прождал несколько часов в коридоре, не отлучаясь и не пытаясь как-то
скрасить затянувшееся ожидание - он сидел на стуле, поставив чемоданчик на
колени и глядя прямо перед собой. Можно было подумать, что он присел на минутку,
хотя просидел в такой позе не один час. Это было достаточно унизительно для его
положения, но Байрамов, казалось, шел на это сознательно - пусть высокое
руководство знает, как много" он готов перенести ради нескольких минут приема.
Встреча Сысцова и Байрамова действительно продолжалась десять минут, а если уж
точнее, то одиннадцать. И единственная его цель была - познакомиться. И больше
ничего. Представиться первому человеку города.
- Мы будем с вами встречаться, дорогой Иван Иванович, - сказал Байрамов на
прощание. - Я очень, благодарен за то, что вы нашли время принять меня. Я отнял
у вас, - он посмотрел на часы, - ровно одиннадцать минут. Да, ровно одиннадцать
минут, - повторил Байрамов, видимо, придавая этому обстоятельству важное
значение. Так все и оказалось.
Уходя, он скромно, но с достоинством положил на сысцовский стол красивый,
с золотым тиснением конверт. Сысцов пренебрежительно передернул плечами, пожал
руку уходящему гостю, а конверт сдвинул в сторону, чтобы не мешал разговаривать
с другими посетителями. Сунуть конверт в ящик стола Сысцов не решился. Мало ли...
И весь этот приемный день Сысцов искоса поглядывал на конверт, опасаясь
прикоснуться к нему, словно чувствуя исходящую от него заразу, словно тогда уже
предвидел, что отношения с этим человеком будут долгими и чреватыми. Вечером он
смахнул все скопившиеся за день, бумаги со стола в ящик, причем, так расчетливо,
что золотистый байрамовский пакет оказался в самом низу - Сысцов так и не
прикоснулся к нему.
Потом он сделал несколько контрольных звонков - Колову, Анцыферову. Те
были на месте, в их тоне, в их словах он не почувствовал опасности. И лишь тогда
взял конверт и вскрыл его. Там лежали одиннадцать новеньких тысячедолларовых
бумажек. Одиннадцать тысяч долларов. Вот почему Байрамов; несколько раз повторил
эту цифру. Номера на купюрах шли подряд, что говорило о весьма важном
обстоятельстве - деньги были получены в зарубежном банке. Тысячедолларовые
бумажки, это Сысцов знал, были чрезвычайно редки и в обращении их почти нет.
Слишком крупна купюра, чтобы можно было ею где-то расплатиться, получить сдачу.
Ею пользуются только в таких вот случаях. Сысцов прикинул - это больше двадцати
миллионов рублей.
Круто, - подумал он тогда.
Из разговора с Байрамовым он знал, что тот хочет кое-что приватизировать в
центре города. Ну что ж, Сысцов рассчитался с ним сполна - тому удалось
приобрести не слишком дорого обкомовский особняк, несколько магазинов,
авторемонтные мастерские. Чем больше перемен, тем больше все остается попрежнему,
- эти слова Сысцов знал и последние годы ещё раз подтвердили их
справедливость. Несмотря на перемены в обществе, Сысцов как и прежде мог
помогать хорошему человеку.
- Чем круче перемены, тем бесспорнее все остается по-прежнему, -
проговорил Сысцов вслух, любуясь девушкой, бежавшей к нему по щиколотку в
шуршащих осенних листьях, прижимая к груди темно-зеленую бутылку с красной
этикеткой. Полюбовавшись её лицом в осеннем золотистом свете, коснувшись ладонью
её щеки, проведя рукой по её бедру, он сказал:
- Сейчас машина подойдет... Надо впустить. И это... Стакан и легкую закуску...
Будь добра, а? Для юных ножек это только забава, верно?
- Это мои-то юные? - засмеялась девушка.
- Нет, мои, - пробормотал Сысцов, чуть смешавшись от срамных своих мыслей
и возникших вдруг желаний. Стараясь побыстрее погасить неловкость, он поглубже
утонул в плетеном кресле, а девушка безошибочно поняла - что-то будет сегодня,
что-то будет... И лицо её приняло шаловливое выражение - "Ну-ну, Иван Иванович,
ну-ну..."
Управляемые чьей-то невидимой рукой, ворота открылись и на территорию дачи
медленно, неслышно въехала машина темно-серого цвета с затемненными стеклами.
Почтительно остановившись в отдалении, у самых ворот, чтобы даже близостью
своего разогретого мотора и горячими выхлопными газами не осквернить высокую
задумчивость хозяина. Дверца машины тоже распахнулась неслышно и на желтые
листья ступил человек в черном костюме, черном плаще. Он сразу вписался в
колорит участка - золотая оправа очков, широкая золотозубая улыбка, черный
чемоданчик, поблескивающий бронзовой отделкой. По мере приближения к Сысцову,
который все также сидел в кресле, Байрамов разводил руки все шире, пока они не
приняли горизонтальное положение. В одной руке болтался чемоданчик, в другой
посверкивали на солнце целлофановыми бликами розы. Байрамов умышленно шел
медленно, делая маленькие шажки. На ногах его были черные остроносенькие
туфельки на явно увеличенных каблуках - хотелось, хотелось Байрамову выглядеть
выше и стройнее. Был он широколиц, его можно было назвать и щекастым, а если уж
не побояться обидеть, то и мордастым. И было брюшко. Да, обильная, отборная
пища, широкие постели, изысканные напитки, безбедная жизнь - все это давало о
себе знать. Но он принадлежал к тем людям, или лучше сказать, к тем нациям, где
полноту считали достоинством, полнота говорила о том, что этот человек
зарабатывает себе на хлеб отнюдь не лопатой, а умом, талантом, высокой
образованностью.
Не зря Байрамов, шел медленно, не зря издали развел руки в стороны,
улыбаясь широко и радушно - не выдержал Сысцов, сказалось все-таки пролетарское
происхождение. Поднялся и сделал несколько шагов навстречу, тоже протянул руки
вперед, вроде бы в нетерпении обнять дорогого гостя. Не обратил внимания,
простая душа, как в машине, за приспущенным стеклом хищно и коварно сверкнул
фиолетовым глазом объектив фотоаппарата. И когда обнялись, как старые друзья,
машине раздался чуть слышный щелчок надежного фотоаппарата.
- Счастлив видеть тебя в добром здравии! - проговорил Байрамов. -
Прекрасно выглядишь, дорогой!
- Спасибо, Маратик, - по-отечески поблагодарил Сысцов, торопясь вырваться
из объятий человека более молодого, более сильного, четко знающего, чего хочет
от этой встречи.
- Прекрасная погода, Иван Иванович! А?
- Неплохая, - сознательно пригасил Сысцов восторги Байрамова. - Садись, -
он кивнул в сторону второго плетеного кресла. И отметил про себя, что девушка
все успела сделать вовремя - на столике уже стояли два свежих стакана, несколько
яблок в плетеной корзинке и тонко нарезанные в блюдечке ломтики балыка.
- Какой стол! - восхитился Байрамов. - Какой стол! Я обязательно должен
вручить эти розы хозяйке!
- Вручишь, - невозмутимо проговорил Сысцов. - Я передам твои розы и скажу,
что от тебя. Положи их пока у дерева, - и этим Сысцов дал понять Байрамову, кто
здесь хозяин. - А что касается стола... Я знаю, какие столы тебе нравятся, -
Сысцов тяжело опустился в кресло, на плед, ещё не успевший остыть.
- Вынужден не согласиться, - Байрамов склонил голову, как бы прося
извинить за непочтительность, - но стол хорош, когда отвечает своему назначению.
Ведь для красивой девушки мы не накрываем роскошный стол, для неё более подходит
стол небольшой, но изысканный. А налоговому инспектору стол подавай не большой,
и не изысканный, ему нужен стол дорогой. И чтобы большая часть выпивок и закусок
не выставлялась на столе, она должна быть упакована в коробки.
- Ты - мудрый человек, Марат, - проговорил Сысцов, озадаченный
откровениями Байрамова. - Ты не по годам мудрый.
- Я, с твоего позволения, закончу, - тонко улыбнулся Байрамов, и Сысцов не
мог не подумать - вот так тысячелетиями улыбались своим владыкам восточные
царедворцы. Обманывая царей, льстя им и предавая их. - Этот стол... Ведь нам не
нужен другой, и другой не может быть уместнее. Для двух настоящих мужчин красное
вино и мясо... Что может быть лучше? Для этой осени, для солнца и желтых листьев -
прекрасные яблоки! Что может быть лучше, дорогой Иван Иванович?
- Ладно, убедил, - Сысцов опустил голову, словно утомленный безудержной
лестью гостя.
- Я позволил себе небольшую вольность, - ещё более тонко улыбнулся
Байрамов, показав узкую-узкую золотую полоску зубов - на осеннем солнце она
сверкнула не то жалом, не то обещанием. - Думаю, пара ящиков грузинского
красного не слишком загромоздит твои подвалы?
Байрамов подал знак и из машины вышел невысокий парень, одетый во все
черное. Фигура его показалась Сысцову как-то нарушенной и прошло некоторое
время, пока он понял в чем дело - у парня были неестественно широкие плечи. -
Сейчас Амон занесет...
- Грузинское красное - хорошее вино, - вроде бы незначащие слова произнес
Сысцов, но передавали они ясный и твердый смысл - пусть заносит. - Да,
грузинское красное - хорошее вино... - повторил Сысцов. - Когда оно хорошее.
- Иван Иванович! - укоризненно протянул Байрамов, и его золотая улыбкаполоска
сделалась ещё тоньше, протянувшись чуть ли не от уха до уха. - Обижаешь,
дорогой.
- Как же, тебя обидишь, - со стариковским благодушием проворчал Сысцов.
Чуть повернув голову, он смотрел, как Амон без видимых усилий понес ящик с вином
к крыльцу. Едва он поднялся по ступенькам, на пороге возникла радостная девушка.
Она придержала дверь, пропуская Амона, а когда он шагнул в дом, дверь тут же
захлопнулась. И все это время Сысцов внимательно наблюдал за девушкой, пытаясь
уловить что-то для себя неприемлемое. Он бы ни за что не признался даже самому
себе, но Сысцов мучительно ревновал и, глядя на молодого, сильного, с тонкой
талией и широкими плечами Амона, глядя как он и девушка обмениваются какими-то
словами, он словно оцепенел, не слыша того, что говорил Байрамов. Тот все понял,
улыбнулся ещё тоньше и прошел ко второму креслу.
- Прекрасная погода, - сказал Байрамов, давая возможность Сысцову снова
вернуться к разговору.
- Что нового в большом мире? - спросил Сысцов.
- О большом мире знаешь только ты, Иван Иванович.
- Дар - словно бы удивился Сысцов. - Ну что ж... Пусть так. А все-таки - что
нового?
- Киснет мир. Захирел в обжорстве и бестолковости.
- Но тебя эти беды миновали?
- Только благодаря друзьям, - заверил Байрамов, а Сысцов в очередной раз
подивился умению гостя превращать каждый ответ не то в комплимент, не то в
праздничный тост.
- Что-то давно тебя не было видно, - продолжал Сысцов, не пожелав обратить
внимание на похвалу Байрамова.
- Вот и появился! От друзей никогда не скрываюсь, дорогой Иван Иванович.
- Говорят, где-то в Германии обосновался? Знающие люди говорят, что
особняк купил?
- Мой дом - твой дом, Иван Иванович! - опять тостом ответил Байрамов.
- А в гости не зовешь...
- Иван Иванович! Дорогой! Только дай знать! Встретит человек, привезет,
доставит из любой точки земного шара.
- Широко живешь, - с осуждением, а скорее одобрительно отозвался Сысцов,
наливая вино в стаканы. - Ну, что ж... Дай Бог, - и он поднял стакан, из чего
можно было заключить, что за это он и предлагает выпить - чтоб Байрамов и дальше
жил широко.
- О, Иван Иванович, - тонкие губы Байрамова, алые от вина, растянулись в
улыбке, - когда ты будешь у меня в гостях, я познакомлю тебя с людьми, которые
действительно живут широко... И ты поймешь, что бедный Байрамов только на
побегушках...
- Ладно тебе... Побегушки. Знаю я твои побегушки... Побежишь - не угонишься.
- Ох, чуть не забыл! - воскликнул Варламов совершенно искренне. -
Надумаете приехать в гости - дайте знать хотя бы за день. А дорога, мало ли чего
может случиться в дороге, - он вынул из внутреннего кармана и положил на стол
небольшой конверт. Сысцов даже не взглянул на него. - Дороги нынче
непредсказуемы... А здесь достаточно, даже если вы решите добираться ко мне в
Германию через Сингапур.
Как ни ловок был Байрамов, как ни увертлив, а передача денег и ему
давалась нелегко. Понимал, что как ни хороши их отношения, как ни похожи они на
дружеские, а происходит нечто криминальное. Короче, покупал он Сысцова и хотя
тот не возражал, чувствовал Байрамов опасность и силу, исходящие от этого
старика в клетчатом пледе и с хмельными глазами. Между ними ничего не
происходило и никогда не произойдет навсегда. Все временно. Да, сегодня Сысцов
взял доллары, но это говорит только о том, что сегодня у них все нормально.
Какими отношения будут завтра... Этого никто не мог сказать.
Но ловкий царедворец Байрамов понимал и другое, - с каждой такой вот их
встречей Сысцов вязнет, и все меньше у него возможностей для праведного гнева и
неожиданных поступков. И Байрамов продолжал опутывать того невидимыми простым
глазом паутинками, состоящими из таких вот посещений, тонких улыбок,
содержательных конвертов.
Когда Амон, оттащив ящик с вином в подвал, показался на пороге, Байрамов
тут же накрыл конверт тарелочкой.
- Деньги не любят солнечного света, - пояснил он. - Деньги любят темноту,
Иван Иванович.
Лишние слова произнес Байрамов, если подойти к их беседе строго, но
Байрамов не произносил лишних слов. И упоминание о деньгах понадобилось ему
только для того, чтобы остались его слова на пленке - вертелись маленькие бобины
в его кармане, записывая каждое слово Сысцова. Чего не бывает в жизни,
подстраховаться никогда не грех. Но для того, чтобы эта пленка, эта запись стала
документом, требовалась дата и следующими же словами Байрамов её назвал...
- В прошлом году, в это же время... Да, была середина сентября... Да! - в
восхищении воскликнул он. - День в день! Как раз семнадцатого сентября девяносто
второго я был на Кипре... Какое было море! Какие женщины! Какое вино!
- Лучше этого? - ревниво спросил Сысцов, не уловив главного в словах
Байрамова - даты их сегодняшней встречи.
- Иван Иванович, - сразу посерьезнев, произнес Байрамов. - Это - он указал
на бутылку - не вино. Это нектар. Или амброзия. Не знаю. Они там пьют вино... Но
это... Это для богов.
- Слушаю тебя, Марат, - устало проговорил Сысцов, давая понять, что пора
перейти к делу. Он снова наполнил стаканы, продолжая сонно наблюдать, как Амон
понес в дом второй ящик. Опытным глазом отметил - это уже другое вино, но тоже
красное, тоже грузинское. И внутри разлилось удовлетворение - у него снова
достаточно хорошего вина. И пришло неосознанное ощущение, что все не так уж
плохо в этом мире пока стоит на пороге залитая солнцем радостная девушка в сером
свитере и синих брючках, пока шуршит под ногами осенняя листва, пока сидит он в
этом низком удобном кресле, пока стоит перед ним красное грузинское вино...
- Когда мы встретимся в Гифхорне, Иван Иванович...
- Где?
- Так называется немецкий городок, где я обосновался... Кстати, Иван
Иванович, ты единственный человек, который знает название моего городка... Не
считая Амона, - Байрамов указал в сторону парня, который опять уселся за руль. -
Так вот, когда встретимся и сядем у камина, у нас будет возможность поговорить
подробно и обо всем. А сейчас... Я рад, что повидал тебя, что ты в добром здравии,
отлично выглядишь... Что жизнь продолжается, - Байрамов в приветственном жесте
поднял свой стакан.
- Красиво говоришь, - усмехнулся Сысцов. - Слушал бы тебя и слушал... И всетаки?
- Ну... Если настаиваешь... Проблемы, конечно, есть... А у кого их нет? Чем
крупнее человек, тем крупнее его проблемы, - Байрамов опять хотел было
произнести нечто вроде почтительного тоста, но Сысцов его перебил.
- Дальше я знаю. К делу.
- Хорошо... Мои люди присмотрели парочку магазинов... Плохонькие магазины,
грязные, запущенные, торгуют кое-чем... Стыдно смотреть. Надо бы их товаром
наполнить, чтобы покупатели толпились, чтобы яркий свет заливал залы, чтобы
лилась праздничная музыка... А сейчас там тухлятиной воняет, окна немытые, кто ни
зайдет - обязательно обвесят, обманут, обсчитают... Нехорошо это, Иван Иванович...
Наш город достоин...
- Купить хочешь?
- Хочу.
- Что мешает?
- Не знаю... Если бы знал - устранил бы... Стена, а стены не вижу. Деньги...
Даже не знаю, кому деньги дать.
- Знаешь, - коротко бросил Сысцов.
- Спасибо, Иван Иванович! Ты настоящий друг!
На тебя можно надеяться, а таких людей в наше время... Знаешь, я таких людей
и не встречал!
- И не надо тебе их встречать, - Сысцов допил вино, отставил стакан
подальше, давая понять, что больше пить не намерен. - Документы подал?
- Давно.
- Это хорошо, - кивнул Сысцов.
Вроде и не было сказано ничего определенного, но Байрамов понял, что
приехал не зря - Сысцов пообещал помочь. Более того, он твердо заверил, что
вопрос решит и что никаких дополнительных усилий предпринимать не надо.
- Всех, кого надо, ты уже встретил, - пробормотал Сысцов. Он откинул
голову назад и тени от редких, оставшихся на липах листьев, скользнули по его
лицу. - Рад был повидать тебя, Марат.
Байрамов все понял и тут же поднялся. Почти неслышно заработал мотор серой
приземистой машины.
- Хочешь такую, Иван Иванович? - Байрамов поймал взгляд Сысцова, осторожно
брошенный в сторону "мерседеса".
- Хорошая машина, - кивнул тот. И этим все было сказано.
- Будет, - заверил Байрамов. И в поклоне пожав руку Сысцову, направился к
машине. И "мерседес" медленно, неслышно пополз ему навстречу. Открылись сами по
себе и снова закрылись ворота. Сысцов, оставшись один, задремал. Осторожно
подошла девушка, убрала столик, унесла пустые бутылки. И через несколько минут
уже ничто не напоминало о недавней встрече двух соратников по совместной борьбе
за красивую жизнь.
- Позвольте, Павел Николаевич? - в дверь кабинета Пафнутьева почтительно
заглянул Дубовик.
- А если не позволю, не зайдешь?
- Все равно зайду. И даже с большим удовольствием, - следователь
перешагнул порог, прижимая под мышкой черный пакет из-под фотобумаги.
Дубовик сел к приставному столику, положил на него пакет и, свесив над ним
пламенеющий свой нос, налитый, как обычно, неведомой жизненной силой, осторожно
взглянул на Пафнутьева, словно из-за собственного носа выглянул.
- Есть новости? - спросил Пафнутьев.
- Есть.
- Хорошие?
- Лучше не бывает.
- Что же тебе мешает рассказать о них, поделиться с любимым начальником? -
Пафнутьев начал раздражаться.
- Значит так, Паша... Помнишь то недавнее убийство при угоне машины? Ну,
когда парня зарезали?
- Что значит помню! Я только этим и живу!
- Так вот... Удар был нанесен сзади, в спину. Потом убийца совершил нечто
совершенно циничное - наклонился к убитому и вытер нож о его куртку. Об этом ещё
старик рассказывал на допросе...
- Помню. Дальше.
- А куртки, как ты знаешь, нынче шьют не такие, как в наши с тобой
времена.
- Мои времена ещё не кончились, - вставил Пафнутьев. - Надеюсь.
- Неважно. Речь не о тебе. В нынешние куртки вшивают клочки кожи, молнии,
воротнички, хлястики, этикетки с названиями фирм, спортивных обществ, стран, а
то и целых континентов.
Пафнутьев кивнул в знак того, что все понял и принял к сведению. Он
опасался перебить Дубовика, чтобы не вызвать новый поток лишних слов и сведений.
- В эту куртку был вшит клеенчатый ярлык, или как там его назвать... В
общем, у него была гладкая поверхность.
- Неужели отпечатался? - просветлел Пафнутьев, сразу догадавшись, в чем
дело.
- Как в учебнике, - расплылся в улыбке и Дубовик. Нос его покраснел ещё
больше, хотя, казалось бы, уже дальше некуда. - Его Бог наказал, иначе я
объяснить не могу. Бог все видит. И время от времени слишком уж зарвавшихся
наказывает. Когда этот тип наклонился и вытер свой нож от крови, его большой
палец попал как раз на эту целлофановую нашлепку...
- Дубовик! - торжественно сказал Пафнутьев. - Ты - великий следователь!
- Я догадывался, - кивнул Дубовик, зардевшись от похвалы. - Но я, Паша, не
сказал главного.
- Боже! Неужели ещё что-то есть?
- Есть, Паша. Куртку эту я изъял в больнице. Конечно, сразу обратил
внимание на эту нашлепку. Связался с Худолеем. Как ни странно, но у него
получилось. Отпечаток... Картинка! - Дубовик положил на стол перед Пафнутьевым
увеличенный снимок отпечатка пальца. - У меня были сомнения... Вдруг, думаю, врачи
отметились, вдруг, соседи, когда тащили парня к машине... Мало ли... Но Худолея я
озадачил и дело свое он сделал.
- Бутылку потребовал?
- Перебьется. Это ты его балуешь...
- А почему ты решил показать отпечаток именно сейчас? - спросил Пафнутьев.
- Приступаю к главному... Помнишь недавний разгром в хозяйстве Шаланды?
- Он?! - вскричал Пафнутьев, - Он, - кивнул Дубовик.
- Боже, какой ты проницательный, какой талантливый...
- Конечно, - кивнул Дубовик. - Он там у Шаланды оставил столько
отпечатков, что следователю средней руки на всю жизнь хватит разбираться. Я
выбрал самый внятный, красивый, полный... Он оказался на осколке настольного
стекла господина Шаланды. Худолей его сфотографировал... А я возьми да и сличи, -
Дубовик вынул из черного пакета второй снимок и положил перед Пафнутьевым рядом
с первым. - Докладываю... Человек, совершивший убийство при угоне машины несколько
дней назад, и человек, который устроил оскорбительное бесчинство в двенадцатом
отделении милиции... Одно и то же лицо.
- И нет никаких сомнений? - настороженно спросил Пафнутьев.
- Никаких. Сличай! - Дубовик кивнул в сторону снимков.
- Так... Значит, немного повезло...
- Повезло?! - возмутился Дубовик. - Ты что же считаешь, можно совершить
кучу преступлений и не оставить никаких следов? Следы, Паша, всегда остаются.
Хоть на земле, хоть в воздухе, хоть в душе человека остаются следы! И толковый
следователь их найдет и прочтет. Свидетелем чему ты сейчас являешься.
- Прости, я хотел сказать, что кто-то может назвать это везением, но мы-то
с тобой прекрасно знаем, что это настоящая профессиональная работа.
- Это другое дело, - сжалился Дубовик.
- Документально все закреплено?
- Паша! - укоризненно протянул следователь. - Как ты можешь?
- "Опять виноват, - быстро сказал Пафнутьев. - Прошу великодушного
прощения... От радости не те слова выскакивают.
- Я пойду? - Дубовик поднялся.
- Значит, наследил все-таки, значит, оставил пальчики... Дерьмо вонючее.
- Полностью с тобой согласен, Паша. - Я недавно разговаривал с Шаландой...
Его ребята совместными усилиями сочиняют словесный портрет злодея... С художниками
пытаются его нарисовать... Если не исчезнет - возьмем.
- Не исчезнет, - сказал Пафнутьев. - При одном условии.
- Каком? - обернулся Дубовик от двери.
- При условии, что, - начал было Пафнутьев и вдруг что-то заставило его
остановиться. И он не стал продолжать. - При условии, что ты его не
предупредишь, - неловкой шуткой он попытался снять недоумение Дубовика. -
Принеси мне документы, снимки, протоколы и прочее, связанное с этим делом.
- Зачем?
- Хочу углубиться.
- Надо же, - пожал плечами Дубовик и через несколько минут принес
Пафнутьеву папку с десятком страничек текста и снимками, оформленными печатями и
подписями. Пафнутьев быстро просмотрел содержимое папки. Мелькнули снимки
окровавленной куртки, разгромленный кабинет Шаланды, увеличенные отпечатки
пальцев, заключение экспертов...
- Оставь пока, - сказал Пафнутьев. - И одна просьба - не болтать.
- Заяц трепаться не любит, - заверил Дубовик.
- Даже в этих стенах, - Пафнутьев выразительно посмотрел на Дубовика.
- Особенно в этих стенах, - поправил тот, подмигнув Пафнутьеву уже из
коридора.
Пафнутьев задержался в кабинете дольше обычного. Копался в бумагах, кудато
звонил, бездумно листал свой блокнот. Он не мог остановиться ни на одной
мысли. Его словно несло в теплых волнах и он только поворачивался, подставляя
солнцу то спину, то живот.
Позвонил Тане, которая всегда относилась к нему так неровно, меняя свое
отношение от подневольной жертвенности до полного неприятия.
- Здравствуй, Таня, - сказал Пафнутьев.
- Здравствуй, Паша, - ответила женщина, и не услышал он в её голосе ни
радости, ни воодушевления, ни желания говорить с ним, с Пафнутьевым.
- Очень рад был услышать твой голос, - сказал он и положил трубку на
рычаги. Подумал, посмотрел на залитое осенним дождем окно и сладкая грусть
необратимости уходящего времени охватила его. Он подпер щеку кулаком и некоторое
время смотрел, как струятся потоки воды по стеклу. Пафнутьева посещало такое
состояние и он ему никогда не противился, чувствуя, что это хорошо, полезно, что
идет внутри его какая-то напряженная работа, идет очищение. В такие минуты он
мог говорить только с близкими людьми, только на житейские темы, только
благожелательно и сочувствующе.
Неожиданно позвонил Вике.
- Здравствуй, Вика, - сказал он, и слова его получились теплыми, почти
отеческими.
- А, Павел Николаевич... Здравствуйте-здравствуйте.
- Как поживаешь?
- Плохо.
- Что так? - обеспокоился Пафнутьев, но не очень сильно.
- Обижают.
- При таких-то друзьях?
- Вот и я думаю, - что это за друзья у меня такие, если позволяют со своей
лучшей подругой, красавицей поступать как кому захочется!
- Прийди, пожалуйста... Примем меры.
- Уж пожаловалась... Андрею.
- А он? Помог?
- Обещал.
- Это хорошо, - проговорил Пафнутьев. - Обещания надо выполнять. Я ему
напомню.
- Напомните, Павел Николаевич. Ему о многом надо напоминать. И, как я
понимаю, постоянно. Или не делать этого вовсе.
- У вас нелады? - удивился Пафнутьев. - Это меня радует.
- Почему? - удивилась Вика и он, кажется, увидел её широко раскрытые от
изумления глаза.
- У меня появляются шансы.
- Не надо мне пудрить мозги, Павел Николаевич! Ваши шансы всегда были
достаточно высоки, чтобы отшить кого угодно. И я вам сказала об этом открытым
текстом в первую же нашу встречу. Забыли?
- Не то чтобы забыл... Не придал должного значения. Оробел. Подумал - шутит
девочка.
- Я никогда не шучу, - отчеканила Вика. - С мужчинами.
- И правильно делаешь. Они шуток не понимают.
- Они и прямые слова понимают далеко не всегда.
- Исправлюсь, - заверил Пафнутьев, мучительно размышляя о том, что в их
разговоре шутка, а что объяснение в любви. И холодок, тревожный холодок
молодости пробежал по его душе, вызывая те чувства, ради которых, собственно, и
стоит жить. - До скорой встречи, Вика, - обычной своей скороговоркой поспешил
попрощаться Пафнутьев, осознав вдруг, что дальше продолжать этот разговор он не
готов, потому что закончиться он мог только одним - розами. С букетом красных
роз должен был явиться Пафнутьев к Вике сегодняшним же вечером, если бы их
разговор продлился ещё минуту-вторую. А это разрушило бы его сегодняшнее
состояние, которое он ценил в себе больше всего на свете. Это была сохранившаяся
с мальчишеских времен способность отрешиться от дел, от будничных забот, впасть
в необязательное настроение, когда ничто не вызывает гнева, ярости, страха. В
таких случаях хотелось одного - сидеть, откинувшись в кресле, снисходительно
улыбаясь миру и всем его проблемам.
Но это было и наиболее опасное состояние для окружающих, потому что в
такие часы Пафнутьев начисто отметал служебную почтительность, терял всякую
способность произносить слова щадящие, двусмысленные. Он просто и ясно говорил
то, что думал, делился самыми неуместными своими мыслями. Позвони ему сейчас
Сысцов, Халандовский, та же. Таня - со всеми он разговаривал бы одинаково - с
ленцой, терпением и откровенной снисходительностью, Да, в опасное состояние впал
Пафнутьев. Такое состояние напоминало ему давние времена, когда он был молод,
глуп и влюблен, когда только искренность имела право на существование, когда
только искренность он позволял себе в отношениях с девушками и с друзьями. Это и
тогда приводило к частым осложнениям, а уж сейчас, в наше время, в его должности
быть искренним равнозначно проявлению хамства, самонадеянности, полнейшей
беспардонности.
Пафнутьев это знал.
И улыбался, глядя в диск телефона и пытаясь угадать - кто нарвется на это
его настроение. И действительно, телефонный звонок не заставил себя ждать.
- Слушаю, - вкрадчиво сказал Пафнутьев.
- Это я, - ответил мужской голос, негромкий и ломкий, как у подростка. И
ещё была в этом голосе подростковая неуверенность, готовность тут же оборвать
разговор и исчезнуть. - Вы меня узнаете?
- Конечно, - Пафнутьев сразу узнал голос своего самого верного и надежного
стукача Ковеленова. Они здоровались, разговаривали и прощались, не называя друг
друга по имени. Предосторожность не больно хитрая, но от глупой случайности
предохраняла. Подслушанный разговор для постороннего или больно уж любопытного
уха, мало что мог дать. Для постороннего человека это была пустая болтовня двух
не очень умных людей, которые не знали чем заняться. Даже оставаясь в кабинете
один, Пафнутьев не нарушал этого правила и говорил слова незначащие, пустоватые.
- Рад тебя слышать.
- Мне тоже приятно... Рабочее время кончилось, но я подумал, вдруг повезет,
вдруг застану, - Ковеленов явно тянул резину и Пафнутьев догадался - тот звонит
из автомата и кто-то стоит рядом.
- Откуда звонишь?
- Тут рядом гостиница "Интурист"... По всему городу ни одного работающего
автомата, - все выворочено, разгромлено, разграблено... А этот работает, причем,
от рублевых монет... Я сначала бросил пятнадцатикопеечную монету - не сработало.
Потом жетон бросил... Представляете, за двести рублей купил жетон, а он не
сработал...
- Рядом люди? - спросил Пафнутьев, устав слушать это бесконечное
переливание из пустого в порожнее.
- Один... Не знаю даже, чего хочет... Настырный какой-то... Я почему звоню,
может, в ресторан заглянуть? Тут на втором этаже гостиницы неплохой ресторан
есть... Дорогой, но зато и условия...
- Думаешь, стоит?. - насторожился Пафнутьев.
- Я бы заглянул на вашем месте.
- Он там? - прямо спросил Пафнутьев.
- Он или очень на него похожий... Так мне кажется. Проведена большая работа
и вот.., я здесь.
- Он тебя не засек?
- Нет. Тут и водочка на розлив, и бутербродик неплохой могут сделать,
блюдо не обязательно заказывать... Полное блюдо тысяч в двадцать влетит... При наших
с вами доходах это полное разорение.
- Скромничаешь, - усмехнулся Пафнутьев, чувствуя, как уходит из него
расслабленное благодушие. Не прекращая разговора, он взглянул на сейф, вынул из
кармана ключ, ещё не подумав о том, зачем он это делает - расстегнул полы
пиджака. Через минуту он снимет его и влезет в упряжь ремней кобуры. - Он там
один?
- С ребятами.
- Их много?
- Три-четыре...
- Пока, - сказал Пафнутьев и положил трубку. Он представил себе, как в эти
самые секунды выходит из-под телефонного козырька Ковеленов с непокрытой головой
и намокшими волосами, как он, подняв куцый воротник плаща и сунув руки в
карманы, ссутулившись, удаляется по улице под мелким осенним дождем. И
отражается в мокром асфальте его серая неприметная фигура, и растворяется,
растворяется среди прохожих, среди домов, луж, деревьев. Проводив его мысленно и
как бы попрощавшись с ним, Пафнутьев снова потянулся к телефону, набрал номер,
который помнил наизусть. - Шаланда?
- Майор Шаланда, - поправил его собеседник.
- Тем более. Майор-то мне и нужен.
- Бери меня, я вся твоя, - пошутил Шаланда.
- Ты не хочешь повидаться с тем типом?
- Хочу! - быстро ответил Шаланда, сразу поняв, о ком идет речь. - Неужели
взял?
- Нет, но если поможешь со своими ребятами...
- Я закрываю отделение на ключ, беру с собой всех, включая уборщицу,
каждому вручаю по автомату Калашникова! И плотными рядами движемся в указанном
тобой направлении, дорогой Павел Николаевич! - отчеканил Шаланда одним духом.
- Не так круто, но что-то похожее тебе придется сделать. - Гостиница
"Интурист", второй этаж, ресторан...
- Он там? - выдохнул Шаланда так, словно и сам боялся поверить в такую
счастливую возможность.
- Надеюсь. Я буду там через пятнадцать минут.
- Я тоже, - заверил Шаланда и в трубке раздались частые, как удары
шаландовского сердца, гудки. Казалось, даже телефон передает его радостное
возбуждение, нетерпение побыстрее захватить наглеца, который так покуражился не
только над ним самим, но и над руководимым им отделением.
Пафнутьев перед выходом из кабинета окинул себя взглядом. Серый костюм,
красноватый галстук, более или менее приличные туфли - в таком наряде его всетаки
должны были пропустить в ресторан "Интуриста".
В этот день дежурил Андрей и Пафнутьев был благодарен судьбе за это
небольшое подспорье - идти на столь чреватое предприятие все-таки спокойнее,
имея рядом надежного бойца.
- Привет, - бросил Пафнутьев, падая на сидение рядом с Андреем. -
Гостиница "Интурист".
- Что-то важное? - Андрей заметил кобуру под мышкой Пафнутьева. - Опасное?
Срочное? - пока он задавал вопросы, "Волга" выехала со двора и уже мчалась по
улицам города.
- Всего понемногу, - ответил Пафнутьев.
- Мне оставаться в машине?
- Пошли со мной.
- Что-то прихватить?
- Ты хорош и сам по себе... С Викой разговаривал, - вспомнил Пафнутьев. -
Жаловалась... Кто-то её обижает. Тебе не рассказывала?
- Один тип, сосед... Чуть не изнасиловал в лифте.
- Даже так? - удивился Пафнутьев. - И что же, мы не можем ей помочь?
- Разберусь, - Андрей неотрывно смотрел на дорогу, но Пафнутьев заметил,
как дрогнули его желваки. - Я как-то уже поговорил с ним... Хорошо поговорил, -
сказал Андрей. - Он не внял. Его просто" надо лишить возможности поступать так в
будущем. В лифте, или в другом месте.
- Помочь? - спросил Пафнутьев.
- Не надо.
- Не забудешь?
- У меня не так уж и много дел, Павел Николаевич.
- Приехали, - удовлетворенно проговорил Пафнутьев и поправил ремни под
пиджаком.
Закрыв машину, они быстро прошли к гостинице, пересекли небольшую площадь
перед входом, поднялись по ступенькам. Швейцар, ставший было на их пути,
взглянув в лицо Пафнутьеву, тут же отошел в сторону. Пафнутьев попросту не
заметил его, не обратил внимания на попытку остановить их.
- Наша задача? - спросил Андрей.
- Если повезет - взять одного человека.
- Каков он? - Андрей спрашивал со спокойным выражением лица. Ничто не
тревожило его слишком уж сильно, ничто не выводило из себя, не было у него
каких-то желаний, которые бы заставляли метаться, суетиться, терять
самообладание. Похоже, общение с китайцем наложило на него отпечаток не только
физический.
- Каков он? - переспросил Пафнутьев, поднимаясь по широкой полукруглой
лестнице на второй этаж. Лестница была устлана ковровой дорожкой. Их шаги были
бесшумны, мягки и от этого казались неотвратимыми. - Постараюсь объяснить... -
Пафнутьев остановился у пальмы - она появилась здесь совсем недавно и наверняка
подняла стоимость всех услуг гостиницы. - Человек вроде бы южного типа... Кавказ,
Средняя Азия... Что-то так. Рост небольшой. Предпочитает темные цвета одежды,
плечи широкие, волосы короткие, черные. Лицо не назовешь приветливым. Некоторые
употребляют слово - угрюмое. Возраст - до тридцати. Возможно, левша.
- Знакомая фигура вырисовывается, Павел Николаевич, - озадаченно
проговорил Андрей. - У меня такое впечатление, что я встречал этого человека,
причем, совсем недавно. И есть намерение повидать его снова. И повод есть.
Они постояли перед широкими стеклянными дверями, осматриваясь, вживаясь в
новые условия. Ресторан был почти пуст, видимо, наполнялся он попозже, когда
состоятельные люди города, потеряв надежду потратить деньги ещё где-либо,
устремлялись сюда.
- Ну, что ж, вперед, - сказал Пафнутьев и первым шагнул к стеклянным
дверям. Хитрая электроника услужливо распахнула двери при одном только его
приближении и Пафнутьев, а следом за ним и Андрей, ступили на ковровое покрытие
зала. - Вот к нам торопится мой давний знакомый, - усмехнулся Пафнутьев, увидев
заскользившего между столиками официанта. - За ним небольшой должок, так что ему
даже приятно будет выручить нас.
На официанте был черный фрак, белоснежная рубашка и белая бабочка,
придававшая всему его облику торжественность и даже некоторую богемность. Но
основное впечатление производила физиономия официанта - донельзя плутоватая,
если не откровенно блудливая. На его улыбку, в которой читались и
почтительность, и понимание ваших слабостей, и сочувствие к ним, не откликнуться
было невозможно.
- Кого я вижу! - радостно закричал официант, разведя руки в стороны и тут
же опустив их, смутившись собственного радушия. Не принято было здесь так явно
выражать свои чувства, да и вспомнил, похоже, официант, что с Пафнутьевым его
связывают не только дружеские воспоминания.
- Да, это я, - скромно подтвердил Пафнутьев.
- Одна, только одна у меня надежда в жизни, дорогой Павел Николаевич, -
продолжал официант и улыбка на его помятой, лысоватой, зализанной физиономии
становилась то горестно-безутешной, то вдруг действительно вспыхивала на ней
надежда.
- Если надежда одна, то её нетрудно исполнить? - усмехнулся Пафнутьев.
- Да! Конечно! А заключается она в том, что вы пришли со своим юным другом
не по делу! Что пришли вы насладиться отдыхом, кушаниями и напитками! Что пришли
вы повидать своего старого друга и вашего покорного слугу!
- Боже, до чего изысканно ты стал выражаться, - озадаченно проговорил
Пафнутьев. - Аж противно, Жора.
- Но я могу надеяться? - и выражение официанта стало настолько плутоватым,
что все предыдущие гримасы померкли, как слабые и невыразительные.
- Надежды юношей питают, - ответил Пафнутьев.
- Понял, - официант учтиво склонил голову. - Где желаете приземлиться?
Зал был почти пуст, вечерние посетители только начинали собираться и
Пафнутьев, окинув взглядом пространство ресторана, высмотрел в дальнем углу
небольшую компанию человек из трех-четырех.
- Нам с молодым человеком надо немного поговорить, - произнес он с
растерянностью в голосе. - Может быть, найдется местечко где-нибудь Чтобы и
народу было поменьше, и музыка не так грохотала?
- Вы отстали от жизни, Павел Николаевич. Музыка в нашем заведении давно не
грохочет. Она играет настолько тихо, настолько нежно, - официант всем своим
блудливым лицом подмигнул Андрею, решив, что тот лучше его поймет, - как шепот
любимой девушки на рассвете.
- А как они шепчут на рассвете? - поинтересовался Пафнутьев.
- С легкой хрипотцой, - не задумываясь, ответил официант.
- Почему с хрипотцой?
- От усталости.
- Да? - Пафнутьев задумался, попытавшись осмыслить все услышанное. - Что
же произошло с вашей музыкой?
- Изменился контингент, - значительно произнес официант, довольный тем,
что у него с первого раза получилось столь заковыристое слово. - Мальчики и
девочки, желающие потрястись в экстазе и побалдеть в объятиях друг друга... Их
больше здесь нет. Они отправились в другие места, где подешевле. Сюда приходят
люди пошептаться. И вовсе даже не о любви.
- О чем же они шепчутся?
- О деньгах.
- А чего о них шептаться?
- Чтобы плодились. Все, как у людей... Люди тоже пошепчутся-пошепчутся, а
потом, глядишь, и ребеночек родится.
- Все понял, - кивнул Пафнутьев. - И кто же приходит шептаться? Я имею в
виду наших общих знакомых?
- О, Павел Николаевич! - физиономия официанта расплылась в улыбке. - Вы
знаете об этом лучше меня. А я... Вряд ли мне стоит трепаться об этом... Нынче так
трудно найти приличное место... Пусть это будет маленькой профессиональной тайной.
- Нашей общей тайной, - Пафнутьев поднял вверх указательный палец.
- Как скажете, Павел Николаевич, - поскучнел официант. - Как скажете. Но
это требует более подробного обсуждения.
- Обсудим.
- Как-нибудь, - успел вставить официант, давая понять, что он не готов сию
минуту говорить на столь щекотливые темы.
- Договорились, - вбил Пафнутьев последний гвоздь в их договоренность. - А
теперь, Жора, посади нас, будь добр, в какой-нибудь дальний угол... Вон там,
например, - Пафнутьев указал в конец зала, где уже сидели несколько человек в
красноватом полумраке.
- Вообще-то все столики там уже расписаны... Но если вы уложитесь в часполтора,
то...
- Уложимся.
- Хорошо. Прошу следовать за мной, - официант хитровато подмигнул
Пафнутьеву - дескать, и мы можем при случае ввернуть в разговор рискованное
словечко из вашего, Павел Николаевич, набора.
- Слушаюсь, - подыграл ему Пафнутьев. Они сели за маленький столик,
официант положил перед ними меню, смахнул невидимые крошки, сделал любезное
движение рукой, приглашая отдаться его гостеприимству, и удалился, заверив, что
через пять минут подойдет.
- Осваивайтесь пока, - на этот раз он подмигнул обоим - и Андрею, и
Пафнутьеву. Похоже, он не мог произнести ни единого слова, без того, чтобы както
подкрепить его гримасой. Пафнутьев сел лицом к компании молодых людей, Андрей
расположился к ним боком - вроде и не интересуется ими, но все видит и ко всему
готов. Сесть к ним спиной он не пожелал. Да и китаец Чан, его учитель и
наставник, вряд ли одобрил бы такое легкомыслие.
Пафнутьев присмотрелся к компании, сидевшей от него в нескольких шагах. У
самого крупного из них, в легком лиловом пиджаке, волосы была забраны в лучок на
затылке. Другие был одеты менее экзотично, в основном, в темное. Компания
выглядела достаточно молодой, вряд ли кому-нибудь было больше тридцати.
Пафнутьев сразу выделил черноволосого парня, сидевшего у стены. В разговоре не
участвовал, медленно жевал жвачку, смотрел перед собой не то сонно, не то
безразлично. Он провожал взглядами официантов, передвигающихся по залу,
осматривал редких посетителей, изредка взглядывал на приятелей.
Пафнутьев напустил на себя такое дремучее выражение сонливости,
туповатости, что парень, несколько раз скользнув взглядом по его лицу,
равнодушно отворачивался. Пафнутьев сидел осклабившись, как человек,
помотавшийся целый день по городу и мечтающий только об одном - пропустить
стаканчик водки, зажевать чем-нибудь подешевле и отчалить восвояси.
Подошел официант, заговорщицки подмигнул и поставил перед Пафнутьевым и
Андреем бутылку водки, щедрый салат из отборных красных помидор, залитых
сметаной, тарелку с тонко нарезанным холодным мясом, и маленькую вазочку с
хреном.
- Не понял? - Пафнутьев поднял глаза.
- Не надо, Павел Николаевич, так на меня смотреть, - официант подмигнул -
дескать, все и так ясно. - Я же не советую вам, как надо вести себя в
собственном кабинете? И меня не надо учить. Этот скромный знак внимания позволит
и мне, и вам чувствовать себя несколько увереннее. Я то, право же, я даже
растерялся, когда вас увидел... Вот эти ребята, - официант понизил голос, - только
что сделали заказ на триста тысяч рублей. Я их немного знаю, они бывают здесь...
Так вот, этот их заказ - только начало. Сумма наверняка удвоится.
- Круто, - Пафнутьев бросил осторожный взгляд в сторону соседнего столика.
- И часто?
- Бывает.
- В этом же составе?
- По-разному.
- Уходят.., без посторонней помощи?
- Они всегда в норме.
- Женщины?
- Никогда.
- Купюры?
- Самые крупные.
- Чаевые?
- Когда как, - неопределенно протянул официант, не желая говорить на столь
деликатную тему.
- Ну что ж, - не стал продолжать Пафнутьев. - В чужой монастырь со своим
уставом не ходят, верно?
- Совершенно с вами, согласен, - расплылся в улыбке официант. - Очень
умные слова вы произнесли, Павел Николаевич. - И к тому же уместные.
- Стараюсь, - усмехнулся Пафнутьев, свинчивая с бутылки золотистую пробку.
- Приятного аппетита, - и официант, подмигнув на прощание Андрею, дескать,
уломали мы твоего приятеля, пятясь отошел на несколько шагов и только там, на
расстоянии, решился повернуться к гостям спиной.
Выпить Пафнутьев не успел.
Из-за соседнего столика поднялся парень в темном пиджаке, подойдя к ним,
отодвинул свободный стул и сел, внимательно глядя Андрею в глаза. Андрей
спокойно, как только что на официанта, смотрел на незванного гостя.
- Мы встречались, дар - спросил парень.
- Может быть.
- Совсем недавно, да?
- Смотря что иметь в виду.
- Слова разные говорили, да? Обидные слова говорили, да? И вот
встретились, - парень словно бы, через силу улыбнулся, раздвинув серые губы и
показав редковатые низенькие зубы. - Радостная встреча, да? Ты с другом, я с
друзьями...
Пафнутьев сразу понял, что разговор получается далеко не дружественный.
Прикинув складывающееся положение - двое против четырех... Случай не самый худший.
Невозмутимо налив водку в две рюмки, бутылку поставил рядом с собой.
- Об этом человеке, Павел Николаевич, Вика вам рассказывала.
- Да? - поднял брови Пафнутьев. - А что она о нем рассказывала?
- О том, как они в лифте повстречались.
- Да? - удивление Пафнутьева на этот раз было более искренним и
заинтересованным. - Надо же, - он внимательно посмотрел на парня. - Ишь ты...
Андрей взял вилку, взял нож и принялся невозмутимо накладывать в тарелку
мясо. Потом отложив вилку, ножом подцепил щедрую порцию хрена.
- Амоном его зовут. Он не виноват - папа с мамой так его назвали... Амон, -
пояснил Андрей.
- Красивое имя, - поддержал разговор Пафнутьев. - Что-то мне недавно о нем
рассказывали...
- Кушать хочешь, да? - Амон не отставал от Андрея. - Аппетит? - он задавал
вопросы, постепенно подбираясь к решительным действиям.
- Да. Аппетит.
- Меня не помнишь?
- Помню.
- Извиниться не хочешь?
- Извини, дорогой... У нас тут разговор... Когда понадобишься, позовем. А
сейчас иди к себе, иди, дорогой, - Андрей не торопясь жевал, говорил с паузами,
прекрасно видя, как забегали желваки под ушами Амона. И ясно понимая в то же
время, что чем злее и безрассуднее Амон, тем легче с ним справиться.
- Амон, - позвали из-за соседнего столика. - Иди к нам, мы тут скучаем без
тебя, - приятели забеспокоились, зная взрывной характер Амона.
- Помнишь, как назвал меня? - спросил он, разжигая в себе обиду,
раззадоривая себя, вспоминая свой позор.
- Помню, - кивнул Андрей. - Я назвал себя козлом. Вонючим козлом. Может
быть, ты не такой уж и вонючий, может быть, есть козлы и более вонючие... Но то,
что ты козел... Это уж точно. Пришел за чужой стол, тебя сюда никто не звал,
устраиваешь какие-то разборки... У нас тут так себя не ведут. Может быть, на ваших
козлиных пастбищах так принято, так привыкли, но здесь, в нашем городе все подругому...
Не успел Андрей договорить свои прочувственные слова, не успел и Пафнутьев
выпить глотка водки, как терпение Амона кончилось и он, откинувшись назад,
опрокинул их столик навзничь. Пафнутьев остался сидеть с рюмкой и вилкой, на
которой празднично светился свежим срезом помидор, а Андрей остался сидеть с
вилкой в одной руке и ножом в другой. Он с улыбкой смотрел на Амона - тот
отпрыгнул в сторону и, сжав в руке нож, ожидал ответных действий. Но на него
никто не нападал. Насмешливо поглядывал Андрей, Пафнутьев тоже не выражал
никакого беспокойства. Единственно, что изменилось - на его лице появилась
легкая заинтересованность - что это за странный тип такой подсел к ним нежданнонегаданно?
- Вот видите, Павел Николаевич, как ведут себя вонючие козлы, попадая с
родных гор на равнинную местность, - Андрей хорошо понимал, что непросто
произносит слова оскорбительные, это был удар, вполне сравнимый с ударом
физическим, он лишал противника разума и осторожности. И действительно, с
побелевшим, перекошенным лицом Амон бросился вперед.
Но то, что произошло дальше, выглядело странно - Андрею каким-то образом
удалось уклониться от столкновения - он опрокинулся назад, но так, что снова
оказался на ногах, а взбешенный Амон со всего разгона налетел на торчащие ножки
опрокинутого" стула. И снова повторилось прежнее положение - Андрей невозмутимо
стоит на ногах, а Амон, запутавшись в скатерти, ворочается у его ног. Андрей
шагнул к соседнему столику, положил вилку и нож, которые все ещё держал в руках,
потом медленно, мучительно медленно, как показалось Пафнутьеву, взял из
стаканчика салфетку, вытер рот, пальцы и скомкав её, бросил на все ещё лежавшего
на полу Амона.
Это тоже был удар.
И разум, постепенно возвращавшийся к Амону, снова покинул его. На этот раз
он шел медленнее, сжимая в руке выкидной нож, в левой руке, как заметил
Пафнутьев, в левой руке, в левой, - повторял он про себя не столько опасаясь
ножа, сколько радуясь, что все совпало, состыковалось и все сошлось вот здесь, в
этом ресторане и что где-то уже несется со своими ребятами майор Шаланда, и все
идет далеко не самым худшим образом. И не столько из желания обезопасить себя и
Андрея, сколько из озорства и шалости, Пафнутьев, воспользовавшись тем, что Амон
не обращал на него внимания, что есть силы поддал его под зад массивным своим
ботинком. Небольшого по росту Амона этот удар, кажется, даже подбросил в воздух,
он вскрикнул не то от боли, не то от неожиданности, повернулся к Пафнутьеву, но
тут уж не упустил возможности Андрей и коротким жестким ударом ладони чуть
пониже затылка, свалил противника на пол.
Только сейчас приятели Амона словно вышли из оцепенения, вскочили, стали
полукругом вокруг Пафнутьева и Андрея, но броситься в открытую не решались, видя
как легко расправились с их неустрашимым и безжалостным Амоном, главной ударной
силой. Андрей и Пафнутьев не могли оглянуться, но чувствовали что за спинами, у
входа в зал происходят какие-то события, хорошие для них события, потому что
ребята так решительно было на них двинувшиеся, вдруг замялись, глянули друг на
друга и отступили.
- Сматываемся, - сказал длинный с пучком волос на затылке. Он наклонился
над Амоном, пытаясь поднять его, но Пафнутьев решительно вмешался.
- Не надо, - сказал он. - Этот останется с нами.
- Что?! - заорал детина. - Отвали, папаша, пока цел! Отвали, говорю!
- Он останется здесь. И вы тоже никуда не сматываетесь...
Их спор оборвал Амон. Он пришел в себя после удара, легко, как кошка,
вскочил, и тут же с перекошенным лицом бросился на Пафнутьева. Но то ли все
происшедшее лишило его осторожности, то ли он попросту ещё не пришел в себя, но
Пафнутьев простым, но очень убедительным ударом в челюсть в очередной раз свалил
Амона на пол. А после этого, воспользовавшись растерянностью длинноволосого,
Пафнутьев ткнул его кулаком поддых, справедливо рассудив, что до челюсти ему не
дотянуться. Парень согнулся пополам, а Андрей, перешагнув через лежащего Амона,
уложил здоровяка все тем же коротким ударом по шее. Остальные двое замерли в
нерешительности - теперь противников было поровну.
- Козлы! - вдруг прозвучал в наступившей тишине негромкий голос Андрея. -
Ах, вы козлы, - и он сделал шаг вперед, второй шаг. - Да я вас сейчас размажу по
этим стенам! Я вас просто размажу, как манную кашу!
Парни дрогнули, отступили и только тогда Пафнутьев решился оглянуться
назад - через зал быстро и решительно шагал майор Шаланда, а за ним торопились
несколько милиционеров из его отделения.
- Ну, вот это другое дело, - пробормотал Пафнутьев устало. - Я так и думал
- Шаланда не подведет.
- Никому не расходиться! - командовал Шаланда. - Всем оставаться на месте.
К стене! Быстро к стене. Руки на стену! Ребята, - обернулся он к своим, -
обыскать. А где этот пшибздик? - повернулся он к Пафнутьеву.
- Отдыхает, - Пафнутьев ткнул ногой лежавшего в нокауте Амона. - Он?
Шаланда подошел, взял Амона за одежду на груди, приподнял с пола и бросил.
Амон с трудом открыл мутные глаза. Что-то пробормотал...
- Здравствуй, дорогой, - ласково проговорил Шаланда. - Как поживаешь?
Андрей молча подошел к Амону и чуть отодвинув плечом Шаланду, защелкнул
наручники на суховатых запястьях Амона. Тот лишь чуть заметно улыбнулся.
Пафнутьев почувствовал, что кто-то настойчиво дергает его сзади за рукав.
Он оглянулся - это был плутоватый официант. Но теперь в его глазах не было ни
плутовства, ни желания подмигивать. Он был напуган, бледен, веко его чуть
подергивалось.
- Отойдем в сторонку, Павел Николаевич... Я вот что хочу тебе сказать, -
официант даже не заметил, как в волнении перешел на ты. - Это очень крутые
ребята. Я немного с ними знаком, я это знаю наверняка...
- Я тоже, - Пафнутьев успокаивающе похлопал официанта по руке.
- За ними водится многое...
- Знаю, Жора.
- Да? Но если вы их взяли... Неужели другие времена настали, Павел
Николаевич?
- А ты этого ещё не понял?
- Не знаю, не знаю... Их больше, чем ты думаешь, Павел Николаевич... Их далеко
не четверо.
- А сколько?
- На десять умножать не стоит, а вот утроить можно спокойно.
Пафнутьев лишь махнул рукой, порываясь оставить официанта и присоединиться
к Шаланде.
- - Павел Николаевич, ты должен знать... Я видел их в обществе очень
влиятельных людей.
- Догадываюсь даже с кем именно... Что же теперь делать? Семь бед - один
ответ. Спасибо за прекрасный вечер. Стоимость угощения запиши на этих козлов.
- Нет, Павел Николаевич... Я уж лучше из своего кармана.
- Что тчк?
- Очень опасные ребята. Особенно тот маленький, которого твой друг
отделал. Его все боятся. Его даже свои опасаются. Был случай - своего пырнул. У
меня такое ощущение, что он самого себя может зарезать от злости.
- Разберемся, - и Пафнутьев пошел помочь Андрею отвести упирающегося Амона
в машину. Шаланда со своими ребятами занялись остальными.
Хорошо это или плохо, но, наверное, в жизни каждого человека неизбежно
наступает момент, когда новое знакомство уже не приносит ничего нового. Смотришь
на человека, слушаешь, всматриваешься в лицо и понимаешь - было. Это уже было.
Все уже знакомо настолько, что ты можешь без труда предугадать то, что будет
дальше, какой кандибобер выкинет этот человек, в какую пакость скатится, какое
великодушие его может невзначай посетить. А он, бедолага, полагает себя
единственным в мире, необычным, значительным, непредсказуемым, а он, бедолага,
строит глазки, произносит слова, принимает позы, ждет восторга и умиления. И
надо ли удивляться, что человек, который по долгу службы ежедневно общается с
десятками людей, и не просто общается, а стремится вывернуть их наизнанку,
узнать о них самое главное, то, что они и сами от себя скрывают, этот человек
уверенно предсказывает нравственные изъяны по форме ногтей, невидимые физические
недостатки - по цвету кожи, форме носа, может догадываться о половых
устремлениях человека по форме его губ или подбородка...
Да, речь о Пафнутьеве.
Водилась и за ним такая слабость, или вернее будет сказать - сила.
Случалось - смотрит Пафнутьев на девушку в троллейбусе, любуется изысканным
цветом кожи, чувственными губами, густыми волосами, аристократическим профилем и
вдруг понимает - у неё совсем неважные зубы. Чтобы проверить себя, произносил
какие-то глупые слова, вынуждая девушку улыбнуться. И с грустью убеждался - все
так и есть.
Так вот Пафнутьев...
Глядя на сидящего перед ним Амона, всматриваясь в его сероватое, обтянутое
тонкой кожей лицо, на его руки, сцепленные наручниками, встречаясь с ним
взглядом, он уже хорошо представлял себе этого человека. Мясник? Да, этот может
быть мясником. Сильный, непритязательный, выносливый, хорошо переносит лишения и
боль, но совершенно не переносит малейшего оскорбления или пренебрежения.
Болезненная гордыня, замешанная на какой-то неполноценности. Да, в нем явственно
просматривается изъян, о котором он, возможно, и сам не догадывается. Женщины?
Да, скорее всего, у него с женщинами получается далеко не все и далеко не
всегда. Но это не физический недостаток, это следствие образа жизни и отношения
к женщинам. Он не ждет от них помощи, полагая что брать их можно только силой,
только решимостью и мужественностью. И то, что произошло в лифте - болезненное
проявление этого комплекса. Скорее всего, происшедшее - это все, на что он был
способен, - подумал Пафнутьев. - Иначе все могло кончиться далеко не столь
благополучно...
Конечно, он и сам не знает, какие скрыты в нем комплексы, что им движет в
том или другом случае. А скажи ему - не поверит, озлобится, впадет в привычную
ярость. Это привычная, естественная его реакция на все, чего не понимает, с чем
не согласен, что ему попросту недоступно. Девушка, равнодушно прошедшая мимо,
вызывает бешенство, человек, оказавшийся сильнее, бросает в злобную дрожь, и
Пафнутьев вызывает в нем столь невыносимую ненависть, что Амон не может её даже
скрыть, или не считает нужным скрывать, упиваясь чувством, которое затопило
сейчас все его существо. И Дубовик, со своим проникновенным голосом, с налитым
неукротимой жизненной силой носом, со своей милой гнусавинкой, вызывает в нем
настолько явное неприятие, что Амон даже отворачивается, чтобы не видеть этого
человека, чтобы, по возможности, даже не слышать его.
Допрос вел Дубовик, а Пафнутьев, как начальник отдела, человек,
принимавший участие в задержании, сидел в сторонке и, закинув ногу на ногу,
слушал. Он не вмешивался в допрос, даже когда в чем-то не соглашался с
Дубовиком, понимая, что главное сейчас даже не то, что скажет Амон, важно, как
он себя ведет. А вел он себя вызывающе. Нет, он не дерзил, не хамил, не позволял
себе каких-то рискованных шуточек, нет. Он тянул время, поглядывая на телефон,
откровенно давая понять, откуда ждет избавления. Да, он ждал звонка, который
избавит его от унизительного общества, прервет унизительный допрос, позволит
уйти из этого заведения, унизительного для настоящего мужчины.
- Вас задержали в ресторане? - гнусавил Дубовик.
- Конечно, дорогой. Твой друг и задержал, - он кивнул на Пафнутьева.
- Надо составить протокол, - бормотал вроде про себя Дубовик, обкладываясь
бланками.
- Составляй, дорогой, составляй. Все что нужно делай, чтобы начальник был
доволен.
Амон сидел, откинувшись на спинку стула и вытянув перед собой ноги. Поза
вызывающая, но Пафнутьев не делал замечания, решив, что раскованная поза вызовет
у Амона и внутреннюю расслабленность. Пусть почувствует какое-то там
превосходство, неуязвимость, пусть все что угодно почувствует. Тем легче из него
будут литься слова, тем скорее он скажет что-нибудь существенное. Люди
невысокого умственного пошиба не могут удержаться от соблазна сказать о себе
что-то значительное, возвышающее их над окружающими.
- Вы были не один? С друзьями? - спросил Дубовик, склонив голову к плечу и
глядя на Амона даже с некоторой угодливостью, желанием задать ему приятный
вопрос.
- Какие друзья! - Амон передернул плечами. - Подсел к ребятам, они не
возражали. Первый раз их видел.
- Но они так решительно бросились вас защищать... Совершенно незнакомого
человека?
- Дорогой, ты не знаешь законов стола... Мы сидим вместе, за одним столом,
мы уже братья. И если кто вмешивается, он становится общим врагом.
- Вы подсели к Павлу Николаевичу, - Дубовик показал на Пафнутьева, - и к
его другу... С ними вы тоже сделались братьями?
- Не надо меня путать, дорогой... Я подсел, чтобы задать несколько вопросов...
- И опрокинули столик?
- О! - Амон досадливо скривился. - Чего не бывает в ресторане! Ты что, не
знаешь, как бывает, когда люди выпьют?
- Итак, вы утверждаете, что вас начали избивать? - уточнил Дубовик.
- Ну... Не так чтобы уж избивать, - даже при допросе Амон не мог признать,
что кто-то его избивал. Драка - да, пусть будет драка. Но чтобы его, Амона,
избивали в ресторане какие-то пьяницы?! - Начальник, что говоришь? Какие вопросы
задаешь? Что случилось? Кто-то подрался в ресторане, я оказался замешанным...
Какая беда? Штраф? Пожалуйста, возьми с меня штраф. Нужен стол? Будет хороший
стол. В том же ресторане... Он виноват, я виноват, ты виноват... Все виноваты.
Встретимся, обсудим наши обиды, выпьем и разойдемся. Зачем все эти протоколы,
вопросы, допросы...
- Кури, - Дубовик придвинул к Амону пачку сигарет.
- Спасибо, не курю. Но ради тебя, начальник, закурю. Чего не сделаешь для
хорошего человека!
- На что живешь, Амон? - неожиданно вмешался в разговор Пафнутьев.
- А, дорогой! Друзья помогают, земляки не забывают... Перебиваюсь кое-как.
- А друзья... Большие люди?
- Какие большие?! Совсем маленькие люди. Но если это настоящие друзья,
значит, большие люди.
- Давно в городе?
- Неделю уже... Может, меньше. Совсем недавно.
- Раньше никогда здесь не был?
- Почему не был... Был. Когда приедешь, когда уедешь, разве запомнишь?
- Где живешь?
- Где придется! В гостинице удасться поселиться - хорошо. Добрый человек
переночевать пустит - опять хорошо. Девушка-красавица полюбит на ночь - совсем
хорошо.
- Жалуются на тебя девушки...
- Кто жалуется? - глаза Амона прищурились.
- Есть такие... Нехорошо себя с девушками ведешь. Как по вашим законам
должен поступить её отец, брат, жених, если её кто-то обидит?
- А, наши законы! Предрассудки, начальник! Чего не бывает между парнем и
девушкой... Сегодня она плачет, завтра смеется. Все, что случается между мужчиной
и женщиной - только они могут разобраться. Все остальное не правда.
- Хорошие слова, - кивнул Пафнутьев.
- Отпускать меня надо, начальник.
- Рановато, - обронил Дубовик.
- А если.., позвонят? Отпустишь?
- Смотря кто позвонит.
- Тогда ладно, тогда хорошо, - Амон улыбнулся, пустив дым в сторону
Дубовика. Следователь писал протокол и не заметил этого. Но Пафнутьев все увидел
и сразу почувствовал, как тяжело дрогнуло сердце, налились тяжестью руки.
Подобного пренебрежения Пафнутьев не прощал никому, подобное он всегда замечал,
даже когда нечто похожее происходило без злого умысла. Самое невинное
пренебрежение заставляло его забывать о всякой служебной субординации. Этого вот
дыма в лицо он не простил бы ни Анцыферову, ни Сысцову, а уж Амону...
- У нас есть несколько заявлений, - медленно проговорил Пафнутьев. - В
некоторых упоминаетесь вы, Амон.
- Хорошие заявления?
- Неплохие. В одном говорится об убийстве при угоне машины, в другом о
разгроме отделения милиции, в третьем о попытке изнасилования в лифте...
- А что произошло в лифте? - Амон выбрал самое невинное обвинение.
- Речь идет о вашей соседке...
- О, начальник! Мало ли где каких соседок приходится трахать за
гостеприимство, за доброе отношение, за вкусный обед. - Амон посмотрел на
Пафнутьева как бы свысока, прищурившись - вот, дескать, как с вашими красотками
разговариваю. - Лимон подаришь, она уже готова на что угодно. Банан гнилой с
базара принесешь... Счастье девичье. Как-то пару гранатов подобрал у мусорного
ящика... Поверишь, начальник, сколько ходил за девушкой - никакого успеха. Гранаты
отдал - сама в постель потащила. Щедрость красит настоящего мужчину, верно,
начальник?
Не стоило произносить Амону этих слов, ох, не стоило. Не знал он,
простодушный, что наделал, какого зверя разбудил негромким своим голосом. Теперь
перед ним сидел совсем не тот человек, который был всего минуту назад. Пафнутьев
опустил голову, спрятав и от Амона, и от Дубовика свой взгляд.. Некоторое время
он молчал, сжав зубы и пытаясь совладать с собой, не дать выхода тому гневу,
который распирал его изнутри. Дубовик уже сталкивался с чем-то похожим и сразу
понял, что произошло, почему сник Пафнутьев - со стороны могло показаться, что
тот действительно сник. И лишь усмехнулся про себя, удовлетворенно усмехнулся,
потому что всегда радовался, когда ему удавалось видеть, начальство в таком
состоянии. Дубовик испытывал те же чувства, правда, были они не столь ярко
выражены, не столь сильно приправлены гневом и страстью. Но чувства были те же и
Дубовик улыбнулся Амону сочувствующе, даже соболезнующе. Не ощутил Амон, не
увидел, что потолок в кабинете затянуло" тяжелыми тучами, не слышал, как
громыхнуло у него над головой, как сверкнуло зловеще. Он все ещё думал, что над
ним ясное небо, и продолжал выпускать дым, усмехаться своим мыслям, своим
наблюдениям над повадками местных красавиц.
- Соседка, говоришь? - Амон решил продолжить приятную для него тему. - А у
неё как, с женским вопросом все в порядке? А то ведь некоторые такие; фантазии
сочиняют... У любого мужика член встанет от этих девичьих фантазий, а, начальник?
Пафнутьев облегченно усмехнулся.
Сомнения, колебания - отпали.
- Вот её заявление, - Пафнутьев положил тяжелую ладонь на несколько
листков, лежащих перед ним. Это не было заявление Вики, она не успела его ещё
написать. Пафнутьев всего час назад узнал, что Амон - именно тот человек,
который куражился над Викой и в лифте. - Вот её заявление, - повторил Пафнутьев.
- Пригласим потерпевшую, проведем опознание... Соберем несколько человек, таких же
корявеньких и гнилозубых, как ты, чтоб все были немного похожи... И предложим
потерпевшей указать человека, который пытался изнасиловать её в лифте.
- Я не пытался! - заорал Амон, которого унизили так спокойно, так между
прочим, словно и не заметив этого. - Если я собираюсь кого-то трахнуть, то я
трахаю!
- И на старуху бывает проруха, - развел руками Пафнутьев, чрезвычайно
довольный своим ударом. - И кажется мне, что ты вообще, слаб по этому делу.
- По какому делу?
- По мужскому.
- Не слаб, - обронил Амон. - Слово даю.
- Слово свое можешь запихнуть себе в штаны. Сзади. Только там ему и место.
- Нанес Пафнутьев ещё один удар.
Амон не ответил, только сейчас начиная понимать, что атмосфера в кабинете
изменилась. Он прищурившись смотрел на Пафнутьева, поигрывал желваками.
Недокуренную сигарету выплюнул на пол. Дубовик с некоторым изумлением проследил
за полетом окурка, склонил голову к плечу, словно пытаясь осмыслить увиденное.
- Напрасно, начальник, ты так говоришь, - наконец произнес Амон.
- Простоват, - усмехнулся Пафнутьев. - Не каждый день таких князей
приходится допрашивать... Которые в лифте кончают при виде юбки.
- Не надо, начальник, - уже кажется, попросил Амон. - А то я за себя не
отвечаю.
- А тебе и не надо отвечать. За тебя сейчас я отвечаю. Слушай меня,
дорогой... Тебя взяли в ресторане, где ты затеял драку с представителем
прокуратуры, то есть со мной. История с лифтом - это два. Есть люди, - Пафнутьев
положил ладонь на листки, лежащие на столе, - есть люди, которые видели тебя при
угоне машины. Там, во дворе, остался труп. Удар ножом нанесен сзади, в спину.
Козел вонючий, - вырвалось у Пафнутьева.
- Кто козел вонючий? - тихо спросил Амон.
- Убийца.
- А я тут при чем?
- Ни при чем. Ты же не козел? Или козел?
- Не надо, начальник. Прошу тебя - не надо.
- Это уже мне решать. Будем проводить опознания. Если тебя узнают... Плохи
твои дела.
- О моих делах не надо думать. О своих лучше думай.
- С некоторых пор, Амон... Твои дела - это мои дела.
- Звезду хочешь?
- Хочу. И вот он хочет, - Пафнутьев кивнул в сторону Дубовика. - И ещё
одно... Недавно произошла очень неприятная история в двенадцатом отделении
милиции. Сбежал преступник. Очень опасный преступник. Перед этим нанес тяжкие
телесные повреждения начальнику отделения майору Шаланде, другим сотрудникам.
Нанесен большой материальный ущерб помещению. Оскорблена честь, достоинство
офицера при исполнении служебного долга, - Пафнутьев сознательно заговорил
казенными словами, понимая, что Амон лучше воспримет именно такие слова.
- А я причем? - спросил Амон без прежнего напора, это Пафнутьев уловил
сразу. - Что где случилось и все на меня вешаешь?
- Сейчас сюда придет майор Шаланда... Он уже выздоровел, врачи разрешили ему
выходить на улицу, вот с ним и поговори... При чем ты или ни при чем.
- А что там во дворе произошло? Машину угнали? - спросил Амон несколько
фальшивым голосом - это ясно услышал Пафнутьев.
- Машина - ладно... Человека убили.
- Хорошего человека? - усмехнулся Амон.
- На глазах у его дочки... Дочке семь лет...
- Очень жаль, - произнес Амон.
- На месте преступления убийца оставил следы.
- Какие следы?
- Следы, которые позволяют твердо, обоснованно, документально сказать, кто
именно убил.
- И кто же убил?
- Ты, Амон.
- И докажешь?
- Уже доказал.
- Мне докажи!
- Это в мои обязанности не входит. Главное - чтоб суд поверил. На вышку
тянешь, Амон.
Амон откинулся на спинку стула, скованные наручниками руки лежали на
коленях. Он долго смотрел в окно, потом взгляд его, ленивый и какой-то
отсутствующий взгляд скользнул вниз, на наручники, потом он быстро и как-то
воровато взглянул на Дубовика, на Пафнутьева, лицо его слегка оживилось, как у
человека, принявшего спасительное решение.
- Хорошо, начальник, - вздохнул Амон. - Поговорили и ладно. Попугали
немножко друг друга, обидели немножко... Миллион хочешь? Каждому из вас по
миллиону? А?
- А что на него купишь, на миллион? - уныло спросил Дубовик, даже не
подняв голову, не оторвав взгляда от бумаг, которые лежали перед ним.
- Да? - Амон посмотрел на Дубовика с уважением. - Но миллион и есть
миллион.
- Колесо от машины, - обронил Дубовик.
- По костюмчику нам предлагают, - заметил Пафнутьев. - Правда, по хорошему
костюмчику. Раньше такие костюмы стоили не меньше ста рублей.
- Хорошо, - тихо произнес Амон. - Если все закроете без следов... По машине.
Даю слово.
- По какой машине? - спросил Пафнутьев, опасаясь, что дрогнет его голос
при этом вопросе, что замолчит Амон, что-то почувствовав или испугавшись. Но
голос не дрогнул, Амон ничего не заметил.
- По любой, - ответил он. - Выбирайте. Любая советская марка машины.
- Сколько же у тебя их, если можешь любую предложить?
- Мое дело. Сколько надо, столько и есть, - Амон горделиво вскинул голову.
Все-таки слишком много выплеснулось на него за два часа допроса, слишком
много было перепадов в настроении, в обвинениях. И Амон уже не мог
контролировать себя, осознавать - говорит ли он нечто оправдывающее его или
усугубляющее подозрения следователей. Ему казалось, что он ведет выигрышный для
себя торг, что он обводит вокруг пальца этих, двух замухранных следователей и не
замечал, не замечал, простая душа, дитя гор, что только сейчас прозвучали самые
важные вопросы. Два часа Пафнутьев не решался задать их, и вот надо же, Амон сам
помог, предложив торг, предложив взятку. Своими неосторожными словами Амон
подтвердил самые смелые предположения и подозрения. Конечно, не все слова лягут
в протокол допроса, но работал магнитофон, и Пафнутьев в эти секунды искренне
благодарил тех неведомых ему законодателей, которые позволили, наконец,
магнитную запись считать документом, доказательством, уликой.
- Новая? - спросил Пафнутьев.
- Почти, - честно ответил Амон.
- Что значит почти? Сто тысяч пробега? Тридцать тысяч? Пять тысяч?
- Зачем сто... Десять, двадцать... Не больше.
- Пять! - с вызовом произнес Пафнутьев, не давая возможности Амону
осознать суть торга, в котором он зашел слишком уж далеко, чтобы можно было на
ходу, без раздумий, осознать суть выскакивающих слов.
- Можно и пять, - поморщился Амон - слишком уж капризничал следователь. -
Бери, начальник. Можно "девятку", "восьмерку"... "Семерка" тоже хорошая машина, -
Амон улыбался по-свойски, полагая, что дело сделано, что наживку следователи
заглотнули. Да и кто откажется от машины, если стоит юна десяток миллионов.
- И "семерка" есть? - спросил Дубовик.
- Бери "девятку"! У "семерки" кресла высокие, девочку не положишь... Девочке
неудобно будет лежать.
- Какая девочка, - покраснел Дубовик - не часто ему, видимо, приходилось
говорить на подобные темы.
А Пафнутьев понял другое - "семерки" почти не выпускались, и найти машину
с пробегом в пять-девять тысяч километров было трудно. А "девятку" - проще, они
шли с конвейера потоком.
- Но тогда полная "девятка", - выдвинул Пафнутьев новое условие. -
Девяносто девятая.
- Могу, - кивнул Амон. Он не сказал, что у него есть такая машина, не
сказал, что знает человека, у которого есть такая машина, он сказал "могу". Это
были слова не хозяина, это были слова угонщика.
- И мне "девятку", - напомнил о себе Дубовик. - Тоже полную.
- Будет, - кивнул Амон, не сознавая, что цена заломлена слишком высока.
Тем самым он подтвердил, что деньги для него значат не слишком много, что он вел
счет не на рубли, а на машины.
- Не обманешь? - спросил Пафнутьев, чтобы не допускать перерыва, не дать
Амону возможности спохватиться.
- Нет, начальник. Не обману.
- Как докажешь?
- Не знаю... Если обману, всегда можешь взять меня снова, верно?
- А если уедешь к себе, в свои горы, степи и долины?
- Не уеду. Мне здесь нравится.
- Машина с документами? - вставил вопрос Дубовик, подхватывая затею
Пафнутьева - не давать передышки.
- Ты что же, документы не можешь себе сделать? - усмехнулся Амон. И это
был вопрос угонщика. Он подтвердил, что его машины будут без документов, то
есть, ворованные.
- А ты можешь?
- Могу.
- Ну и сделай! - уже с вызовом сказал Дубовик, понимая, что допрос идет
хорошо, что доказательства, пусть косвенные, получены, что причастность Амона к
машинным делам установлена.
- И сделаю! - завелся Амон.
- Фальшивые?
- Зачем, начальник! - Амон уже не мог остановиться. - Зачем фальшивые?
Настоящие. Только фотографию дай, остальное - мои проблемы.
Ответить Пафнутьев не успел - зазвонил телефон.
Трубку поднял Дубовик. Послушал, склонив голову к плечу, выразительно
посмотрел на Пафнутьева.
- Тебя. Он, - Дубовик показал пальцем в потолок.
- Слушаю, - настораживаясь, сказал Пафнутьев. Знал - не будет Анцыферов
звонить по пустякам во время допроса, а о задержании Амона уже знала вся
прокуратура.
- Зайди ко мне, - сказал Анцыферов холодновато и повесил трубку.
Пафнутьев повертел трубку перед глазами, бросил взгляд на Амона - тот
улыбался. Анцыферов нервничает, - подумал Пафнутьев, - Амон улыбается, что-то
затевается. Дубовик тоже почувствовал неладное, заерзал на стуле.
- Вы тут поторгуйтесь без меня, - сказал Пафнутьев, - а я скоро приду.
Свидетели, наверно, подошли, - повернулся он к Дубовику. - Начинай опознание. И
не тяни. Чем быстрее, тем лучше.
- А может, обойдемся без этих процедур, а, начальник? - приподнялся со
стула Амон.
- Должны же мы подстраховаться, - усмехнулся Пафнутьев. - Не бойся, это не
больно.
- Я боли не боюсь, - мрачно ответил Амон.
- А чего боишься?
- Ничего.
- Я тоже, - ответил Пафнутьев.
Анцыферов нервно ходил из угла в угол, изредка бросая придирчивые взгляды
на самого себя в стеклах шкафов. Был он тщательно причесан, с четким пробором,
из чего Пафнутьев заключил, что совсем недавно здесь была девочка из
парикмахерской. Золотисто-вишневые томики Ленина из прокурорских шкафов были с
позором изгнаны, снесены в сырые подвалы, а за стеклянными дверцами горками
выросла брошюровочная шелуха нынешних вождей - как они шли по жизни, как
презирали власть, которая поднимала их все выше и выше, как они тяготились ею,
как стремились из роскошных поликлиник в районные медицинские забегаловки,
описывали, насколько приятнее им было добираться на службу в потном месиве
трамваев и троллейбусов, нежели в этих отвратительных правительственных "Чайках"
с кондиционерами, барами, телевизорами и опять же ласковыми девочками на задних
сидениях...
И надо же, находились люди, которые верили! Истеричные дамочки,
потрясенные сексуальными прелестями новых вождей, готовы были бросаться на
каждого, кто позволял себе усомниться, усмехнуться, вскинуть в недоумении бровь.
И бросались. И царапались. И визжали, выплескивая на случайных, ни в чем
невиновных попутчиков остатки нерастраченных в молодости чувств,
неудовлетворенных срамных желаний и вожделений. Кстати, страсть к вождю - это и
есть вожделение.
- Леонард! - простовато произнес Пафнутьев, едва возникнув на пороге. - У
тебя потрясающая способность появляться в самый интимный момент. Мы все готовы
были уже кончить, а тут твой звонок. Что происходит?
- Происходит, - кивнул Анцыферов, услышав лишь последние слова Пафнутьева.
- Кто там у Дубовика?
- Задержали одну гниду поганую... Некий Амон.
Думаю, что это тот самый...
- Это хорошо, - перебил его Анцыферов. - Это хорошо, Паша, что ты думаешь.
Будем думать вместе.
- Тогда начинай думать ты, - Пафнутьев без приглашения сел, но не к
приставному столику, нет, он позволил себе опуститься в кресло у книжного шкафа,
сразу давая понять, что готов к разговору свободному, без жестких служебных
ограничений. Пафнутьев сел в кресло в распахнутом пиджаке, верхняя пуговица
рубашки у него всегда была расстегнута, а галстук всегда немного приспущен. Все
это создавало впечатление легкости, непосредственности, а кроме того, Пафнутьев
держался за такой вот стиль зная, что это очень не нравится Анцыферову, у
которого узел галстука неизменно подпирал острый кадык.
- Паша, - Анцыферов подошел и сел в соседнее кресло. - Паша, скажи, мы с
тобой соратники?
- Да! - твердо ответил Пафнутьев. - Соратники по совместной борьбе с
организованной преступностью.
- Я не о том, - поморщился Анцыферов с досадой. - Я хотел спросить о
другом... Мы с тобой единомышленники?
- По гроб жизни! - заверил Пафнутьев и кажется, даже выпучил от усердия
глаза.
- Паша, - укоризненно протянул Анцыферов. - Остановись, прошу себя. Все
серьезнее, чем ты думаешь.
- Этого не может быть!
- Почему?
- Потому что я обо всем думаю чрезвычайно серьезно, - ответил Пафнутьев. И
сколько Анцыферов не всматривался в его глаза, он не заметил и тени улыбки.
- Ну хорошо... - прокурор встал, прошелся по кабинету, зачем-то выглянул в
окно, снова подсел к Пафнутьеву. - Этого... Как его... Амона... Паша, его надо
выпустить.
- Не понял? - Пафнутьев откинулся на спинку кресла.
- Да, Паша, да.
- Почему?
- Потому, - ответил Анцыферов.
- Звучит убедительно... Он? - Пафнутьев указал пальцем в потолок.
- Да.
- И тверд в своем скромном пожелании?
- Как никогда.
- Дал сроки?
- Никаких сроков.
- Немедленно?
- Чем скорее, тем лучше.
- Для кого?
- Для всех нас. В конце концов, что за ним? Драка в ресторане? Штрафани
его, как следует, на полную катушку и пусть катится ко всем чертям! Из, города
можно выпихнуть, карточку завести...
- Как на дворового хулигана?
- Вот именно. Как на невинного шалунишку.
- У этого шалунишки руки по локоть в крови.
- Есть доказательства?
- Будут, - слукавил Пафнутьев, не решившись, сказать об отпечатках пальцев
на куртке убитого, в отделении у Шаланды, и подумал - из сейфа документы надо
срочно убрать, не то пропадут. - Будут, - повторил Пафнутьев.
- Вот когда будут, тогда и бери его, касатика. Тогда и сажай его в камеру
смертников. А сейчас.., Оформляй драку в ресторане и отпускай. Это важно для
тебя ничуть не меньше, чем для меня. Грядут перемены, Паша.
- Как?! Опять?!
- Я же попросил тебя - кончай хохмить. Я говорю о переменах в нашей с
тобой жизни. Как тебе этот кабинет? Нравится?
- Ничего помещение, - Пафнутьев окинул взглядом прокурорские апартаменты.
- Зеркал маловато.
- Когда вселишься - добавишь.
- Неужели такое может быть? - захлебнулся Пафнутьев от счастья.
- К тому идет, Паша. И вот что я тебе ещё скажу... Такие шансы в жизни
случаются не слишком часто, можно сказать, что с каждым отдельным человеком они
случаются только раз. Или сейчас, или никогда. Взгляни наверх... Там сидят люди,
которые в нужную минуту сделали правильный выбор, поставили на ту лошадь, на
которую нужно было ставить. Других достоинств у них нет, на этот счет никто не
заблуждается. Кто-то назовет их выбор преступным и будет прав. Я даже готов
согласиться - некоторые совершили криминальный выбор. И лошадь, на которую они
поставили...
- На жеребца они поставили. На сивого мерина.
- Пусть так, Паша, пусть так. Но он почему-то выигрывает, этот сивый
мерин. А умные, тонкие, справедливые, законопослушные граждане, озабоченные
судьбой России, почему-то ничего не могут с ним поделать. Ты не знаешь почему?
- Знаю. Потому что он наш клиент.
- Может быть. Но пока - мы его клиенты. И он нас дрючит, как хочет. И
оставим это. Мы договорились?
- Да, - как-то слишком уж легко ответил Пафнутьев. И этим заронил в душе
прокурора новые сомнения.
- Точно?
- Сегодня же твой клиент будет на свободе.
- Сейчас, - тихо, но твердо проговорил Анцыферов, исподлобья глядя на
Пафнутьева.
- Сегодня, - тоже тихо, но не менее твердо ответил Пафнутьев. - Надо же
хоть немного уважать контору, - он окинул взглядом стены прокурорского кабинета.
- Проведем необходимые процедуры, составим бумажки, подпишем... Вынесем
постановление, обоснуем его, и, как говорится, на все четыре стороны. Все это
произойдет сегодня. В пятницу. День короткий, но мы успеем. Твой приятель ещё
проведет вечерок в ресторане. Если у него не будет более важных дел.
- Пусть так, - согласился Анцыферов без подъема. - Паша... Но это твердо? -
не мог, не мог он до конца доверять Пафнутьеву, постоянно ждал от него какого-то
кандибобера, постоянно вынужден был перепроверять На явном предательстве его не
ловил, но своеволие ощущал постоянно. - Я могу доложить?
- Я бы не торопился на твоем месте, Леонард. О чем ты сейчас доложишь? Что
со мной поговорил? Несерьезно. Доложишь, когда человек будет на свободе.
- Тоже верно.
- Прекрасная погода, не правда ли? - Пафнутьев показал в окно, в котором
едва ли впервые за последние несколько дней проглянуло осеннее солнце. Желтая
листва делала свет золотистым, праздничным, даже каким-то обнадеживающим И
улыбался Пафнутьев широко и откровенно, так человек, который поймал ближнего на
некрасивом поступке, но великодушно простил его.
- Да, ничего погода, - смешался Анцыферов, поняв улыбку следователя.
Пафнутьева он проводил взглядом, полным недоверия и сомнений.
Дубовик превзошел самого себя по оперативности. К тому времени, когда
Пафнутьев вернулся в кабинет, он успел провести два опознания со всеми
формальностями. Андрей съездил за Викой, привез её на машине Пафнутьева, и она
бестрепетной рукой указала на Амона, как на человека, который пытался
изнасиловать её в лифте и только вмешательство соседей спасло её от
надругательства. Именно в таких выражениях Дубовик изложил все происшедшее. Вика
не возражала, а возражения Амона не произвели на следователя слишком большого
впечатления.
- Было? - спросил Дубовик. - Было. А о том, расстегивал ли ты ремень,
спускал ли ты штаны или они сами с тебя сползли - обо всем этом расскажешь
судье, если он тебя об этом спросит.
- Нехорошо говоришь, начальник, - ворчал Амон, посылал на Вику свирепые
взгляды, всхрапывал от обиды и оскорбления, но что-то произошло с ним - чем
дольше он находился в прокуратуре, тем становился как-то беспомощнее.
Потом в кабинет вошел старик, который видел убийство, происшедшее у его
машины неделю назад. Он, правда, оговорился, что не может твердо назвать Амона
убийцей, но подтвердил, что из трех предъявленных ему для опознания человек на
убийцу похож только Амон. Протокол подписал, а, уходя, ещё и пригрозил Амону
пальцем, будто действительно дворового шалуна отчитал.
- Поговорим, папаша, - пообещал ему н? прощание Амон. И старик, уже
собравшийся было уходить, вдруг взвился. Вернулся от двери, подошел к Амону.
- Пугаешь? Меня? Ах, ты дерьмо собачее! Ах ты дрянь вонючая! Он меня решил
попугать! Ты поднимись в атаку из окопа! Ты поднимись навстречу танку! Ты сходи,
козел, в рукопашную, а потом пугать меня будешь! А нож в спину всадить... - и
старик, размахнувшись, влепил Амону такую мощную пощечину, что тог весь дернулся
и с трудом удержался, чтобы не свалиться со стула.
Амон вскочил, но не успел ничего сделать - старик оказался куда живее, чем
он предполагал. Захватив все лицо Амона в ладонь, он с силой толкнул его на стул
и тот с грохотом снова сел.
- Приходи, поговорим, - и хлопнув дверью, старик вышел.
- Избиваете, начальник? - проворчал Амон.
- Виноват, не уберег тебя, Амон. Садись, пиши жалобу на старика. Все
опиши, дескать, избил тебя дед семидесяти лет. Давай, жалуйся, джигит! Оштрафуем
старика на тысячу рублей и вручим тебе деньги. На пачку сигарет не хватит, но
пару пирожков на вокзале купишь.
- Нехорошо говоришь, - Амон облизал губы, сплюнул себе под ноги, растер
плевок.
- Еще раз так сделаешь, - сказал Пафнутьев, - заставлю вымыть пол. Дам
ведро, швабру и будешь мыть. И не только здесь, там весь коридор затоптан. И в
туалете непорядок. Такие козлы, как ты, в унитаз попасть не могут, рядом свое
дерьмо кладут. Понял, козел?
Желваки, маленькие, бугристые острые желваки возле самых ушей Амона
вздрогнули, напряглись и замерли. Сжав зубы, он молчал. Вошел Шаланда.
Амон вздрогнул и поглубже вдвинулся в стул. Шаланда ещё от дверей
улыбнулся, плотно закрыл за собой дверь, вкрадчиво приблизился к Амону. Легонько
потрепал его по щеке, тот напрягся, ожидая удара.
- Вот и встретились, - мягко, даже с какой-то ласковостью проговорил
Шаланда, но глаз его при этом нервно дернулся - ещё налитой глаз, да и щека
оставалась припухшей. - Как поживаешь?
- Хорошо поживаю.
- Ну-ну.
Протокол опознания Амона, как человека, устроившего дебош в отделении
милиции. Шаланда подписал, хотя и не без колебаний. Больше всего его смущало то,
что он оказался потерпевшим, не хотелось ему в документах проходить потерпевшим.
Но Пафнутьев его убедил в том, что для будущего суда он важен именно, как
потерпевший, причем при исполнении служебных обязанностей.
Несколько раз в кабинет заглядывал обеспокоенный Анцыферов, но Пафнутьев
улыбался ему так обнадеживающе, что тот успокаивался, исчезал, но через
пятнадцать-двадцать минут заглядывал снова.
- Заканчиваете? - спрашивал он, просунув голову в дверь кабинета и
обеспокоенно оглядывая всех.
- К тому идет, Леонард Леонидович, - кивал Дубовик безразмерным своим
носом, не отрывая взгляда от протоколов.
- Тянете, - укоризненно говорил Анцыферов.
- Успеем, - Пафнутьев беззаботно махал рукой, словно бы даже и мысли не
допускал о чем-то непредвиденном, неожиданном.
- Ладно, я ещё загляну, - напоминал Анцыферов.
- Загляни, Леонард, загляни, - не возражал Пафнутьев.
Но и эти его слова настораживали прокурора, он долгим взглядом изучал
Пафнутьева, словно пытался проникнуть в тайные его мысли и намерения. И опять
исчезал, так и не погасив своих сомнений. Единственное, чего добился Анцыферов,
это того, что забеспокоился и Амон, до того сидевший мирно.
- Скажи мне, начальник, что происходит? - спросил он наконец. - Что за
суета началась?
- Никакой суеты, - отвечал Пафнутьев твердо. - Идет плановая работа.
Готовим документы к твоему освобождению.
- Мозги пудришь, начальник.
- Ничуть, - заверил Пафнутьев.
- С такими документами сажают, а не освобождают.
- А ты откуда знаешь? Уже сидел?
- Догадываюсь... Нехорошо себя ведешь, начальник. Сокрушаться будешь.
- Вместе посокрушаемся.
Лукавый Пафнутьев все-таки нащупал выход из того положения, в которое
затолкал его Анцыферов требованием немедленного освобождения Амона. Если он так
хочет выпустить его, пусть. Но при этом останутся все документы, которые
необходимы суду. И по этим документам, на их основании можно выносить приговор,
можно давать и десять лет, и пятнадцать. Это будет бомба, которая все равно
взорвется рано или поздно, а то что бомба существует, Анцыферов знает, и не
сможет о ней забыть ни днем, ни ночью. А для того, чтобы папка с документами
была в боевой готовности, требуется одно - постановление об освобождении Амона
подпишет Анцыферов. Это будет единственным условием Пафнутьева. Все остальное он
готов сделать.
Уходя из кабинета прокурора, он уже знал, что нужно делать, знал и то, что
Анцыферов ни за что не согласится это постановление подписать. А если подпишет -
это будет самая крупная ошибка в его жизни. И пока Дубовик готовил документы для
осуждения Амона, Пафнутьев, обстоятельно, обдумывая каждое слово, готовил
постановление для освобождения Амона. И войдя к прокурору, Пафнутьев молча
положил бумагу на стол, ткнув в неё пальцем.
- Вот здесь, Леонард.
- Что здесь?
- Подписать, - выражение лица Пафнутьева было скучающим, почти сонным и
смотрел он не на взрывной документ, а в окно, на подтеки дождя, которые
извилистыми ручейками струились по стеклу. К мокрому стеклу прилипло несколько
листьев, в комнате стоял осенний полумрак, Анцыферов свет не включал,
наслаждаясь этими кабинетными сумерками.
Увидев внизу свою фамилию и место, оставленное для подписи, Анцыферов все
понял мгновенно. Он даже не стал вчитываться в текст самого постановления.
Легонько, будто в самой бумаге таилась опасность, Анцыферов отодвинул листок от
себя подальше.
- Ты, Паша, очень хорошо все изложил. Мне нравится.
- Старался.
- Даже перестарался немного, - усмехнулся Анцыферов. - Я не могу подписать
эту бумагу. Я недостаточно знаком с делом. Ты ведь во всем разобрался? И пришел
к выводу, что этого человека можно отпустить?
- Как скажешь, Леонард.
- Ну, что ж... Если ты так решил... Отпускай. Я не возражаю. Поставь черточку
у моей фамилии, знаешь, как делается, когда подписывается кто-то вместо
начальника... И распишись.
- Хорошо, - Пафнутьев помолчал, все с тем же сонным выражением глядя в
окно, потом взял листок с постановлением и вышел.
Вернувшись в кабинет Дубовика, он решил провести с Амоном ещё одну
маленькую провокацию. В целлофановый пакет, куда были сложены отобранные при
задержании вещи Амона, он положил и фотографию Цыбизовой, тот самый снимок,
который сохранился у Зомби. Что-то подсказало ему такую затею, что-то толкнуло
под руку, когда он смотрел, как Худолей вертится вокруг Амона, пытаясь
сфотографировать его во всех мыслимых и немыслимых поворотах. Амон пытался
отворачиваться, опускал голову или наоборот поднимал её к потолку, но это
нисколько Худолея не останавливало, он продолжал щелкать, невзирая на свирепые
гримасы, которыми Амон пытался отпугнуть эксперта.
И наконец не выдержал.
- Начальник! - закричал Амон. - Что происходит? Убери от меня этого
человека! Сколько можно фотографировать?!
- В газетах напечатаем, по телевизору покажем, - усмехнулся Пафнутьев. -
Пусть все знают, какой ты красивый, какой ты гордый, - последние слова Пафнутьев
произнес с явным акцентом.
- Нехорошо шутишь, начальник.
- Как умею, - Пафнутьев сделал знак Худолею и, выйдя вслед за ним в
коридор, вручил ему фотографию Цыбизовой. - Вложишь в блокнот Амону. Пакет с его
вещами должен быть опечатан, понял? При Амоне вскроешь, чтобы было впечатление
неприкосновенности его вещей, дескать, никто к ним даже не притрагивался.
- Ты что, отпустить его хочешь?
- Анцышка требует.
- Пошли его подальше.
- Послал. Не понимает.
- Что мне делать?
- Снимай. Побольше снимай. Кто бы ни появился в кабинете, по какому бы
вопросу ни зашел, - снимай. И ещё - отпечатки пальцев сними с него по полной
программе! Понял? Отпечатки всех его двадцати пальцев должны быть в деле.
- Ну ты, Паша, даешь! Скажи еще, чтоб с двадцать первого пальца тоже
отпечаток снять!
- Если сможешь - давай. Не возражаю. Амону это понравится.
- Ну ты даешь, - смешался Худолей и даже, кажется, покраснел, что бывало с
ним чрезвычайно редко. Он вернулся в кабинет Дубовика минут через десять,
торжественно неся на вытянутых руках тощеватый целлофановый пакет с вещами,
отобранными у Амона при задержании в ресторане. Чувствуя на себе общее внимание,
Худолей прошел к свободному столику, не торопясь уселся за него, водрузил в
самый центр пакет. Амон наблюдал за ним внимательно и подозрительно. Взяв из
стола ножницы, Худолей срезал верх пакета и все содержимое вытряхнул на стол.
- Пиши расписку, что все получил, - Дубовик положил перед Амоном чистый
лист бумаги.
- А что писать, начальник? - Амон растерялся. Видно, не часто приходилось
ему брать в руки нечто пишущее.
- Я, такой-то и такой-то, житель гор или долин, не знаю я какой и чей ты
житель... Сегодня получил изъятые у меня вещи... Так, ставь двоеточие... Будем
перечислять твои вещи, чтоб потом в суд на нас не подал из-за пачки сигарет.
"Обижаешь, начальник. - Амон укоризненно посмотрел на Дубовика. - Я тебе
целый блок подарю, если хочешь.
- Здесь вы все щедрые, а стоит вам за порог выйти, все... Ищи-свищи!
Пафнутьев показывал полнейшее безразличие к происходящему. Он подсел к
телефону, отвернулся к окну и затеял с кем-то долгий, вязкий разговор. Время от
времени он только ронял какие-то пустоватые, глуповатые восклицания: "Не может
быть!" "А ты?", "А он?" "Ну и что? А дальше...", "Ну ты даешь..." Амон вначале
прислушивался, но потом бросил, потому что писать, слушать подсказки Дубовика и
прислушиваться к телефонному разговору он попросту не поспевал.
- Пачка сигарет "Мальборо"... - диктовал Дубовик, вертя перед глазами ярким
коробком. Початая... Пиши - початая. А то будешь потом говорить, что у тебя
следователи пачку самовольно открыли, по сигаретке выкурили... Пиши-пиши. Идем
дальше.. - Зажигалка... Одноразовая... Газовая..
Амон с усилием выводил на бумаге слово за словом, шевеля губами и морща
лоб. В это время к нему опять подошел Худолей и принялся, не обращая внимания на
Дубовика, мазать Амону пальцы, снимать отпечатки, у него что-то не получалось,
он все повторял сначала.
- Продолжим, - сказал Дубовик, убедившись, что Худолей проделал все свои
процедуры.
- Начальник, я уже не могу, - взмолился Амон. - Нету сил...
- Найдутся, - спокойно ответил Дубовик. - Пиши... Кошелек... Кожаный, на
молнии... Деньги в сумме двадцать семь тысяч рублей... Все деньги?
- Все, начальник, все... Могли бы и себе забрать эту мелочь.
- Мелочь не берем, мелочь хозяевам возвращаем, - Дубовик не забывал время
от времени слегка покусывать Амона, представляя как с каждым его Словом тот
вскипает гневно и оскорбление. - Написал? Правильно, двадцать семь тысяч. Как
раз на бутылку водки...
- Не пью, начальник!
- Это хорошо, - похвалил Дубовик. - Значит, долго жить будешь. Пока не
помрешь.
Амон протяжным взглядом посмотрел на Дубовика, что-то решил про себя,
вздрогнули его маленькие бугристые желваки и он снова склонился над бумагой.
- А я не собираюсь помирать, - проворчал он уже про себя.
- Правильно делаешь. Ты ещё молодой. У тебя вся жизнь впереди. С тобой ещё
много чего случится.
- А чего со мной случится?
- Мало ли... Влюбишься, например, в красивую девушку, женишься, детей
заведешь, потом внуки пойдут, правнуки... Пиши... Фотография девушки, - Дубовик
повертел перед глазами снимок. - Без подписи, - небрежно бросив снимок на стол,
он взял блокнот, начал внимательно рассматривать его, заглядывать во все
кармашки и отделения.
Пафнутьев замер над телефоном, искоса наблюдая за Амоном. А тот, бросив
взгляд на фотографию, чуть задержался на ней, чуть сморщил лоб, недоуменно
вскинул брови, но не возмутился, покорно записал о фотографии в расписку.
- Есть? - спросил Дубовик, вчитываясь в записи блокнота и уже этим
заставляя Амона нервничать. - Блокнот, импортный. Обложка кожаная, черного
цвета, с кармашками... С записями телефонов... Интересные тут у тебя телефоны,
друзья у тебя интересные, - проговорил Дубовик, раздумчиво листая страницы и
этим опять отвлек Амона от фотографии.
- Какие есть, - пробормотал Амон недовольно.
- Что ты там написал, ну-ка? Так, девушку упомянул, блокнот тоже есть...
Молодец. Умница. Писателем будешь. Ставь дату, расписывайся... Не здесь, ниже, вот
здесь, - Дубовик ткнул красноватым пальцем в нужное место на расписке.
Но тут опять внимание Амона привлек Худолей. Закончив свои хлопоты с
отпечатками пальцев, он подошел к столу, на котором горкой лежали вещи Амона, и
несколько раз сфотографировал их. Причем, снимал, наводя резкость по фотографии,
чтобы портрет был легко узнаваем. Потом молча подтащил Амона к столу, усадил его
и, пока тот соображал, что происходит, успел ещё несколько раз щелкнуть
аппаратом, стараясь, чтобы в кадре был и сам Амон, и его вещи, и женщина на
снимке. Отщелкав, Худо-лей отошел в сторону, словно санитар, который сделал свою
черную работу. А теперь, дескать, пусть хирурги возятся.
"Закончив, наконец, свой разговор, подошел к столу и Пафнутьев. Взял
снимок, повертел перед глазами Амона.
- Жена?
- Любовница, - с вызовом ответил Амон.
- Красивая женщина.
- С другими не знаемся.
- Это хорошо, - кивнул Пафнутьев, отходя к окну. Поднявшись на цыпочки
открыл форточку, свел руки за спиной. Надо было что-то предпринимать. У него на
руках были доказательства причастности Амона к убийству при угоне машины, но
было и жесткое указание Анцыферова отпустить его. Как понимать, Павел
Николаевич? - спросил он себя. - Все повязаны? Но Сысцов... Ему-то зачем
ввязываться в это мокрое дело? Как он оказался в этой компании? А может
Анцыферов пудрит мозги? Нет, не похоже. Слишком он был напуган... Колова он так не
испугается. Значит, все-таки Сысцов. Но Амон и Сысцов? Несопоставимо. Значит,
Павел Николаевич, можешь сделать вывод... Кто-то ещё есть между Сысцовым и Амоном.
Кто-то есть... Темная фигура, темная лошадка, темная личность. И человек этот
достаточно могущественный, если Сысцов не может отказать ему и звонит Анцыферову
с требованием отпустить...
- Давно с Байрамовым знаком? - неожиданно спросил Пафнутьев у Амона, резко
повернувшись к нему от окна.
- Встречались, - неопределенно протянул тот, но мелькнула, все-таки
мелькнула в его глазах горделивая искорка - вот, мол, с какими людьми знаемся.
- За что он тебя любит? - продолжал Пафнутьев задавать вопросы, для
которых у него не было никаких оснований, но которые ему просто хотелось задать.
Он вдруг понял ещё одно качество Амона - тот держался, когда вопросы
выстраивались в какую-то понятную ему схему. А от вопросов неожиданных Амон
терялся и он отвечал на них... Скажем так - неосторожно.
- За что можно любить хорошего человека, - улыбнулся Амон.
- А ты его за что любишь?
- Я где-то слышал, начальник, такие умные слова... Ненависть должна иметь
причину, ненависть. А любовь может быть и без причины... Сама по себе.
- Хорошие слова, - кивнул Пафнутьев, снова отворачиваясь к окну и
предоставляя Дубовику возможность продолжить допрос.
- Так, - тяжело перетасовывал свои несуразные мысли Пафнутьев. - Допустим,
я его не отпускаю, допустим, пренебрегаю требованием начальства... И что же? Я
отстранен Сначала фактически, а потом и юридически. Как говорится, гуляй Вася.
Игра пошла крутая и терпеть меня здесь никто не будет. А Амона... Его отпустят и
без меня. Если же я выполняю указание Анцышки, то смогу работать дальше. Ни у
кого не возникнет сомнений в моей преданности общему делу, все счастливы. Мы
паримся в баньке, поднимаем тосты и любим друг друга. И жизнь продолжается. Но
как же мне не хочется его отпускать, как же не хочется, если бы кто только знал!
- почти вслух простонал Пафнутьев.
А снимочек-то он взял. Не отрекся, не закатил истерику, молча взял и
написал в расписке, что фотография возвращена. Та самая фотография, которая
найдена в кармане Зомби. Одна компания? И страховой агент Цыбизова в этой
компании свой человек? И Зомби? И Сысцов? Дела... И только ты, Павел Николаевич,
среди них явно чужой. Зона риска. Опять ты в зоне риска, Павел Николаевич.
Берегись, дорогой. Подчинишься ты сейчас или не подчинишься, но своим не
станешь. И они это прекрасно видят, знают и тихонько посмеиваются в ожидании
того счастливого момента, когда ты понадобишься в качестве жертвы. На тебя все
свалят, на тебе отыграются, а сами опять останутся на своих местах, при своих
ролях. Козел отпущения - та! что называется. Выходит, все мы немного козлы. Так
что напрасно Амон обижается на это словечко.
Так что, отпускать?
Пафнутьев ощутил за спиной тишину - все смотрели на него в ожидании
указаний. А какие указания? Снять наручники, подписать пропуск, извиниться за
доставленные хлопоты...
Пафнутьев вдруг услышал звук открываемой двери. Обернулся. В кабинет без
стука входил генерал Колов. При всех своих орденских планках, в выглаженном
мундире, свежей сорочке, румян, улыбчив, уверен в себе. Торжественно и
решительно, словно к людям, которые давно его ждали и томились, он перешагнул
порог, готовый всем уделить внимание, всех осчастливить и обрадовать. За
тяжелой, обтянутой кителем спиной Колова маячила тощеватая фигура Анцыферова с
каким-то конфузливым выражением лица. Дескать, извините, это все Колов с его
замашками. Но при этом не было у Анцыферова намерения вмешаться, увести Колова
из кабинета, он скорее предлагал восхититься простодушием и непосредственностью
генерала.
- Привет, ребята! - громко сказал Колов голосом, рассчитанным на помещение
куда большее, может быть, даже на хороший зрительный зал или средних размеров
стадион. - Как поживаете? Как протекает ваша жизнь, полная превратностей и
чреватостей?
Дубовик опустил глаза, вроде бы посрамленный собственной
незначительностью. Пафнутьев смотрел на генерала с нескрываемым любопытством.
Худолей незаметно попятился к двери, унося с собой фотоаппарат, пленки,
отпечатки пальцев Амона, уносил словно опасался, что все это у него могут
отобрать. Но Пафнутьев дал ему неприметный знак остаться и Худолей, вжавшись в
угол, смиренно потупил глаза, не осмеливаясь в упор рассматривать начальника
городской милиции.
А вот Амон... Амон повел себя странно - губы его невольно расплылись в
улыбке, он даже приподнялся, причем, как-то неловко, кособоко, чтобы увидел
Колов его здесь, увидел наручники и понял, в каком он положении. Но Колов не
торопился узнавать Амона.
- Рад приветствовать в наших унылых помещениях, - первым подал голос
Пафнутьев.
- А, Паша! - обрадовался генерал. - Привет! Давно я тебя не видел, старая
прокурорская крыса!
Колов явно шел на нарушение принятых норм общения. При задержанном
подобные вольности выглядели явно неуместными. Но такова была его роль -
добродушный, общительный начальник родственного ведомства от избытка любви ко
всем присутствующим мог, конечно, допустить некоторую бестактность, вполне
простительную. Дескать, куда деваться, все мы люди, у всех у нас какие-то
слабости. Так неужели вы будете ткать меня моей генеральской мордой в мою же
откровенность, даже если её назвать невоспитанностью?!
- Во! И Дубовик здесь! - ещё пуще прежнего обрадовался Колов. - Привет,
Дубовик! Что ты здесь делаешь?
- Да вот... Геннадий Борисович... Допрашиваю, можно сказать, если вы не
возражаете.
- Ты?! Допрашиваешь? Да тебя самого допрашивать пора!
- Пока допрашиваю я, - поправил генерала Дубовик, давая понять, что
лебезить он может, но не бесконечно же.
- И получается?
- Когда как... Сегодня получается.
- И кого допрашиваешь?
- Да вот... Задержали тут одного представителя дружественной державы...
- Амон? - удивлению Колова не было предела. И Пафнутьев смотрел на
генерала уже не просто с любопытством, а даже с восторгом - тот прекрасно вел
свою линию, не допуская ни единого сбоя, ни секунды замешательства. Все было
настолько точно, настолько хорошо исполнено, что Пафнутьев вынужден был признать
- не случайно Колов оказался на своем посту, далеко не случайно. - А ты как сюда
попал? - Колов шагнул к Амону с протянутыми для приветствия руками, но увидев
наручники, вроде бы смутился.
- Задержали, Геннадий Борисович.
- Тебя? Ни за что не поверю. Тебя можно задержать или с помощью роты
десантников или же, если ты сам того пожелаешь. Скажи честно - разыграл ребят?
Шутку сшутил? Ну, отвечай, дорогой! - Колов подошел к Амону, полуобнял его за
плечи, легонько потрепал по спине. - А это что у тебя такое? - он показал на
наручники. - Настоящие? - Колов подергал за цепочку, вслушался в её звон. - Да...
Надо же, настоящие. Не жмут?
- Жмут, Геннадий Борисович.
- Анцыферов! - Колов резко повернулся к прокурору. - Что происходит? Мои
друзья сидят в наручниках, а я ничего не знаю, продолжаю радоваться жизни, будто
ничего не произошло? Как понимать, Леонард?
- Спроси у Пафнутьева... Он все знает. Он у нас тут главный.
- Паша! - с преувеличенной требовательностью произнес Колов. - Отвечай!
- Долгий разговор, Геннадий Борисович.
- Отпустить, вроде, собирались, - Амон решил внести ясность, хотя для
присутствующих все было куда понятнее, нежели самому задержанному. - Вещи вот
вернули, - звякнув наручниками, Амон показал на стол.
- Как я понял, остались процессуальные вопросы? - Анцыферов решил
застолбить ситуацию, чтобы не смог уже Пафнутьев отступить, переиграть.
- Да, кой-чего осталось, - кивнул Дубовик и подтвердив слова прокурора, и
подправив их, дав понять, что дело не только в процедуре освобождения.
- Ага, разобрались, значит, - продолжал давить Колов. - Ну и слава Богу. А
взяли за что?
- Драка в ресторане, - уныло произнес Амон, потупив взор.
- Дракой в ресторане занимается прокурор города?! - вскричал Колов. -
Начальник следственного отдела? Генерал Колов?! - Колов стоял посредине комнаты
выпятив грудь и оглядывая всех гневным сверкающим взором. И всем стало даже както
неловко за свою ограниченность и злобство. А Пафнутьев, о, этот старый
пройдоха Пафнутьев и тут решил не упускать момента, устроить маленькую
провокацию. И подмигнул незаметно Худолею - начинай дескать.
- Все из зависти, Геннадий Борисович, все из зависти.
- И кому завидуете?
- Амону, кому же еще!
- Ив чем же он вас обошел?
- А посмотрите, - Пафнутьев подошел к столику, где были сложены вещи
Амона, проходя мимо Худолея ткнул его локтем в живот, - не теряй времени, дурак
пьяный. А взяв со стола фотографию прекрасной незнакомки, Пафнутьев тут же
вручил её Колову. И тот не мог ничего поделать, слишком все было неожиданно -
взял в руки фотографию, всмотрелся в лицо женщины. - Видите, с какими
красавицами водится ваш приятель, Геннадий Борисович! Какие женщины дарят ему
свои портреты! Кто останется равнодушным, кто стерпит? Вот из зависти и загребли
мужика.
Колов чуть заметно вздрогнул, едва только взглянул на снимок. Прежнее
куражливое выражение на его лице как-то потускнело, не было в нем уже прежней
неуязвимости. В сверкающей фигуре генерала проступила растерянность. А тут ещё
Худолей вился ужом вокруг генерала, беспрестанно щелкая, да так, мерзавец,
изгибался, с такой стороны заглядывал, что в кадре обязательно оказывался
генерал, портрет женщины в его вздрагивающих пальцах и на заднем плане Амон с
убитым видом. Не всегда Худолей был горьким пьяницей, не всегда зарабатывал свой
хлеб в вонючих коридорах следственных изоляторов - удачливым фотокорреспондентом
был Худолей, пока газетная богема не свела его к этой незавидной должности. И
сейчас, оказавшись в положении сложном и непредсказуемом, Худолей не растерялся,
в нем проснулся прежний журналистский азарт и он мгновенно выстраивал кадры по
их главному содержанию. А главным в кабинете, это Худо-лей понял шкурой,
потрепанной в редакционных баталиях, главным была ось Колов - Амон. И он
забирался на стул, под стол и находил какие-то немыслимые кадры, в видоискателе
его аппарата неизменно оказывались и Колов со снимком женщины, и Амон, смотрящий
на генерала почти с ужасом.
- Красивая женщина, - сказал наконец Колов, бросив на Худолея испепеляющий
взгляд, полный презрения и гнева. - Действительно, есть чему позавидовать, - он
небрежно бросил снимок в общую кучу лицом вниз. Но сник, явно сник и потускнел
торжественный облик генерала.
Пафнутьев все это время стоял в стороне, наблюдая за происходящим с таким
сонным и безразличным видом, будто этот праздник - приход большого гостя в их
конуру, ничуть не расшевелил его, не внес в его заскорузлую следовательскую душу
ни радости, ни оживления.
- А ты видел, Леонард? - Пафнутьев взял со стола снимок и протянул
прокурору. - Ты-то уж можешь оценить!
- Нет-нет, это уже без меня! - отшатнулся Анцыферов.
- Да ты хоть взгляни, - приставал Пафнутьев занудливо и бесстыдно. - Какие
волосы, какой носок... И верно ангельский быть должен голосок.
Уж если Колов позволил себе сломать деловую обстановку кабинета, внеся
пренебрежение к служебным отношениям, так будем же и мы все в меру своих
способностей тоже нарушать - так можно было истолковать назойливое
домогательство Пафнутьева, пристающего к Анцыферову. И тому ничего не
оставалось, как взять фотографию, взглянуть на нее, вымученно улыбнуться,
снисходительно вернуть Пафнутьеву, За эти несколько секунд Худолей изловчился
щелкнуть фотоаппаратом не менее пяти-шести раз.
- Пленки не жалко? - холодно спросил Анцыферов, давая понять Худолею, что
очень недоволен его бесцеремонностью.
- Казенная, Леонард Леонидович! - Худолей счел, что в этой обстановке и
ему позволено немного" пошутить.
- Ну-ну, - ответил Анцыферов, отворачиваясь.
- Красивая? - спросил Пафнутьев.
- Кто?
- Женщина, - Пафнутьев опять взял со стола снимок.
- Очень, - Анцыферов поджал губы, давая понять, что шутки кончились и пора
возвращаться к, нормальному общению.
- И мне понравилась, - Пафнутьев, склонив голову, с нескрываемым
восхищением рассматривал снимок.
- Ты же её раком держишь! - расхохотался Колов.
- Ну и что? Она и так хороша. Даже лучше.. - Вот попробуйте!
- Нет уж, уволь, - отстранил Колов снимок. - В служебных кабинетах я
подобными вещами не занимаюсь.
- А где?
- Где надо, - посерьезнел и Колов.
Как бы там ни было, Пафнутьев своего добился - все подержали снимок в
руках, все всмотрелись, в лицо, он был уверен - в знакомое им лицо, а Худолей
позаботился о том, что все об этом помнили, чтобы потом, чтобы ни случилось,
память бы ни у кого не отшибло. Конечно, Анцыферов сразу понял, что не зря
куражится Пафнутьев, неспроста сует всем под нос эту злосчастную особу, не
случайно Худолей вдруг проявил столько служебного рвения, сколько не наблюдалось
за все годы его работы в прокуратуре. Посерьезнел Колов, а что касается Амона,
то на него просто жалко было смотреть.
- Вообще-то я никогда не носил с собой портретов любимых девушек, - без
улыбки проговорил Колов. - И другим не советую, - он быстро взглянул на сникшего
Амона - Почему, Геннадий Борисович? - живо поинтересовался Пафнутьев.
- Другая девушка может увидеть, не менее любимая... Зачем ей такие
испытания?
- Верно, - согласился Пафнутьев. - Я тоже не ношу.
- Может быть, потому что некого? - поддел его Анцыферов, все ещё
недовольный, поскольку события, происшедшие в кабинете, явно имели второй смысл,
но этот смысл от него ускользал.
- Именно поэтому, - печально кивнул Пафнутьев. - Ты, Леонард, как в воду
глядел Кстати, у тебя нет на примете приличной девушки для одинокого
состоятельного мужчины?
- Открой любую газету - объявления целыми страницами. И все касаются
молодых состоятельных мужчин Девушки даже не интересуются пригожи ли они, молоды
ли, об одном глазе или о двух... Главное, чтоб состоятельным был.
- Дорого, наверно? - засомневался Пафнутьев.
- Сто тысяч в час, - вставил и Амон словечко в разговор. - Если, конечно,
что-то приличное...
- Да? - повернулся Колов, и Амон сразу смолк под его взглядом. - Ну,
хорошо, посмеялись и хватит, - он одернул китель. - Дело у вас я вижу идет к
завершению...
- А вы хотели именно в этом убедиться? - спросил Пафнутьев.
- Да нет, - смутился Колов. - Проезжал мимо, дай, думаю, зайду... А у вас
тут спектакли на криминальные темы, мои друзья в наручниках... Кошмар. Хорошо, что
хоть разобрались. Выйдешь, - позвони, - сказал Колов, повернувшись к Амону. Но
Пафнутьев понял - эти слова предназначаются именно ему. И только от него
зависит, позвонит ли Амон. - Сегодня пятница, конец недели... Есть разговор.
- Понял, - кивнул Амон, не поднимая головы, но Пафнутьев поймал его
торжествующий взгляд.
Начальство потоптавшись, ушло. Худолей успел юркнуть в дверь ещё раньше и
в кабинете сразу стало просторнее - остались Пафнутьев, Дубовик и Амон.
Некоторое время все молчали.
- Ну что, начальник, - Амон поднял голову, в упор посмотрел на Пафнутьева.
- Пора прощаться. Рад был познакомиться... При случае загляну как-нибудь.
- Загляни, - вздохнул Пафнутьев. - У тебя все в порядке? - спросил он у
Дубовика. - В случае чего, есть все необходимое для жестких процессуальных
действий?
- Да.
- Вы про меня не забыли? - напомнил о себе Амон.
- Только о тебе все наши мысли и чаяния, - искренне ответил Пафнутьев.
- Давай, начальник, отстегивай, - Амон протянул руки, схваченные
наручниками.
- Придется отстегнуть, - согласился Пафнутьев, но почувствовал, как что-то
тяжелое, несуразное заворочалось в нем. Отяжелели, как после укола губы, руки
налились тяжестью, словно какая-то сила придавила их к столу. Это случалось
нечасто, но каждый раз неожиданно. Совершенно не думая, он поступал и принимал
решения в доли секунды. Да, это были чреватые решения, но он о них не жалел,
потому что в конце концов они были вызваны не расчетами и прикидками, за ними
стояла праведная ярость.
А Амон, простоватое дитя гор, ничего не подозревал.
Он полагал, что все указания даны и никто не осмелиться нарушить приказ
большого начальника.
Он думал, что назад пути нет.
Он ошибался.
Анцыферов знал. Колов и Сысцов знали, что с Пафнутьевым расслабляться
нельзя и уж ни в коем случае недопустимо позволять себе малейшее пренебрежение.
Пафнутьев и сам не догадывался, каким дьявольским самолюбием наделила его
природа. И если прикидывался дураком, простофилей, позволял себе быть сонным и
непонятливым, то шло это от бесконечной самоуверенности - его не убудет.
- Не знаю даже, как нам теперь быть с машинами, - улыбнулся Амон в глаза
Пафнутьеву. - Дороговаты они теперь, начальник... Долго копить деньги придется при
твой зарплате... Накопишь - скажешь... Помогу.
- Разберемся с машинами, - Пафнутьев все ещё держал себя в руках, хотя
где-то в нем уже прозвучала команда на полную свободу слов и действий.
- "Девятку", говоришь, хочешь? - издевался Амон. - Все хотят "девятку". Но
и бензин дорогой... Кобыла дешевле обойдется, начальник...
- Да, кобыла дешевле, - уныло согласился Дубовик и, подойдя к Амону, снял
с него наручники. Потом тяжело вздохнул, как может вздохнуть человек, который
неожиданно и несправедливо лишился новенькой "девятки", сунул наручники в стол,
сдвинул Амону протокол допроса. - Подпиши, дорогой... И катись на все четыре
стороны.
- Тебя ведь генерал ждет, - добавил Пафнутьев. - Банька, небось,
намечается?
- Может, банька, может, девочки... Тебе-то что? У вас вон сколько бумажек...
Копайтесь! До утра хватит, - Амон усмехнулся, подписал протокол. Но после этого
сдвинул листки от себя так резко и небрежно, что они вразлет свалились на пол.
Пафнутьев, кряхтя, нагнулся, поднял несколько листков, за одним полез под стол,
став на колени, потом шарил по полу в поисках затерявшейся скрепки. Амон и не
подумал помочь ему, из чего Пафнутьев вполне обоснованно заключил, что тот
сбросил листки сознательно. Наконец, весь протокол был собран, разложен по
страничкам, копии скреплены скрепками. Дубовик наблюдал за Пафнутьевым с
недоумением, но молчал, ожидая, чем все это закончится. Амон тем временем
рассовал свои вещи по карманам, не забыл и снимок - сунул его между страничками
блокнота.
- Собрался? - спросил Пафнутьев.
- Все, начальник. Счастливо оставаться.
- Подожди, - остановил его Пафнутьев. - Пропуск подписать надо.
- Подпиши, - снисходительно обронил Амон. - Знаешь, начальник, есть такие
стихи... Но он не знал в тот миг поганый, на что он руку поднимал! Слышал?
- Слышал. Только миг не поганый, а кровавый.
- Будет и кровавый.
- Не понял, - Пафнутьев опять с болезненной остротой ощутил громоздкое
напряжение в груди.
- Поймешь. И помощник твой, который в ресторане был... Тоже все поймет. И
красотка ваша лифтовая...
- Напрасно ты так, Амон, - усмехнулся Пафнутьев побелевшими губами. - Ох,
напрасно, - но пропуск подписал и вручил Амону. - Как бы не пожалеть.
- А шел бы ты, начальник, подальше! Видели мы вашего брата перевидели. И
трахали, кого хотели - за бутылку ситра, за гнилой банан, за кусок колбасы.
Недорого берут ваши красотки. И будем трахать, кого захотим.
Пафнутьев неожиданно улыбнулся широко и почти радостно, с нескрываемым
облегчением. Все его тягостные колебания кончились, кончилась невыносимая борьба
с самим собой. Уже не имело значения ничего, кроме его собственного решения.
Только он, только его противник и больше нет никого на белом свете. Раз он
пожелал перейти на личное, перейдем на личное. И Пафнутьев освобождение перевел
дух и получилось у него это так естественно и неподдельно, что Амон даже
удивился. Он хотел было выйти, но Пафнутьев опять остановил его.
- Подожди, - сказал он. - Торопишься, красавец... Я же печать не поставил на
пропуск... Тебя не выпустят.
Пафнутьев вынул из стола печать, подышал на нее, не глядя, протянул руку
за пропуском. И Амон, простодушное дитя гор, не заметив, что вся атмосфера в
кабинете за последнюю минуту резко переменилась, отдал пропуск Пафнутьеву. Тот
взял его, вчитался в мелкие строчки, потом сосредоточенно, не торопясь, разорвал
сначала вдоль, потом поперек, а в заключение бросил клочки бумаги в мусорную
корзину. Потом так же легко, сосредоточенно вынул из стола Дубовика наручники и
прежде, чем Амон успел сообразить, что происходит, а происходило в его понимании
нечто невозможное, чудовищное, обратное. Это все равно, что камень вдруг полетел
бы к облакам, а не упал бы в ущелье, или горный ручей вдруг потек бы вверх по
скалам, или яблоко, вынырнув из травы, взлетело бы к ветвям. Он только хлопал
глазами, а наручники за эти недолгие секунды с сухим металлическим звуком
защелкнулись на его запястьях.
- Не понял, начальник? - сипло проговорил Амон.
- Ну, Паша... Ты молодец, - Дубовик смотрел на Пафнутьева с нескрываемым
восхищением. - Шуму будет много, но я с тобой.
- Ввиду вновь вскрывшихся обстоятельств, которые меняют все ранее
известное, - занудливым голосом заговорил Пафнутьев, словно читая какое-то
постановление, - учитывая нескрываемые угрозы задержанного в адрес работников
правоохранительных органов... Пиши, Дубовик, - прервал Пафнутьев сам себя, - пиши,
второй раз диктовать не буду. - Так вот, учитывая угрозы кровавой расправы...
Принято решение воздержаться от немедленного освобождения до выяснения
обстоятельств, допроса свидетелей, подсчета суммы нанесенного ущерба... Ну, и так
далее, придумаешь, как закончить, - сказал Пафнутьев. - Поскольку сегодня
пятница, на допрос будете вызваны в понедельник. Разумеется, если следователь,
ведущий ваше дело, - Пафнутьев перешел на "вы" и Амон почувствовал в этом
нескрываемую угрозу. - Так вот, если следователь, ведущий дело, будет к
понедельнику готов разговаривать с вами.
Амон вскочил, отпрыгнул в угол, напрягся, как комок плоти и костей,
пропитанный силой и злостью. И не глядя ни на кого, бросился к двери. Но
Пафнутьев знал, что с ним случаются подобные взрывы и был готов к этому. Он
вовремя оказался на пути Амона и сильным ударом кулака отбросил того от двери.
Амон забился в каком-то зверином вое, начал изо всей силы колотить кулаками в
пол, биться головой об угол стола, кататься по полу, опрокидывая стулья.
В дверях уже стояли вызванные Дубовиком конвоиры, с интересом наблюдая за
странным человеком.
- Чего это он? - спросил рыжий парень, неотрывно глядя на бьющегося в
истерике Амона.
- Переживает, - невозмутимо ответил Пафнутьев.
- Домой хочет, к маме, - добавил Дубовик.
- А ему рано домой? - спросил конвоир.
- Да, немного рановато, - сказал Пафнутьев. - Девочек он очень любит в
лифтах использовать... Грозился опять за свое взяться. А девочка его опознала. Вот
ему и обидно стало.
- А, - понимающе протянул конвоир. - Так он из этих...
- Из этих, - кивнул тот. - Из их самых.
- Тяжелые у него будут выходные, - сказал конвоир уже без улыбки. - Не
завидую.
- А может, приятные, - добавил Дубовик.
- Не завидую, - повторил конвоир с посуровевшим лицом. - Можно забирать?
- Забирайте.
- Прокурора мне! - взвизгнул примолкший было Амон.
- Нет прокурора. Пятница. Все уже отдыхают, - сказал Пафнутьев
бесстрастно. - В понедельник будет прокурор. Если захочет тебя видеть. А сейчас,
к сожалению, уже никого нет. По банькам разъехались, по девочкам.
Услышав про девочек, конвоир усмехнулся. Дубовик и Пафнутьев поняли его
улыбку. Но они поступали в полном соответствии с требованиями закона и совесть
их была чиста. Они отправляли Амона в то единственное место, куда и положено
было отправлять задержанных - в камеру.
В пятницу вечером после допроса Пафнутьев не вернулся домой - вместе с
Андреем уехал в его деревенскую берлогу, где когда-то познакомились они при
столь печальных обстоятельствах. Наутро они отправились за грибами, набрали
столько белых, что не смогли все зажарить на громадной сковородке, а отдохнув,
пошли на вечернюю зорьку половить рыбку. Клевал, в основном, окунь, но какой-то
необыкновенно крупный. Килограммовые рыбины прекрасно клевали в тот тихий
неспешный вечер. Так и получилось, что на ужин у них была свежая рыба, а
поскольку Пафнутьев предусмотрительно захватил с собой бутылку водки, то пир
удался на славу. Андрей, правда, не пил, но не возражал против легкого
Пафнутьевского загула. Со стороны могло показаться странным их общение - оба
молчали. Им и не было надобности говорить. У людей вообще нечасто бывает
потребность в разговорчивости, чаще это идет от суетности или боязни замолчать,
так тоже бывает. Пафнутьев и Андрей молчания не опасались, поскольку не было
между ними ничего невнятного, смутного. Отношения были ясными, понятными обоим.
- Надо было Вику с собой прихватить, - обронил как-то Пафнутьев, когда его
поплавок слишком уж долго оставался неподвижным на красноватой закатной глади
реки. Из этого замечания можно было заключить, что мысли его бродили весьма
далеко от речушки, в которой водились громадные, красновато-полосатые окуни.
- Да, - неопределенно протянул Андрей, неотрывно глядя на свой поплавок.
- Давно её видел?
- Порядком... Звонила недавно, рассказала про лифтовую историю...
- Бедный Амон, - вздохнул Пафнутьев. На этом разговор закончился,
поскольку у Пафнутьева поплавок резко пошел в глубину и, поддернув удочку, он
выволок на берег прекрасного окуня, который сверкал на солнце, искрился и во все
стороны от него разлетались брызги.
В понедельник оба проснулись рано, сходили на речку, окунулись в уже
холодной реке и вернулись в дом свежими, бодрыми, готовыми к действиям. Осенняя
вода привела их в состояние радостного возбуждения. Потом Андрей за сорок минут
доставил Пафнутьева к прокуратуре. Твердой, подчеркнуто четкой походкой,
Пафнутьев прошествовал по коридору, открыл дверь, широко перешагнул порог своего
кабинета и как раз поспел к телефонному звонку. Видимо, Анцыферов был уже у себя
и наблюдал за Пафнутьевым из окна.
- Зайди, - бросил в трубку Анцыферов и на этом разговор прекратил.
"Начинается", - пробормотал Пафнутьев и сердце его дрогнуло от дурных
предчувствий. Заволновался Пафнутьев, забеспокоился. Знал, что нашкодил, знал,
что даром ему это не пройдет. И сколько он ни бродил по лесным опушкам в поисках
последних белых грибов, сколько ни выдергивал из воды сверкающих окуней, думал
он только вот об этом звонке, и об этом утре, когда побледневший, но решительный
будет шагать он к кабинету Анцыферова.
Прокурор сидел за пустым столом, отражаясь в его полированной поверхности.
Он напоминал короля пик. Хотя нет, для короля Анцыферов был несколько жидковат,
скорее валета крестового.
- Рад приветствовать тебя, Леонард, в это прекрасное утро! - с подъемом
воскликнул Пафнутьев от двери.
- Садись, Паша, - проговорил Анцыферов, слабо махнув рукой. Пафнутьев
поразился его голосу - звучал он непритворно скорбна. Всмотревшись в лицо
прокурора, Пафнутьев увидел и усталость, и горечь, и готовность поступить, как
угодно твердо с ним, с Пафнутьевым. - Как провел выходные?
- Знаешь, Леонард, пошли такие белые грибы.., Я был потрясен. Громадные,
чисты, ни единого червячка... А в сумерках светятся, будто изнутри их кто-то
подсвечивает... Кошмар какой-то! Но самое главное - я поймал вот такого окуня, -
Пафнутьев показал, какого окуня ему удалось поймать - от кончиков пальцев до
локтя.
- Надо же... А почему, Паша, ты не спросишь, как я провел выходные?
- Леонард! Скажи, пожалуйста, как ты провел выходные? Уверен, что многим
утер нос, а?
- В основном, мне утирали, Паша, - и опять в голосе Анцыферова явственно
прозвучала усталость. - Почему ты нарушил нашу договоренность, Паша? Почему не
отпустил этого подонка, этого кретина, как мы с тобой и договаривались? Почему
ты всех нас послал к какой-то там матери - и меня, и Колова, и Сысцова?
- Леонард! - вскричал Пафнутьев, но Анцыферов не дал ему продолжить.
- Ты думаешь мы не знаем, кто такой Амон? Думаешь, что ты один такой умный
да проницательный?
- Я так не считаю!
- Если все пришли к тебе на поклон, то это вовсе не значит, Паша, что ты
можешь всех нас посылать подальше.
- Когда вопрос о его освобождении был решен и я оформлял ему пропуск, а
Дубовик уже снял с него наручники, этот Амон начал вести себя совершенно похамски!
Он грозился кровавыми разборками, он такое нес...
- Не надо, - Анцыферов поднял дрожащую ладонь и Пафнутьев понял, что в эти
выходные и прокурору пришлось принять несколько лишних рюмок. - Амон - злобный
пес. И он лает, когда ему это подсказывает его собачий разум, собачья натура,
собачья злоба.
- Леонард! Спроси у Дубовика...
- Заткнись, Паша. Мне плевать на Дубовика и на все, что он скажет. Даже
если бы этот дерьмовый Амон искусал вас обоих в кабинете, ты должен был
отпустить его. Потому что мы так договорились. Мы! А не он!
- Когда Колов...
- Ты думаешь, что Колов бросил своих баб, свои баньки, заботу о бабках и
примчался сюда ради Амона? Он примчался сюда, потому что его послал Сысцов.
Только его просьба имеет значение для Колова, для меня... Я думал, что и для тебя.
- Сысцов мне не звонил! - отчаянно воскликнул Пафнутьев, задыхаясь в
обвинениях и разоблачениях.
- Еще чего не хватало, - усмехнулся Анцыферов. - Ты, Паша, всех нас очень
подвел. Причем, сделал это сознательно, расчетливо, злонамеренно.
- Если этот Амон такая значительная личность, то кто вам мешал отпустить
его без меня?
- Уже отпустили.
- Значит, все в порядке? Справедливость восторжествовала? Закон и право на
высоте? Любимый город может спать спокойно? И видеть сны?
- Паша, - Анцыферов вздохнул, глядя в окно, и его лицо, освещенное белесым
светом серого дня, казалось необыкновенно бледным, даже изможденным, - Паша...
Шутки кончились. Ты знаешь, что произошло с Амоном в эти два дня?
- А что с ним могло произойти в камере? Он под охраной, под защитой...
Посторонних там быть не может.
- Там и не было посторонних. Там были все свои. И камера, Паша, вся
камера... Трахала этого Амона двое суток подряд. Сегодня утром его вывели под
руки.
- Он не мог позволить так обращаться с собой. У него сильно развито именно
мужское начало, - неуверенно проговорил Пафнутьев, потупив глаза.
- Ты не знаешь, как это делается? Они набросили ему на шею полотенце,
придушили настолько, что он начал сучить ногами, а уж потом принялись
использовать.
- Сколько же их там было, в камере?
- Он - тринадцатый.
- А! - обрадованно воскликнул Пафнутьев. - Этим все и объясняется. Чертова
дюжина!
- Заткнись. Трое по дряхлости оказались ни к чему неспособными, а
остальные девять человек поработали на славу. Повторяю, Паша, его вынесли. Его
трахали двое суток... И не только в задницу. Ты понимаешь, о чем я говорю?
- Приблизительно, - кивнул Пафнутьев.
- Чтобы ты понимал не приблизительно, а в полной мере, я тебе кое-что
объясню. Так поступают с теми, кто проходит по делам об изнасилованиях. Почему в
камере решили, что Амон - насильник? У него много недостатков, у него дурное
воспитание и отвратительные привычки, он злобен и безжалостен... Но он не
насильник, Паша?
- У меня есть показания... Его опознала потерпевшая...
- Как об этом узнали в камере?
- Леонард! Ты же знаешь, что у них налажена потрясающая система
оповещения!
- Я знаю первоисточник, Паша. И мы с тобой оба знаем, что я имею в виду. Я
поговорил с конвоирами...
- Он получил то, чем сам грозился.
- Паша, пойми... Мы не говорим об этом ублюдке. Они могли бы его вообще там
придушить и двое суток трахали бы его труп... И меня бы это нисколько не
взволновало... Все это уже бывало. Мы говорим о другом, Паша.
- Слушаю, - Пафнутьев исподлобья глянул на прокурора.
- Ты не годишься для этой должности. Для тебя слишком большое значение
имеет собственное достоинство, собственные суждения о том, о сем...
- Это плохо?
- Очень плохо.
- Почему?
- Потому что ты был в связке. И главная твоя задача - чтобы твое звено
было надежным. Да, Паша, есть закон связки, и ты его нарушил. Ты был
неприкосновенным, пока находился в нашей связке. Теперь неприкосновенности ты
лишился. И у тебя за спиной оказался человек с одной единственной целью в жизни...
Убить тебя. Амон выживет, придет в себя...
- Опущенный?
- Опущенный или приподнятый... Это имеет значение среди уголовников. А он из
другого мира. Из мира, где превыше всего законы кровной мести. Они действуют не
ограниченно во времени, из поколения в поколение... Если увильнешь ты, он будет
добираться до твоих детей, если увильнут они, то его внуки будут добираться до
твоих внуков и рано или поздно перережут их всех. У него отныне одна цель в
жизни. Даже если ты его посадишь на пятнадцать лет, он выживет и сохранит силы,
страсть и ярость. И силы ему будет давать мечта о встрече с тобой. Я бы не хотел
иметь такого врага.
- Если ты все это знаешь, зачем выпустил?
- Во-первых, я выполнил просьбу уважаемого мною человека. Немного
запоздал, но выполнил. А во-вторых, я уровнял ваши шансы, Паша. Теперь вы на
равных. Впрочем нет, его положение более предпочтительное.
- А что, нет другого способа убрать меня?
- Ты подвел многих людей, на тебя глядя ещё кто-то нарушит законы и
обычаи... Такие вещи не должны оставаться безнаказанными. Чтобы в будущем не
случилось подобного с другими членами нашей...
- Банды? - угрюмо подсказал Пафнутьев.
- Чтобы ничего подобного не случилось с остальными звеньями нашей цепи, -
поправил Анцыферов. - Я не всегда поступал, как тебе хотелось, как ты считал
правильным. Но я не стремился нравиться тебе, Паша. У меня другая цель - быть
надежным, не подвести людей, которые мне доверяют, которые мне помогают, которые
выручат и спасут меня, когда я окажусь в беде. А они меня выручат. Мы с тобой в
этом не сомневаемся, да?
- Иногда мы даже в этом уверены.
- Вот-вот. Поэтому я заранее выручаю моих друзей. Ты можешь сказать, что я
расплачиваюсь. Скажи. Это меня не обидит. Да, я заранее расплачиваюсь за её
услуги, которые в будущем мне окажут. Здесь действуют суровые законы, Паша,
может быть, гораздо суровее, нежели в той банде, которую ты только что упомянул.
Ты тешишься словами, а мы делаем дело. В этом наша разница.
- А мне показалось, что я работаю в прокуратуре, - невесело усмехнулся
Пафнутьев.
- Это заблуждение, Паша. Прокуратура - всего лишь прикрытие. Даже деньги,
которые нам здесь платят - это не деньги, это прикрытие, основание, чтобы ты мог
тратить другие деньги, которые здесь можешь делать и, надеюсь, делаешь. Если ты
ловишь иногда преступников, то это всего лишь прикрытие твоей настоящей
деятельности. Пожалуйста, лови, хоть весь город пересажай... Ведь мы с тобой
прекрасно знаем, что посадить можно каждого. Причем, заслуженно. Так вот,
пересажай весь город, но если тебе скажут, что вот этого человека трогать
нельзя, значит, его не трожь.
Пафнутьев сидел молча, разглядывая собственные ладони, словно по линиям
пытаясь определить свою дальнейшую судьбу, предназначение, свой конец. От
утренней свежести и бодрящего чувства опасности не осталось и следа. Гнетущая
тяжесть какой-то беспросветности, безысходности навалилась на него и он,
обмякнув в кресле, смотрел перед собой полуприкрытыми глазами и нельзя было с
уверенностью сказать, понимает ли он вообще о чем идет речь.
- Ты раньше так не говорил, Леонард, - наконец произнес Пафнутьев.
- Раньше мы жили в другой стране, ты этого не заметил?
- Заметил.
- Раньше существовали законы.
- И их исполнители, - добавил Пафнутьев.
- Я о другом, - перебил его Анцыферов. - Существовали законы. Мы могли
называть их справедливыми или нет, демократическими, диктаторскими, какими
угодно. Но они действовали и все им подчинялись. Потом пришли громкоголосые с
подловатыми помыслами люди и сказали, что это плохие законы. Однако, новые не
предложили. Да! - закричали толпы идиотов, - это плохие законы. - Отменить их! -
завопили продажные газетчики, повылезшие из баров, подворотен и камер. Ура! -
закричали толпы идиотов. И в результате мы получили сегодняшний день.
- Хорошо говоришь, - одобрительно кивнул Пафнутьев.
- Я могу говорить ещё лучше, чтобы тебе немного понравиться. Взгляни
наверх! Разве ты увидишь там пример для подражания? Там, Паша, тоже можно сажать
каждого. И тоже обоснованно. Мы с тобой прекрасно это знаем. Но не сажаем. Более
того - принимаем подачки - зарплату за работу, которую не выполняем, нам и
платят за то, чтобы мы её не выполняли, неужели ты этого до сих пор не понял? Мы
служим, Паша! Очнись!
- Я не им служу.
- Твое личное дело - какими словами себя утешать. Но нужно знать
совершенно твердо - это всего лишь утешительные рассуждения. Сути не изменить.
Тебе просто не позволят этого сделать. Уходить тебе надо, Паша.
- Я подумаю.
- Не утруждайся. За тебя уже подумали. Я тебя ухожу.
- Не уйдешь.
- Да? - улыбнулся Анцыферов. - А что же мне помешает?
- Это опасно.
- Для кого?
- Для всей цепочки.
- Ты в этом уверен?
- Да, - Пафнутьев быстро взглянул на Анцыферова. - Да, Леонард. Все, что
ты сейчас сказал, звучит убедительно. Все так и есть. В этом я с тобой согласен.
Но! Это не законы бытия, это исключения. И исключения никогда не станут
законами, как бы широко они ни распространились, как бы соблазнительно ни
выглядели.
- Ты так думаешь? Пожалуйста. Думай так.
- Не трогай меня, Леонард, ладно? Не мешай мне работать. Я ведь тебе не
мешаю... Накладка вышла, согласен. Мог помочь, оказать услугу, не оказал. Уж
больно этот Амон завяз. Открещиваться вам надо от него, а вы торопитесь спасать.
И потом, знаешь... Достал меня этот Амон, достал. Смотри, Леонард, как бы вам не
сгореть на нем.
- Не будем, Паша, о том, кто на чем сгорит... Нам не дано предугадать, как
слово наше отзовется... Хорошо, не будем пороть горячку. Работай... Пока. Но советую
по-дружески - по сторонам оглядывайся.
- С какой целью?
- Подыскивай новое место, Паша.
- А ты, вроде, насчет этого кабинета намеки делал?
- Проехали.
- Жаль... А я уж начал привыкать, - Пафнутьев окинул взглядом стены, шкафы,
большие окна. - Приятное местечко, ничего не скажешь.
- Теплое, - поправил Анцыферов. - Но ты же не ищешь себе теплого места?
- Знаешь, в чем твоя ошибка, Леонард? Настроение сегодняшнего утра,
нагоняй вчерашнего дня, телефонные перебрехи этой ночи - все это ты обобщил
навсегда. И напрасно. Наступит новое утро, потом ещё одно... Появятся новые
проблемы, новые герои, потребуются новые услуги... И два выходных дня растают во
времени.
- Хватит, Паша. Поговорили. Я сказал главное - оглядывайся по сторонам.
Смотри, чтоб Амон за спиной не оказался. Одно интересное место у него сейчас
сильно зудит, но это пройдет. А вот другой зуд останется. И он знает, кто ему
это устроил. Иди, Паша... Лови. Поймаешь - доложишь. Вынесу благодарность. Но
место себе все-таки подыскивай.
Пафнутьев покинул кабинет Анцыферова с тяжелым чувством, что бывало с ним
нечасто. Ощущения правоты, злой, яростной, отчаянной правоты, с которым он
входил к прокурору, уже не было. Его охватило раскаяние. Да, в оправдание можно
сказать, что он выполнил служебный долг, не поддался бесцеремонному давлению,
задержал опасного преступника, воспрепятствовал его незаконному освобождению,
проявил и рвение, и добросовестность...
Все это он повторил себе не один раз, но успокоение не приходило, доводы
не утешали и не снимали досадливого недовольства собой. Он не привык оценивать
свои поступки по служебным обязанностям.
Существовал более высокий отсчет - он подвел людей, которые на него
надеялись. Пусть они будут бесчестными, корыстными, опутанными преступными
связями, пусть они сами относились к нему не самым лучшим образом, все это было
не столь важно. Анцыферов понял, куда нужно ударить Пафнутьева, где его болевая
точка, и этот удар он нанес: "Ты обещал, мы на тебя надеялись, а ты обманул".
Все. Остальное не имело никакого значения. Ведь Анцыферов не упрекнул за
пренебрежение служебными обязанностями, он знал, что этим Пафнутьева не
заденешь, он его мордой в пренебрежение человеческими ценностями...
Вышагивая по своему кабинету, покряхтывая от досады, постанывая, словно от
сильной физической боли, Пафнутьев искал и не находил объяснения, довода,
который бы оправдал его в собственных глазах. Надо же как бывает - сделал свое
дело, поступил справедливо, правильно, а душа болит. И по матушке послал он
Анцыферова подальше, чтоб тот даже мысленно не корил его, не уличал, ещё раз
произнес про себя все слова, которые говорил Анцыферову, только более подробно и
убедительно - не помогало.
И наконец, что-то забрезжило, возник довод, который вроде бы смягчал его
вину - своими действиями Пафнутьев не только ответил на вызов, брошенный ему
лично, причем, брошенный каким-то кретином, недоумком, убийцей, своими
действиями он защитил того же Анцыферова, тех же начальничков, которые стояли за
ним. Если Амон вот так использует их расположение, если он позволяет себе
бравировать знакомством с ними, значит и их он не слишком ценит. Да, это
проявилось - в чем-то он даже презирал своих благодетелей. А они, догадывались
ли они об этом? Или же им это безразлично? Да, и Анцыферов сказал об этом
открытым текстом. Значит, был человек, которого Амон уважал, преклонялся,
которому служил. И это не генерал Колов, не Анцыферов и не Сысцов.
Это Байрамов.
И не в состоянии больше терпеть тяжесть в душе, Пафнутьев тут же
отправился к Анцыферову и высказал ему свои доводы, горячась и перебивая самого
себя. Анцыферов слушал молча, рисуя карандашом какие-то замысловатые фигуры,
переплетающиеся, наслаивающиеся и составляющие какой-то несуразный клубок. Может
быть, он нарисовал клубок преступлений?
- Все? - спросил Анцыферов, когда Пафнутьев замолчал.
- Вроде, все, - несколько смущенно ответил Пафнутьев, не ожидавший от
Анцыферова такого долготерпения.
- Это хорошо, Паша, что ты пришел покаяться...
- Я пришел не каяться, а объясниться. Я не отрекаюсь ни от своих слов, ни
от своих действий. И ни о чем не сожалею. Мне важно, Леонард, чтобы ты понял
мотивы моих действий.
- Паша, я тебе уже говорил и повторяю снова - мне безразличен Амон со
своей развороченной задницей. Меня попросили о небольшом одолжении, я обещал, но
не выполнил. Вот и все.
- Но выпуская Амона сегодня утром, ты спросил у меня, каково мне было его
задержать? Каково мне было его вычислить? Как мне вообще удалось узнать о его
существовании?
- Нет, не спросил. По той простой причине, что мне все это не интересно.
- Хорошо, - опять начал яриться Пафнутьев. - Но выпуская Амона, ты знал,
что этим подвергаешь смертельной опасности меня?
- Да, я это понимал.
- И то, что Амон опасен не только для меня, что он вообще для людей
опасен, ты тоже понимаешь?
- Да, Паша.
- К тебе надо присмотреться, Леонард.
- С какой целью?
- Чтобы узнать, на кого работаешь.
- Я и так могу тебе это сказать, и присматриваться даже ко мне не нужно.
- Скажи.
- На себя, Паша. Если тебе так важно знать подобные мелочи, отвечаю не
задумываясь - работаю на себя. Можешь сказать, что под себя. Это неважно. Ты что
же думаешь, в этой России, как её иногда называют полузабытым древним словом, в
стране, где отменены законы, где президент совершает государственный, переворот,
а потом именно в этом обвиняет тех, кто перевороту воспротивился... Неужели ты
думаешь, что в этих условиях можно думать ещё о чем-то, кроме самого себя?
Пафнутьев некоторое время молчал, стараясь сдержаться и не произнести
слов, о которых потом будет жалеть.
- Есть единственный выход, достойный выход из этого положения, - наконец
проговорил Пафнутьев.
- Поделись.
- Делать свое дело. Тихо, спокойно, изо дня в день, ковыряясь в носу или
ещё где-либо. Не ожидая ни благодарностей, ни славы, ни признания, ни денег.
Просто изо дня в день делать свое дело.
- Очень хорошо, Паша, что ты это понимаешь. В другое время, в другой
стране тебе бы цены не было, а так... Извини. Идет, Паша, развал. Мы скатились в
массовое разграбление всего, что ещё осталось на этой земле. Люди дичают и
сбиваются в стаи...
- В банды, - поправил Пафнутьев,.
- Да, - согласился Анцыферов. - Так будет точнее. Одичавшие, брошенные,
голодные собаки сбиваются в стаи. Одичавшие, обманутые, брошенные собственным
правительством, голодные люди сбиваются в банды, чтобы попытаться выжить. Только
попытаться, потому что ни у кого нет уверенности в том, что выжить удасться... Как
видишь, я понимаю, что происходит за этими окнами. Наш с тобой вывод, Паша,
одинаков. Но это не мешает каждому поступать по-своему.
- Хорошо, что ты это понимаешь.
- И я рад, что мы поговорили с тобой сегодня. Теперь мы можем поступать
свободнее по отношению друг к другу, верно? Нас теперь мало что может
остановить, да, Наша? - Анцыферов оторвал взгляд от своего клубка преступлений
на листке бумаги и улыбчиво посмотрел на Пафнутьева.
- Если, Леонард, ты ещё что-то хочешь добавить, - добавь. Я охотно тебя
выслушаю.
- Нет, я все сказал. Теперь твоя очередь.
- А я промолчу, - Пафнутьев улыбнулся широко, легко, освобождение. - Как
говорят умные люди, несказанное слово - золотое.
- Вот и тебя, Паша, на золото потянуло. Желтый - цвет прощания, верно?
- Цвет разлуки, - поправил Пафнутьев, выходя.
Теперь, вышагивая из угла в угол, Пафнутьев не кряхтел и не стонал. Пришло
чувство правоты, ощущение уверенности, холодящее, бодрящее ожидание опасности.
Да, - думал Пафнутьев, - да! Все мы сбиваемся в банды хотим того, или нет,
часто даже не догадываясь, что мы уже не сами по себе, не просто так, мы уже
задействованы, мобилизованы, мы уже в банде и не можем вести себя, как нам
хочется, не можем поступать, ни о чем не думая. Мы в банде и должны подчиняться
жестким законам банды. Даже если по простоте душевной, по глупости или
самонадеянности, ещё не знаем, что давно являемся членами той или иной банды, но
уже изменились наши поступки, все наше поведение уже изменено и выстроено с
учетом законов банды. И скажи нам кто-то, что мы в банде, что мы круты и
безжалостны, что мы превыше всего ставим законы и благополучие банды... Можем даже
оскорбиться, обидеться, вознегодовать. Мы живем по законам банды, даже в ней не
участвуя, её ненавидя, презирая и отвергая.
Ну, хорошо, из чувства приличия мы называем наши банды компаниями,
командами, клубами... Но так ли уж важно словечко, если предполагается подчинение
общим законам, общак, даже если во главе стоит не пахан, не главарь, а просто
лидер - образованный, утонченный, авторитетный. И этот лидер набирает себе в
команду людей по единственно важному в банде признаку - верность общим целям и
готовность идти на что угодно за вожаком, за паханом, за президентом.
Но что происходит дальше - страна покрывается бандами, страна попадает под
их власть. Команды у прокуроров, торгашей, артистов эстрады, банкиров,
президентов и депутатов. Со своими группами охраны, группами прикрытия, с
телохранителями из бывших боксеров и каратистов, со своими вышибалами денег,
заказов, долгов, времени на телевидении. И постепенно, как бы мы к этому не
относились, мы усваиваем бандитскую нравственность, бандитские честность,
порядочность, достоинство. И забываем, забываем, а потом и отвергаем истинную
честность, истинную порядочность, великодушную и снисходительную, порядочность
без насилия.
Все, Павел Николаевич, все, дорогой... Хватит. А то что-то ты уж больно
круто взялся за наше многострадальное общество, - Пафнутьев сел за свой стол,
придвинул телефон, набрал номер.
- Гражданин Халандовский?
- Он самый, - раздался в трубке неуверенный голос.
- Гостей ждете?
- Гостям всегда рады, Паша.
- Едут к вам гости, едут.
- С ветерком? - улыбнулся Халандовский в предчувствии приятной беседы.
- С ветерком и навеселе, - решительно ответил Пафнутьев и, положив трубку,
направился в угол, где на стоячей вешалке просыхал намокший под утренним дождем
плащ.
Далеко Пафнутьев не ушел, не удалось ему быстро добраться до Халандовского
и отвести душу после утренней нервотрепки с Анцыферовым. Едва он сбежал со
ступенек прокуратуры, как навстречу ему шагнул оперативник.
- Разговор есть, Павел Николаевич, - сказал Николай, протягивая руку. -
Интересный, между прочим, разговор.
- Прямо сейчас, прямо немедленно?
- Как скажете, Павел Николаевич...
- Ладно, - вздохнул Пафнутьев. Не было у него ни желания, ни сил снова
возвращаться в прокуратуру. Он с тоской оглянулся на крыльцо, с которого только
что спустился, посмотрел на поджидающую его машину, и, наконец, блуждающий его
взор уперся в улыбающееся лицо оперативника. - Ладно, Коля... Поговорим по дороге,
- он махнул рукой Андрею в машине, дескать, пойду пешком Поднял воротник плаща,
сунул руки в карманы, ссутулился, сразу сделавшись похожим на несчастного,
забитого жизнью служащего какой-то захудалой конторы. - Что у тебя?
- Цыбизова.
- Помню, Изольда Федоровна. Жива?
- Жива, но я не думаю, что так будет продолжаться слишком долго. За
последние три года она застраховала двадцать семь машин. Из них двенадцать -
наиболее престижные. "Девятки", "восьмерки", "семерки"...
- Из них угнано? - спросил Пафнутьев.
- Семь. Из двенадцати.
- Неплохой показатель А остальные машины?
- Хлам По-моему, хозяева даже мечтают, чтобы их машины угнали, чтобы
получить страховку...
- Если мечтаю г, значит угонят Не угонщики, так сами Насобачились. Дурное
дело нехитрое Что Цыбизова? Ты любишь её по-прежнему?
- Гораздо меньше - Что так?
- Хахаль у нее. На черном "мерседесе". Со спутниковой связью. С баром и
телевизором. С водителем и телохранителем.
- А чье тело он хранит?
- Тело хахаля.
- Как его зовут?
- Байрамов. Морда жирная, зуб золотой, улыбка до ушей, волосы в бриолине.
Слышали о таком?
- Немного. Тебе за ним не угнаться.
- Да уж понял, - хмыкнул Коля, поправил клеенчатую кепочку, перепрыгнул
через неглубокую лужу на тротуаре. - Розы подарил нашей красотке, целый букет.
Тысяч по пятнадцать-двадцать за штуку. Специально пошел на рынок и спросил цену...
Так что букет ему обошелся тысяч в двести.
- Молодец, - одобрил Байрамова Пафнутьев. - Я думал о нем хуже. А если
тратит такие деньги на цветы женщине.. Хороший человек. А что Цыбизова, не
обижает его, не огорчает?
- Нет, с этим у них все в порядке.
- Не мелькал ли в их компании невысокий широкоплечий парень с короткой
стрижкой, в темной одежде, с неприветливым выражением лица.
- Мелькал. Его зовут Амон. Он у этого Байрамова не то охранником, не то
водителем...
- Что же он так неосторожно, что же он так опрометчиво, - пробормотал
Пафнутьев. - Так нельзя, дорогой.
- Вы о ком, Павел Николаевич?
- О Байрамове. Он совершенно не уважает противника, он не берет его в
расчет. Это плохо. Так нельзя.
- Может быть, он и не подозревает о существовании противника?
- Да, скорее всего... Послушай, Коля... Тебе это больно, я знаю, но все-таки...
У этого Байрамова с Цыбизовой... Постель? Дела? Торговля?
- По-моему, всего понемногу. И постель, и дела.
- Не ошибаешься?
- Влюбленное сердце не обманешь, - горестно Николай постучал по тому
месту, где, как ему казалось, у него билось влюбленное сердце.
- Зомби у неё больше не появлялся?
- Вроде, нет.
- Сама она спокойна как и прежде? Порхает? Щебечет? С ветки на ветку?
- Я перемен не заметил. Разве что появился Байрамов... Морда широкая, зуб
золотой...
- Ты уже говорил, - Пафнутьев остановился под козырьком заколоченного
киоска. Его, похоже, облюбовали какие-то бойкие торгаши, но развернуться им не
дали - киоск подожгли, внутри он выгорел дотла, но его железный каркас,
сработанный из железнодорожного контейнера, уцелел. По городу в последнее время
появилось немало таких вот выгоревших помещений - подвалов, ларьков,
изготовленных из гаражей, арки в старых домах, заложенные кирпичом и
оборудованные под магазины Народ продолжал бороться за социальную справедливость
- так, как он её понимал. Поджигатели оставались непойманными, продавцы не
жаловались, а сумма ущерба не интересовала ни тех, ни других А Пафнутьев знал
наверняка, что частенько продавцы и поджигатели - одни и те же лица. Заметали
следы ребята, заметали следы старым дедовским способом - красного петуха под
собственный зад. Ищи-свищи-доказывай!
- Разбегаемся? - спросил оперативник, истомившись в затянувшемся молчании.
- Подожди, - Пафнутьев с привычным безразличием на лице смотрел на
пробегающих прохожих, на лужи, на неиссякающий поток машин. - Послушай, -
повторил он и опять замолчал.
- Слушаю внимательно, - улыбнулся оперативник.
- А не сделать ли нам такую вещь... Не провернуть ли нам такую забавную
штуку...
- Не возражаю, - опять поторопил Пафнутьева собеседник.
- Не суетись... Такая вот мыслишка посетила... А не поставить ли нам под окна
Цыбизовой машину? Хорошую машину, "девятку", а? В приличном состоянии, с
небольшим пробегом, а? Поставить её так, чтобы она с улицы не видна была, но из
окон Цыбизовой - как на ладони? Если они действительно завязаны на угонах, у них
же зуд по всему телу начнется на второй день!
- Ловля на живца?
- Да, но машина должна быть под круглосуточным наблюдением.
- Можно проще.. Установить график, чтобы "девятка" стояла, к примеру, под
её окнами только с семи до девяти вечера. Дескать, кто-то к кому-то приезжает
каждый день на это время. И потом опять уезжает. Она человек грамотный и на
второй же вечер все поймет - приезжает любовник к девице-красавице. Пока они
воркуют, машина стоит И на эти два часа подключать ребят - пусть бы присмотрели.
- Да, так лучше.
- Тут в другом опасность... А если они в самом деле её угонят? Не
расплатимся, Павел Николаевич.
- Придумай с ребятами что-нибудь... Мотор, к примеру, не заведется. Или
тормоза не сработают. Или рулевое управление откажет.. Ведь технически это
осуществимо?
- Вполне Уж если подобные вещи случаются с исправными машинами, то здесь и
сам Бог велел, Нашкодить сумеем. Починим ли потом, трудно сказать, но сломать -
сломаем.
- И с завтрашнего вечера машина будет стоять?
- Если поднатужиться, то можно уже и сегодня выставить нашу "девятку" на
обозрение.
- Поднатужься. Если что понадобится - подключай меня.
- Вечером позвоню, доложу, - оперативник протянул руку.
- Давай, Коля. Вперед и с песней, - Пафнутьев крепко пожал холодную мокрую
ладонь оперативника и поддернув поднятый воротник плаща, шагнул под мелкий
осенний дождь.
Не сложилось у Андрея с Викой, не сложилось. То ли она слишком уж
отличалась от Светы и любое её слово его как-то задевало, то ли слишком уж он
близко принял Свету, как единственно возможную для него женщину и все, что с ней
было связано, воспринималось им как некая истина, с которой можно только
сравнивать. А скорее всего не отошел он еще, продолжал жить событиями прошлого
года, даже не замечая этого.
Поначалу он вообще не воспринимал Вику всерьез. Появился рядом человек, ну
и пусть. Вроде, неплохой человек, красивая девушка, не дура, не злобная, не
спесивая. Но он не мог избавиться от ощущения, что все стоящее, что у него могло
бы быть в жизни, уже было, и теперь возможны только заменители, протезы истинных
чувств. По молодости Андреи не знал еще, что не бывает единственной любви, не
бывает единственно правильных чувств. Все возвращается, многое повторяется с
какими-то отклонениями от того образца, который ты познал в самом начале своей
жизни. К Вике он относился явно без трепета, скорее терпя её, как терпят
шаловливого щенка, готового в любую минуту опрокинуться на спину, лизнуть в
щеку, куснуть за палец, но решительно отодвигают в сторону, когда он становится
слишком уж докучливым.
Изменилась Вика за последний год, сильно изменилась. Люди, знавшие её
раньше, узнавали с трудом. Исчезли торчащие в стороны малиновые волосы,
сделавшись мягкими и светлыми, они покорно улеглись на плечи. Лежали в шкафу
среди старого хлама сверкающие химическими красками колготы, свисающие до колен
свитера. Теперь на ней был строгий серый костюм, белая блузка, а вместо
кроссовок с вывернутыми наружу языками, на ногах у Вики были черные кожаные
туфельки на невысоких каблуках. Она и внутренне изменилась - сделалась строже,
сдержаннее, к ней уже невозможно было обратиться панибратски, похлопать по плечу
или ещё по какой-нибудь соблазнительной части тела, а этих самых соблазнительных
мест, как это заметил Пафнутьев ещё в прошлом году, у неё стало ещё больше,
поскольку все поглощающий свитер валялся без дела.
Вика понимала, что Андрею в его состоянии сейчас нужен не вызов, не
бравада, не девушка своя в доску. Она должна была стать просто красивой
женщиной, которая понимает его лучше, чем кто бы то ни было. После той ночи,
когда он остался у неё и казалось, что все определилось надолго, если не
навсегда, Андрей попросту исчез. Он сразу почувствовал, что в чем-то важном она
сильнее его, отчаяннее, готова идти дальше, без раздумий и колебаний. Он так не
мог. Но не мог признать и её превосходства. Скорее всего, истина находилась гдето
здесь, где-то рядом.
Она не звонила Андрею, а вот к Пафнутьеву время от времени заглядывала.
Чувствовала Вика, понимала, что Пафнутьев видит её насквозь со всеми слабостями,
желаниями и что она ему нравится. Да он этого и не скрывал, говорил открытым
текстом, но так решительно, что его слова вполне могли сойти за шутку. Но Вика
знала - у его слов только форма шутливая, только форма, что Пафнутьев все
говорит всерьез.
Придя к нему в очередной раз. Вика заглянула в дверь и, увидев посетителя,
хотела было тут же скрыться, но Пафнутьев её остановил.
- Заходи, Вика! - крикнул он даже с некоторой поспешностью. - Этот человек
долго не задержится" он уже попрощался.
И действительно, едва посетитель услышал эти слова, тут же поднялся,
поклонился, прижав красноватые ладошки к груди, словно прося простить его за
неуместность появления, и пятясь, пятясь отошел к двери, открыл её не то задом,
не то спиной, и с тем пропал.
- Я не помешала?
- Помешала, - кивнул Пафнутьев. - Ему помешала. А меня спасла. Это наш
эксперт. Он приходил взять денег на водку, а тут ты. Лишила его всех планов и
надежд.
- Но не навсегда же?
- Нет-нет, он через пять минут опять заглянет сюда, узнать не ушла ли ты.
Но ты ведь не уйдешь через пять минут?
- Надеюсь продержаться.
- Эх, Вика, Вика, что ты с собой делаешь, - простонал Пафнутьев, усаживая
гостью к приставному столику. - Негуманно ты себя ведешь. Можно сказать, даже
безжалостно.
- А что я такого делаю? - она испуганно заморгала.
- Хорошеешь, - скорбно произнес Пафнутьев.
- Ну, ладно... Больше не буду!
- Я тебе таких указаний не давал, таких пожеланий не высказывал. Поэтому
не надо. Хорошела до сих пор? Вот и продолжай этим заниматься. Я не знаю более
достойного занятия для красивой женщины.
- Это вы обо мне?
- ао ком же еще? - Пафнутьев пошарил глазами по кабинету. - Других тут не
вижу.
- Ох, Павел Николаевич, если бы мне об этом напоминали хотя бы изредка!
- Я готов этим заниматься с утра до вечера, - твердо заверил Пафнутьев.
- А что мешает? - спросила Вика без улыбки и их взгляды встретились. Оба
были серьезны.
- Я человек служивый, - спрятался Пафнутьев за шутку. - Было бы указание.
- Считайте, что вы его уже получили.
- Ох, Вика... Все эти твои штучки заставляют мое сердце время от времени
попросту останавливаться.
- Какие штучки, Павел Николаевич? - и Вика так захлопала невинными своими
глазами, что сердце Пафнутьева и в самом деле готово было остановиться. Но он
решительно взял себя в руки.
- Не надо нас дурить, Вика. Не надо нас дурить. Знаешь, какой я умный? Ты
даже представить себе не можешь, какой я умный. Иногда самого ужас охватывает.
- Представляю, - сказала она, закинув ногу на ногу.
- Боже! - воскликнул Пафнутьев.
- А что такое? - не поняла Вика.
- Да у тебя, оказывается, и коленки есть! И какие коленки!
- Какие есть, - скромно сказала Вика, одернув юбку.
- Что Андрей? - спросил Пафнутьев отлично сознавая, что этого вопроса
задавать не следовало, но он решил быть честным по отношению к своему юному
другу.
- Не знаю, - холодновато ответила Вика, ответила не только на этот вопрос,
но и на все последующие, связанные с Андреем, связанные с кем бы то ни было,
кроме Пафнутьева. Он понял. Помолчал.
- Ну ничего... Никуда он, бедолага, от нас не денется. Все хорошо, Вика.
Знаешь, у законченных наркоманов, да и у начинающих тоже, бывает так называемая
ломка. Это когда заканчивается действие одной дозы наркотика и уже хочется,
мучительно, нестерпимо хочется новой дозы. Страдания человек испытывает
совершенно невероятные. Вот и у него сейчас идет такая ломка.
- Сколько же ему можно ещё ломаться?
- Это от него не зависит, это от организма. Как природа-мама определит,
так и будет. А мы со своими жалкими потугами во что-то вмешаться, что-то
изменить, ускорить, замедлить... Можем только помешать. Он чувствует, что прежний
наркотик кончился, действие его ослабло, но боится себе же признаться в этом.
Ему кажется, что здесь есть что-то нехорошее. Он ошибается. Тут все нормально.
Так и должно быть. И никак иначе.
- Павел Николаевич, - проговорила Вика каким-то другим тоном, - скажите
лучше... Как вы поживаете? Что вас тревожит, что радует, что тешит?
- На все твои вопросы отвечаю одним словом - А мои. Твой сосед. Меня
радует, что удалось познакомиться с ним довольно плотно, но меня тревожит то,
что некоторые люди, - он поднял глаза к потолку, выпустили его... Напрасно. Ох,
напрасно. Но меня тешит полная неопределенность - они не знают, как им быть
дальше... Ну, да ладно. А тебя он не тревожит?
- Пока нет... Пропал куда-то. Вся компания съехала с квартиры. Тишина.
- Они в самом деле съехали или просто затихли?
- Съехали. Я на их двери укрепила волос... Если бы дверь хоть раз открылась,
я бы сразу это поняла. Не открывалась. Мой волос все эти дни остается на месте.
- Легли на дно, - сказал Пафнутьев с огорчением. - Ну, ничего, проявятся,
крючок мы забросим уже сегодня вечером. Клюнут. Или лучше сказать - проклюнутся.
Тебе не хочется поменять квартиру? Я бы мог посодействовать?
- И это советуете вы? Начальник следственного отдела?
- Да, Вика. Это советует тебе начальник следственного отдела. Человек,
который кое-что знает.
- А им вы не хотите посоветовать поменять квартиру? Посодействовать в
этом? На более удобную, с зарешеченными окнами, с хорошей охраной, с регулярной
кормежкой? А, Павел Николаевич?
- Именно над этим и работаю.
- Успешно?
- Очень.
- Тогда я остаюсь в своей квартире.
- Смотри, Вика... Мне бы спокойней спалось, если бы я знал, что ты не рядом
с ними...
- Павел Николаевич! - весело рассмеялась Вика. - Вы вынуждаете меня
говорить неприличные вещи... Мне бы тоже спокойней спалось, если бы я знала, что
вы рядом! Игра слов, да?
- Видишь ли, - смутился Пафнутьев и довольно заметно покраснел, - в каждой
шутке есть только доля шутки.
- А все остальное? Правда?
- Да. Шутка - это только форма. А содержание... Содержание остается
неизменно суровым. У меня тоже напрашиваются игривые слова... Но мне не хотелось
бы их произносить игриво... А то мы все шутим, шутим, все боимся, как бы нас
всерьез не приняли, как бы...
Резкий телефонный звонок прервал Пафнутьева.
- Слушаю, - сказал он уже другим голосом, суховатым и требовательным.
- Тут опять наш приятель не очень хорошо себя ведет, - Пафнутьев узнал
голос стукача Ковеленова.
- Ив чем это выражается?
- Зверское избиение без видимых на то оснований, - помолчав, ответил
Ковеленов. - Не знаю, выживет ли...
- Кто? - недовольно спросил Пафнутьев. Что-то не нравилось ему в
сегодняшнем разговоре со стукачом, что-то настораживало. Ковеленов явно выпадал
из своего обычного чуть снисходительного насмешливого тона Впрочем, это могло
объясняться и необычностью обстановки, неудобством расположения телефонной
будки, мало ли чем еще...
- Жертва, - ответил Ковеленов напряженным голосом. Обычно он говорил
легко, как бы слегка посмеиваясь и над собой, и над той таинственностью, к
которой прибегали оба, скрывая ото всех на свете свою связь, свое
сотрудничество. Так уж у них установилось с самого начала - даже самое важное
сообщать походя, бесцветным голосом, с улыбкой, а то с этакой кривоватой
ухмылкой, какая бывает у людей, жалующихся на несварение желудка, запор или ещё
какую-нибудь хворь, о которой-то в приличном обществе и сказать неловко.
- Я там нужен? - спросил Пафнутьев.
- Решайте... Думаю, для общего образования и не помешает... А там уж вам
виднее, как оно и что...
Пафнутьев все больше настораживался. С одной стороны сам звонок говорил о
том, что Ковеленов продолжает работать, сообщает ему о местонахождении человека,
которого он ищет, и в то же время в его словах явно звучало какое-то несмелое,
замаскированное предостережение.
- Из наших там есть кто-нибудь?
- Есть... Но они, по-моему, не знают как им поступить, как жить дальше...
- Они его взяли?
- Повода не находят. Вот если помрет, или ещё чего пострашнее с нею, то
есть, с жертвой случится, тогда, глядишь, и это самое... - продолжал мямлить
Ковеленов.
- Мне кого-нибудь прихватить с собой?
- Не помешает, хотя хватает тут вашего брата, - ответил Ковеленов с
легкой, но четко услышанной заминкой. И Пафнутьев ещё больше озадачился - такая
заминка проскакивает, когда человеку кто-то подсказывает, что говорить.
- Ты там один?
- Нет.
- Кто еще?
- Да много разных...
- Кого много? Твоих ребят, моих, случайных?
- Всех хватает.
- Ничего не понимаю! - резко сказал Пафнутьев в трубку.
- Я тоже.
- А сам-то ты не попался?
- Трудно сказать...
- Даже так... Хорошо... Еду.
- Может не стоит? - произнес Ковеленов странно вымученным голосом и этим
окончательно сбил Пафнутьева с толку.
- Приеду разберусь. Откуда звонишь?
- Тут телефон случайно целый оказался, как раз в тылу кинотеатра "Пламя".
Сквер, скамейки, мокрые, правда, замоченные, деревья... И будочка телефонная
стоит... Дверь сорвана, стекла выбиты, как после бомбежки, а телефон, как ни
странно, работает... Я возле большой клумбы, здесь в центре сквера большая клумба
с красными цветами, они, по-моему, и зимой красным цветом цветут...
- Знаю!
- Вот здесь и развернулись печальные события, - уныло тянул Ковеленов.
- Для кого печальные?
- Для меня, конечно. А потом... Потом, кто его знает, кого эти события
засосут, затянут, поглотят...
- Ладно, еду.
- Мне подождать?
- Подожди, но в сторонке. В дело не лезь. Вообще, постарайся не возникать.
- Нам всем этот совет не помешает, - произнес Ковеленов загадочные слова,
но пока Пафнутьев соображал, как их понимать и что за ними стоит, он сам уже
положил трубку. Помолчал, глядя в телефонный диск. Что его насторожило в этом
разговоре, что было непривычным? Ковеленов говорил о клумбе с красными цветами и
сказал, что они, по его мнению, цветут чуть ли не всю зиму... Непонятно. Ковеленов
в разговоре допустил какой-то сбой, нарушение связности... Но Ковеленов не
допускал сбоев. И проскочило у него ещё одно словечко - замоченные скамейки.
Замоченная, значит, насильственно убитая скамейка? Или он просто нашел
возможность вставить в разговор само слово - "замоченный"? То есть, убитый. Кто
убитый? Он сам, Ковеленов? Но я с ним разговаривал и это был именно Ковеленов...
Кто же ещё убитый, о ком он открыто сказать не мог?
Пафнутьев наскоро попрощался с Викой и вышел на улицу. В сквере,
расположенном в тылу кинотеатра "Пламя", он был через пятнадцать минут.
Кинотеатр стоял пустой, облезлый, афиш не было, фильмы здесь давно не крутили.
Как и во всем городе - явные следы запустения, разложения, умирания страны. В
громадных стеклах здания он увидел лишь разноцветные блики заморских машин - из
кинотеатра устроили автосалон. Но возле здания Пафнутьев ничего странного,
неожиданного не увидел. Бродили мокрые парочки под зонтиками, по привычке
приволокшись к кинотеатру, на остановке троллейбуса сидели старухи с
двухколесными сумками, набитыми пустыми бутылками - видимо, возвращались с
промысла по окрестным кустам. Старухи смотрели прямо перед собой уставшими от
жизни глазами и никакого волнения на их сморщенных лицах Пафнутьев не обнаружил.
Где-то в глубине сквера топтались несколько парней в кожаных куртках... Прогуливал
какую-то, мокрую несчастную болонку старик с тростью. И все.
Пафнутьев удивился, ещё раз обошел вокруг холодного кинотеатра - ни драки,
ни скопления народа, ни самого Ковелецова он не увидел. Пройдя по дорожке в
сторону клумбы, он нашел телефонную будку, о которой говорил Ковеленов. Все
правильно - дверь сорвана, стекла выбиты, но трубка... Тут он столкнулся с первой
неожиданностью - трубка висела как-то уж очень безжизненно, так работающие
телефоны не выглядят. Он подошел поближе, заглянул за будку. Все нормально -
грязь, пакеты, небольшой филиал общественного туалета. Пафнутьев вошел в будку,
взял трубку, послушал - она молчала. Телефон не работал. И похоже, не работал
уже давно. Разбитые стекла, прожженный, расплавленный сигаретами диск, гвоздь,
безжалостно вколоченный в монетную щель... Видимо, здесь самоутверждалось молодое
поколение, выбравшее пепси-колу и рыночную экономику.
Пафнутьев уже хотел было выйти из будки, но не успел - сильный удар по
затылку сразу пригасил и восприятие и желание сопротивляться. Последняя связная
мысль его была словно для протокола осмотра места происшествия: "сильный удар в
затылочную часть головы твердым тупым предметом, предположительно молотком".
И он медленно сполз на мокрое дно будки. Пафнутьев уже не видел, не
ощущал, как прямо по аллее к будке бесшумно подъехала черная легковая машина и
двое ребят в кожаных куртках, которые совсем недавно без дела топтались у
рекламного щита, подхватили его под руки и, не церемонясь, затолкали на заднее
сидение. Дверца захлопнулась, машина дала задний ход и бесшумно проехав сотню
метров по пустынной аллее, усыпанной ракушечником, соскользнула на проезжую
часть.
Старухи, сидевшие на троллейбусной остановке, ничего не заметили, ничем не
взволновались - продолжали смотреть прямо перед собой, положив на сумки-коляски
тяжелые руки со вздувшимися венами. Продолжал мерно вышагивать старик с мокрой
болонкой, а парочки под зонтиками целовались, шептались и касались друг друга
холодными мокрыми щеками.
Пафнутьев приходил в себя медленно, словно бы по частям. Первое, что он
ощутил, был холод, озноб во всем теле. Наверно, холод и ускорил возвращение
сознания. Было такое ощущение, словно все тело овевал холодящий сквознячок.
Пафнутьев понял, что он раздет. Это его озадачило, и он начал настойчиво
пробиваться к сознанию, пытаясь понять, как он оказался в таком положении, что
произошло. Постепенно вспомнил разговор с Ковеленовым, кинотеатр "Пламя", там
связные воспоминания обрывались. Значит, там меня и прихватили, подумал он. И
тут же в памяти всплыл металлический каркас телефонной будки, куда его заманили
и откуда он уже не смог выйти сам. Из будки его уже выволакивали.
Попытавшись открыть глаза, Пафнутьев ощутил тяжесть века и понял, что один
глаз его подбит. Это уже хорошо, Павел Николаевич, если так дальше пойдет,
вспомнишь, кто ты есть на этом свете. Открыв уже оба глаза, осмотревшись, он
понял что раздетый лежит на полу. Под ним нет никакой подстилки, нет даже
простыни. Шея затекла, рука, придавленная тяжеловатым телом, онемела. Пафнутьев
попытался было как-то её высвободить, но это ему не удалось. Сделал ещё одну
попытку, еще, пока понял - на его запястьях наручники. Ноги тоже оказались
связанными так, что он не мог сдвинуть одну ногу относительно другой. Это могло
означать только одно - ноги скрутили проволокой.
Как раз напротив его лица светилось окно, шторы были отдернуты в сторону.
Пафнутьев не увидел за окном никаких подробностей - ни ветвей деревьев, ни
столбов, ни проводов. Значит, он в квартире большого дома, на каком-то этаже, не
ниже шестого. Так и есть - из-за стены послышался еле уловимый, но все-таки
различимый гул лифта. Но были и другие звуки, раздражающе громкие, словно
изрубленные ритмичными ударами. Прошло какое-то время, прежде чем Пафнутьев
понял - работает телевизор. Медленно, по миллиметру сдвигая голову в сторону, он
наконец смог увидеть и экран, с которого неслись безудержно радостные вопли.
Понятно, наступило время бездумных воплей, под которые тряслись, корчились,
подпрыгивали и извивались эстрадные исполнители. Пафнутьев застонал и попытался
снова вернуть голову в прежнее положение, чтобы не видеть беснующейся на экране
толстой негритянки с потной спиной и вислым животом. Но когда экран закрыла не
то ножка стола, не то чья-то нога, он с новой силой ощутил боль в левой части
затылка.
Опять слева, - подумал Пафнутьев, но почему именно боль слева его
озадачила, вспомнить не мог. Просто пробормотал про себя - опять слева. Наверно
простонал он слишком громко, потому что совсем рядом возникло движение, что-то
пошевелилось перед, его лицом на фоне светлого квадрата окна. И лишь заметив это
движение, Пафнутьев понял, что он в комнате не один. Всмотревшись, он увидел за
столом человека - тот по всей видимости и смотрел на мелькающий экран
телевизора.
Подвигав кожей головы, Пафнутьев ещё раз убедился, что удар нанесен сзади,
в левую часть затылка, причем, сочащаяся из раны кровь пропитала волосы и они
прилипли к полу.
- Что, начальник, жив? - услышал он голос, показавшийся ему знакомым, но
вспомнить, где он слышал этот голос, кому он принадлежал, Пафнутьев не смог. -
Совсем слабый начальник пошел... - Не дождавшись ответа, человек за столом
отвернулся.
Едва пробудившись, сознание быстро возвращалось к Пафнутьеву. Он уже видел
вокруг себя комнату, довольно захламленную, хотя и пустоватую. Кроме стола,
телевизора в углу и дивана в комнате ничего не было. Так бывает в квартирах, где
живут недолго, временно, ничем себя не связывая и при необходимости съезжая за
десять минут. Человек за столом, похоже, что-то ел. Да, так и есть. Глядя в
экран телевизора, в мелькающие черные тела, человек время от времени отрезал
ножом кусок колбасы и совал его в рот. На экран он смотрел с полнейшим
равнодушием, просто для того, чтобы хоть за что-то зацепиться взглядом. Ни
Пафнутьев, ни его состояние, его, похоже, не интересовали.
- Давай-давай, - проговорил он через некоторое время. - Оживай... Тебе пора
уже и ожить. Повреждения, конечно, есть, в, таких делах без повреждений не
бывает... Но для жизни не опасно.
- Думаешь, пора? - спросил Пафнутьев только для того, чтобы произнести
какие-то слова и убедиться, что у него это получится. А кроме того, ему хотелось
вовлечь человека в разговор, заставить его ещё что-то произнести и вспомнить,
вспомнить, наконец, кто это, при каких обстоятельствах они встречались. И ещё не
вспомнив, он вдруг с ужасом осознал, что это враг, смертельно опасный,
безжалостный, и что скорее всего, его, Пафнутьева, ждет самое страшное, что
можно себе вообразить.
- Не могу же я тебе делать маленький чик-чик просто так... - говоривший не
отрывал взгляда от телевизора, не прекращал медленно жевать и в словах его не
было ни гнева, ни угрозы, ни злости. Лишь будничная раздумчивая озабоченность -
в самом деле, резать человека в бессознательном состоянии нехорошо, неинтересно.
- Ты должен видеть, понимать, - он сунул в рот очередной кусок колбасы, - тебе
надо знать, что происходит, почему, зачем, чем все закончится...
- А чем закончится?
- Хороший вопрос, - человек за столом удовлетворенно кивнул. - Плохо
закончится... Резать буду. Ты же и сам понимаешь, что отпускать тебя никак нельзя.
Пафнутьев закрыл глаза, чтобы не видеть беснующихся на экране негритянских
тел, подсвеченных разноцветными фонарями. Он узнал человека за столом.
Это был Амон.
Вот почему у него затылок поврежден с левой стороны... Как же ты, Павел
Николаевич, влип, как же ты попал сюда такой предусмотрительный да
проницательный? И внезапно в памяти возник Ковеленов. Да, позвонил Ковеленов и
сказал, что происходит непонятное, невнятное... И он, как последний дурак,
помчался узнать, что же там непонятного происходит. Узнал, ублажил свое
любопытство, пижон недорезанный. Теперь-то похоже, недорезанным тебе отсюда
никак не выбраться. По кускам, похоже, тебя выносить будут. Ковеленов... Он был
многословнее, чем обычно... И еще... Он несколько раз намекал об опасности...
Замоченная скамейка, клумба с кроваво-красными цветами, стоящими всю зиму... Более
внятно он сказать не мог, наверняка во время разговора сзади стоял Амон, уперев
нож под лопатку... Тут особенно не поговоришь. Эх, был бы Андрей! С этим Амоном он
управляется на удивление легко. Значит, вначале они просекли Ковеленова, видимо,
тот перестарался, засветился... Прокололся. Выдать им Ковеленова никто не мог,
поскольку о нем никто не знал. Или все-таки знали? - похолодел Пафнутьев от этой
мысли. Неужели Анцыферов? Да, он мог знать...
- Ну что, начальник, все вспомнил? - спросил Амон, не отводя взгляда от
экрана.
- Ничего не помню, - Пафнутьев попытался лечь поудобнее, но ничего у него
не получалось. Скованные наручниками руки, связанные ноги не позволяли даже
повернуться с боку на бок.
- Не надо шевелиться, - сказал Амон. - Не люблю, когда шевелятся.
- Ладно, - проворчал Пафнутьев. - Любишь, не любишь...
Амон поднялся из-за стола, его ноги приблизились к самому лицу Пафнутьева.
Тот увидел совсем рядом узкие носки начищенных туфель. Вот один из носков как бы
оторвался от пола и с силой ткнулся ему в зубы. Но не слишком сильно. Пафнутьев
почувствовал резкую боль, вкус крови во рту.
- Нехорошо лежишь, - пояснил Амон. - Я не бью тебя, начальник, я только
поправил немного, чтоб тебе удобнее было. А то голова у тебя была повернута
некрасиво, будто она уже немного отрезана. А сейчас голова красиво лежит... Как
живая, - он хмыкнул и черные остроносые туфли отдалились. - Плохо вспоминаешь,
старый, наверно, стал, - донеслось до Пафнутьева уже из коридора. - Совсем
старый, негодный... Женщины тебя любили, начальник?
- Они и сейчас меня любят.
- Нет, сейчас они тебя уже не смогут любить... Как можно любить отдельно
голову, отдельно туловище...
Пафнутьев промолчал. В словах Амона все время прорывались страшноватые
намеки, но он убеждал себя, что тот просто пытается его припугнуть. Но понимал
Пафнутьев, ясно понимал - Амону действительно нельзя выпускать Пафнутьева живым.
- Сейчас покажу тебе одну вещь, начальник, одну такую веселую картинку... И
ты сразу все вспомнишь, сразу голова твоя станет умной, - Амон прошел по всей
видимости в ванную, и тут же появился в комнате с каким-то свертком. Вначале
Пафнутьев лежал с закрытыми глазами, а когда шаги Амона приблизились к самому
его лицу, подумал, что сейчас будет удар и даже зажмурился от предчувствия. Но
удара не последовало. Открыв глаза, он увидел Амона с каким-то несуразным
свертком. Слабый шелестящий шорох раздался совсем рядом, возле его лица
опустилась какая-то тяжесть. Что это, зачем, как понимать? - Пафнутьев
сообразить не мог. Красноватый целлофановый пакет стоял на полу, а Амон словно
ожидал, когда Пафнутьев сам все поймет.
И он понял.
И содрогнулся от ужаса.
В пакете лежала окровавленная человеческая голова. Лица он не мог
различить, но что это голова с пропитанными кровью волосами, в этом сомнений не
было. Глаза у головы были полуприкрыты, рот искажен, других подробностей сквозь
целлофановую пленку Пафнутьев различить не мог.
- Кто это? - спросил Пафнутьев, делая безуспешные попытки отодвинуться от
жутковатого свертка.
- Не узнаешь, - с огорчением проговорил Амон. И, присев, начал медленно
разворачивать сверток. Пафнутьев сжался в ужасе и, желая знать все до конца, и в
то же время, опасаясь этого. Он уже стал понимать, что не зря, не случайно Амон
приволок из ванной эту голову, что имеет она для него какое-то значение, именно
для него, для Пафнутьева.
На Амоне была белая рубашка с длинными незастегнутыми рукавами и пакет он
разворачивал осторожно, стараясь не запачкаться. И, наконец, весь целлофан
сдвинут вниз...
Пафнутьев с трудом, но узнал, узнал отделенную от туловища человеческую
голову.
Это была голова Ковеленова.
- Ну вот, теперь узнал... - удовлетворенно проговорил Амон. - Да, это твой
человек. Нехорошо он повел себя, какой-то любопытный. И помощник плохой... Мне
сказали, что он на тебя работает, я вначале не поверил... Ножичком его немножко
поколол, он и признался... Слабый человек, - приговаривая, Амон опять выровнял
пакет и, взяв его за верх, отнес в ванную. - Никто не узнает, что за человек
такой был, никто искать не будет... И виноватых нету, правильно, начальник?
Пафнутьев, как никто другой, знал о зловещих находках, которые все чаще
попадались и в самом городе, и в окрестностях. На свалках, в мусорных ящиках, в
урнах, даже в автобусах и троллейбусах находили сумки, мешки, рюкзаки с частями
человеческих тел. Начинать следствие по этим находкам было почти невозможно,
проходили иногда недели, месяцы, прежде чем тело удавалось собрать по частям, а
уж о том, чтобы опознать его, установить, как звали этого бывшего человека...
Раньше, всего несколько лет назад такого не было. Наступила какая-то
новая, невиданная степень озверения в обществе. Обычная ссора, причин которой
потом никто и вспомнить не может, приводила к самым страшным последствиям - удар
кухонным ножом, удавка из проволоки, в ход шли утюги, как горячие, так и
холодные, молотки, топоры для разделки мяса. И протрезвев, увидев последствия
своего минутного гнева, человек, естественно, думал над тем, как избавиться от
трупа. И не придумывал ничего лучшего, как разделать его на куски и разбросать
по городу.
А тут ещё начались разборки между торгашами, авантюристами бизнесменами
первого поколения, между банкирами и кредиторами, поставщиками и покупателями,
между транспортниками и производителями, ворами и скупщиками краденого... В
результате не было дня, чтобы где-то в городе не нашли руку, ногу, ухо. Самое
напряженное время начиналось весной, при таянии снегов. Из снега появлялись
такие жуткие находки, что народ цепенел и замыкался.
- Его уже ребята по частям разнесли, - пояснил Амон. - Голова только
осталась. Я попросил, чтобы оставили голову, тебе хотел показать, порадовать.
- Ну, показал, порадовал, а дальше?
- Следом пойдешь, начальник.
- Это как? - спросил Пафнутьев, но похолодел внутри, потому что понял все,
понял, но разум отказывался принять и согласиться с услышанным.
- Да вот так же.
- Неужели убьешь?
- Зачем убивать? - удивился Амон. - Какие-то слова ты, начальник,
говоришь... Видел, как барашка разделывают? Нет? Разве его убивают? Нет. Его
разделывают. Сначала горлышко, - Амон повертел в воздухе ножом, - потом надо
кровь спустить... Ну, а уж в конце разделка.
- Ты же кровью все зальешь?
- Зачем тебе думать об этом, начальник? В ванне все сделаю. Кровь твою
смою, а потом сам ванну приму... Понимаешь, только после этого я буду знать, что
смыл позор. Буду лежать в теплой воде и думать, как по канализации течет твоя
горячая, справедливая кровь... А! - воскликнул Амон и глаза его сверкнули. До
этого он говорил тусклым безразличным голосом. И это было самым страшным. Амон
не грозил, не устрашал, просто объяснял, что будет дальше и по тому, как без
интереса рассказывал, Пафнутьев понял, что так все и будет, ему совершенно
безразлична жизнь Пафнутьева.
- Ты меня не убьешь, - произнес Пафнутьев, скорее успокаивая самого себя.
- Начальник, ты меня наказал... Сильно наказал. Несправедливо. Знаешь, что
со мной в камере было?
- А что с тобой было?
- Не надо быть таким хитрым, начальник. Раньше надо было хитрить. Ты все
знаешь. И что мне после этого делать? Как мне дальше жить?
- Не знаю... Сам виноват. Пропуск из прокуратуры был у тебя в руках.
- Э, начальник... Это все подробности. Главное то, что было и то, чего не
было. А ты знал, что будет в камере. Потому и отправил меня туда. Знал?
- Сам все испортил... - Пафнутьев отвечал чуть в сторону, не напрямую. А
Амон, не получая прямого ответа, злился, терял самообладание, ему хотелось
получить от Пафнутьева ясное признание вины.
- Ты знал, что бывает в камере с новичками?
- Пропуск был у тебя в руках.
- Ага... Не отвечаешь, - кивнул Амон. - Ну и не надо.
- Развяжи меня, - сказал Пафнутьев твердо, но знал - не будет этого. И в
самом деле, Амон его, слов попросту не услышал.
- Завтра утром твою голову найдут... Где ты хочешь, чтобы её нашли? Могу
выполнить последнюю просьбу. Хочешь - на базаре, в мусорном ящике, среди гнилых
отходов... Хочешь - в клумбе, среди цветов... Очень красиво будет! Твой фотограф
этот, алкоголик, хорошие снимки сделает. А хочешь, начальник, найдут твою голову
в прокуратуре, а? Прямо на твоем рабочем столе. Очень будет интересно - голова
есть, а где же остальное? - Ха-ха! - рассмеялся Амон, но как-то мрачно,
невесело.
Пафнутьев напрягся, пытаясь хоть немного ослабить путы на ногах, но
связали его умело.
- Скажи, начальник, что испытывает барашек, когда режут его на шашлык? Не
говори ничего, ты не знаешь. Барашек испытывает счастье и глубокую благодарность
человеку, который его режет. Да, начальник, это точно, не сомневайся. Если его
режут, значит, он участник общего праздника, несет людям радость, все счастливы,
когда кушают хороший шашлык, когда кушают его печень, его яйца, поджаренные на
костре... Барашка любят, говорят хорошие слова, пьют вино, улыбаются... А какая у
барашка другая судьба? Заболеет и сдохнет где-нибудь в горах. Он будет валяться
там, гнить, его кушают черви, растаскивают насекомые. Во все стороны расходится
плохой запах и все бы отворачивались от него, обходили бы стороной, говорили бы
про него нехорошие слова. А если бы его задрал дикий зверь? Половину съел бы,
половину выбросил, растащили бы его кишки по кустам вокруг... Это было бы лучше?
Нет, начальник, барашек должен радоваться, когда видит хороший нож в руках
умелого человека.
- Чего же тянешь?
- Звонка жду, - просто ответил Амон. - Должен один хороший человек
позвонить. Как будет команда, так мы с тобой быстро все проделаем. Конечно,
немножко больно, но недолго, совсем недолго. Самое неприятное ты сейчас,
начальник, переживаешь, потом все и быстрее, и лучше. А сейчас ты ждешь,
боишься, думаешь, может быть, Амону денег предложить, может быть, перед Амоном
на колени упасть, а может его немного напугать и он отпустит... Нет, начальник,
ничего этого делать не надо. Денег у меня хватает, ещё нужно будет - завтра
сделаю в десять раз больше. На колени тоже падать не надо... Я в камере на колени
падал... Не сжалились. И пугать меня не надо. Поверишь, начальник - ничего не
боюсь. Ничего.
- Кто должен позвонить? - спросил Пафнутьев.
- Сказал бы, но не могу, не моя тайна. Ты его знаешь, ты много про него
слышал хороших слов, читал про него, видел его по телевизору... А как зовут... Зачем
тебе знать? Вот позвонит, я оттащу тебя в ванную, открою тебе горлышко, все
лишнее стечет... Голову с собой унесу, а все, что останется, можно потом. На
машине куда-нибудь забросим. К весне найдут.
- Недалеко от рынка со двора неделю назад машину угнали... И человека ножом
убили. Сзади ударили, в спину. Твоя работа?
- Моя, - кивнул Амон, глядя на экран. - Он сам виноват... Сидишь с ребенком
- сиди. Зачем в чужие дела лезешь? И машина не твоя, чужая машина. И людей не
знаешь... Зачем лезешь?
- Наследил ты там, - обронил Пафнутьев.
- Не может быть... Я чисто работаю.
- Наследил, - спокойно повторил Пафнутьев. - Отпечатки пальцев оставил.
- Я ни к чему не касался!
- Касался. А полгода назад, на Никольском шоссе... Когда машина сгорела...
Тоже ножом в спину... Твоя работа?
- Давно было, не помню... На Никольском шоссе? Машина сгорела? А, вспомнил...
Он плохо поступал... Начал выведывать, высматривать, вопросы задавать... Настоящие
мужчины так не поступают.
- А кто это был?
- Не знаю... Зачем мне знать? Но что могу сказать, скажу. Спрашивай,
начальник. Ни на одном допросе я столько не скажу. Все выложу, только чтобы было
тебе интересно в последние минуты жизни.
Что оставалось Пафнутьеву, как не спрашивать? В этом что-то забрезжило,
если не спасение, то хотя бы какая-то оттяжка, отсрочка.
- Ты откуда?
- Ха, сам же сказал, что я с гор. Пусть будет по-твоему.
- Сколько вас?
- Безработных не держим, для дела сколько надо...
- Человек двенадцать, я думаю...
- Правильно думаешь... Я не считал, но что-то около того.
- Кто ваш шеф?
- А ты не догадался? Я же почти назвал его...
- Догадался.
- Вот и хорошо. Теперь ты и сам понимаешь, что жить тебе дальше нельзя.
- Похоже на то... Сколько машин берете в месяц?
- Через день получается. В среднем.
- Куда же вы их столько?
- О, начальник, - Амон поднялся, уменьшил звук телевизора, но совсем не
выключил, из чего Пафнутьев заключил, что бесовские пляски на экране Амону не
менее интересны, чем разговор с ним, с Пафнутьевым. - В какую сторону ни плюнь -
граница. Прозрачная граница, начальник! А там другая милиция, другой прокурор,
следователь, гаишник.. - Деньги все любят.
- И все уходит туда?
- Иногда разбираем, когда есть возможность... Это ещё выгоднее, дороже
получается.
- Куда же тебе столько денег?
- Мне не нужно, другим нужно... Здесь обойдутся, там потребуются.
- Если деньги не нужны, зачем ввязался?
- Разве это вопрос... Как судьба решила, так и будет. Ты вот тоже ввязался,
зачем? Не знаешь. И я не знаю. Интересно стало - ввязался. Денег вволю, работа
есть, ребята хорошие... Торговать не люблю, воровать не люблю, водку терпеть не
могу... В карты не играю... Что остается делать?
- А женщины?
- А! Женщины мне нравятся... Почти все. Но я им не нравлюсь. За деньги идут
на что угодно, что ни прикажешь, делают... Но мне так не нравится. А девочку вашу
я все-таки трахну, - Амон лениво сунул в рот кусок колбасы. - И не хочется, а
надо... Иначе жить не смогу. Все, кто руку приложил к моему позору, свое получат.
И друг твой, этот каратист-шмаратист, кто он там, не знаю... Он тоже получит.
Знаешь, что я сделаю? Я девочку эту вашу трахну у него на глазах. Чтоб они при
этом друг дружке в глаза смотрели. А его в это время тоже будут трахать... Мы
кончаем, а они друг другу в глаза смотрят... А на столе твоя голова будет лежать,
красиво, да? - Амон рассмеялся.
Пафнутьева пробрала дрожь, но уже не от холода. Он понимал, что Амон все
это может проделать. И ничто его не остановит, ни перед чем он сам не
остановится. Ему и требуется такое вот запредельное издевательство, чтобы
успокоиться, и постараться забыть обо всем, что с ним случилось в тюремной
камере.
- Прокурора ещё в угол посади, чтобы и он все видел.
- Зачем? - удивился Амон. - Прокурор наш человек. Думаешь, он не знает,
где ты сейчас? Знает.
- Сообщили? - спросил Пафнутьев.
- А как же... Через час он уже все знал. Правда, адреса не знает. Ни к чему
ему это. Прокурор все-таки, неизвестно, как себя поведет.
- И что же он, обрадовался?
- Нет... Опечалился.
- Но слова произнес какие-то? - спросил Пафнутьев, не мог остановиться. То
ли профессиональное чувство сыграло в нем, то ли больной, предсмертный интерес,
желание знать все о своей собственной смерти, со всеми подробностями, которые её
сопровождают.
- Сейчас скажу, - Амон задумался. - Как же он сказал... Грамотно так...
Человек образованный... Вспомнил! - обрадовался Амон. - А что, говорит, другого
выхода не было? Не было, - отвечает ему мой шеф. - Я бы все-таки не стал этого
делать, - говорит твой прокурор. Но, знаешь, как сказал? Не очень настойчиво...
Чтобы совесть свою успокоить.
- Думаешь, у него есть совесть?
- Есть, - кивнул Амон. - Но такая, знаешь... Тренированная. Вроде, как
презерватив - на любой член натянуть можно, в любую дырку затолкать...
- Да, это на него похоже, - согласился Пафнутьев с этой необычной
характеристикой Анцыферова. - А Колов?
- И Колов знает. Наш человек, ты же сам видел, как он меня обнимал... Я у
него в баньке парился... Сначала начальство, потом нам позволили.
- Значит, купил их твой хозяин? - произнес Пафнутьев без вопроса, скорее
утвердительно.
- Ага, - кивнул Амон. - Купил. И не очень дорого... Жадные оказались. Еще
хотят. Они все время хотят, им все мало, понимаешь? Даже когда не заработали -
хотят. Но теперь им хорошо заплатят.
- За что?
- А за меня, начальник! Я же на свободе...
- Байрамов команду дал? - спросил Пафнутьев самым невинным голосом, на
который был только способен - в наручниках, со связанными ногами, лежа на голом
полу.
- Не я же, - ответил Амон, не отрывая взгляда от телевизора. Потом как-то
весь замер, медленно с улыбкой повернулся к Пафнутьеву, некоторое время смотрел
на него с удивлением. - Хитрый ты, начальник. Очень хитрый. С тобой опасно
разговаривать.
- Чего тебе бояться... С мертвецом разговариваешь.
- Я даже самому себе это имя не произношу. Ни вслух, ни в мыслях, понял?
Много болтаете, все вам надо вслух назвать, любую вещь, любого человека...
Нехорошо это. О некоторых людях даже думать нельзя. Есть он и все, понял?
Ответить Пафнутьев не успел, хотя и вертелся у него на языке неплохой
вопросик - резко зазвонил телефон. Амон, не торопясь дожевал, подошел к
аппарату, поднял трубку.
- Да, это я, - проговорил он. - Слышу хорошо, - и после этих слов
замолчал, вслушиваясь в то, что ему говорили.
Пафнутьев с замиранием сердца всматривался в Амона, понимая, что в эти вот
самые секунды решается его судьба. Или же Амон примется немедленно отделять ему
голову от туловища, или же займется более срочными делами. Сознание Пафнутьева
натренированное, умеющее улавливать малейшие отклонения в тоне разговора,
определять скрытый смысл в молчании, позе человека, в самых невинных словах, на
этот раз оказалось бессильным. Амон никак не выражал своего отношения к
услышанному. Он не думал, не волновался, не сомневался, ни на чем не настаивал и
ни от чего не отказывался, являя собой какое-то своеобразное записывающее
устройство. Он просто слушал и время от времени каким-то звуком лишь
подтверждал, что он на связи, все понимает и принимает к сведению.
- Хорошо, - сказал Амон, наконец, и положил трубку. На Пафнутьева он даже
не взглянул, тот действительно был для него лишь барашком. А недавняя
откровенность лишь подтверждала - участь следователя решена окончательно.
Амон посмотрел на часы, щелкнул лезвием ножа, сложил его и сунул в карман.
Из прихожей он вернулся уже в кожаной куртке. Значит, собрался уходить, -
обрадовался Пафнутьев, но тут же его обожгла другая мысль - а если он уйдет
отсюда уже с его головой? Амон, не глядя на пленника, прошел в другую комнату и
оттуда вернулся ещё с одним парнем - заспанным, всклокоченным, недовольным.
- Вставай, начальник, - сказал Амон бесцветным голосом. - Вставай,
дорогой.
Пафнутьев не пошевелился.
Амон беззлобно, но сильно ткнул его ногой в лицо. Пафнутьев дернулся,
попытался повернуться, но парни подхватили его под руки и поволокли в коридор.
Пафнутьев изо всей силы рванулся, но единственное, что ему удалось - он всем
телом грохнулся на пол.
- Ай, как нехорошо, как нехорошо, - смеясь, пробормотал Амон. - Послушай
меня, начальник, если будешь себя плохо вести, твою голову никто не узнает. Она
вся опухнет, покроется синяками и ссадинами... Потом люди будут говорить... Ах,
какой плохой Амон! Как он бил бедного начальника! А что мне сказать, как
оправдаться? Сказать, что начальник сам бился головой об пол и совсем испортил
свою голову, так что её никто и узнать не может?
Так сказать, да? Никто не поверит, все будут ругать Амона, будут обижаться
на него за плохое поведение . Все будут говорить, что голову он отрезал хорошо,
но зачем так её испортил...
Пафнутьев лежал на полу вдоль узкого коридора, зажатый с двух сторон
парнями и не мог сделать ни одного движения.
- Он думает, что ты его кончать будешь, - сказал второй парень.
- Ничего он уже не думает... Люди в таком положении уже не думают, - ответил
Амон. - Слышишь, начальник! Ты ошибаешься... Я не буду тебя сейчас кончать... Еще
поживешь немного, совсем немного... А потом будет немножко больно... Команда
поступила - голову твоего друга надо унести из дома. Нехорошо, когда в одной
квартире сразу две головы соберется... Вставай, дорогой, полежишь немного в ванне.
А то вдруг гость какой зайдет... А ты голый лежишь... Неприлично, все-таки. Опять
будут говорить, что Амон виноват.
Пафнутьев больше не сопротивлялся. Его затолкали в маленькую комнатку,
освещенную слабой лампочкой, опрокинули в ванную, так что он рухнул в это
чугунное корыто, зажав руки тяжелым своим неповоротливым телом.
- Кричать будешь? - спросил Амон.
- Буду.
- Тогда я тебе что-нибудь в рот запихну... Но боюсь, что ты задохнешься...
Зачем мне твоя мертвая голова? Мне живая нужна, чтобы глаза твои я видел, чтобы
кровь по моим пальцам бежала... Кровь врага лечит все раны - и душевные, и
физические... Пока не умоюсь твоей кровью, начальник, мне не выздороветь, это я
знаю точно. Я же больной... Вот скажи, видно, что я больной?
- Видно, - прохрипел Пафнутьев. - На расстоянии видно.
- Шутишь, начальник? Это хорошо. Кричать будешь?
- Не буду.
- Договорились. Если закричишь, мой друг, вот он стоит, будет бить тебя по
голове тяжелыми предметами.
- Там в комнате гантели есть, - добавил второй парень.
- - Гантели? Это хорошо, только не очень старай... Но все-таки я что-нибудь
в рот ему запихну...ут где-то грязные трусы валялись или носки... А, начальник? Что
хочешь - носки или трусы?
- Сказал же - не буду кричать! - взъярился Пафнутьев от сознания полной
своей беспомощности.
- Ладно-ладно, не надо злиться... Ты лучше о Боге подумай, о том, какие
грехи совершил в жизни, - Амон взял влажноватое полотенце и, перетянув
Пафнутьеву рот, затянул на затылке прочный узел, сдавив больное место. Пафнутьев
простонал сквозь зубы, но промолчал. - Видишь, какой я добрый... А то все говорят
- Амон злой, Амон злой... Это после твоей камеры, начальник, я стал таким добрым.
Видишь, дошло до меня, что насилие над человеком совершать - это плохо, это
тяжело переносится... Отдыхай, дорогой, - Амон вышел вслед за парнем из ванной и
выключил свет.
Пафнутьев оказался в полнейшей темноте. Хлопнула входная дверь - Амон
вышел, скорее всего с сумкой, в которой сочилась кровью голова бедного
Ковеленова. Пафнутьев не столько услышал, сколько почувствовал, что с той
стороны двери" затаился второй парень, оставшийся в квартире. В одну секунду
неожиданно вспыхнул свет и распахнулась дверь - Пафнутьев лежал с закрытыми
глазами в той же позе, в которой его оставили несколько минут назад.
Успокоившись, охранник отошел, опять выключив свет и заперев дверь. Пафнутьев
успел заметить, что запор на двери сделан неплохо - рядом с ручкой была
привинчена мощная никелированная щеколда. Она была неплохо сделана каким-то
умельцем. Ее толщина, петли, надежные шурупы не оставляли сомнений - вывернуть
её он не смог бы и с развязанными руками, разве что высадил бы вместе с дверью.
Изможденный, с разбитой головой и скованными руками, брошенный в холодную
ванну в каком-то сжатом, неудобном положении, Пафнутьев забылся в тяжелом
бредовом состоянии, как вдруг опять вспыхнул свет и распахнулась дверь -
охранник опять проверял, все ли в порядке. Убедившись, что никаких
неожиданностей от пленника ждать не приходится, он, успокоенный, снова запер
дверь и выключил свет, Его шаги затихли во второй комнате и в квартире
Установилась полная тишина. Сколько ни вслушивался Пафнутьев, он не мог уловить
ни единого звука. Парень скорее всего опять лег. Пафнутьев решил, что у него
есть примерно полчаса времени до того, как вернется Амон, до того, как охранник
его снова решит проверить...
Полчаса. Это страшно много и совершенно ничего.
"Вставай, Пафнутьев, вставай, дрянь безмозглая! Вставай, дурака кусок!" -
попытался как-то подстегнуть себя Пафнутьев, но ни призывы, ни оскорбления не
придали ему сил. Единственное, что удалось сделать, это с неимоверными усилиями
перевернуться на спину. Сдавленные наручниками руки да ещё под весом его
тяжелого тела болели. Перевернувшись на спину, он хотя бы принял какое-то
осмысленное положение, не лежал трупом, мешком, не лежал, как лежат на обочинах
дорог сбитые машинами люди.
Когда его заталкивали сюда, он успел заметить, что ванная сделана в
современном стиле - когда один длинный гусак использовался и для рукомойника и
для наполнения ванны - стоило его лишь повернуть в сторону. Это замечательное
инженерное решение, позволявшее размер ванной свести до одного метра свободной
площади, тем не менее, имело и свои недостатки - длинная, сантиметров тридцать
труба, как её ни крути, всегда находила несколько сантиметров мертвой зоны,
когда вода уже не текла в раковину, но ещё не достигала ванны. У Пафнутьева дома
была точно такая же система, её достоинства и недостатки он изучил
предостаточно, когда ему приходилось срочно сматываться из дома, пока не
прибегали со скандалами и угрозами залитые им соседи.
Лежа на спине, Пафнутьев постарался соскользнуть по дну ванны как можно
дальше вперед, так чтобы ногами можно было дотянуться до кранов. И через
некоторое время это ему удалось - подняв ноги, он нащупал голыми ступнями ручки
кранов. На ощупь нетрудно было определить, в котором из них идет горячая вода, в
котором холодная. Он попытался открыть воду, уперевшись ступней в кран - не
получилось, слишком плотно он был завинчен. Как он понял, в этой квартире жил
неплохой хозяин и многое здесь было переделано - добротно, надежно, надолго. В
этой ванне тоже ничего не болталось, не подтекало.
В следующей попытке Пафнутьев попытался ручку крана с короткими рожками,
торчащими в стороны, обхватить скрученными проволокой ступнями, завести ручку
между ступнями. Рожки были острыми, конструкторам и в голову не приходило, что
кому-то придется открывать крап ногами, да ещё и связанными. Наконец,
превозмогая страшную боль, Пафнутьеву удалось затолкать ручку крана между
ступнями и чуть повернуть его. После этого пришлось все повторять сначала -
высвобождать ручку, выворачивать сколько было можно ноги, перехватывать ручку и
снова заталкивать её между ступнями, и снова поворачивать. Так продолжалось раз
пять, пока он не почувствовал, что из крана побежала тонкая струйка воды. Она
была холодная и немного освежила его пылающие ступни. После этого он нашел в
себе силы сделать ещё несколько поворотов крана. Теперь из него шла сильная
струя.
Пафнутьев почувствовал, что ванная постепенно наполняется холодной водой.
Теперь его задача заключалась в том, чтобы передвигая гусак, найти тот небольшой
просвет, когда вода, ещё не достигнув раковины, но уже выйдя из зоны над ванной,
пошла бы на пол. Па это у него ушло немного времени, несколько минут. И по шуму
он понял - вода идет на пол. Ему повезло - на полу лежало какое-то тряпье,
грязная одежда, и струя, попадая на этот ворох, падала почти бесшумно,
растекаясь по полу, проникая во все щели, дыры, отверстия, какие только могли
оставить нерадивые строители, пьяные пэтэушники, криворукие отделочники.
Теперь оставалось только ждать и молить Бога, чтобы подольше не приходил
Амон, чтобы крепче заснул его охранник. В ближайшие полчаса мокрые пятна должны
появиться на потолках нижнего этажа и слабонервные, взвинченные, гневливые
граждане примчатся выяснять отношения. Если, конечно, в квартирах на нижнем
этаже кто-то окажется дома, если он будет достаточно скандальным. В этом был
расчет Пафнутьева и все его надежды.
Протягивая время от времени ноги, Пафнутьев нащупывал холодную струю и ещё
раз убеждался, что вода идет, куда надо, мимо раковины, мимо ванны, прямо на
пол, что напор достаточный. И снова затихал, боясь неосторожным движением
произвести какой-нибудь звук, привлечь внимание охранника, похоже, задремавшего
у телевизора.
Но проходила минута за минутой, вода текла беспрепятственно и никто к нему
не заглядывал. Если дверь в ванной подогнана не очень плотно, а подобные двери
никогда плотно не подгоняются, значит, вода уже должна просочиться в коридор, в
прихожую, на кухню. И если она не нашли щели здесь, она найдет их там, и
наверняка просочится, должна просочиться на нижний этаж.
Не имея возможности ничего больше сделать для своего спасения, Пафнутьев
мысленно благодарил и бригадира, продававшего цемент при строительстве, и
пэтэушников, которые из лени и неистребимой страсти пакостить и шкодить, могли
положить плиты перекрытия насухо - тогда бы вода по оставленным щелям текла с
этажа на этаж, рождая в душах соседей жажду мщения.
Ему в голову пришла ещё одна затея - свесив ноги за край ванны, упершись
головой в стенку, он начал выталкивать неповоротливое свое тело из ванны,
пытаясь одновременно перевернуться на живот. Прошло несколько минут страшных
усилий и это ему удалось - он стоял на полу, на коленях и был так счастлив,
словно удалось вообще вырваться отсюда. После этого он приподнялся на ноги и
попытался лицом нащупать ручки кранов. А нащупав, постарался за них зацепить
полотенце, которым был затянут его рот. Полотенце соскальзывало, он бился лицом
о краны, разбивая в кровь брови, нос, но снова и снова цеплял ткань за краники и
сдвигал, сдвигал полотенце по миллиметру, пока рот его не оказался свободным.
Пафнутьев жадно вдохнул воздух, приник к струе и сделал несколько глотков, потом
подставил голову под струю.
Слух Пафнутьева обострился настолько, что он слышал малейшие звуки в
квартире, голоса На площадке, даже, кажется, крики детей во дворе дома. Но он
ждал возбужденных голосов на площадке, ждал звонка в дверь...
Этих звуков не было.
Он ожидал, что соседи начнут колотить шваброй в потолок, бить молотками по
трубам отопления - и этого не было. Вода продолжала течь, но в ванне не
скапливалась, значит уходила в прихожую, на кухню, растекалась по комнате. И
если охранник до сих пор не прибежал, значит, действительно заснул.
И наконец, наступил момент, когда Пафнутьев услышал возбужденные голоса на
площадке. Женские, мужские, готовые скандалить, возмущаться, жаловаться. И ещё
через некоторое время раздался звонок в дверь. В квартире было тихо, никто не
торопился открывать. С площадки опять позвонили, дольше, настойчивее. И лишь
тогда в комнате послышалось какое-то движение, потом Пафнутьев услышал
проклятия, - видимо, охранник, проснувшись, увидел воду на полу.
Дальше началось что-то невообразимое - в дверь стучали ногами, звонили,
ничего не понимающий охранник метался по квартире, через дверь пытался успокоить
соседей, но те убедившись, что в доме люди все-таки есть, колотили ногами ещё
сильнее, истеричнее. Ворвавшись в ванную и увидев стоящего на коленях
Пафнутьева, охранник размахнулся, чтобы ударить его, но в это время снова
раздался звонок, и он бросился на площадку, чтобы успокоить соседей.
Едва Пафнутьев услышал щелчок открываемого замка, едва он понял, что дверь
открыта, он заорал так, как не орал никогда в жизни, и, наверно, уже никогда так
орать не сможет. Не дано человеку дважды в жизни кричать с такой яростью, с
такой надеждой на спасение, с таким желанием спастись.
- Помогите! - орал Пафнутьев, высунув голову яз ванны.
Дверь на площадку была тут же, в двух метрах, и соседи прекрасно его
слышали, а, услышав, наверняка ощутили, как по их спинам пробежали мурашки
ужаса. - Убивают! Помогите! Милиция!
Голоса на площадке на мгновение затихли и воспользовавшись этой тишиной
Пафнутьев заорал снова, так что кажется даже сорвал голос, но нет, набрав
воздуха, он заорал вновь, хрипло и безнадежно, не произнося слов, только рев
раненого зверя.
Дверь на площадку захлопнулась и в ванную ворвался взбешенный охранник.
Теперь в его глазах уже не было сонного безразличия - была злоба, но был и
страх. Он не знал что делать, все переменилось так быстро и так необратимо, что
он просто не знал, что предпринять. И сделал единственное, на что был способен -
со всего размаха ударил Пафнутьева по лицу, принялся снова натягивать ему на рот
сползшее полотенце, по у него ничего не получалось - Пафнутьев вертел головой,
извивался всем телом, склонившись, прятал голову от ударов. В дверь беспрестанно
звонили, колотили ногами, Пафнутьев слышал, что голосов на площадке стало
больше, видимо, люди выходили из других квартир. Наверняка кто-то уже звонил в
домоуправление, в милицию.
Оставив Пафнутьева, охранник бросился в комнату, притащил сумку, начал в
панике бросать в неё вещи, потом рванулся к телефону, но не успел набрать номер,
как Пафнутьев, собравшись с силами, снова заорал так, что голоса на площадке
опять смолкли и тут же в дверь начали колотить с удвоенной силой. Тогда
охранник, потеряв самообладание, схватил гантелю и снова ворвался в ванную.
Размахнувшись, он с силой опустил железную гантелю Пафнутьеву на голову. Но за
секунду до того, как потерять сознание, Пафнутьев услышал как на площадке
грохнул выстрел. И, опрокидываясь в ванную, он успел лишь подумать - неужели
Амон?
А когда открыл глаза, то увидел, что все ещё лежит в ванне, но руки его
свободны, ноги тоже развязаны, а над ним, перекрывая лампочку, так что от головы
шло золотистое сияние, стоял майор Шаланда. На его обильном лице было примерно
равное количество беспокойства и насмешки.
- Что, Паша? - спросил он. - Доигрался?
- Шаланда, - прошептал Пафнутьев. И столько нежности, столько
признательности было в его голосе, сколько не слышала от него ни одна женщина в
самые интимные моменты жизни. - Шаланда, - шептал Пафнутьев и две слезинки
невольно выкатились из его глаз.
- Да ладно тебе, - смутился Шаланда. - Нашел время... Вставай, хватит тебе
здесь валяться. Срам-то прикрыл бы чем-нибудь... Тоже еще, корифей следственной
мысли!
Был ли Пафнутьев счастлив в жизни? Вряд ли. Вопроса этого он старался себе
не задавать, не задавал он таких вопросов и никому другому. Это была запретная
тема. В чем-то она была даже неприличной, и когда он слышал подобные вопросы по
радио или телевидению, выключал звук, чтобы не видеть срамоты и того, кто
спрашивает, и того, кто вынужден отвечать. Слишком много в этом вопросе было
действительно запретного, касающегося только его и никого больше.
Девушки, которые время от времени пересекали его жизненный путь и могли бы
сделать его счастливым, эти девушки не задерживались. Бог их знает, почему... И
хорошие девушки, он готов был и дальше общаться с ними. Но проходило время и
как-то само собой получалось, что девушки эти исчезали. То он забывал позвонить,
а потом звонок уже не имел смысла, то он задерживался в командировке, а
вернувшись, обнаруживал, что его место занято, то вообще такой пустяк случался,
что его и вспомнить было невозможно. Не было в Пафнутьеве блеска, игры, огня... Не
звонил он среди ночи, не слал судорожных телеграмм из поездок, к цветам тоже
относится без должного понимания их роли и значения.
Был ли он скуповатым? Нет, часто готов был отдать все по первой же
просьбе. Но и тратить деньги мимоходом, не задумываясь... Тоже не умел. А
напрасно. Часто именно денежные траты, легкие и обильные, производят на девушек
самое неотразимое впечатление. Глупы, конечно, но что делать, такие уж они есть.
Может быть дело в том, что каждый раз знакомство получалось у него
довольно своеобразным - попадались среди его девушек потерпевшие, пострадавшие,
свидетельницы, была однажды и преступница, хотя её лучше назвать
правонарушительницей, как-то женственнее звучит. Как раз с ней-то у Пафнутьева и
был самый долгий и трепетный роман, были и цветы, и пустые траты денег, и
судорожные ночные звонки... Красивый был роман и все в нем Пафнутьеву запомнилось
светлым и значительно-тревожным. Но как и всему на этом свете, роману тоже
пришел конец - высокая девушка со светлыми волосами и голубыми глазами встретила
человека из своего мира, человека блестящего, таинственно-недоступного... Ну что,
и ушла. Правда, поступила порядочно - позвонила и ясно, толково объяснила свое
решение.
- Ухожу я, Паша, - сказала она, помолчав. - Так уж вышло... Ты не имей на
меня зуб, ладно?
- Зуб?! - взревел Пафнутьев. - Да у меня вся челюсть зудит и щелкает!
- Ну, вот видишь, как хорошо, - улыбнулась она. - Ты шутишь, значит, все в
порядке. Прижмет - позвони. С тобой я изменю кому угодно.
- И ты звони, - сказал Пафнутьев упавшим голосом, - Когда прижмет. Я тоже
изменю... Если будет кому.
Пока не звонила. Но понял, понял Пафнутьев простую истину, которая так
долго не давалась ему, так долго водила его за нос - в общениях с женщинами
вредна простота, ясность, понимание и доступность. В отношениях между мужем и
женой после серебряной свадьбы все это, может быть, и неплохо. Но между мужчиной
и женщиной должна, обязана оставаться недосказанность, непонятность,
непредсказуемость. Все должно висеть на волоске, более того, время от времени
этот волосок должен обрываться. С грохотом ли, с треском ли, с визгом или в
полной тишине, но волосок должен обрываться. И прогулки с любимой женщиной по
лезвию ножа, как понял Пафнутьев, это самое безопасное место прогулок.
Обычно, чем ближе становился вечер, тем большее беспокойство ощущал
Пафнутьев. Он мог сорваться, нагородить чепухи, совершить глупость, пока до него
доходило, в чем таится причина. А причина была в том, что он попросту боялся
приближения вечера, потому что по вечерам приходило ощущение полнейшей своей
беспомощности и полнейшей ненужности. Весь день он встречался с десятками людей
по делам, которые определяли их судьбы, он сам требовался в десятках мест, его
везде ждали, его требовали, ему звонили.
Но вечер... Вечер все это обесценивал. Впрочем, можно сказать иначе - вечер
все ставил на свои места.
Подперев щеку рукой и глядя в собственное отражение в стеклянной дверце
шкафа, он грустно вслушивался в затихающий шум прокуратуры. И эти вот прощальные
голоса, торопливые шаги в коридоре, хлопанье дверей постепенно повергали его в
состояние печали и вседозволенности. Да, часто именно печаль дает право на
поступки дерзкие и неожиданные.
В такие вот вечера Пафнутьев, случалось, шел на нарушение правил и
приличий, понимая, что это верный путь к сердцу красавиц. Да, была у Пафнутьева
слабость - из женщин он признавал только красавиц. Или же тех, кого сам считал
красавицами. То есть, ему требовалось состояние хотя бы легкой, хотя бы
мимолетной влюбленности. И именно в такие вот вечера он и одерживал свои личные,
никому неизвестные победы.
И в тот вечер, когда он, освобожденный толстомордым Шаландой из заточения,
оказался, наконец, у себя дома, он не мог на весь вечер оставаться один. Никто
не пригласил его в гости, никто сам не напросился, не предложил распить бутылку
водки.
- А жаль, - проговорил Пафнутьев вслух, придвигая к себе телефон. Он ещё и
сам не знал, где окажется в этот вечер, куда занесет его непутевая судьба, но
шалость и желание нарушать затопляла его душу. Шла какая-то невидимая работа
помимо его сознания. Он поправил телефон, тронул пальцами диск, качнул трубку.
Где-то в нем уже было известно, кому он позвонит, наверно, было известно и то,
что ему ответят и чем все закончится. Но он ничего этого ещё не знал, и
единственное, чего ему хотелось - это набрать номер и поговорить. И он бездумно
доверился руке, которая сама вспомнила номер и безошибочно семь раз прокрутила
диск.
- Слушаю, - раздался в трубке голос, который всегда тревожил Пафнутьева.
Впрочем, это можно объяснить и тем, что он слишком редко звонил по этому
телефону.
- Таня? - спросил Пафнутьев, хотя в этом не было никакой надобности.
Спросил, даже не представляя, что сказать. Но в сто глубинах уже все было
просчитано, на все вопросы получены ответы, и твердое, непоколебимое решение уже
было принято. - Как поживаешь?
- А, это ты, - произнесла женщина несколько растерянно, из чего Пафнутьев
безошибочно понял - рядом кто-то есть, кто ей в данную минуту ближе, дороже,
желаннее.
- Узнала?
- И что из этого следует? - спросила она уже чуть живее, а живость была
вызвана всего лишь насмешливостью тона.
- - А кто я?
- Слышала, большой начальник, - она всегда умела разговаривать так, чтобы
стоящий рядом человек ничего не понял - с кем она говорит, о чем, в каких
отношениях с собеседником.
- Повидаться бы, а, Таня?
- Прекрасное пожелание...
- А сегодня?
- Исключено.
- Почему? - из опыта своей следственной деятельности Пафнутьев знал, что
самые дельные, самые острые и неотразимые вопросы - это те, которые поначалу
кажутся глупыми из-за своей простоты. Но такие вопросы вскрывают суть, отметают
двусмысленность, отвечая на них, невозможно слукавить.
- У тебя все? - спросила Таня.
- Да, у меня все с собой.
- Будешь в городе, позвони как-нибудь, - сказала она с улыбкой, но улыбка
эта предназначалась не Пафнутьеву, это была извиняющаяся улыбка для человека,
который стоял рядом.
- Я еду, - сказал Пафнутьев. - До скорой встречи.
И положил трубку с ощущением победы.
Хотя, казалось бы, какая победа? Его попросту отшили, как это с ним и
бывало чаще всего, и если бы он был хорошо воспитан, то догадался бы, что отшили
его на хорошем уровне, как говорится, с блеском. Но перенесенные волнения,
амоновский ножичек, который некоторое время плясал совсем рядом с его горлом,
сочащаяся голова Ковеленова в целлофановом пакете - все это позволяло ему
сегодня смотреть па мир другим взглядом, освеженным, что ли...
И был ещё один момент, который Пафнутьев почувствовал очень остро - рядом
с Таней стоял человек не больно высокого пошиба, это можно было понять из
каждого её слова. При человеке, от которого она бы трепетала, Таня говорила бы
совсем иначе. Короче, жестче и никакой игривости.
- Разберемся, - проворчал Пафнутьев, поднимаясь.
Вечер обещал быть чрезвычайным, и Пафнутьев решил не скупиться. Для начала
купил за три тысячи пучок бананов, потом, тоже за трешку килограмм мандаринов и,
наконец, подошел к бабуле, которая стояла у автобусной остановки, вцепившись
двумя сухонькими ладошками в бутылку "Пшеничной". С тревогой всматривалась она в
лицо каждого прохожего, мечтая побыстрее продать бутылку и опасаясь, как бы не
вырвали из рук, как бы не отняли. Видимо, с ней уже бывало такое и поэтому
бутылку она не просто держала в двух руках, а ещё и прижимала её к себе, как
ребеночка. А где-то рядом, наверно, бродил её старик с кошелкой, в которой
плескалась ещё пара бутылок. Продав все, они могли надеяться на ужин из буханки
хлеба и пакета молока.
- Почем водка? - спросил Пафнутьев, прекрасно сознавая, что хотя вся
Россия пьет от радости и горя, хотя со всего мира свозят сюда все залежалое
зелье, и выпивают его подчистую от отчаяния и безнадежности, произносить вслух,
вот так открыто слово "водка" было не принято.
- Три, - бабуля посмотрела на него с опаской и надеждой.
- Хоть настоящая водка-то? Не отравишь? - спросил Пафнутьев, всматриваясь
в узоры этикетки;
- Господь с тобой, мил человек! - в ужасе воскликнула бабуля. - Сама в
магазине брала!
- По национальности, водка-то, чья будет?
- А кто ж её знает!
Пафнутьев придирчиво окинул взглядом бутылку, этикетку, пробку, и пришел к
утешительному выводу, что водка все-таки "московская", даже может быть,
"кристальская". Белая алюминиевая нашлепка с четкими частыми буквами - это
хорошо. Подделка маловероятна. Да и наклейка яркая. Были у Пафнутьева и свои
признаки, по которым он отличал водку настоящую от поддельной, ядовитой,
смертельной. По контуру, по краю этикетки шел простенький узор из одной линии,
которая вверху сплеталась в незатейливый узелок. Если линия желтая, беги
подальше не раздумывая. Если линия коричневатого, бронзового цвета, это уже
обнадеживает. Наутро и выжить можешь. Пробка опять же с четкими тисненными
буквами по кругу... Опять надежда. Для верности Пафнутьев посмотрел, как наклеена
этикетка - тоже вроде все в порядке. Клеевые полосы шли равномерно и всего их
было пять - заводская наклейка.
Но прежде чем опустить бутылку в свой потрепанный портфель, Пафнутьев с
силой раскрутил её и посмотрел на просвет. Множество мелких пузырьков тонким
смерчем рванулись со дна к горлышку. Тоже хороший признак, водка может оказаться
ещё и с градусами.
- Вроде настоящая, - на всякий случай с сомнением проговорил Пафнутьев.
- Пен, милок, на здоровье, пей, не боись, - пробормотала старушка.
- Сколько, говоришь? Две тысячи?
- Господь с тобой! Три! Сама брала за две с половиной. Не веришь, спроси
кого угодно, - и она махнула вдоль бесконечного ряда таких же старушек,
стариков, молодых мордастых парней, принарядившихся молодок, которые к вечеру
выстроились с ботинками и помадами, с кефиром и батонами хлеба, с халатами и
будильниками... Страна семимильными шагами победно двигалась к рынку. И по всей
стране выстроились такие вот длинные унылые ряды людей, которые вынесли все, что
есть в доме, надеясь продать и купить поесть...
- Ну что ж, три так три, - Пафнутьев вручил бабуле три бумажки и, уходя,
успел заметить, как дала она кому-то неприметный знак - давай, дескать, неси ещё
одну бутылку.
Присмотрев в киоске литровый пакет с соком тоже за три тысячи рублей,
Пафнутьев опустил его в отяжелевший портфель и почувствовал себя в полной
уверенности. С таким портфелем он мог отправиться в гости к кому угодно, в любой
квартире города был бы принят с распростертыми объятиями. Но не нужны ему были
объятия всего города, он истосковался по единственным объятиям и последнее время
все никак не мог оказаться в них. И что-то подсказывало ему, что если он и
дальше будет относиться к работе так же усердно, то наверняка потеряет и эти
объятия. Такие мысли приходили к нему и раньше, но как-то не тревожили его. Ну,
потеряет он Таню, значит, так и нужно, делов-то! Но сегодня воспоминания о ней
приобрели какую-то обостренность, взвинченность и сама вероятность её ухода
заставляла его содрогаться от горя.
И он не стал себя сдерживать. Да и не мог он сегодня себя сдерживать.
Широким, торжественным шагом, с колотящимся сердцем и легким ознобом в
ладонях направился Пафнутьев к знакомому переулку. Знал, негодник, знал, на что
идет, знал, что не будет ему ни радостной встречи, ни распростертых объятий, но
не мог, он попросту не мог ничего с собой поделать. Н самое главное - ему больше
некуда было идти. Ни Халандовский, ни Овсов для этого вечера не годились. Не
было у него ни сил, ни желания. Душа запросила немного трепетности, хоть немного
молчаливого участия.
Это был пятиэтажный дом из силикатного кирпича, с выщербленным асфальтом
на подходах ближних и дальних, разросшимся и полувырубленным кустарником, с
поломанными и кое-как сколоченными скамейками, с неизменными старухами у
подъездов, старухами, которые быстро и безошибочно определяли, кто идет к кому,
по какой надобности. Почти одновременно взглянув на Пафнутьева, старушки
стыдливо опустили головы, будто заранее увидели весь тот срам, который состоится
в квартире на пятом этаже этой бессонной ночью.
Пафнутьев прошел мимо них, печатая шаг, и поднялся по узкой, подванивающей
котами лестнице на пятый этаж. Не давая себе возможности остановиться,
задуматься, посомневаться, он одним шагом пересек площадку и нажал кнопку
звонка. Свое побледневшее от волнения лицо он приблизил к самому глазку, чтобы
человек, пожелавший взглянуть на него, ничего не увидел, кроме уродливо
громадного зрачка. Может ещё увидеть его искаженное толстомордое лицо с
выпученными глазами. Так и есть - глазок погас. Его рассматривали. Пафнутьев
подмигнул, дернув всей щекой и ощерился не то в оскале, не то в самой что ни на
есть очаровательной улыбке.
Щелкнул замок.
Открылась дверь, неторопливо открылась, как бы раздумчиво.
На пороге стояла Таня. Высокая, в длинном синем халате с каким-то
королевским вензелем на отвороте, красивая, взволнованная и слегка разгневанная.
Как всегда, прическа, темные волосы обрамляют лицо, губы небольшие, но
выступающие, она как бы собралась не то поцеловаться, не то свистнуть. И улыбка.
Да, Таня улыбалась даже в гневе. Она не могла не улыбаться, потому что знала -
улыбка самое сильное её место. И только взглянув на нее, Пафнутьев сразу
почувствовал - отпустило, стало легче, теперь можно жить дальше, теперь он
выдержит.
- Здравствуй, Таня, - сказал Пафнутьев. - Вот и я.
- Не поняла?
- Я говорю, что это я пришел... Мы же договорились встретиться. И вот я
здесь - Да?
- Я же сказал - до скорой встречи... Ты не возразила н это понял, как
приглашение. Ты даже не представляешь, как я обрадовался, когда ты так
многозначительно промолчала в ответ на мои искренние слова... Я сразу подумал,
представляешь...
- Если бы ты хоть немного подумал, Паша...
- Я сейчас все расскажу, Таня... Ты будешь визжать от ужаса, - и Пафнутьев
легонько, легонько плечиком, плечиком чуть отодвинул женщину в сторону,
протиснулся в прихожую, тут же снял с себя мокрый плащ и, не прекращая говорить
ни на секунду, начал разуваться. Причем говорил он псе громче, все радостнее, не
давая возможности Тане ни возмутиться, ни показать на дверь, ни вообще
предпринять что-либо. Что делать, Таня была простой и доверчивой женщиной, она
преклонялась перед его обязанностями, а если и позволяла себе иногда отозваться
о них иронически, то только для того, чтобы его подзадорить. Но сейчас он ставил
се в глупейшее положение и она попросту не знала, как ей быть. А он не замолкал,
он не замолкал ни на секунду. - Как я рад тебя видеть, Таня... Ты просто не
представляешь, - не расшнуровывая, он сковырнул с ног туфли. - А где мои любимые
тапочки?
- Ты все перепутал, Паша... Твои любимые тапочки у тебя дома.
- Ты их уже отнесла? - удивился Пафнутьев.
- Здесь никогда не было твоих любимых тапочек. Думаю, что и не будет.
- Ты ошибаешься, Таня. Ты глубоко ошибаешься. Все, что касается тапочек,
можешь довериться мне.
- Здесь нет твоих тапочек, - повторила Таня.
- Будут, - твердо заверил Пафнутьев, подхватывая своп раздутый портфель и
проходя с ним в комнату. - Уж если у тебя бывают гости, которые позволяют себе
уходить в моих тапочках... Мы это исправим самым решительным образом, - он
водрузил на стол портфель, довольно бесцеремонно сдвинув в сторону тарелочку с
нарезанной колбасой, едва початую бутылку водки, неважной, между прочим, водки,
в какой-то зеленой овощной бутылке, с косо пришлепнутой этикеткой, да и
алюминиевая пробка, лежавшая тут же, выдавала чрезвычайно низкий уровень водки -
покатая, непрожатая прессом, а буквы на пробке крупные, невнятные, еле
пропечатанные. Чеченское производство. И только, отодвинув водку в сторону,
Пафнутьев заметил легкое движение в сторонке. Глянув туда, он увидел, только
сейчас увидел, что в комнате находится ещё один человек. Коротко взглянув на
него, Пафнутьев все понял в доли секунды. Светловолосый, с хорошими уже
залысинами, парень пошиба был невысокого, хотя мнение о себе имел неплохое. Были
на нем джинсы, видимо, купленные в молодости, джинсовая рубашка навыпуск,
несколько поновее, а ещё Пафнутьев в коридоре на вешалке заметил влажную кожаную
куртку. Следовательно, парень пришел совсем недавно, едва успел водку открыть.
- Простите, - сказал он недовольно, но позы не переменил, остался
полулежать в кресле, закинув ногу на ногу так, что анатомические особенности его
коленок проступали во всех подробностях. - Если я не ошибаюсь...
- Таня! - заорал Пафнутьев, словно хотел обрадовать женщину. - Иди
посмотри, тут у тебя в кресле что-то завелось...
Парень лишь улыбнулся. Он полагал, что и Пафнутьев пошиба невысокого -
пришел мужичок трахнуться на халяву. Так примерно он оценил странное положение,
возникшее в комнате. И как все, кто общался с Пафнутьевым недолго, ошибся.
Прежде всего, Пафнутьев пришел не на халяву, содержимое его портфеля позволяло
ему чувствовать себя уверенно в любом доме России. Да и не только России. Кроме
того, Пафнутьев знал Таню гораздо дольше и у него были основания полагать, что к
нему она относится лучше, чем к этому тощеватому, лысоватому хмырю с костистыми
коленками.
- Кто принес в дом эту отраву? - спросил Пафнутьев, взяв в руки овощную
бутылку с водкой. - Кому жить надоело?
Таня вошла и остановилась в дверях, скрестив руки на груди. Легкая улыбка,
которая всегда так тревожила Пафнутьева, заставляла начисто забывать о росте
преступности в городе, гуляла по её губам.
- Таня, - обернулся к ней Пафнутьев. - Ты знаешь, что это такое? Это
нельзя не только пить, её нельзя даже нюхать. Ты можешь не проснуться. Как
хорошо, как хорошо, что я пришел вовремя! Слава тебе Господи! Прийти и застать
холодный труп вместо прекрасной женщины... Это ужасно!
- Скажите, пожалуйста! - наконец, подал голос парень в кресле. Похоже, это
единственное, что он мог придумать.
- Эту водку, или как там вы её называете, делают не то чеченцы, не то
азербайджанцы, а, скорее всего, пробравшиеся через границы курды в подвале дома,
где живет один мой знакомый. Сами они её не пьют. Только продают. Как ящик
продадут, тут же на месяц из города исчезают.
- Ты его приглашала? - спросил парень.
- Кого? - обернулся Пафнутьев и своим вопросом смазал весь гнев тощего
джинсовика.
- Таня, почему ты его не гонишь?
- Я слабее его.
- Гораздо, - заверил Пафнутьев и этим как бы объединился с Таней. Теперь
они вместе отвечали на гневные вопросы парня.
- Дядя, - произнес парень, поднимаясь из кресла. - Мне кажется, ты ошибся.
Приходи как-нибудь в другой раз... И по другому адресу. Мне кажется...
- Моя ты деточка! - воскликнул Пафнутьев, не скрывая радости. - Тебе
кажется... Если бы я рассказал все, что кажется мне... Ты бы тут же наделал в штаны.
Прямо сейчас.
- Хамишь, дядя! - угрожающе произнес парень и сделал шаг вперед, теперь
его и Пафнутьева разделяли всего два метра.
- Да! - возликовал Пафнутьев. - Именно! Так редко представляется
возможность откровенно и безнаказанно похамить, что упускать её было бы
преступно.
- Ты уверен, что безнаказанно?
- Да! - опять обрадовался Пафнутьев - Конечно! Именно! - он взял
посрамленную и обесчещенную водку и поставил её подальше, на пол, к окну.
- Слушай! Выметайся! - заорал парень, сокращая расстояние между ними ещё
на шаг.
- Таня, где мои тапочки? - полностью пренебрегая опасностью, Пафнутьев
повернулся к парню спиной и, взяв со стола тарелку с нарезанной вареной колбасой
и плавленым сырком, поставил её на шкаф, потом подумав, задвинул тарелку
подальше, к стенке.
- Таня, почему ты не скажешь ему, чтобы он выметался?!
- Паша, выметайся.
- Доволен? - повернулся Пафнутьев к парню. - Слышал? Она сказала мне, чтоб
я выметался.
- И ты, Игорь, тоже выметайся. Уходите оба, - Таня, кажется, готова была
расплакаться - Я вызову милицию, - крикнул Игорь и Пафнутьев понял - это победа.
- Правильно, - кивнул он. - Лучше вызвать милицию. Отделение здесь
недалеко.. Как войдешь в отделение, сразу направо - там кабинет майора Шаланды.
Сразу к, нему. Так, скажи и так, господин Шаланда... Пафнутьев разбушевался. Он
все поймет. Не забудь сказать адрес - он примчится сюда со всем отделением.
- Ну что ж, я так и сделаю! - парень гневно прошел мимо Пафнутьева и его
длинные светлые волосы всколыхнулись за спиной Резко и зло он надел свою
короткую курточку, не успевшую даже просохнуть, сунул ноги в какие-то
безразмерные босоножки и вышел на площадку, с силой бросив за гобой дверь.
Таня вздрогнула от этого хлопка, закрыла лицо руками. И Пафнутьев увидел,
как сквозь её пальцы выкатились слезинки. Он подошел, постоял рядом. Потом
осторожно коснулся пальцем её плеча, а когда убедился, что ничего чрезвычайного
не произошло, отнял руки от её лица.
- Послушай, Таня... Если этот.., как его.
Если он так тебе уж дорог, я сам доставлю его сюда. Хочешь в наручниках,
хочешь - без... И за водку извинюсь... Я даже готов рискнуть жизнью и выпить её,
лишь бы ты простила меня и позволила присесть на минутку, а, Таня?
- Ну нельзя же так, Паша!
- Согласен.
- Это же самое настоящее хулиганство!
- Статья двести шестая, часть вторая... От двух до шести лет без
конфискации.
- Он сейчас приведет милицию... Начнутся допросы, протоколы... Паша!
- Не то ты говоришь, Таня. Спроси лучше, что случилось.
- Я видела... Все произошло па моих глазах.
- Таня, ты не поверишь... Я выжил. Не должен был выжить, по выжил. И ты
единственный человек, которому я могу об этом рассказать, которому хочется
рассказать...
- И это все я? - улыбнулась она сквозь слезы.
- Да, - ответил Пафнутьев. - Да, Таня, хотя я и сам с трудом в это верю.
- Сейчас сюда придет Игорь с толпой милиционеров, они заберут тебя и
уведут в неизвестном направлении.
- С ними я разберусь, мне бы с тобой разобраться, - Пафнутьев открыл,
наконец, свой портфель, вынул бананы, мандарины, поколебавшись, достал н водку.
Кротко взглянул на Таню, словно прося прощение за невоспитанность, и поставил
бутылку на стол.
- Думаешь, твоя лучше? - Таня отошла от двери и присела на край стула.
- Ровно настолько, насколько я лучше того хмыря! - самоуверенно заявил
Пафнутьев.
- Не надо его так называть. Он не хмырь.
- А я?
- И ты не хмырь. С хмырями я не вожусь.
- А кто же я?
- Начальник следственного отдела в какой-то непонятной конторе. Если,
конечно, тебя ещё не повысили...
- Какой я начальник, - Пафнутьев сорвал нашлепку с бутылки, налил себе
полстакана водки. - Какой я начальник...
- Ладно, - Таня положила ладонь ему на руку. - Рассказывай уже... Похоже, у
тебя в самом деле что-то случилось? Или это все твои выдумки, чтобы проникнуть в
дом, забраться в постель, нырнуть под одеяло...
- Глоточек выпьешь?
- Конечно. А то я не выдержу твоего рассказа. Наверно, кровь будет стыть в
жилах?
- К счастью, да. К счастью, Таня, кровь осталась в жилах, там она и будет
стынуть, - Пафнутьев снял галстук, расстегнул две верхние пуговицы на рубашке и
лишь после этого, взял свой стакан и выпил водку до дна. - Не обижаешься?
- Ладно, Паша... Проехали. Пафнутьев протянул руку, потрогал её волосы, на
лице его возникло выражение озадаченности.
- Что-то не так? - обеспокоенно спросила Таня.
- Надо же... Мне казалось, что они у тебя жестче.
- Сколько же ты не был здесь?
- Жизнь, Таня... Целую жизнь.
- А вломился с таким гонором, будто на пять минут случайно отлучился. Что
это было? Любовь? Ревность? Тоска?
- Это была истерика, Таня, - Пафнутьев привлек женщину к себе, опустил
лицо в её волосы. - Это была самая настоящая истерика, - повторил он и с трудом
сдержался, чтобы не расплакаться. И подумал - Байрамов, Амон, Анцыферов... Они
могут на уши стать, но меня этой ночью не найдут.
Анцыферов смотрел на Пафнутьева с немым ужасом, как можно смотреть на
человека, которого только вчера похоронил, а сегодня он входит в твой кабинет.
Прокурор даже схватился побелевшими пальцами за край стола - может быть, чтобы
унять дрожь в пальцах, а может попросту для того, чтобы не соскользнуть под стол
от тошнотной слабости. А Пафнутьев был беззаботен, на лице, его было обычное
сонно-глуповатое выражение, готовое тут же смениться искренним восхищением перед
умом, проницательностью или красотой собеседника. Он что-то говорил, пожимал
плечами, разводя руки в стороны - Анцыферов его не слышал. Он пытался осознать
происшедшее, найти какую-то линию поведения... И не мог. А Пафнутьев основательно
уселся к приставному столику, положил на него свою замусоленную папку и,
наконец, замолчав, уставился преданным взглядом в лицо прокурору.
- И что? - спросил Анцыферов, пытаясь поймать смысл сказанного.
- А то! Наши смутные и невнятные подозрения полностью подтвердились, с чем
мы можем себя заслуженно поздравить, - произнес Пафнутьев с некоторой
торжественностью.
- Поздравляю, - кивнул Анцыферов.
- Спасибо, Леонард. И я тебя поздравляю.
- С чем?
- С уважением.
- Не понял? - Анцыферов невольно потряс головой, пытаясь проникнуть в
логику Пафнутьева.
- Тебя, Леонард, как я понял, очень уважают в тех кругах, в которых мне
пришлось побывать и из: которых удалось уйти невредимым, хотя в это никто не
верил, включая мое непосредственное начальство в твоем лице.
Анцыферов потрогал свое лицо, посмотрел на ладони, снова поднял глаза на
Пафнутьева.
- Что в моем лице?
- Ты, Леонард, совсем одурел, - непочтительно сказал Пафнутьев. - Есть
такой потрясающий канцелярский оборот... В твоем лице я приветствую всю правовую
службу города...
- А чего это ты взялся приветствовать всю службу?
- Леонард, слушая тебя, можно подумать, что это тебе собирались отрезать
голову, а не мне. С твоего позволения.
- Что с моего позволения?
- Отрезать голову.
- Кому?
- Мне.
- Кем?
- Амоном. Твоим приятелем.
Разговор получался совершенно бестолковым, хотя оба собеседника исправно
отвечали на вопросы друг друга. Анцыферов время от времени нервно взглядывал на
часы, передвигал бумаги на столе, поднимал телефонную трубку и, не набирая
номера, вслушивался в писк, доносящийся из микрофона.
- Я слушаю тебя, говори, Павел Николаевич, - сказал он, положив трубку на
место.
- Тебе от Амона привет.
- Спасибо. А кто это?
- Тот, которого трахнули в камере двенадцать человек, а ты его спас,
задницу ему вытер собственным носовым платком, а потом в эту трахнутую задницу
ещё и расцеловал его. Взасос. Вложив всю свою страсть и нежность. Так вот этот
самый Амон и велел тебе кланяться. Поцелуй, говорит, от моего имени,
Леонардушку. То есть тебя. Это ты - Леонардушка. А он - Амонушка.
- А доказательства? - спросил Анцыферов.
- Если завтра или послезавтра где-нибудь в черте города или в мусорной
корзине городского прокурора найдется голова Ковеленова, это будет
доказательством?
- Кто такой Ковеленов?
- Это важно? Я говорю - будет найдена голова Ковеленова. Я её уже видел. В
целлофановом мешке.
- А сам Ковеленов где?
- В других местах.
- Что, сразу в нескольких?
- Да. Нога в одном месте, рука в другом...
- А, - сообразил наконец Анцыферов. - Расчлененка.
- Вот именно.
Анцыферов сделал глотательное движение, подавился собственной слюнкой,
закашлялся, вытер лоб взмокший платком, начал с болезненной старательностью
протирать ладони, все время поглядывая по сторонам. А когда решился посмотреть в
глаза Пафнутьеву, увидел, что тот весело посмеивается.
- Кто такой Ковеленов? - спросил Анцыферов, медленно включаясь в разговор.
- Мой человек.
- Не уберег, значит?
- Леонард! Ты неблагодарная свинья! - нарочитая грубоватость,
произнесенная с доброжелательной улыбкой, Пафнутьев это знал, может сойти с рук,
стерпит прокурор, никуда не денется. - Я сохранил для тебя прекрасного
начальника следственного отдела, вот он сидит перед тобой, - Пафнутьев раздул
щеки и выпятил грудь, откровенно потешаясь над беспомощностью Анцыферова. - А ты
жалеешь какого-то уголовника! Жаль мне его? Да, искренне жаль. Мы с ним не раз
выручали друг друга, и потерять такого человека куда больнее, чем потерять коголибо
другого, хоть бы и тебя. Да, Леонард, да. Другого с такими способностями, с
такой ответственностью и порядочностью я не найду. Да и искать бесполезно.
Поэтому, не тебе, Леонард, меня упрекать.
- Кто же может тебя упрекнуть? - нервно усмехнулся прокурор. - Есть такие
люди на белом свете?
- Только я сам.
- Есть за что? - Анцыферов начал оживать.
- Есть, Леонард. Слишком долго я занимался этим делом, слишком долго я с
тобой разбирался. Затянул.
- Хочешь ускорить?
- Хочу.
- Ожил, значит?
- Выжил. Так будет точнее. А оживать начал ты. Сейчас в каком-нибудь
мусорном ящике сочится голова Ковеленова. Чья будет следующая... Не знаю. Но
предположить могу.
- Остановись, Паша! - почти в ужасе произнес Анцыферов. - Остановись.
Накаркаешь.
- К тому и стремлюсь, Леонард. После всего, что Амон рассказал о тебе...
Оглядывайся по сторонам, Леонард. Я твои совет плохо выполнил... Так хотя бы ты
отнесись к моему серьезнее.
- Эта квартира, в которой ты томился... Кому она принадлежит?
- А! - Пафнутьев пренебрежительно махнул рукой. - Хозяин за хорошие деньги
сдал каким-то приезжим, те заплатили вперед, жили в ней несколько месяцев...
Договоров не подписывали, документы не составляли... Ты, Леонард, не переживай,
твоих следов ни я, ни Шаланда там не обнаружили. Кое-где ты все-таки наследил,
но не там. На квартире чисто.
- О каких следах ты говоришь? - насторожился Анцыферов.
- Оставим это, - опять махнул рукой Пафнутьев. - Ты вот что мне лучше
скажи... Как было с твоим Амоном? Будем объявлять розыск? Или он до сих пор
неприкосновенная личность? Особа, приближенная к Анцыферову?
- Объявляй. Но не надо в одну кучу валить. Не надо, Паша. Ты тоже в этой
куче.
- Страдания очистили меня от недостойных подозрений!
- Ты ещё в общей куче, Паша, - Повторил Анцыферов. - Ты из неё ещё не
выбрался. И не знаю, выберешься ли.
- Я буду стараться.
- Усердие всегда было твоей сильной стороной, - легонько укусил Анцыферов.
- Леонард! - вскричал Пафнутьев, будто вспомнил что-то важное. - А почему
ты не спрашиваешь у меня о подробностях? Или ты знаешь больше меня?
- Ты ведь напишешь отчет, надеюсь? Там все и прочту. Кроме того, будет
возбуждено уголовное дело... По факту похищения начальника следственного отдела
Павла Николаевича Пафнутьева. Будут опрошены свидетели, участники, надеюсь, и
преступников увидеть перед собой...
- Увидишь, - заверил Пафнутьев. - Только вот что, Паша, - улыбнулся
Анцыферов. - Не знаю, имеешь ли ты право заниматься этим делом... Ты ведь
пострадавший. И не можешь отнестись к расследованию объективно. Тобой будет
двигать жажда мести... Я не могу этого допустить. Закон запрещает тебе, Паша,
вести это дело. Надо ведь иногда и о законе подумать, согласен?
- Конечно.
- Я подумаю, кому поручить это дело.
- Подумай, Леонард, подумай. А что касается похищения... Я и не собирался
заниматься этим... У меня хватает дел. Убийство при угоне машины, развратные
действия в лифте, дебош в двенадцатом отделении милиции, голова гражданина
Ковеленова...
- Ты так уверенно и настойчиво говоришь об этой голове, будто она у тебя в
портфеле? - усмехнулся Анцыферов.
- А в свой ты заглядывал? А то ведь наш друг Амон - большой шутник.
- Продолжим, - Анцыферов не пожелал больше говорить о голове. - Ты
являешься жертвой другого преступления, я с тобой согласен. Но обвиняемый, или
правильнее сказать, подозреваемый... Все тот же. Одно лицо. Сможешь ли ты
правильно и справедливо, без предвзятости разобраться с тем, что произошло, с
тем недоделанным Шаландой, если дебош учинил человек, который так сильно напугал
тебя самого? Нет, Паша. Нет. Ты не будешь заниматься этим делом. Я тебя
отстраняю. Я не могу идти против требований закона. Ведь тебе и без того есть
чем заниматься?
- Найдется.
- Вот и хорошо. В нашем городе, как утверждают некоторые газеты,
процветает коррупция, тебе не кажется? Приватизация, оказывается, не столь
безупречна, как некоторым кажется... Взятки в особо крупных размерах, подкуп
должностных лиц, поборы... На первый план выходят не отрезанные головы, а
экономические преступления. Вот бы где развернуться, вот бы где показать себя
начальнику следственного отдела, а, Паша?
- Экономические преступления, как ты выражаешься, обычно и заканчиваются
отрезанными головами, Леонард, - Пафнутьев поднялся, подошел к двери, постоял
спиной к прокурору, потом обернулся и подождал, пока Анцыферов оторвется от
бумаг и взглянет на него. - Тебе сказать, чья голова будет следующей в
целлофановом мешке?
- Береги свою, Паша.
- Учту. Но ты не ответил на мой вопрос... Когда мы с Амоном вели наши
длительные и откровенные беседы в той ванне, в которую должна была стечь моя
кровь... Он многое мне рассказал, Леонард. Ничего не скрывал. Так прямо и заявил...
Спрашивай, говорит, начальник, все, что хочешь спрашивай... На все твои вопросы
отвечу, говорит, искренне и без утайки.
- И о чем же ты спрашивал?
- О тебе, в основном, беседовали... Очень ты ему нравишься. Но говорит, есть
у прокурора один большой недостаток, очень большой, прямо-таки нестерпимый...
- Какой? - Анцыферов смотрел на Пафнутьева без всякого выражения, он
словно был в каком-то оцепенении.
- Слишком много знает, говорит.
- Что же в этом плохого?
- Тебе кажется, что в этом нет ничего плохого, а вот он сказал это с
осуждением. Так сказать, чья?
- Ну? - Анцыферов сидел бледный, ухватившись пальцами за край стола.
- Ты угадал, Леонард, - ответил Пафнутьев и, не задерживаясь, вышел из
кабинета.
Вернувшись к себе, Пафнутьев, сам того не заметив, запер дверь,
старательно повернув ключ два раза. Убедившись, что замок сработал, направился к
своему столу. И лишь тогда вдруг понял, что только что проделал.
И усмехнулся.
- Надо же, - произнес вслух, но не встал, дверь не отпер.
События последних дней убедили его в том, что на этот раз он столкнулся с
явлением совершенно новым, доселе невиданным. Все предыдущее казалось чуть ли не
детскими игрушками. Преступники прятались, скрывались, удирали, притворялись
честными и порядочными, время от времени отсиживали свои сроки и возвращались.
Здесь же... В городе обосновалась и действовала почти открыто не просто банда, а
банда в полном смысле слова беспредельная. Причем, с мощным прикрытием на самых
верхних этажах городской власти.
Такого ещё не было.
К примеру, может ли сейчас войти в прокуратуру тот же Амон со своими
приятелями и разрядить а него обойму из пистолета? Может. Очень даже запросто. И
никто ему не помешает. После этого он спокойно выйдет через центральные двери,
сядет в машину и уедет не превышения скорости. А может тот же Амон с теми же
своими приятелями войти с автоматами и вообще расстрелять весь состав городской
прокуратуры? Никаких проблем у него не возникнет. Нет сил, которые помешали бы
ему в этом.
Может ли Байрамов набрать гарем из первых красавиц города и отправиться с
ними на Кипр? Может. И все городские власти, радио, телевидение и газеты будут
изо всех сил ему в этом помогать. А насытившись красавицами, натешившись ими, он
разбросает их по бардакам острова и вернется в город, чтобы рассказать, как
счастливы девушки, как много они получают долларов, как весело им живется на
солнечных берегах древнего Кипра. И начнет собирать новый гарем...
А если кто-то встанет на пути, то голову этого человека вскорости найдут
где-нибудь в самом неожиданном месте - ведь обещал Амон водрузить голову
Пафнутьева прямо на его письменный стол. И эта задача не была бы для него
слишком сложной. И тебе, Павел Николаевич, крепко повезло, что этого не
случилось. Все шло, все шло к тому, что действительно, если и не на письменном
столе, то на ближайшей свалке нашел бы её какой-нибудь ветеран второй мировой
войны, во время очередного своего обхода в поисках пустых бутылок, старых шапок,
поношенных штанов. Новые законы позволяли ему, ветерану, заниматься этим
свободно и беспрепятственно.
Все шло к тому, все шло именно к тому, Павел Николаевич. И то что ты
здесь, в своем кабинете, сидишь, запершись на два поворота ключа - невероятно
счастливая случайность и явное вмешательство высших сил. Да, Павел Николаевич,
это ты должен уяснить себе твердо - только вмешательство высших сил позволило
тебе вернуться в свой кабинет, дерзить городскому прокурору, которого до смерти
испугал твой вид, вид здорового, нормального, невредимого человека. Вот если бы
ты вошел, Павел Николаевич, держа голову под мышкой, это удивило бы его куда
меньше.
Ладно, Павел Николаевич, это ты уяснил, ты жив. Но при этом тебе
необходимо постоянно помнить, что в покое тебя оставили, если и оставили, не
навсегда, не окончательно.
И каков вывод?
А выводов может быть только два - или ты сегодня же ночью, прихватив пару
носков, мыло и полотенце бежишь первым попавшимся поездом в любом направлении,
или объявляешь войну, начинаешь немедленные военные действия. И в первом, и во
втором случае тебя ждет только одно - сокрушительное поражение. В этом ты не
должен сомневаться ни на единую минуту и тешить себя глупыми надеждами.
- Но какова будет схватка, - усмехнулся Пафнутьев с некоторой даже
горделивостью. - Сколько будет искр, дыма и огня...
В дверь постучали.
- Войдите! - крикнул Пафнутьев и, только увидев подергивание двери,
вспомнил, что он сам её запер совсем недавно. - Сейчас, - пробормотал смущенно.
И открыл дверь даже не уточнив, кто к нему ломится.
Оказалось, оперативник.
- Привет. Коля... Проходи, - Пафнутьев направился к столу, все ещё сбитый с
толку своей опасливостью.
- Запираешься, Павел Николаевич?
- С некоторых пор.
- И правильно делаешь. Я бы тоже на твоем месте запирался.
- Есть новости? - спросил Пафнутьев.
- Сбываются самые смелые твои предсказания, Павел Николаевич. Или самые
кошмарные, не знаю даже как выразиться... Нашли голову Ковеленова - Где?
- У нас во дворе... В двух шагах отсюда. Под скамейкой. Ее слегка листьями
присыпало, а то бы ещё утром увидели. Детишки мяч гоняли и увидели.
Один полез под скамейку за мячом, а она того... Смотрит.
- Кто она?
- Голова.
- Так... А остальное?
- Пока нету... Найдется, куда оно денется, без головы-то... Похоже, они
сознательно делают так, чтобы все нашлось, все обнаружилось, произвело
впечатление... Ведь ту же голову нетрудно было в лесу зарыть, утопить, присыпать
мусором на городской свалке... Нет, во двор прокуратуры. Это для тебя гостинец,
Павел Николаевич, тебе лично послание...
- Знаю.
- А от кого, знаешь?
- Да.
- Похудел ты, Павел Николаевич.
- Похудеешь... Что наша дамочка?
- Странный это страховой агент, Павел Николаевич, - оперативник расстегнул
плащ, не снимая его, положил на приставной столик кепку. - У неё самый высокий
процент угнанных машин. У кого одна машина угнана, у кого ни одной... А у этой -
семь, - оперативник посмотрел на Пафнутьева, пытаясь понять - усвоил ли тот
важность информации. - У оперативника было худое лицо, искривленный в молодости
нос, напоминающий о бурном дворовом прошлом, большие костистые руки и
сутуловатость, из-за которой он всегда смотрел на людей словно бы исподлобья,
испытующе.
- Дальше, - бросил Пафнутьев.
- Очень общительная женщина, эта Цыбизова. Ну, просто очень. Со всеми
дружит, все обо всех знает, во всем разбирается... И до того добрая у неё душа,
что всегда она готова задержаться в конторе, помочь оформить документы, а в
случае, если кто заболеет, только она соглашается обойти чужих клиентов, собрать
взносы...
- Понял. А тех, кому помогала... У них тоже угоны?
- Именно.
- Связи?
- Здесь тоже вязко, Павел Николаевич... Ты слышал о человеке по фамилии
Байрамов?
- Кто-то мне о нем говорил... Так что он?
- Владелец заводов, контор, переходов...
- Каких переходов?
- Подземных. Купил десяток подземных переходов и уставил их киосками. И
получилось, что в каждом таком переходе у него небольшой универмаг? Но
подбирается и к центральному универмагу.
- Слышал, - вздохнул Пафнутьев.
- Мой человек устроился в доме напротив и видит всех, кто ходит к
Цыбизовой. Он установил фотоаппарат на треногу и щелкает всех, кто входит в этот
подъезд, кто выходит. Жильцов уже знает, а вот новичков снимает на пленку... Вот
посмотри, - оперативник протянул пачку снимков.
Пафнутьев взял снимки, повернулся спиной к окну, чтобы они были лучше
освещены и принялся медленно их перебирать. Снимков было много, но не; было
твердой уверенности, что все эти люди направлялись именно к Цыбизовой.
- Хорошие снимки, - сказал Пафнутьев.
- Именно.
- Как сердце? Еще трепещет при виде страхового агента?
- Знаете, Павел Николаевич, привыкаю. Это всегда так - чем лучше узнаешь
человека, тем меньше оснований его любить. Пока не знаешь человека, все качества
ему додумываешь, и, конечно, не скупишься, награждаешь его и тем, и этим... Что вы
там увидели? - спросил оперативник, заметив, что Пафнутьев внимательно
всматривается в очередной снимок. На фотографии был изображен молодой человек, в
черной кожаной куртке, невысокий, широкоплечий, настороженно смотрящий куда-то в
сторону-. Пафнутьев сразу узнал его, он с некоторых пор узнал бы его в любой
одежде.
Это был Амон.
- Тоже захаживал? - спросил он у оперативника.
- Два или три раза.
- Один приходил, один уходил?
- Да, он, похоже, не любит больших компаний. Думаете, был именно у
Цыбизовой?
- Нисколько в этом не сомневаюсь.
- А то уж мы подумали, что он ходит к кому-то другому, хотели отсеять его...
- Ни в коем случае! Это самый важный наш улов. Что "девятка."? Стоит под
окнами?
- Стоит, но, кажется, никого это не интересует.
- Вот этот тип уже клюнул, - Пафнутьев постучал пальцем по физиономии
Амона. Он ради "девятки" заглядывал. Куда он дальше направился?
- Не знаю... Такой задачи не было...
- Пусть твой фотограф время от времени наводит свой объектив и на
"девятку"... Клиент созрел. Вы её подготовили как-нибудь?
- Тормоза отключили... Стоит им чуть с места сдвинуться, тут же в кусты
упрутся, в забор, в дом... А ребята всегда наготове. Байрамов, - оперативник
выдернул из пачки снимков один и положил на стол. - На нем был изображен
небрежно одетый, небрежно причесанный человек с брюшком и широкой физиономией.
Поза у Байрамова была несколько неуверенной, он отвел руку в сторону, не то ища
поддержки, не то предлагая кому-то опереться на его руку...
- Пьяный? - спросил Пафнутьев.
- Это с ним случается.
- Ночку провел в этом доме?
- Именно.
- У Цыбизовой?
- Ну, - утвердительно произнес оперативник. И ещё один снимок заставил
Пафнутьева удивленно вскинуть брови - он увидел Зомби. Неестественно
распрямленная спина, палка, темные очки и напряженность во всей фигуре, какая
бывает у слепых, передвигающихся по улице наощупь. Зомби, правда, хорошо видел,
глаза у него остались в целости, как и зубы, но после нескольких месяцев
неподвижного пребывания на больничной койке, после десятка операций, фигура его
не приобрела ещё достаточной гибкости, уравновешенности, уверенности при ходьбе.
- Надо же, и этот здесь, - пробормотал Пафнутьев. - Или тоже из этой
компании?
- А, этот, - понимающе протянул оперативник. - Мы с вами, Павел
Николаевич, уже о нем говорили. Помню я его, при мне как раз было. Он вначале
прошелся вдоль дома, приглядываясь, словно набираясь решимости... Не легко он
вошел в подъезд, нельзя сказать, что на крыльях влетел... На подъезд смотрел,
потом головой вертел - номер дома высматривал... Ну, и так далее.
- И все-таки вошел?
- Да. И пробыл там довольно долго.
- Так... Вышел, а дальше?
- Опять вертел головой, пытался, видимо, как-то сориентироваться, но
сообразил все правильно и зашагал в сторону центра.
Пафнутьев придвинул телефон, некоторое время угрюмо смотрел на него, потом
медленно набрал номер.
- Овсов? Приветствую.
- А, Павел! - обрадовался хирург. - Жив?
- Это что, так уж удивительно?
- После всего, что я слышал о твоих похождениях... Это не просто
удивительно, это потрясает. Я в восхищении от твоей изобретательности,
сообразительности... Затопить два этажа...
- Прижмет - тоже начнешь соображать. А откуда ты-то знаешь. Овес?
- Слухи, Паша.
- И что же, весь город обо мне гудит?
- Не знаю весь ли, но большая половина города... Это точно.
- А у вас-то откуда сведения?
- Паша, ты нас недооцениваешь. Мы ведь напрямую связаны с травмами, с
происшествиями, с милицией... Ночи длинные, людям не спится, раны мучают, швы не
затягиваются, раскаяние донимает... С кем ему бедному поговорить, как не с лечащим
врачом?
- Все ясно. Послушай, Петя... Твой Зомби в город выходит?
- А что? - насторожился хирург.
- Ничего. Это не разговор. Давай так... Я спрашиваю, ты отвечаешь. Ты
спрашиваешь - я отвечаю. Договорились? Так вот вопрос - он в город выходит?
- Прогуливается... Может, наверно, и за ворота выйти. Не исключено.
Последнее время он чувствует себя лучше, - ответил Овсов.
- Понял. Значит, в городе он бывает. А ведь мы с тобой об этом говорили.
- Жизнь, Паша, обладает иногда странными свойствами...
- Он бывает в опасных местах, - теперь Пафнутьев не пожелал слушать мысли
Овсова о странностях жизни.
- Я догадывался об этом. Да он, собственно, и не скрывал. Ты все знаешь,
Паша. Он хочет найти авторов той автомобильной аварии, автора того удара ножом в
спину...
- Не надо ему этим заниматься. Следующий раз они не промахнутся. Да и
авторов этих, как ты выражаешься, я уже знаю.
- Но он тоже на них вышел? - воскликнул Овсов почти с восхищением.
- Он вышел на девицу, которую я же ему и нашел. Тут много ума не надо. Но
он неожиданно попал в болевую точку.
- Я всегда верил в него! - с гордостью произнес Овсов. - Ты, Паша, его
недооцениваешь. Это потрясающий человек. Зашел бы... Пообщались бы... Ведь вы всетаки
над одной проблемой работаете?
- Да?! - возмутился Пафнутьев. - Это надо же! Оказывается, он тоже
работает! Оказывается... - Пафнутьев в гневе не смог подобрать достаточно крепкого
словца. - У него что-то есть? - спросил уже спокойнее.
- Бумаги, письма...
- А память у него есть?
- Не надо меня кусать, Паша. Нет у него памяти, но есть кое-что поважнее.
- Овес, я предупреждал, что твой клиент - не наш человек. Он из команды
Байрамова.
- Ну и что? Какая разница из чьей он команды? У него такая жажда найти
тех, кто так с ним поступил... Представляешь, у человека совершенно нет страха,
нет боязни!
- Нет страха? - переспросил Пафнутьев. - А может быть, это называется
иначе... Может быть, в результате всех неприятностей, которые с ним случились, он
лишился чувства самосохранения? Это пострашнее, чем потеря памяти, тебе не
кажется?
- Может быть, - несколько сник Овсов. Видимо, похожие мысли и его
посещали. - Как бы там ни было, Паша, он уже делает свое будущее, новое будущее.
- Как бы он не лишился своего будущего окончательно! - проворчал
Пафнутьев. - Он рискует. Он засветился. О нем уже знают. Он мне мешает, в конце
концов.
- Почему, Паша? - ласково спросил Овсов.
- Потому что своей дурацкой самодеятельностью он выдает мою работу!
- Ты бы зашел все-таки... Мне недавно подарили такую причудливую бутылку, с
таким невероятным цветом напитка, что без тебя я Просто не решаюсь её открыть.
- Ох, Овес, - и Пафнутьев положил трубку.
Ушел оперативник.
Пафнутьев закрыл окно, задернул штору, выключил свет. В кабинете
установились плотные осенние сумерки. Но сев за стол, Пафнутьев продолжал
ощущать какую-то раздражающую неуютность, что было не так, что-то мешало
сосредоточиться. Прошло ещё какое-то время и он понял - после ухода оперативника
дверь осталась чуть приоткрытой и темнота коридора, которая просачивалась в
узкую щель, внушала опаску, настораживала. Он встал, закрыл дверь и снова
повернул ключ.
Сев за стол, он почувствовал, что ощущение опасности исчезло. Откинувшись
назад, Пафнутьев нащупал затылком знакомое место на холодной крашеной стене и
скрестив руки на груди, закрыл глаза. Потом, не глядя, нащупал на стене
телефонную розетку и выдернул провод. Все, рабочий день закончился, его здесь
нет, отвалите, ребята, отвалите. Пусть вся прокуратура, весь город, весь мир
думают, что в кабинете его нет, а где он, никому неизвестно. Свет погашен, дверь
заперта, телефон не отвечает. Все, отвалите.
Наверно, все-таки Пафнутьев не вышел ещё из шока, до сих пор в нем ещё
жила опаска, настороженность, ожидание нападения. Это было шоковое состояние,
Пафнутьев знал и то, что никакими рассуждениями и уговорами его из тела не
вышибить, должно пройти время.
Отправляя Амона в камеру, Пафнутьев ожидал чего угодно, но не того, что
произошло - он неожиданно увидел перед собой главного противника. Это был
Сысцов. Иван Иванович Сысцов, бывший Первый, ныне - глава администрации. Как был
он первым человеком в городе, так им и остался. А Пафнутьев не входил ни в
первую десятку, ни в первую сотню. Силы несопоставимы. Но он знает нечто та кое,
что для всех тайна, он знает о существовании связки Амон - Байрамов - Сысцов...
Убийца, торгаш и власть сомкнулись в одном хороводе. Крепко взявшись за руки,
они устроили пляску смерти на улицах города. Между ними сучит ножками Анцыферов,
от них отталкивает мешающих Колов...
А ты, Павел Николаевич, в качестве кого здесь ты? Определяйся, Павел
Николаевич, пора. Все слова сказаны, позиции определены, путей назад нет. Хоть
ты наизнанку сейчас вывернись, все равно тебе уже никто не поверит. Ты, Павел
Николаевич, чужак. И в этой компании случайно и ненадолго. Пришло время тебе
сматывать удочки. Прошлый раз тебя чуть было не застрелили, сейчас голову уже
намеревались отрезать... Сколько же можно испытывать, судьбу?
Пафнутьев только сейчас в полной мере понял собственную обреченность.
Перед ним стояла стена, которую невозможно было преодолеть. Если он ещё дерзил
Анцыферову, шаловливо разговаривал с Кодовым, то Сысцов... С Сысцовым он не мог
себе позволить даже дерзости, даже шаловливого тона, не говоря уже о том, чтобы
замахнуться всерьез. И самое главное - на Сысцове цепочка не обрывалась, цепочка
тянулась дальше, в невероятную высь, в слепящую, недоступную высь, где была
разряженная, непригодная для жизни мертвящая атмосфера, где действовали другие
законы, другое тяготение, иная система отсчета.
Взгляд Пафнутьева, скользя по пустому холодному столу, невольно наткнулся
на фотографию под стеклом - когда-то её подарил Сысцов. Он, кажется, дарил её
всем должностным лицам города, у каждого лежала под стеклом, стояла в шкафу,
висела на стене в рамке эта фотография. На ней был изображен какой-то высокий
прием, в золоченом зале, украшенном бронзой и лепниной, над головами полыхали
царские люстры из хрусталя, отливающего синеватыми, розоватыми бликами. А под
люстрами стояли люди и среди них улыбающийся президент, улыбающийся Сысцов,
другие легко узнаваемые люди. В руках у них бокалы, в глазах хмель и
взаимопонимание, на лицах торжество победителей. А на лацканах пиджаков -
значки, незнакомые Пафнутьеву, но у всех одинаковые значки, посверкивающие в
императорском свете люстр.
Пафнутьев зябко передернул плечами. В комнате было прохладно. В
прокуратуре установился какой-то сырой затхлый воздух. Батареи стояли холодными,
тепло обещали дать при первых заморозках - не было денег.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЗОМБИ ИДЕТ ПО ГОРОДУ
Халандовский смотрел на себя в зеркало и глубокое разочарование было
написано на его небритом лице. Да, был он небрит, нечесан и печален. В таком вот
состоянии Халандовский, некогда великодушный и снисходительный, пребывал уже не
первый день. В длинном распахнутом халате нежно розового цвета, с
легкомысленными розочками на отворотах, в черных сатиновых трусах почти
достигающих его мясистых колеи, босиком ходил он по комнате из угла в угол и
время от времени протяжно, надрывно вздыхал. Иногда он подходил к окну, смотрел
на улицу долгим протяжным взглядом и в его больших глазах отражались столбы,
верхушки деревьев, тяжкие осенние тучи. И смотрел так, словно был лишен всего
этого отныне и навсегда. И опять, вздохнув так, что, кажется, вытолкнул из себя
все остатки воздуха, снова отправлялся в долгий путь на кухню. Там он с
некоторым оцепенением смотрел на холодильник, клал на него тяжелую свою
безвольную руку и, постояв несколько минут, отправлялся в другую комнату и снова
смотрел в окно, но уже в противоположную сторону.
Надрывные стоны Халандовского продолжались уже давно, не первую неделю, но
никогда они не были ещё так безнадежны. Самая тяжелая борьба, самая
беспросветная и безысходная - это борьба с самим собой. И Халандовский в полной
мере оценил истинность этого древнего открытия. Он уже изнемог в этой борьбе до
такой степени, что похоже, смирился с тем, что наступили последние его дни. Где
его былая уверенность в себе, твердость суждений, мягкость и неотвратимость
каждого движения, где величавость взгляда, где великодушие и гостеприимство, где
его друзья, в конце концов? Пустота окружала Халандовского и полнейшая
беспросветность. Теперь эго был слабый, немощный, нравственно разбитый человек,
который хотел в жизни только одного - чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь прижал
бы к груди его нечесанную голову, погладил бы дружеской рукой и прошептал бы на
ухо что-нибудь обнадеживающее. Пусть это будут пустые, необязательные слова, но
пусть они будут, пусть кто-нибудь скажет ему, дескать, держись старик, все будет
в порядке, жизнь продолжается, мать ее...
И все. И больше ничего не надо.
Но знал Халандовский, что может произнести эти слова так, чтобы они
помогли, может произнести эти слова так, как следует, только один человек на
всем белом свете - начальник следственного отдела городской прокуратуры Павел
Николаевич Пафнутьев. И как раз к Пафнутьеву Павлу Николаевичу он обратиться-то
и не мог.
Халандовский опять увидел себя в зеркале, почесал двухнедельную щетину и с
отвращением отвернулся. Вздохнув так, что, кажется, легкие должны пойти
клочьями, он побрел в комнату. Нетвердой рукой откинул дверцу стенки, налил себе
в толстый тяжелый стакан щедрую порцию водки, поднял её, понюхал, взвесил
тяжесть и, не притронувшись, поставил стакан на полку.
И побрел на кухню.
Безутешность его была горька. Он знал - водка не поможет, она вообще
никогда ничему не помогает. Она может только усугубить. Если тебе радостно, от
глотка водки станет ещё радостнее, если тебе больно - будет ещё больнее.
Халандовский, не оглядываясь, подогнул колени и упал в низкое кресло. И
теперь уже не вздох, тяжкий надрывный стон, наполненный как бы даже предсмертной
тоской, вырвался из его груди. Наверно, с такими вот стонами умирает в ночном
лесу большой и сильный раненый зверь. Рука, тяжелая, сильная, радостная и щедрая
когда-то рука Халандовского, повисев некоторое время в воздухе, опустилась на
трубку телефона. И осталась безвольно лежать на ней, потому что других команд
рука не получала. Словно отдохнув на телефоне, рука медленно поднялась и
опустилась на опавший живот хозяина.
- Вот так, Аркаша, - произнес Халандовский хриплым от долгого молчания
голосом. - Вот так... А ты что же думал, так все и будет? Ни фига, Аркаша, ни
фига. Всему приходит конец и тебе, Аркаша, тоже пришел конец... Ха! Ты что же
думал, так и будешь жировать? Ни фига, Аркаша, ни фига... Отжировался. Не-е-ет,
Аркаша, так ни у кого не бывает... Ишь какой...
Вот так примерно Халандовский разговаривал с собой уже неделю. Иногда
круче, жестче, иногда мягче, как бы жалея себя, как бы утешая. И такие
разговоры, или обращения к себе становились все короче, все немногословнее, все
больше Халандовский доверял свои чувства междометиям - вздохам, стонам..
Он мог жить на подъеме, мог жить, принимая решения, рискуя, он должен был
бросаться в авантюры, воровать и жертвовать, прогорать и возрождаться, но при
этом чувствовать себя правым по большому счету. Правоты, правоты ему-то как раз
и не хватало. А без неё он был слаб и пуст. Можно сказать проще - без правоты
это был другой человек, на Халандовского похожий только отдаленно. Даже внешне,
даже внешне этот человек уже не походил на Аркашу Халандовского Теперь это был
просто жалкий, никчемный, плутоватый, мелковатый человечишко, которого каждый
мог поддать под обвислый зад, рассмеяться в лицо, плюнуть вслед...
Рука Халандовского снова потянулась к телефонной трубке. И снова как бы
уснула на ней. Будто добираясь до этой трубки, она израсходовала последние силы
и теперь отдыхала. Рука Халандовского давно уже поняла в чем спасение, она давно
уже знала - надо звонить, надо звонить тому единственному человеку, который в
состоянии что-то изменить. Халандовский этого ещё не знал, но рука знала. И
организм знал, тело знало. А сознание все ещё сомневалось, вертелось и
уклонялось.
- Вот так, Аркаша, вот так... А то ишь какой.. Так каждый захочет, так
каждый сможет... - бормотал Халандовский, и глаза его, обращенные к окну, были
полуприкрыты Для полноты картины не хватало только одинокой слезы, которая
скатилась бы по небритой горестной щеке и застряла бы где-нибудь в скорбной
складке рта.
Но наступил, наступил, наконец, момент, когда рука Халандовского словно
набравшись сил, начала совершать осмысленные движения. Она сняла трубку с
рычагов и положила её на стол, рядом с аппаратом. Потом указательный палец
отделившись от остальных, подогнутых, медленно набрал номер. Рука взяла трубку и
поднесла её к уху. И пока неслись халандовские призывы о помощи куда-то в
городское пространство, он успел ещё раз тяжко вздохнуть.
- Паша, - проговорил Халандовский застоявшимся голосом. - Зайди, Паша...
Надо.
И не в силах больше продолжать, Халандовский положил трубку на место. У
него не было сил выслушивать ответ, что-либо объяснять, назначать время . Он
сделал самое большое, на что был способен в этот миг Пафнутьев позвонил в дверь
через полчаса. Халандовский все это время сидел в кресле Время для него не то,
чтобы остановилось, оно просто исчезло, его не стало. И услышав звонок в дверь,
он слабо удивился - кто бы это мог быть? Со стоном поднялся, пошел открывать.
Увидев Пафнутьева, опять удивился.
- Паша? - сказал он скорее озадаченно, чем обрадованно. - Ты?
- Звал? - требовательно спросил Пафнутьев, перешагивая через порог.
- Кажется, да. Я вот сейчас припоминаю... Я звонил тебе, да? Я ведь тебе
звонил?
- Звонил, - ответил Пафнутьев, с подозрением оглядывая Халандовского
сверху вниз.
- Ты так быстро добрался...
- - Думал, помираешь...
- Правильно думал. Помираю.
- Давно?
- Неделю.
- Ну тогда тебя ещё хватит на месяц-второй... Тебе ещё помирать и помирать,
- бросив плащ на вешалку, Пафнутьев прошел в комнату и решительно сел в кресло.
- Слушаю тебя внимательно, Аркаша.
- Выпить хочешь?
- Ни в коем случае. Мне ещё на службу.
- Понял, - Халандовский, кряхтя поднялся, принес с кухни помидоры,
нарезанные куски балыка, какую-то рыбу, хлеб. Вынул из бара початую бутылку
"Абсолюта", открыл её, поставил Пафнутьеву свежий стакан и наполнил его более
чем наполовину. Себе добавлять не стал, в его стакане было примерно столько же.
- Что пьем? - Пафнутьев с интересом взял в руки бутылку. - "Абсолют"... Надо
же... Швеция.
- Хорошая водка, - обронил Халандовский.
- Хорошая. А лучшую водку делают в Калуге.
- Калужской нету, Паша. Я достану тебе калужской водки, но только чуть
попозже, ладно?
- Совсем плохи твои дела, Аркаша. Уж и пошутить нельзя.
- Почему нельзя... Шути, Паша. Сколько хочешь шути. Со мной, надо мной...
Будем живы, Паша, - и подняв стакан Халандовский спокойно выпил. - Ты прости
меня, пожалуйста, что нет калужской водки... Если бы я знал, что тебе нравится
калужская водка, я бы обязательно достал, - Халандовский смотрел в окно под
прикрытыми глазами и Пафнутьев только сейчас понял, ч каком тот состоянии.
Озадаченно склонил голову к плечу, подумал, быстро взглянул на Халандовского и,
поколебавшись, выпил свою водку. И тут же принялся закусывать, не обходя
вниманием ни помидоры, ни мясо, ни рыбу.
- Первый раз сегодня ем, - сказал Пафнутьев с набитым ртом. - И похоже,
неплохо ем.
- Ешь, Паша, ешь...
- Говори, Аркаша, говори... Хоть у меня и хруст за ушами стоит, но я все
слышу.
- Денег хочешь? - спросил Халандовский слабым голосом, без всякого
выражения.
- Угу... Хочу.
- Сколько?
- Миллион, - не задумываясь ответил Пафнутьев.
Халандовский молча вынул из кармана халата замусоленный почтовый конверт и
положил на стол.
- Посчитай, - сказал он. - Там двадцать бумажек по пятьдесят тысяч каждая.
Как раз миллион.
Пафнутьев поддел конверт вилкой, отогнул бумажку, заглянул внутрь, не
прикасаясь пальцами ни к конверту, ни к деньгам.
- Да, наверно, штук двадцать там есть... Слушаю.
- Это взятка, - пояснил Халандовский. - Специально для тебя приготовил.
Один миллион рублей. По нынешним временам не очень много, но если хочешь могу
удвоить, утроить, удесятерить... Как скажешь. Взятка настоящая, не сомневайся...
Деньги меченные, там невидимыми чернилами так и написано "взятка".
- Кто надоумил?
- Анцыферов, - Халандовский бросил наконец разглядывать окно и поворотил
скорбное свое лицо к гостю, ожидая увидеть удивление, ошарашенность, возмущение,
но ничего этого он не увидел. Пафнутьев сидел невозмутимо, как и прежде, все
свое внимание уделяя закуске.
- А свидетели где? - спросил он.
- В коридоре... У твоего кабинета.
- Понятно, - Пафнутьев взял бутылку и плеснул "Абсолюта" себе и
Халандовскому. - Хорошая водка. Не столько конечно, как калужская, но тоже
съедобная. Деньги, говоришь, уже меченные?
- Конечно, а как же иначе, - Халандовский взял свой стакан, глухо ткнул им
в стакан Пафнутьева и выпил.
- Кто метил?
- Анцыферов куда-то отдавал.
- И деньги его?
- Нет, деньги мои. Теперь, если хочешь, твои.
- За что взятка?
- Ты пообещал избавить меня от всех моих неприятностей.
- Но это невозможно.
- Я знаю... Но ты пообещал. Я поверил. Ты запросил миллион. Куда мне
деваться? Принес.
- Хорошо, - сказал Пафнутьев и, взяв большой красный помидор, разрезал его
на несколько частей, посолил, поперчил, потом выпил водку и сунул в рот
четвертинку помидора. - Хорошо идет "Абсолют" с помидорчиком, а, Аркаша?
- И с рыбкой хорошо, - Халандовский подвинул поближе к гостю тарелку с
рыбой.
- Итак, я попался. Взяли меня тепленького с деньгами в кармане. Кто же
будет избавлять тебя от неприятностей?
- Анцыферов.
- И ты ему поверил?
- Конечно, нет. Иначе мы не сидели бы сейчас с тобой и не пили бы водку
"Абсолют".
- Но колебания были?
- Не то слово, Паша... Извелся весь. Жизнь на кону. Как водка? Пошла?
- Хорошая водка. Только я вижу, что ты и без меня с ней хорошо проводил
время?
- Не думай, Паша, об этом. Для тебя бутылка "Абсолюта" всегда найдется.
Литровая, матовая, высшего качества... Стоит она немного меньше миллиона, но как
приложение к миллиону вполне подойдет.
- Договорились, - кивнул Пафнутьев. - Значит, если я все правильно
понимаю, они тебя прихватили?
- Помнишь, я рассказывал тебе про некого Байрамова?
- Что-то было, - Пафнутьев просветленно взглянул на Халандовского. - Чтото
ты о нем говорил... Не поделили вы с ним не то магазин, не то пароход...
- Паша, он положил глаз на мой магазин. И у меня начались неприятности.
Ревизии, осмотры, акты, протоколы . Ему помогает Первый.
- Ты в этом уверен?
- Да. Верные люди доложили. Такие вещи невозможно скрыть. Выставят магазин
на аукцион... А там уж проще.
- Там же комитет по приватизации, или как он у вас называется?
- Одна банда, Паша. Одна банда. Все, что было до сих пор - детский сад.
Игрушки для малых детей.
- Знаю, - кивнул Пафнутьев. - На собственной шкуре убедился.
- Слышал я о твоих испытаниях, - сочувственно сказал Халандовский. - А на
меня заведено уголовное дело. Я пытался погасить пожар привычными методами, но
не получилось. Понимаешь, деньги берут и довольно охотно, но сделать ничего не
могут.
- Очевидно, берут деньги не только у тебя?
- Совершенно верно. Байрамов меня перешибает. У него такие деньги, которые
даже мне кажутся "большими. И потом, у него не только деньги.
- Что же у него еще?
- Сысцов.
- Это тоже деньги, только большие.
- Я не боец, Паша, - Халандовский впервые твердо и ясно посмотрел
Пафнутьеву в глаза. - Но я и не предатель.
- Не верю! - Пафнутьев добрался наконец, до рыбы.
- Во что не веришь?
- - В то, что ты не боец. Мне позвонил? Значит, уже поднялся из окопа.
- Да ладно тебе, - Халандовский махнул рукой, но была, появилась в его
жесте почти прежняя величавость. - Ты лучше скажи мне, как быть с деньгами?
- Надо поступить с ними соответствующим образом, - Пафнутьев разлил в
стаканы остатки роскошной водки "Абсолют", правда, себе налил поменьше.
- Это как?
- Очень просто. На них написано слово "взятка"?" Написано. Значит, это и
есть взятка. Отнесешь и вручишь.
- Тебе?!
- Зачем... Мне этого мало. Анцыферову.
- Не понял?! - отшатнулся в ужасе Халандовский, но в глазах, в больших,
плутоватых глазах вора и пройдохи вспыхнуло слабое сияние понимания.
- Врешь. Все ты понял, - рассмеялся Пафнутьев. - Врешь! - радостно
повторил он, чувствуя облегчение от принятого решения. - Ты на три хода раньше
меня понимаешь, Аркаша!
- И пойдешь на это?
- И ты тоже.
- Но это очень круто, Паша... Это слишком круто.
- Чего там слишком, - Пафнутьев навертел на вилку тонко срезанный копченый
бок какой-то полупрозрачной копченой рыбины. - По-моему в самый раз. Пришли
времена, Аркаша, когда исчезло само понятие - слишком. Нет ничего слишком
крутого, слишком жестокого, слишком подлого... Все в самый раз. Ты знаешь, что в
древней Греции людей, которые пили сухое вино не разбавляя водой, считали
конченными алкоголиками. А мы с тобой пьем, не разбавляя, водку "Абсолют" и она
не кажется нам слишком уж крепкой, а?
- Если я правильно понял, ты предлагаешь открыть ещё одну бутылочку?
- На этот раз, Аркаша, ты ошибся, - ответил Пафнутьев, поднимаясь. - Мне
пора. Дело, которое мы с тобой затеяли, требует тщательной подготовки.
- Паша... Неужели выживем?
- А так ли уж это важно? - выглянул Пафнутьев уже в плаще из прихожей.
- Вообще-то, да, - с трудом поднялся из кресла и Халандовский. - Я рад,
что ты посетил меня, Паша, - церемонно произнес он. - Ты вселил в меня надежду.
Я благодарю судьбу за то, что она подарила мне знакомство с таким человеком, - в
голосе Халандовского зазвучали торжественно-трагические нотки.
- Остановись, Аркаша! Заговоришь стихами, а я не выдержу и расплачусь, -
засмеялся Пафнутьев. - Готовься, Аркаша, такие вещи не даются легко. Готовься.
- У меня давно уже все готово, - произнес Халандовский и, сделав в воздухе
непонятное движение рукой, протянул Пафнутьеву зажатую в ладони литровую бутылку
"Абсолюта". - Ты должен взять её хотя бы для того, чтобы я не выпил её сам, -
лукаво произнес Халандовский.
- Действительно... - пробормотал Пафнутьев. - Здесь трудно что-либо
возразить.
Анцыферов парился в сауне с Сысцовым, пил водку на охоте с Кодовым,
наверняка встречался с Байрамовым в местах тайных и оттого ещё более
соблазнительных. Все это давало ему полную уверенность в собственной
безопасности, но звериное чутье, отточенное годами сложных игр и игрищ,
подсказывало - Пафнутьев вышел на тропу войны. Он и раньше знал, что работать
вместе, открыто и доверительно они никогда не смогут, слишком разные люди.
Прошли времена, когда Анцыферов в легкомысленном сознании собственного
превосходства, относился к Пафнутьеву беззаботно, полагая, что тот никогда не
осмелится стать у него на дороге. Но после того, как Пафнутьев побывал у Амона,
после того, как ему удалось выскользнуть живым и почти невредимым, Анцыферов
насторожился. Он уже знал, что от Пафнутьева каждую секунду можно ожидать
действий неожиданных и дерзких, что столь необходимой каждому служащему
почтительности в Пафнутьеве явно недостаточно, если она вообще у него есть, эта
почтительность.
- Скажи, Павел Николаевич, - обратился Анцыферов к Пафнутьеву, когда тот
вошел к нему по какому-то вопросу, - тебе не надоело работать под моим началом?
- А тебе, Леонард?
- Что мне? - не понял тот.
- Не надоело ли тебе работать под моим присмотром?
- Дерзишь, Паша, - усмехнулся Анцыферов. - Ну-ну.
- Когда мы общались недавно с нашим общим другом Амоном, - медленно
проговорил Пафнутьев, осторожно подбирая слова, - он рассказал мне много
забавных вещей... Оказывается, довольно осведомленный человек, этот Амон.
- Чем же он тебя позабавил? - нервно спросил Анцыферов.
- Представляешь, Леонард, лежу на полу, можно сказать, в чем мать родила,
на запястьях наручники, ноги проволокой скручены, рядом, прямо перед моими
глазами, голова бедного Ковеленова... Амон подложил её, чтобы я в должной мере
проникся тем, что меня ожидает. А сам смотрит телевизор, режет ножом колбасу,
жует, не торопясь... По тому, как он отделяет от колбасы кружок за кружком, я
вижу, что нож у него чрезвычайно острый... И представляешь, я спрашиваю - он
отвечает. Спрашиваю о ещё более запретных вещах - отвечает чистосердечно и без
утайки. Больше того, подзадоривает меня, спрашивай, говорит, начальник, все
спрашивай, теперь-то мне нечего скрывать, а твои последние минуты жизни окажутся
не такими уж печальными... Он почему тянул с отделением головы - ждал твоего
звонка...
- Что?! - Анцыферов вскочил так резко, что стул за его спиной опрокинулся
на стенку. - Что ты сказал?
- А что я сказал? - Пафнутьев невинно поморгал глазами.
- Амон ждал моей команды, чтобы отрезать тебе голову?!
- Я так сказал? - на лице Пафнутьева возникло такое неподдельное
изумление, что Анцыферов на какой-то миг смешался. - Я так не мог сказать,
Леонард. Это тебе показалось. Это нервы. Мальчики кровавые в глазах, как сказал
поэт. Ты устал, Леонард. Тебе надо отдохнуть или хорошо напиться. Но люди с
которыми ты общаешься, не позволяют себе напиваться. И тебе не позволяют. Не с
теми пьешь, Леонард.
- С тобой, что ли, мне напиться? - усмехнулся прокурор.
- Есть более достойные люди... Могу поговорить с Худолеем, если хочешь?
- Я сам с ним поговорю.
- Так вот лежу я, и тут кто-то звонит... И по тем словам, которые Амон
произносит, по тем вопросам, которые ему кто-то там задает я думаю... Не мой ли
друг Леонард на проводе? Не он ли вдруг ударил в колокола, чтобы спасти меня от
смерти жестокой и безвременной? А тут Амон, душа отзывчивая и добрая,
протягивает мне трубку. Послушай, дескать, поговори, если хочешь... Я беру трубку...
- У тебя же руки скованы!
- Виноват, отставить. Подносит мне Амон трубку к уху и тут я слышу
дыхание... Не поверишь" Леонард, дыхание ну прямо точь-в-точь как у тебя сейчас.
Алле, - говорю из последних сил в последней надежде, алле... Тот человек, который
дышит на твой манер, поперхнулся, не ждал видимо, от Амона таких грубых шуток, и
трубку тут же бросил.
- Так что же он тебе сказал?
- О, Амон... Простодушное дитя гор... Лукавым его назвать никак нельзя. Как
ребенок, как малый неразумный ребенок, он наслаждался моей беспомощностью и
своей властью, могуществом... Да, и своими знаниями. Знаешь, что его потешало
больше всего? Я жизнь кладу, чтобы узнать там что-то, выведать, разнюхать,
подсмотреть и подслушать, а он шпарит открытым текстом, шпарит ответы на все мои
самые заветные вопросы. Все равно, дескать, в ближайшие полчаса голова моя
потеряет способность мыслить и передавать информацию, в могилу унесу я с собой
все эти тайные знания...
- Ты слышал мой вопрос? - сорвался опять Анцыферов. - Что он тебе сказал?
- Да, - задумчиво протянул Пафнутьев, отрешенно глядя в серое окно. - Вот
оно, как бывает... Да, и про тебя говорил, - как бы вспомнил что-то важное
Пафнутьев. - Говорил. Очень хорошие слова, уважительные. Наш человек, говорит,
надежный, исполнительный, вот говорит, человек, на которого всегда можно
положиться, всегда в трудную минуту выручит. Так что ты не переживай, Леонард,
ни одного худого слова о тебе я от Амона не услышал. Полный восторг и
преклонение. И про Колова хорошие слова говорил, уважительные... Ему очень
понравилось, когда тот при полном параде ворвался в кабинет к Дубовику. На Амона
это произвело потрясающее впечатление. Что он видел в жизни кроме гор и баранов?
А тут генерал, при орденах, обнимает его у всех на глазах... По-моему, Амон даже
прослезился, когда вспоминал об этом случае.
- Пугаешь?
- Ха! А чем можно испугать честного и бескорыстного прокурора? Не
представляю даже, - Пафнутьев пожал тяжелыми плечами и изобразил на лице
полнейшее недоумение - дескать, и в самом деле нечем ему припугнуть своего
лучшего друга. - Но стоило мне освободиться, - Анцыферов напряженно уставился
Пафнутьеву в рот, - стоило мне освободиться, я тут же взял бумагу, шариковую
ручку и собственноручно изложил все сведения, полученные от насильника и убийцы.
Потом все свои записи размножил и заверил у нотариуса. Дескать, писал в твердом
разуме и ясной памяти. И разослал в разные места. И как только со мной случится
что-то непредвиденное, тут же во всех этих местах прозвучат одновременно
маленькие информационные взрывы.
- Подстраховался, значит? - усмехнулся Анцыферов.
- Поэтому, Леонард, - Пафнутьев пропустил мимо ушей последние слова
прокурора, - поэтому не надо у меня спрашивать, не надоело ли мне работать с
тобой. Когда надоест, когда станет невмоготу... - там скажу. Да и ты не будешь из
этого тайны делать, верно? Ведь скажешь мне, что терпеть меня уже больше нет
сил?
- Посмотрим. Увидим. Решим. - Анцыферов поднял голову и твердо посмотрел
Пафнутьеву в глаза - едва ли не первый раз за все время разговора.
Пафнутьев прекрасно понимал, что вряд ли когда-нибудь Анцыферов полюбит
его и проникнется почтением. Обыкновенного, даже холодноватого сотрудничества
тоже не будет. Зачем же он мне в таком случае нужен? - подумал Анцыферов, глядя
на этого хмурого человека, с короткими торчащими волосами, глядя с недоумением и
неприязнью на человека, на котором любой костюм выглядит тесноватым, если не
заношенным. - Да, - думал Анцыферов, он явно понимает о себе слишком много, уж
если осмеливается дерзить, шуточки шутить. Кто за ним? Сысцов? Нет, тот
великодушный порыв, который вынес Пафнутьева на неплохую должность, у Первого
давно иссяк. Не оправдал Пафнутьев его надежд - ни материальных, ни служебных.
Но ведь за что-то он себя ценит, что-то дает ему право вести себя столь
вызывающе? Что? Верность каким-то догмам, или, скажем иначе - идеалам, от
которых отреклись уже как все общество, так и отдельные его представители,
включая самых высокопоставленных... Ведь отреклись. Признали вредными и для
собственного народа и для остального человечества. Но опились, остались
метастазы, вроде Пафнутьева, которые пытаются что-то там отстаивать, на чем-то
насеивать...
- Да на кой черт он мне нужен! - воскликнул Анцыферов вслух, когда дверь
за Пафнутьевым закрылась. - Гнать его в шею, да и дело с концом. Пора, пора,
Паша, прощаться. Нет больше моих сил терпеть. И ни одна живая душа, Паша, за
тебя не заступится.
Выйдя от Анцыферова, Пафнутьев думал примерно о том же, почти теми же
словами да и закончил свои мысли тем же выводом, к которому пришел и Анцыферов.
- Пора. Пришел час, Леонард, прощаться нам с тобой. И пусть попробует ктонибудь
вступиться за тебя.
И едва он произнес мысленно эти слова, как откуда-то из подсознания
выплыла фамилия - Неводов.
- Невродов, - повторил Пафнутьев негромко, словно привыкая к этой фамилии,
словно пробуя её на вкус, на благозвучие. Но не поняв сразу и не оценив этой
догадки, он уже хотел было переключиться на другие мысли и заботы, однако,
Невродов из сознания уходить не желал. Валерий Александрович Невродов. Областной
прокурор. Человек едва ему знакомый, но все-таки знакомый настолько, что он
может набрать номер, поздороваться, спросить о новостях, пожелать встретиться...
Пафнутьев представил себе облик этого человека - массивный, краснолицый, с
маленькими, вечно настороженными глазками, смотрящими на мир откуда-то из-под
тяжелого, мясистого лба. Пальцы у Невродова были короткие, толстые, сильные, они
явно выдавали его пролетарское, если не крестьянское происхождение. Он, похоже,
чувствовал свою неполноценность по сравнению с изысканным Анцыферовым, городским
прокурором, который носил изящные костюмы, и которого причесывала такая
соблазнительная девушка из соседней парикмахерской. Невродов причесывался сам,
да и стригся, похоже, тоже самостоятельно, поскольку виски у него были далеко не
всегда одинаковой длины. Да, встречается такой тип в правовых коридорах - густые
прямые волосы, зачесанные назад, низкий лоб, тяжелые морщины на лбу.
- Валерий Александрович Невродов, - опять повторил вслух Пафнутьев.
Невродов был подозрителен, недоверчив, мнителен и этих своих качеств не
скрывал. И ещё знал Пафнутьев - у областного прокурора не все в порядке с
образованием. То ли он не закончил юридический институт, то ли закончил, да не
тот, короче, здесь таилось его слабое место. С Сысцовым дружбы не водил, во
всяком случае в бане с ним не парился. Анцыферов откровенно смеялся над
Невродовым, рассказывал о нем потешные истории, о его влюбчивости, скрытности,
подозрительности. Колов избегал Невродова. Пафнутьев напрямую, по делам с ним не
сталкивался, не было повода. А теперь все складывались так, что такой повод
появился.
- Невродов, - повторил Пафнутьев. - Валерий Александрович. Человек,
который живет на окраине, на отшибе всех городских страстей. Пора, пора тебе,
Валерии Александрович, включаться в наши низменные забавы. Хватит тебе по кустам
отсиживаться. Труба зовет, Валерии Александрович, труба зовет. Вы слышите её
тревожный зов, полный боли и отчаяния, слышите? Вы скоро, совсем скоро услышите
его. Все идет к тому, Валерий Александрович, все идет к тому...
Пафнутьев невнятно бормотал про себя эти слова и все тверже убеждался -
Невродов и только Невродов нужен был ему сейчас.
- Ну, держись, Валера, ну, держись, - Пафнутьев с такой силон потер
ладонями друг о дружку, словно хотел получить таким образом огонь. А в общем-то,
так все и было, Пафнутьев высекал огонь, сознательно и обдуманно разжигал пожар.
Он вышел из здания прокуратуры быстрым решительным шагом, словно самой
походкой хотел придать себе уверенность. Пройдя два квартала, нашел телефонную
будку с работающим аппаратом. Звонить из кабинета не решился - телефон наверняка
прослушивался. Не давая себе ни секунды на раздумья, на колебания, он набрал
номер, прижал к уху холодную мокрую трубку.
- Валерий Александрович? Здравствуйте. Пафнутьев беспокоит.
- А, Павел Николаевич... Слышал о твоих похождениях.
- Я тоже каждый день слышу о собственных похождениях нечто новенькое.
Встретиться бы, Валерий Александрович.
- Да? - удивился Невродов. - И как срочно?
- Как скажете, - Пафнутьев всегда чувствовал собеседника и, начиная
разговор с Невродовым, уже наверняка знал все те слова, которые позволительно
произнести. Невродов всегда говорил основательно, обстоятельно и в разговоре с
ним было просто нельзя употреблять слова необязательные, облегченные. Только
серьезно, вдумчиво, озабоченно. И ещё знал Пафнутьев слабое место, нежное,
незащищенное место в большом и громоздком теле областного прокурора - тот любил,
чтобы ему воздавали должное и даже чуть побольше. Короче, на лесть, но
грамотную, без передержек, Невродов был слаб. Но лесть должна быть продуманной,
сдержанной, словно бы даже вынужденной Никаких гам восторгов, умилений,
восхищений умственными или физическими его достоинствами. Только по делу, и
опять же, вроде вынужденно Иначе Невродов недовольно морщился и на человека
смотрел с такой гнетущей, тяжкой подозрительностью, что тому оставалось только
раскланяться, причем, чем быстрее он это сделает, тем лучше для него же.
Казалось бы, совсем простые слова произнес Пафнутьев - "как скажете". Но
знал, знал пройдоха и лукавец, что это высший класс лести. Если их немного
расширить да растолковать, то звучать они будут примерно так... Как скажете,
уважаемый Валерий Александрович, как решите, так и будет. Сами понимаете, я не
могу требовать чего бы то ни было. И ваше время для меня священно, поэтому уж
лучше сами назовите удобный для вас день, час... А я, человек маленький и
никчемный, явлюсь к назначенному времени и буду счастлив. Я никогда к вам раньше
не обращался и если решите, что и это мое обращение неуместно, то извините ради
Бога! Я соглашусь, смирюсь и уйду в тень, чтобы не нарушать ваших высоких
раздумий. В общем, как скажете, Валерий Александрович.
- Прям не знаю, что тебе и сказать... Ведь ты не просто так, по делу...
- Чрезвычайной важности, - заверил Пафнутьев, давая понять, что только
исключительные обстоятельства заставили его позвонить, потревожить, напомнить, о
себе.
- Ну что ж...
Еще об одном качестве Невродова знал Пафнутьев - тот был, как человек
бесхитростный, невероятно любопытным. И теперь, зная, что Пафнутьев рвется к
нему с каким-то важным делом, он просто не смог бы вытерпеть до утра, не узнав,
что так растревожило начальника следственного отдела.
- Я могу и повременить, - произнес Пафнутьев тоже хорошую фразу, - но,
Валерий Александрович... - в этом месте Пафнутьев замолчал. Он сказал все, что
требовалось - признал собственную незначительность, слегка, почти незаметно,
подзадорил Невродова, поддержал разговор незначащими словами, оказал должное
уважение ко времени прокурора, намекнул, что дело не личное, он-то может
подождать, но дело, дело не терпит отлагательства, дорогой Валерий
Александрович.
- А знаешь, заходи сейчас, - просипел в трубке голос Невродова. - У меня
есть полчасика... Хватит?
- Еще останется! - заверил Пафнутьев.
- Жду.
- Буду через пятнадцать минут.
И ровно через пятнадцать минут Пафнутьев вошел в приемную областного
прокурора Валерия Александровича Невродова. Секретарша уже была предупреждена и,
увидев Пафнутьева, лишь кивнула в сторону двери. На Пафнутьева она посмотрела с
явным интересом - история его похищения продолжала будоражить воображение в
правовых коридорах города. Секретарша была совсем молоденькая, только из
десятого класса. Но что делать, что делать, если это была едва ли не
единственная слабость Невродова - девчушки двадцати неполных лет. Ничего он не
мог с собой поделать, да, похоже, и не стремился во что бы то ни стало
избавиться от этого своего недостатка.
Пафнутьев вошел, осторожно, но плотно закрыл за собой дверь и шагнул на
алую ковровую дорожку, которая тянулась к самому столу прокурора. Невродов
бросил на Пафнутьева настороженный взгляд поверх очков, проследил за тем, как
тот приближается, подходит к столу. Привстав, протянул руку.
- Вижу, что жив, - просипел он.
- - Местами, только местами, Валерий Александрович.
- Как же ты влип-то?
- Простоват, - Пафнутьев развел руки в стороны.
- Ладно тебе, знаю я твою простоватость.
- И на старуху бывает проруха.
- Так и скажи. Что Анцыферов? Порхает?
- Пуще прежнего.
- Парикмахерша посещает?
- Два раза в день. Утром и вечером.
- Совсем, наверно, отощал, изнемог?
- Держится, Валерий Александрович.
- Ну, давай, вываливай... Что там у тебя? - Невродов решил, что
вступительная часть закончена и пора приступать к главному.
Пафнутьев молчал Те слова, которые он собирался произнести, требовали
обрамления молчанием. Вот так сразу вывалить их на стол после трепа об
Анцыферове и его преступных связях с парикмахершей Пет, этого делать было
нельзя. Большим психологом стал Пафнутьев, а впрочем, он всегда им был, просто
не возникало надобности в тонкой и продуманной игре интригана и пройдохи.
Невродов насторожился, он сразу сообразил, что молчит Пафнутьев вовсе не от
робости.
- Не знаю с чего начать, Валерий Александрович.
- Начинай в лоб, - твердо сказал Невродов и снял очки, чтобы не мешали
серьезному и откровенному разговору. Очки вроде бы предназначены для
разглядывания мелких предметов - буквочек, цыфирек, статей закона. А когда очки
отложены в сторону - начинается крупный разговор, по большому счету. Собеседники
как бы берут на себя обязательство не обращать внимания на мелочи, не цепляться
за слова и оговорки.
- Я уверен, что вы правильно меня поймете...
- И я в этом уверен, - подхватил Невродов, поторапливая Пафнутьева.
- Иначе бы не пришел. А уж коли я здесь, то сознаю, что полностью отдаю
себя в ваши руки.
- Бери меня, я вся твоя? - пошутил Невродов, но тут же смутился и
покраснел от неловкости. - Извини, Павел Николаевич. Продолжай, прошу тебя.
- Значит так... Значит так... Докладываю - мне предложено подумать над тем,
чтобы занять кабинет городского прокурора, - это была правда и Пафнутьев
произнес слова с чистой совестью.
- И кто же предложил тебе подумать?
- Анцыферов.
- Куда же он сам собрался?
Пафнутьев не ответил. Он молча осмотрел кабинет Невродова, задержался на
больших окнах, на застекленных шкафах, потом взгляд его, совершив ещё несколько
виражей, вернулся к Невродову.
- Так, - сказал тот. - Понятно. А меня куда?
- Не знаю. Так далеко разговор не простирался.
- Хорошо... Допустим. Чего же ты хочешь от меня?
- Если вы знали о том, что я сказал - это один, разговор. Если я сообщил
новость - это другой разговор. Вы что-нибудь знали?
- Нет. Об этом мне не было ничего известно, - неподвижное лицо Невродова
начало медленно покрываться красными пятнами Он вынул большой клетчатый платок,
протер руки, коснулся им лба, снова сунул в карман. - Прости, Павел Николаевич,
но я не знаю, зачем ты пришел ко мне? Ты сказался от предложения?
- В тот момент, когда об этом шел разговор, я не отказывался.
- Разумеется, - кивнул Невродов. - Дальше, - Но и не визжал от восторга.
- Этого и не требуется.
- В мои планы не входит занятие кабинета Анцыферова.
- Что же входит в твои планы?
- Анцыферов берет взятки.
- Ха! - Невродов откинулся на спинку кресла. - Ну, ты даешь, Павел
Николаевич! А кто их не берет?
- Он берет их за прикрытие уголовных дел.
- Естественно, он же прокурор. За что же ему ещё могут платить? - Невродов
рассмеялся, но смех его не получился беззаботным. Настороженно рассмеялся
прокурор, ожидая дальнейших пояснений.
- Я хочу, - Пафнутьев помолчал, подбирая слова наиболее уместные, наиболее
точные. - Я хочу взять его на этом деле.
- И посадить?
- Да.
- Шутишь?
- Нет.
Невродов тяжело поднялся, прошелся по кабинету, поскрипывая вощенными
паркетинками. Пафнутьев поразился его маленькой ноге - остроносые черные
туфельки Невродова были, казалось, не больше сорокового размера. Он остановился
у окна, некоторое время смотрел па улицу, потом постоял у шкафа, набитого
кодексами, комментариями, справочниками, вернулся, но не сел, а, уперевшись в
стол двумя руками, навис всем большим жарким телом над Пафнутьевым так, что тот
даже пригнул голову.
- Кто об этом знает? - голос Невродова сделался заметно тише, что было уже
добрым знаком.
- Уже двое.
- Так, - Невродов обошел вокруг стола и сел в кресло. - Тебе известно его
прикрытие?
- Да.
- И ты надеешься этот козырь перебить?
- Да.
- Но это невозможно, Павел Николаевич.
- Очень даже возможно.
- Каким образом?
- Будет лучше, если я не отвечу на этот вопрос.
- Почему?
- Не хочу связывать вас знанием. И мне спокойнее. Просто я все беру на
себя. В случае неудачи - гореть мне одному. Синим пламенем.
- Но санкцию-то я должен дать?
- Конечно.
- Но это же переворот, Павел Николаевич? Вы это хотя бы сознаете?
- Я прошу вас помочь в пределах закона.
- Но мы оба знаем, что такое закон в наше время, верно?
- Знаем.
- Зачем ты идешь на это? Ведь тебе светит кабинет городского прокурора?
- Высоты боюсь.
- Эго не ответ.
- Это самый честный ответ, который я могу дать. Ведь мы оба знаем, что
такое закон в наше время и каковы будут мои обязанности в кабинете городского
прокурора.
- Принимается... Но надо хорошо подумать, - Невродов сложил руки на столе и
исподлобья посмотрел на Пафнутьева. - Ведь все только этим закончиться не может,
это будет только началом...
- Скорее всего.
- Ты поставил меня в сложное положение, Павел Николаевич. Независимо от
того, как я отнесусь к твоему предложению, к твоей затее. Ты это понимаешь?
- Да.
- Надо подумать, - проговорил Невродов после долгого молчания.
- Когда позвонить?
- Не надо мне звонить. Я сам тебя найду. Не торопи.
- Хорошо, - Пафнутьев поднялся.
- Ты откуда мне звонил?
- Из автомата.
- Молодец.
- А здесь все в порядке? - Пафнутьев кивнул на ряд телефонов,
выстроившихся на столе Невродова.
- Надеюсь - Надо бы уточнить, Валерий Александрович.
- Уже. Тут порядок. Подчистил немного.
- А было что подчищать?
- Было, - Невродов опустил глаза.
- До скорой встречи, Валерий Александрович. Буду ждать вашего звонка.
- Жди, - кивнул Невродов и протянул руку, настороженно глядя Пафнутьеву в
глаза. - Не дрогнешь?
- Нет.
- Я позвоню, - повторил областной прокурор.
Только выйдя на улицу, Пафнутьев перевел дух - он не привык говорить в
таком темпе. Когда на его пути оказался гастроном, он зашел внутрь и у стоики
купил стакан томатного сока - больше ничего на разлив не продавали. Сок оказался
настолько отвратительным, что он почти полный стакан оставил на прилавке. Выходя
в дверь, оглянулся - молоденькая девушка спокойно выливала его недопитый сок
обратно в стеклянную колбу.
Сверившись с адресом в блокноте, Пафнутьев прошел во двор дома,
осмотрелся. Двор был чист, ухожен, что уже вызывало удивление - очень мало
осталось в стране ухоженных мест. Вдоль проезжей части стояли несколько машин,
явно иностранного производства. Под толстыми кленами пестрели скамейки, к ним
тянулись дорожки, подметенные дорожки. Дом был старый, сталинской ещё постройки
- толстые стены, кое-какие выступы над окнами, над дверями. Сегодня, во времена
сверхэкономии и какой-то безумной гонки за заморскими стеклобетонными образцами,
эти невинные карнизики казались архитектурными роскошествами. Когда-то в таких
вот домах ещё делали прихожие, оставляли кладовочки, да и кухни в них почему-то
оказывались гораздо больше стандартных пяти метров.
Пафнутьев поднялся по непривычно широкой лестнице на третий этаж,
потоптался на просторной площадке с окном во двор, подойдя к тяжелой дубовой
двери, позвонил. В глубине квартиры прозвучал слабый, приглушенный звонок.
Щелкнули замки и на пороге возникла молодая женщина со встревоженным взглядом.
Она, казалось, ждала кого-то, кто вмешался бы в её жизнь решительно и счастливо.
- Здравствуйте, - сказал Пафнутьев и громче, и радостнее, чем требовалось.
- Здравствуйте.
- Здесь живут Званцевы?
- Живут, - женщина чуть заметно улыбнулась, откликнувшись на его тон.
- Значит, я не заблудился.
- Если не заблудились, входите, - она отступила в сторону - большая
прихожая позволяла отступить в сторону, пропустить гостя в дом и лишь потом
закрыть за ним дверь. В современных домах ей вначале пришлось бы пройти в
глубину квартиры, в комнату, а уж потом вернуться к двери.
- Спасибо, - Пафнутьев шагнул вперед, сделал ещё несколько шагов,
осмотрелся. В большой комнате стояла детская кроватка, возле неё - трехколесный
велосипед. Все ясно, подумал он. В доме двое детей. Одному пять лет, второму -
год. Или что-то около этого. Квартира просторная, даже пустоватая. Похоже, что
время от времени вещи отсюда попросту выносят. А были здесь неплохие вещи, то
что ныне принято называть антиквариатом, хотя сделаны они уже после войны, в
пятидесятые годы. Но даже тогда вещи делали лучше. Куда уходят мастера?
- Наверно, я должна предложить вам раздеться? - спросила женщина, прерывая
затянувшееся молчание. - Но я не знаю, кстати ли...
- Кстати, - кивнул Пафнутьев и стащил с себя намокший плащ. - Дети? - он
кивнул в строну большой комнаты.
- Да . Двое.
- Я так и подумал сразу, что двое.
- Почему?
- Кроватка и велосипед, - улыбнулся Пафнутьев.
- Действительно, - женщина посмотрела в комнату и словно сама впервые
увидела такое сочетание.
- Вы наблюдательный.
- Работа такая... - Пафнутьев на свету смог внимательно рассмотреть женщину.
Светлые волосы, короткая стрижка, платье в цветочек, передник, шлепанцы...
Почувствовав его взгляд, она передернула плечами, встряхнула головой,
провела ладонью по лицу, как бы снимая с себя домашнюю озабоченность.
- Извините, я никого не ждала... Выгляжу, наверно, неважно...
- Как и все мы, - Пафнутьев не стал с ней спорить, он просто нашел
объяснение её словам.
- Проходите в комнату... Дети у бабушки, можно спокойно поговорить... Мне не
часто удастся посидеть без дела.
Пафнутьев прошел в комнату, сел за круглый стол, положил руки на клеенку,
ещё раз осмотрелся. Общее впечатление сложилось сразу - в доме нужда На диване
лежали недоштопанные шерстяные носки с торчащими из них спицами, велосипед был
явно старый, видно, на нем вырастал не первый малыш, стол был покрыт клеенкой -
какие скатерти, какие могут быть скатерти... Пафнутьев подождал, пока женщина
принесет из кухни табуретку и тоже присядет к столу. Он взглянул в её глаза и
увидел затянувшуюся усталость. Да, это была усталость не дня или недели, это
была давняя, постоянная усталость, когда месяцами просыпаешься, не отдохнув, не
прийдя в себя.
- Неважно выгляжу? - снова спросила женщина. Для неё это, видимо, было
важно.
- Такое ощущение, что у вас бывали времена и получше... Усталость видна, -
честно ответил Пафнутьев.
- Да, - согласилась женщина. - Познакомимся? Я - Женя.
- Очень приятно. А я - Пафнутьев. Павел Николаевич.
- С чем вы пришли, Павел Николаевич?
- Не знаю, будем разбираться... А пришел я из прокуратуры.
- Боже! - воскликнула Женя, прижав ладонь ко рту, словно опасаясь
произнести что-то лишнее, вредное. - Сережа?
- Может быть... Не знаю. Сейчас будем выяснять, - Пафнутьев снова окинул
взглядом комнату. И опять увидел бедность. Плохо жили в этом доме. Пустоватые
углы, ведро с картошкой в углу, дети у бабушки, расшатанный стул под ним,
хозяйка со встревоженными глазами, сидящая на кухонной табуретке... Запах
вываренного белья и дешевой пищи.
- Ну, говорите же что-нибудь! Что же вы молчите? - взмолилась хозяйка.
- Званцев Сергей Дмитриевич... Вам знакомо это имя?
- Господи! Это мой муж.
- Хорошо. Идем дальше. Где он?
- Не знаю... Пропал. Полгода, как пропал. Не знаю, что и думать. Просто не
знаю... Сейчас так часто пропадают люди, что я уже отчаялась. Десятки тысяч людей
пропадают по стране в год, представляете?
- Знаю, - кивнул Пафнутьев.
- Их убивают?
- Чаще всего... Да. А ваш Сергей не мог просто сбежать? Взять и сбежать?
- Нет, это не тот человек. Да и все документы остались. Трудовая книжка в
редакции, вещи дома? Ведь не мог он сбежать, не захватив с собой хотя бы пару
носков! Вы что-нибудь знаете о нем? - на Пафнутьева смотрели жаждущие чуда глаза
и столько было в них невероятной надежды, что он растерялся, - Нет, так не
пойдет, - сказал он. - Вы меня сбиваете с толку. Давайте договоримся... Я задаю
вопросы, а вы отвечаете. И ни слова лишнего.
- Хорошо, - быстро кивнула Женя. - Я согласна. Но скажите сразу... Я могу
надеяться? На лучшее я могу надеяться?
- Надеяться можете, - кивнул Пафнутьев.
- Боже, - закрыв лицо передником Женя выскочила в другую комнату.
Некоторое время Пафнутьев сидел в полной растерянности, потом поднялся,
осторожно подошел к двери, за которой скрылась женщина. Немного приоткрыв её, он
заглянул. Женя стояла на коленях на полу, уткнувшись лицом в кровать. Она что-то
бормотала, что-то говорила себе и Пафнутьев, потоптавшись, вернулся к столу. Еще
посидев, направился на кухню. Вся она была исполосована веревками, на которых
висели ползунки, пеленки, полотенца, на газовой плите стояла выварка и от неё
поднимался пар - там кипятилась ещё одна партия белья.
- Круто, - озадаченно пробормотал Пафнутьев. Он ожидал увидеть нечто
другое. Человек Байрамова должен жить иначе. Тут что-то не стыковалось, что-то
было не так.
- Простите, - в дверях стояла Женя. - Столько передумано, столько
пережито... Я до сих пор хожу по моргам... Вы представляете, что это такое?
- Представляю, - кивнул Пафнутьев, содрогнувшись - слишком хорошо он себе
это представлял.
- Каждый раз, когда находят неопознанный труп... Растерзанный, раздавленный,
полусгнивший, звонят мне и я бросаю все, несусь смотреть. Мне уже не снится
ничего кроме этих трупов, они по ночам гоняются за мной!
- Если снится труп - к перемене погоды, - заметил Пафнутьев.
- Они окружают меня днем и ночью! Я на живых людей уже не могу нормально
смотреть, я сразу представляю, как он будет выглядеть трупом. Иногда мне
кажется, что все эти трупы разбежались из своих моргов...
- Кошмар какой-то, - пробормотал Пафнутьев.
- Скажите... Он нашелся?
- Не скажу. Не знаю. Садитесь, - он провел её в комнату и снова усадил на
табуретку. - Будем выяснять.
- Извините меня... Сорвалась. Больше не буду, - она улыбнулась сквозь слезы.
- Значит, я правильно понял - ваш муж пропал полгода назад совершенно
неожиданно?
- Да, в июне. В начале июня. Уехал на машине и не вернулся.
- На машине?
- Да, у него была машина.
- Личная?
- Он купил её за полгода до этого... Подержанную.
- Уточняю... Купил или же ему её подарили?
- Видите ли в чем дело, - Женя замялась. - Наверно, можно сказать и то, и
другое...
- Не понял? И купил, и подарили?
- Да, - она беспомощно посмотрела на него.
- Хорошо. Купил он. А кто подарил?
- Есть один человек...
- Фамилия?
- Байрамов.
- Он что, уступил машину за полцены?
- Ее потом нашли сгоревшую... Сергея в ней не было. Если вы пришли узнать о
машине .
- До этого мы ещё доберемся. Сколько он отдал за машину?
- Да мало. Господи.. Можно считать, что Байрамов её просто подарил. Какието
чисто символические деньги... Байрамов ничего не хотел брать. Сережа и говорит
ему... Должен же, говорит, я себя за что-то уважать. И отдал все, что у него было.
Главное в другом. Он много писал о Байрамове, эти статьи тому здорово помогли он
вошел в круг влиятельных людей получил кредиты, приобрел несколько магазинов,
потом уже выставился в депутаты...
После того, как пропал Сергей, Байрамов был у вас дома, здесь?
- Ни разу - А раньше бывал?
- Часто.. Они здесь работали над статьями.
- И Байрамов никак вам не помог, после того, как исчез Сергей?
- Что вы... Ведь они с Сережей поссорились... Даже не то, чтобы поссорились...
Как говорят, пути разошлись.
- А после того, как пути разошлись... Байрамов не требовал вернуть машину?
- Нет... Сергей предлагал, но тот отказался. Сказал что-то в том духе, что
мы, дескать, в расчете. Скажите... Может быть и я могу задать вам несколько
вопросов?
- Задавайте, - разрешил Пафнутьев.
- Сергей жив?
- Самый сложный вопрос...
- Ну... Если самый сложный... Значит, не исключено?
- Не исключено.
- Ну?! Говорите же! Что стоит за этими вашими недоговорками? Почему вы не
хотите мне все сказать? Он обгорел? Изуродован? Искалечен? Или же мне опять
придется труп опознавать?
- Остановитесь, Женя... - взмолился Пафнутьев. - Я не могу так быстро.
Давайте чуть помедленнее. Вот послушайте... Полгода назад в городскую больницу
поступил человек... Его привезли уже ночью... В очень плохом состоянии. Не буду
говорить подробнее. Он был в очень плохом состоянии. Сейчас он жив... Но не
помнит, кто он, кто его близкие, чем занимался раньше...
- Но говорить он может?
- И неплохо Речь у него в порядке. Так бывает.
- Так поехали к нему! - Женя вскочила.
- Сядьте, Женя... Дело в том, что он перенес много операций, в том числе и
на лице. Он очень изменится, у него даже рост другой. У него...
- Если это он, я узнаю, - Женя опять вскочила, бросилась к вешалке, начала
что-то надевать на себя, не попадая в рукава, слезы опять навернулись на её
глаза. - Сереженька, это ты, я знаю... Это ты...
Мне столько трупов снилось, столько трупов... Но он ни разу не приснился мне
мертвым, ни единого раза, - Женя присела перед Пафнутьевым на табуретку. Но тут
же вскочила и, схватив Пафнутьева за рукав, потащила его к двери. - Идемте, чего
же мы сидим?!
Но Пафнутьев проявил твердость. Он взял женщину за руки, снова усадил на
табуретку и сняв с неё пальто, отнес на вешалку.
- Поговорим, - кратко пояснил он свое поведение.
- Простите, - сказала Женя. - Я за эти месяцы немного тронулась умом.
- Бывает, - кивнул Пафнутьев. - Продолжим, - он сложил руки на столе. -
Тот больной, о котором я сказал, очень изменился... И ничего не помнит из своей
прежней жизни. Может быть, вы у него на теле найдете какое-нибудь знакомое
местечко... Родинка, шрам, царапина какая-нибудь... Но может так оказаться, что
знакомую вам родинку вы найдете совсем не там, где ожидаете её увидеть...
- Настолько...
- Да. Он попал в страшную аварию. Вы должны понять ещё одно... Это другой
человек. Психически другой, по характеру. Но есть один признак, по которому вы
все-таки можете его узнать...
- По голосу, - сказала Женя.
- Правильно! Молодец! - воскликнул Пафнутьев. - Давайте, в таком случае,
поступим так... Я сейчас наберу номер телефона и вы поговорите... Как?
- Я не смогу, - Женя опустила голову и Пафнутьев увидел, как слезы,
отрываясь от её ресниц, падают на ладони. - Я не смогу, Павел Николаевич, со
мной что-нибудь случится... Истерика какая-нибудь, или ещё что...
- Глупости! - с преувеличенной уверенностью сказал Пафнутьев. - Ничего с
вами не случится. Уж если вы собирались немедленно мчаться к нему в больницу, то
уж позвонить-то для вас совсем будет не трудно. Ведь он не будет знать, с кем
говорит, да и вас-то он не помнит. Для него это будет просто звонок незнакомого
человека. И все. Спросите, не помнит ли он вас, не узнает ли ваш голос, можете
сказать, что зовут вас Женей, фамилию назовите... Про детей говорить не надо, мало
ли чего. О том, что вы его жена, тоже не надо. Легкий ни к чему не обязывающий
телефонный разговор.
- Неужели смогу...
- Ваша задача одна - по голосу, по манере говорить постарайтесь узнать он
это или не он. Ну? Вперед?
- А вдруг не он?
- А вдруг он?
- Да, конечно... С чего-то надо начинать.
- А то приедете в больницу, увидете незнакомого вам человека, который
будет к тому же вас сторониться, как чужого, на что-то там претендующего... Ну,
Женя? - Пафнутьев осторожно положил руку женщине на плечо.
- Господи! Да, конечно, позвоню, конечно, поговорю... Дайте только с духом
собраться.
- Вот это уже разговор!
- Только стойте рядом на всякий случай. Если буду падать - подхватите.
- Это я могу, с этим я справлюсь, - заверил Пафнутьев.
Женщина прошла в другую комнату и принесла телефон. Длина шнура позволяла
переносить его по всей квартире. Телефон она поставила на стол, между собой и
Пафнутьевым. Поправила его, повернула диском к Пафнутьеву.
- Итак... Что мне сказать ему? С чего начать?
- Может быть, у вас были какие-то свои, опознавательные слова? Как вы его
дома называли?
- Суржик.
- Очень хорошее имя, - одобрил Пафнутьев. - Так и скажите... Суржик, ты
помнишь наши встречи? А вечер голубой?
- Боже, неужели это было, неужели это было, - Женя снова опустила лицо в
ладони.
- Нет, так не пойдет, - решительно произнес Пафнутьев. - Прекращаем рыдать
и начинаем делать дело. Вперед? ;
- Валяйте, - Женя махнула увядшей ладошкой, давно не знавшей ни лака, ни
крема - все заменили стиральные порошки, чистящие пасты, едкое хозяйственное
мыло.
Пафнутьев набрал номер, подождал соединения, время от времени бросая на
женщину испытующий взгляд.
- Овсов? Приветствую тебя!
- А, Паша... Ты откуда?
- Да вот сидим с Женей и думаем, как нам дальше жить... Решили тебе
позвонить.
- А мы с Зомби телевизор смотрим. Делегаты изгаляются, все никак не могут
решить, кто лучше, да принципиальнее, да образованнее, да краше собой...
- Подожди, Овсов... С депутатами мы после будем разбираться. Давай сначала
разберемся с твоим Зомби.
- Вы его называете Зомби? - побледнев, спросила Женя.
- А как же его называть, если он ходит, ест, пьет, говорит, но
ничегошеньки не помнит? Конечно, Зомби.
- И он знает, что вы его так называете?
- По-моему, ему даже нравится... Он видит в этом имени какой-то смысл,
значение...
- Бедный Суржик, бедный Суржик... Неужели это он сделался Зомби, неужели это
он... - Женя готова была снова расплакаться, но её остановил Пафнутьев.
- Прекратить! - рявкнул он. - Сейчас будете говорить. Овес, дай ему трубку
на пару минут, тут одна женщина хочет с ним поговорить... Но сначала я скажу ему
два слова... Здравствуйте! - бодро произнес Пафнутьев, делая знак Жене - дескать,
это он, сейчас будешь говорить. - Это больной палаты номер три?
- Да ладно, Павел Николаевич, - проговорил голос, - называйте уж как
привыкли... Зомби я. И все тут.
- Как скажешь... Говорят, ты вспомнил человека по фамилии Байрамов?
- Если это можно назвать воспоминанием... Просто я увидел его по телевизору
и мне показалось, что мы с ним встречались. Только и того.
- А вы не помните, он не дарил вам машину?
- Машину? Мне? Но машины не дарят... Машинами отдариваются. Как следователю,
это должно быть вам хорошо известно.
- Потому и спрашиваю. Но об этом более подробно мы поговорим при личной
встрече... А сейчас я передам трубку одной приятной женщине. Она утверждает, что
встречалась с вами в свое время... Женей её зовут.
- Мне необходимо поговорить с ней? - спросил Зомби, налегая па слово
"необходимо".
- Поговорите, - и Пафнутьев передал трубку Жене.
- Здравствуйте, - произнесла она чуть слышно, но тут же понравилась. -
Здравствуйте, - сказала Женя и тверже, и громче.
- Добрый день, - ответил Зомби бесстрастно.
- Простите, но Навел Николаевич мне немного рассказал о вас... И мне
показалось, что вполне возможно, мы встречались... Меня зовут Женя, Женя
Феоктистова.
- Возможно, - ответил Зомби.
- Если я не ошибаюсь, то мы с вами провели как-то месяц в Крыму, в
Коктебеле... Года два па-зад. Помните?
- Мы с вами в Коктебеле? - удивился Зомби. - Не помню... Но чего не бывает,
возможно мы там и встречались. Видите ли в чем дело... У меня последнее время с
памятью не все в порядке, Павел Николаевич, вас, очевидно, предупреди,.!...
- Да, он сказал.
- И чем же мы с вами занимались в Коктебеле?
- Купались, загорали, собирали камни... Бегали по каким-то столовкам... Чем
можно ещё заниматься в Коктебеле? В горы ходили, к могиле Волошина поднимались...
Вино пили.
- Наверно, и любовь у пас с вами была?
- Была, - произнесла Женя и только Пафнутьев знал, как далось ей что
коротенькое слово.
- Простите, Женя... В таком случае я, наверно, должен разговаривать с вами
несколько иначе... Но я в самом деле ничего не помню. Тут со мной кое-что
случилось полгода назад и вот я до сих пор никак не выкарабкаюсь... Так что уж
простите великодушно.
- Да-да, я понимаю. Всего доброго! - и Женя положила трубку на рычаги.
Теперь она смотрела на Пафнутьева ясными сухими глазами и была бледнее пеленок,
которые сохли за се спиной. Пафнутьев сбегал па кухню, набрал из-под крана воды
в подвернувшуюся чашку без ручки, принес, заставил Женю выпить.
- Ну что? - спросил он. - Почему вы положили трубку? Разговор, кажется, у
вас пошел...
- Это он, - сказала Женя чуть слышно и потеряла сознание. Пафнутьев еле
успел подхватить её. Подняв женщину на руки, он, подивившись её легкости, отнес
в другую комнату на диван, положил под голову валик. Обернувшись в дверях, он
ещё раз окинул женщину взглядом, убедился, что все в порядке и вышел, осторожно
прикрыв дверь. На подвернувшемся клочке бумаги он написал: "Женя! Никуда не
ходить, никому не звонить, обращаться по всем вопросам только ко мне, Пафнутьеву
Павлу Николаевичу". И приписал ниже свой телефонный номер.
После этого Пафнутьев прошел на кухню, выключил газ под вываркой и покинул
квартиру.
Невродов позвонил в конце рабочего дня. Посопел в трубку, спросил о
здоровье и, как бы между прочим, обронил:
- Что-то давно тебя не видно... Заглянул бы как-нибудь, рассказал бы о своих
похождениях.
- Загляну... Хоть сегодня.
- А что сегодня... Тоже не самый плохой день, - ответил Невродов и положил
трубку.
Неужели клюнул?! - заволновался Пафнутьев. - Неужели дрогнуло влюбчивое
сердце областного прокурора? Сложные, неоднозначные чувства охватывали его
последние дни. Что говорить, было и чувство охотника, почуявшего запах дичи,
было простое желание довести дело до конца - ведь ещё год назад он пообещал
Андрею разобраться с остальными участниками банды. Жажда мести? Было и это, но
сказать, что Пафнутьев думал об этом всерьез... Нет. Наоборот, пришли и сомнения,
и колебания. Не привык Пафнутьев вот так легко и просто предавать соратников, а
Анцыферов, как ни крути, был соратник. Вместе работали, вместе отвечали за дело...
Пафнутьев мог как угодно называть свои действия на юридическом языке, на
прокурорском, следственном, но для себя, при разговоре с самим собой не
отказывался и от простого, житейского понимания - закладывал мужика, под статью
подводил. Но когда эти мысли и раскаяния слишком уж одолевали его, он вызывал в
памяти целлофановый мешок с головой вора и стукача Ковеленова, представлял, что
и его голова должна была оказаться точно в таком же мешке. И он снова становился
тверд, снова готов был довести дело до конца.
Невродов ждал его. Приемная была пуста, в кабинете, кроме самого
Невродова, тоже никого не было. Значит, подготовился к разговору, позаботился о
том, чтобы не было лишних свидетелей его встречи с начальником следственного
отдела городской прокуратуры.
- Входи, - бросил Невродов, увидев заглянувшего в дверь Пафнутьева.
Прокурор сидел за своим столом массивно и неприступно, на подходившего
Пафнутьева смотрел с подозрительностью. - Привет, - сказал он, приподнявшись с
кресла. - Садись, - проговорил Невродов сипловатым голосом, словно звукам было
тяжело протискиваться сквозь узкую, сдавленную голосовую щель.
Пафнутьев охотно, в полупоклоне пожал тяжелую, мясистую руку Невродова,
сел, придвинул стул ближе к столу, этим движением показывал, что готов говорить
плотно, к делу приступить немедленно.
- Похолодало, - сказал Пафнутьев. - Зима идет.
- Придет, - значительно кивнул Невродов, продолжая неотрывно смотреть на
Пафнутьева. Все-таки опасался он провокации, все-таки не исключал мысли об
обмане, допускал, что хотят выманить его из окопа и подставить под снайперский
выстрел его такую заметную, такую большую и беззащитную фигуру.
- Иду сейчас по улице - батюшки светы! Весь тротуар листьями усыпан. Всю
зиму я ждал этого лета... А как пришло, как пронеслось - не заметил... И защемило,
застонало что-то во мне...
- Молодость вспомнил? - улыбнулся, наконец, Невродов.
- Ага... За какой девушкой я убивался вот в такую же осень, за какой
девушкой! - Пафнутьев обхватил лицо ладонями и горестно покачался из стороны в
сторону.
- Плохих девушек не бывает, - серьезно сказал Невродов.
- А та была краше всех прочих! - не желал Пафнутьев расставаться со своими
воспоминаниями.
- Увели?
- Нет. Сама ушла.
- Ну и дурак. Сам виноват.
- Конечно, Валерий Александрович, конечно.
- Жалеет?
- Она? Еще как!
- Вернуть не хочешь?
- Нет. Проехали. Видите ли, Валерий Александрович, как обстоят дела... Да,
мне нравилась девушка в белом... Но теперь я люблю в голубом.
- Есенин, - кивнул Невродов.
- Может быть, - легкомысленно ответил Пафнутьев, не восторгаясь
начитанностью прокурора, хотя и мог бы восхититься для пользы дела. Оба
произносили пустые, незначащие слова, пытаясь по интонации, по взгляду, по
выражению лица хоть что-то узнать о главном.
- Каждый может рассказать о себе нечто подобное. И всегда есть основания
назвать потерпевшего дураком, - просипел Невродов, глядя в мокрое, покрытое
ручейками дождя окно. - У меня к тебе, Павел Николаевич, один вопрос...
- Готов ответить немедленно.
- Не торопись... Я могу и подождать. Но ответить нужно обстоятельно. Или,
скажем, доказательно.
- Слушаю!
- Сысцов, - проговорил Невродов, неотрывно глядя на Пафнутьева. - Вопрос
ясен?
- Вполне. Больше вопросов не будет?
- Нет.
- Это мне напоминает анекдот... Когда наш всенародно избранный президент
уделался везде, где только мог, вызвал он из-под кремлевской стены Иосифа
Виссарионыча. Отряхнули с вождя земельные комья, причесали, трубку дали выкурить
и повели к президенту. Что делать? - спрашивает тот. - Все очень просто, -
отвечает вождь всех народов. - Прежде всего надо расстрелять депутатов, до
единого. Партии разогнать, а их лидеров - на Колыму. И третье - выкрасить
мавзолей в розовый цвет.
- Ха! - сказал Невродов. - А почему в розовый?
- Тот же вопрос задал и наш президент. А вождь всех народов усмехнулся в
усы и отвечает... Я так и знал, говорит, что возражений по первым двум вопросам не
будет.
- Надо же... Чего только люди не придумают...
- Все это - правда святая, - заверил Пафнутьев.
- Сысцов, - напомнил Невродов.
- Если скажу, что беру его на себя... Этого недостаточно?
- Разумеется. Я сам должен быть уверен.
- Есть документы, которые наверняка убедят Первого.
- Нет, - покачал головой Невродов. - Не пойдет. Его убеждать не надо, он и
сам знает, кто такой Анцыферов. За что его и ценит. Понимаешь? Анцыферов в его
команде. Все остальное просто не имеет значения. И он его не отдаст.
- Отдаст.
- Павел Николаевич... Это не разговор. Я сто раз скажу, что не отдаст, а ты
мне в ответ двести раз скажешь, что отдаст... Ну и что? С места мы не сдвинемся.
Пафнутьев вынужден был признать правоту Невродова. Прокурор области
безошибочно нащупал самое слабое звено во всех его построениях. Старый волк
Невродов прекрасно знал систему взаимоотношений в верхних слоях городской власти
и склонить его к отчаянным авантюрам, зыбким, ненадежным ходам было невозможно.
Вся продуманная до мелочей операция Пафнутьева повисла на волоске. Осуществить
её один он не сможет, это невозможно. Сгорит при первых же шагах.
- Вот так, Павел Николаевич, - подвел итог Невродов. - Я рад, что мы с
тобой поговорили, познакомились поближе... Возможно, в будущем нам ещё
представится возможность поговорить на эти щекотливые темы, но сейчас... Рановато.
- Такой возможности больше не будет.
- Почему?
- В вашем кресле будет сидеть другой человек, - Ну что ж... Чему быть, того
не миновать.
- Или сейчас или никогда.
- Не вижу реальной возможности.
- Не надо, - Пафнутьев выставил вперед ладонь, как бы не подпуская к себе
опасливость прокурора, но тут же смутился, поняв, что этот жест он перенял у
Ичякиной. Та тоже в трудные минуты разговора выставляла вперед узкую ладошку и
твердо говорила - "Не надо!". - Хорошо, - сказал Пафнутьев. - Тогда я перехожу
на открытый текст.
- Давай.
- У вас есть верный человек? Один, только один?
- Найдется.
- Поступаем так... Вы даете мне этого человека. И мы с ним проводим
операцию. Он - ваш представитель, он освящает мои действия светом высшей власти.
В случае успеха - вы на коне. Вы все знаете, приняли своевременные меры, вы
всегда держите руку на пульте. Или на пульсе, не знаю, как лучше. И докладываете
на любом уровне об успешной борьбе с коррупцией в высших эшелонах.
- Дальше не надо. Я сам соображу, как вести себя в случае успеха. Тут
много ума не надо, - просипел Невродов насмешливо. - Приступай, Павел
Николаевич, ко второму варианту.
- В случае неудачи, провала, просчета... Ваш человек заявляет, что
действовал самостоятельно, втайне от руководства. А пошел он на эту авантюру,
соблазнившись посулами проходимца Пафнутьева, который после известных потрясений
потерял рассудок и впал в беспокойство и неистовство. И я сгораю в гордом
одиночестве.
- И мой человек сгорает, - напомнил Невродов.
- Вы найдете способ спасти его.
Невродов долго смотрел на Пафнутьева, буравя его маленькими остренькими
глазками. Потом отвернулся к окну, долго смотрел на пролетающие мимо окна
громадные кленовые листья. Сквозь открытую форточку слышался даже легкий хруст,
с которым листья отламывались от ветвей.
- Зачем тебе это надо, Павел Николаевич? - спросил, наконец, Невродов.
- Не знаю... Но чую - надо.
- Так, - медленно протянул Невродов, а помолчав, опять произнес. - Так...
Говоришь, нравилась девушка в белом?
- Да. Но теперь я люблю в голубом.
- Как её зовут?
- Не скажу.
- Почему? - маленькие брови Невродова медленно поднялись надо лбом и лицо
его приобрело обиженное выражение.
- Сглазить боюсь.
- Да? - ещё больше удивился прокурор. - Надо же... Ну и правильно, что не
говоришь. Значит, в самом деле любишь... Действительно, чтобы решиться на такое...
Надо влюбиться. А я вот невлюбленным живу...
- Это тяжело, - посочувствовал Пафнутьев.
- Тяжело, - согласился Невродов. - Недавно вот хватил лишнего и даже слезу
пустил, себя жалко стало. - Невродов часто заморгал и Пафнутьев сразу представил
себе, как плакал, перепившись, областной прокурор. - Понимаешь, Павел
Николаевич, я вращаюсь в таких кругах, в таком обществе, что и влюбиться-то
мудрено... Судьи, следователи, судебные исполнители... Какая любовь!
- А секретарша? - лукаво спросил Пафнутьев. - По-моему, очень приятная
девушка, а?
- Я её боюсь.
- Ее?! Почему?
- Даже в кабинет лишний раз вызвать не могу... Лучше сам потрачу полчаса и
дозвонюсь, куда надо... Мне кажется, она видит меня насквозь.
- И что же она видит?
- Знаешь, Павел Николаевич... Похоже на то, что я втрескался в нее. -
Невродов посмотрел на Пафнутьева с полной беспомощностью.
- Но это же прекрасно!
- Ты думаешь?
- Уверен.
- Я вон какой... Толстый, неповоротливый... Я не знаю даже что с ней делать,
как...
- Знаете, Валерий Александрович, что я вам скажу... Всегда почему-то
кажется, что красивые женщины предназначены для других надобностей, для какой-то
другой цели появились они на земле А потом выясняется, что это тоже женщины. И
ничего женщины, Валерий Александрович!
- Умом-то я понимаю, а вот... Ну, да ладно, ближе к делу. Как поступим?
Пафнутьев ждал этого вопроса, понимая, что бестолковый треп о женщинах
понадобился Невродову только для того, чтобы ещё раз все прикинуть, сопоставить,
определить степень риска.
- Вы даете мне своего человека и мы начинаем немедленно.
- Он в самом деле предлагал тебе свой кабинет?
- И не один раз.
- Понимаю, - кивнул Невродов. - У них растут аппетиты. Город они уже
съели, взялись за область... А у нас полтора десятка маленьких городков... Там тоже
есть что к рукам прибрать... Вот им и понадобился свои областной прокурор. Ну,
ладно... Где наша не пропадала. Будь, что будет.
- В бой? - радостно спросил Пафнутьев.
- В бой. Но условия ты сам назвал, помнишь? Если победа, это моя победа,
если поражение - твое поражение.
- Заметано, - обернулся Пафнутьев уже от двери.
Выйдя в приемную, он подошел к секретарше. Молодая девушка с гладко
зачесанными и собранными на затылке в пучок волосами, сначала дописала строку в
журнале, закрыла его, отложила в сторону и лишь тогда подняла глаза на
Пафнутьева.
- Вам что-нибудь нужно?
- Давно в прокуратуре?
- А что?
- Да ничего... Я смотрю, прокуратура уже оказала на вас пагубное
воздействие.
- В чем же оно выражается, эта пагубность?
- Вы не по годам строги, вы в постоянном напряжении... Вы, наверно,
чувствуете себя на передовой, да? Расслабьтесь, милая девушка! Разогните
кулачонки, улыбнитесь, забросьте ногу на ногу, посидите на подоконнике.
- У вас все? - спросила девушка с уже вполне профессиональной холодностью.
- Нет, я не сказал главного. Шеф, - Пафнутьев кивнул на дверь кабинета
Невродова, - просил сделать ему чай. С лимоном. В соседнем магазине бывают
пряники... Валера просто обожает чай с пряниками. Он без них жить не может. Вы так
сурово с ним разговариваете, что он пожаловался... Робею, говорит, даже чаю
попросить.
- Шутите? - осуждающе спросила девушка.
- Ничуть. Вот передал вам пять тысяч рублей на пряники и чай, - Пафнутьев
положил на стол купюру. - Не забудьте про лимон.
- Если шутите... Убью! - улыбнулась, наконец, девушка. И, встав из-за своего
столика, направилась к вешалке.
- Боже, сколько же вас на меня одного - ужаснулся Пафнутьев. И чрезвычайно
довольный собой покинул здание прокуратуры, четко печатая шаг в широких гулких
коридорах этого старинного здания, оставшегося от презренных царских времен.
Все-таки, несмотря на внешнее простодушие, Пафнутьев был коварен и,
кажется, самой природой предназначен для того, чтобы строить ближним
всевозможные ловушки, рыть для них волчьи ямы, пакостить и ломать судьбы.
Правда, многолетнее зависимое положение не давало развиться этой пагубной
страсти, не давало проявиться ей настолько, чтобы она стала заметной для
окружающих. И лишь обосновавшись в кабинете начальника следственного отдела,
лишь усевшись за большой двухтумбовый стол и получив, хотя и старое,
поскрипывающее, жестковатое, но все же кресло, он вдруг ясно и сильно ощутил
непреодолимую тягу к авантюрам и интригам. И, конечно же, перво-наперво обратил
своп пристальный взор на простодушного своего начальника, на прокурора
Анцыферова Леопарда Леонидовича.
Действительно, Анцыферов был человеком простоватым, отзывчивым,
бесхитростно радующимся каждому подарку, игрушке, шутке. Это выдавало натуру
незлобивую, нелукавую. Да, конечно, суровые жизненные обстоятельства вынуждали
его принимать решения жесткие, а то и несправедливые. Анцыферов и сам этого не
отрицал, но оправдывал себя тем, что поступает не по своей воле, убеждал в том,
что другой на его месте вел бы себя ещё хуже, а кроме того, думал он, эти
нерачительные и кратковременные нарушения закона перекрывались громадной
общественной пользой, которую приносит он на прокурорском посту.
Да, это надо признать - в хорошем настроении, когда не терзали его ни
сысцовские указания, ни пафнутьсвские козни, он трепетно и с искренним волнением
произносил такие слова, как государство, народ, правосознание. И если ничто не
мешало, с особым наслаждением и душевной радостью поступал строго по закону,
долго подпил об этом, проникаясь к себе уважением, а то и восхищением. Если же
по каким-то причинам поступить по закону он не мог, Анцыферов так же искренне
страдал, правда, несильно. Наверно, все-таки его можно было назвать и жестоким,
и сентиментальным - жестоким вынужденно, а сентиментальным по велению души. Он
знал, что эти два качества являются родными сестрами, знал, потому что иногда
читал классику. И надо же - запоминал только то, что через годы ему стало как-то
пригождаться, что в чем-то его оправдывало. Это обстоятельство лишний раз
подтверждало, что есть где-то в нашем теле тайный орган, неоткрытый еще, не
описанный медиками, орган, который все о нас знает и заранее предупреждает - это
запомни, это тебе пригодится, это тебя коснется через десять, двадцать, тридцать
лет. И Анцыферов запоминал, а в нужную минуту мог блеснуть такой точной цитатой
из Салтыкова-Щедрина, например, что все просто поражались его уму и
начитанности. Однажды он вот так взял да и на каком-то совещании публично
произнес слова, которые многие запомнили и даже записали...
- Суровость российских законов смягчается необязательностью их исполнения,
- сказал Анцыферов, забыв, правда, назвать автора. В результате многие решили,
что сам прокурор мыслит столь дерзко, и прониклись к Анцыферову изумлением.
Детскость, незащищенность Анцыферова выдавала и его страсть рассматривать
себя в зеркало, причем, подолгу, придирчиво, радуясь и огорчаясь тем небольшим
открытиям, которые в это время совершал. Вот увидит тощеватую шею или волос,
торчащий из ноздри - огорчается, искренне, глубоко огорчается, а отметит
задорный блеск в глазах, этакий орлиный взгляд, сохранившиеся ещё зубы -
радуется, даже засмеяться может, простодушно так, беззаботно.
И подарки любил, игрушки. Дома охотно, увлеченно стрелял из детского
пистолета странными такими палочками с резинкой на конце, которые при удачном
выстреле прилипали к гладким поверхностям - к полированной дверце шкафа, к
стеклу, к зеркалу. И со своим десятилетним сыном Анцыферов, случалось, целыми
вечерами соревновались в меткости, пока мальчишке уже не надоедало и он начинал
просить пощады.
Да, и в таких вот случаях проявлялось наличие в теле какого-то органа,
предсказывающего будущие испытания, словно что-то подталкивало Анцыферова -
повозись с сыном, удели внимание, не пожалей времени, потому что скоро, совсем
уже скоро на долгие годы будешь лишен этого общения, а мальчишка твой
вихрастенький без отца будет расти, без твердой его руки и надежной опоры.
Это надо сказать - долгие годы тюрьмы маячили за спиной у Анцыферова, а он
и не догадывался. Это тайное, скрытое знание проявлялось в его подсознательном
стремлении побыть дольше дома, поболтать, с сыном, затянуть утреннее чаепитие с
женой - моложавой, ухоженной и к нему относящейся с явным снисхождением. И ласки
его она принимала без восторга и нетерпения, с еле заметной, но все же досадой -
ладно уж, так и быть, попользуйся мною, только быстрее. И всегда в таких случаях
с беспомощной улыбкой вспоминал Анцыферов анекдот... Приходит муж домой, жена
спит, а рядом записка... "Если будешь трахать - не буди, устала". Не потому ли
потянулась его душа, жаждущая любви и ласки, к юной парикмахерше, единственной
его отраде в последнее время. И ублажал её подарками все более дорогими и
затейливыми - то ли боялся потерять, то ли чувствовал близкую разлуку.
Игрушечные пистолеты - ладно, но и другие игрушки любил Анцыферов, и
другие забавные безделушки тешили его душу, чем и воспользовался хитроумный
Пафнутьев. Кто-то имел неосторожность подарить Анцыферову роскошную коробку с
заморскими фломастерами. И так этим порадовал прокурора, что тот несколько дней
просто маялся, не зная, куда бы их приспособить, что бы такое написать этими
красивыми палочками, какое бы достойное применение им найти.
И нашел.
Начал Анцыферов на заявлениях, на жалобах, на уголовных делах писать
резолюции. Это, ладно, он и раньше писал, но теперь делал это в разных цветах.
Фломастеров было много, они были такие яркие, что Анцыферову захотелось
выработать систему - чтобы цвет соответствовал его отношению к тому или иному
документу. К примеру, если он расписался красным фломастером, то подчиненные
знают - осторожно, опасность, лучше десять раз проверить, а ещё лучше вообще
данному жалобщику отказать. А если подпись зеленая - само собой разумеется, что
этому человеку, этой бумаге необходимо дать зеленую улицу. Но системы не
получилось, слишком это все оказалось сложным, громоздким, да и для всех
очевидным. Поэтому Анцыферов, оставив коробку на столе для украшения, просто
брал первый попавшийся фломастер и писал то или другое словцо, какое казалось
ему в этот момент наиболее уместным. Помещая в картонную обложку какую-нибудь
жалобу или прошение и отправляя Пафнутьеву для" исполнения, Анцыферов с
непростительным легкомыслием писал прямо на обложке словцо, которое не совсем
вписывалось в суровую прокурорскую систему. Например, широко в углу писал -
"Сохранить". И расписывался. Или ещё нечто более затейливое - "Очень важно,
может пригодиться". Или - "Не забыть использовать при удобном случае". И другие
словечки - "Это западня". "Требует осторожного применения", "Этим можно
прижать", словечки, которые, в общем-то, не таили в себе ничего криминального,
но в руках злонамеренных могли вспыхнуть неожиданно и обжигающе.
Что, собственно, и произошло.
Знакомясь с этим прокурорским творчеством, получая от Анцыферова папки с
красивыми надписями, Пафнутьев неизменно делал одно и то же - с документами
поступал, как они того заслуживали, а картонные обложечки бережно прятал в сейф.
И через некоторое время у него скопилось достаточное количество этих обложек,
чтобы можно было подумать об их разумном использовании. Без надобности он их из
сейфа не вынимал, и прокурорские папочки сохранились в первозданной красе - не
выгорели на солнце, их не замусолили немытые небрежные пальцы, не изломались и
не потускнели.
И наступил день, когда Пафнутьев папки из сейфа вынул. И бережно положил
их на свой стол. И снова вчитался в анцыфсровские каракули...
И усмехнулся.
И была в каждом его движении, в каждом жесте, взгляде суровая
неотвратимость.
Придя в себя Женя Званцева некоторое время лежала, глядя в темное
пространство комнаты. Прислушивалась. В доме стояла тишина. Значит, она одна в
квартире. И этого человека из прокуратуры нет, ушел. Что же произошло... И как бы
вновь она осознала недавний приход Пафнутьева, его неожиданное сообщение,
телефонный разговор... Неужели это был Сергей? Да, это был он, она узнала его
голос, голос сохранился...
А она уже успела и похоронить его не один раз, и воскресить, и проклясть,
и простить. А когда все это довело её до полного изнеможения, когда она уже
начала терять рассудок и перестала понимать, что происходит в действительности,
а что в её воображении, пришел этот человек из прокуратуры...
Женя встала с кровати, осмотрелась, вышла в комнату. Окинув взглядом
квартиру, она только сейчас увидела и захламленность, и тряпье по углам, пыль на
полках, немытые стекла, несвежие занавески вместо штор... Она пришла в ужас и
бросилась спешно убирать квартиру, будто знала наверняка, что через час-два
вернется муж и ей нужно успеть приготовиться, убрать... Но через несколько минут
Женя бессильно опустила руки, поняв, что это работа не на один день. Да и не
придет он сегодня, не придет и завтра... Женя внимательно и тоже как бы внове
посмотрела на свои руки. Это были руки вдовы, которой приходится самой и
стирать, и готовить пищу, и купать детей, чинить кран и электропроводку...
Взгляд её скользнул по столу, зацепился за записку, оставленную
Пафнутьевым. Прочитав, она отодвинула, не найдя в ней ничего существенного,
кроме номера телефона. Позвоню, - подумала она, - надо обязательно позвонить
завтра же с утра. - И тут же рука её словно сама по себе потянулась к телефону -
Женя не могла сдержать в себе чувства, которые навалились на неё после разговора
с Сергеем, она была уверена, что разговаривала именно с ним. Мучительно
захотелось с кем-то, хоть с кем-нибудь переброситься словечком, освободиться от
того напряжения, которое осталось в душе...
Так уж случилось, а так случается всегда, после исчезновения близкого
человека, пропадают и его друзья, теряя интерес к этому дому, где когда-то им
было так неплохо. Подруги Жени тоже отшатнулись, она их понимала - постоянно
видеть чужое горе, постоянно присутствовать при чужом горе, слишком тягостно и
гостям, и хозяевам. И уже через месяц-второй дом окончательно опустел, а если
кто и решался напомнить о себе, поздравить, то только по телефону.
Подумав, пошелестев блокнотом. Женя набрала номер телефона человека,
который не забывал её все эти мучительные месяцы - страховой агент Изольда
Цыбизова. Она немало побегала, выбивая ей страховку за сгоревшую машину, да и
потом позванивала, интересовалась жизнью. Получить страховку при исчезнувшем
муже оказалось непросто. И здесь ей помогла Цыбизова. Получив деньги, Женя
последние три месяца жила только на них...
Цыбизова частенько заходила к ним, когда Сергей ещё был дома, когда у него
только появилась машина и её необходимо было застраховать. У неё с Сергеем
находились общие знакомые и постепенно Цыбизова стала другом дома. Женя всегда
радовалась её звонкам, потому что все-таки это был человек из прошлой,
счастливой жизни, когда у неё все так хорошо складывалось.
- Золя, - едва произнесла это имя. Женя почувствовала, что ей трудно
говорить. - Золя, это я, Женя...
- Боже! Что случилось? У тебя такой голос, что я сразу подумала о чем-то
плохом!
- Случилось... Понимаешь... Даже не знаю как тебе сказать... В общем так...
- Женя! Соберись! И говори.
- Сергей жив, - не столько сказала, сколько простонала Женя.
- Что?!
- Сергей жив. Я только что с ним разговаривала по телефону... Представляешь?
Полгода бегала по моргам, а он все это время лежал в больнице.
- И вы поговорили?
- Да... Он не узнал мен""... После автомобильной аварии у него с памятью
плохо... Поэтому он не мог ничего о себе сообщить... А тут пришел человек из
прокуратуры и соединил нас по телефону...
- А причем тут прокуратура?
- Не знаю... Они занимаются, наверно, всем этим... Я почему ещё позвонила...
Если теперь выяснилось, что он живой... Мне не придется возвращать деньги по
страховке? А то ведь у меня их уже нет. Ты мне лучше сразу скажи...
- Какие деньги? О чем ты говоришь? Ты получила за сгоревшую машину. Ведь
машина действительно сгорела? Сгорела. Значит, все правильно. И потом, как можно
отнять деньги, если у тебя их нет?
- Ну . Не знаю... Посадить могут.
- Никто тебя не посадит Сейчас есть кого сажать. Все это чепуха... Ты
уверена, что разговаривала именно с Сергеем? Может быть, это кто-то другой?
- По голосу мне показалось, что это он...
- Не может быть! - твердо, даже с какой-то ожесточенностью произнесла
Цыбизова. Будь Женя в более спокойном и рассудительном состоянии, она наверняка
заметила бы странность в словах Цыбизовой. Не было в её голосе ни радости за
подругу, ни слишком уж большого удивления, была какая-то ожесточенная
уверенность в том, что такого не может быть. А Женя услышала в её словах именно
радость, именно удивление.
- А вот случилось, - улыбнулась она.
- Где он сейчас? - спросила Цыбизова.
- В больнице... Представляешь, он все эти полгода провел в больнице... Авария
была страшная, ты же знаешь во что превратилась машина.. А он выжил. Только
память отшибло... Но тот человек из прокуратуры сказал, что это временно, что все
наладится, и Сергей все вспомнит. Он уже сейчас многое вспоминает.
- Что он вспоминает? - спросила Цыбизова, но тут же спохватилась и
добавила. - Ты же говоришь, что он тебя не узнал?
- Он меня даже не видел, понимаешь? Он только голос мой не узнал, а меня
он узнает, никуда не денется, - несмело засмеялась Женя, едва ли не впервые за
последние полгода. - Я хочу сходить к нему, прямо сейчас... Как ты думаешь? Меня
пропустят?
- Не стоит, Женя, - твердо сказала Цыбизова. - Зачем тебе торопиться?
Приведешь себя в порядок, причешешься, умоешься, марафет наведешь... И завтра
сходишь. Купишь чего-нибудь... И потом, знаешь, на ночь глядя... Кто их знает, какой
у них там режим.
- Тоже верно, - согласилась Женя. - Я даже не знаю, что ему купить, что
можно...
- Если он там уже полгода, то все ему можно... Яблоки, курицу, рыбы какойнибудь...
- Ой, Золя, ты даже не представляешь, в каком я состоянии... Все из рук
валится, ничего не соображаю. Кинулась уборку делать, не могу. Как ты думаешь,
его отпустят домой?
- Трудно сказать, - замялась Цыбизова.
- Им же все равно, лежит он в палате или дома? Дома даже лучше и уход
другой, и питание, и вспомнит он все быстрее...
- Конечно, Женя, конечно, - Цыбизова явно не могла найти слов сочувствия и
произносила какие-то необязательные слова только для того, чтобы поддержать
разговор.
- Может, вместе сходим, а? А то я, честно говоря, боюсь... Представляешь,
просто боюсь.
- Не надо вместе, - отсекла Цыбизова даже саму возможность. - Он должен
тебя увидеть, ты должна его увидеть... Тут чисто психологические тонкости... Потом
уже, на второй, третий раз, сходим вместе...
- Тоже верно, - согласилась Женя.
- В какой он больнице? - решилась, наконец, Цыбизова на главный вопрос.
- Не знаю, этот человек, который приходил, не сказал... Но у нас одна
больница с травматологическим отделением... Наверно, он там. Он оставил свой
телефон...
- Записываю.
И Женя назвала телефон Пафнутьева. И только тогда обратила внимание на
приписку... "Никуда не ходить, никому не звонить..." Но опять не придала большого
значения этим словам, решив, что Пафнутьев просто хотел избавить её от лишних
хлопот.
- Записала, - сказала Цыбизова, и только теперь Женя обратила внимание на
её тон, какая-то холодность проскочила, какой-то второй смысл. Вроде не было у
Цыбизовой оснований говорить с таким деловым удовлетворением, с такой сухостью.
Женя озадачилась, но первое же объяснение, которое пришло, вполне её успокоило -
она слишком надоедает людям своими несчастьями.
- Золя, ты уж извини меня, ради Бога, за этот звонок... А то пристала к
тебе... Мне просто некому было позвонить.
- И правильно. И никому не звони.
- Если не трудно, позвони в больницу, ты сможешь... А то разревусь и ничего
толком не узнаю. Ладно, Золя?
- Хорошо, - в голосе Цыбизовой послышалось нетерпение, она словно хотела
побыстрее закончить разговор. - Если узнаю что-нибудь новое, обязательно
позвоню. Договорились? Все. Держись! - и Цыбизова положила трубку.
Женя была в растерянности. Она хотела было тут же снова набрать номер
Цыбизовой, но остановилась. Ее извинения никому не нужны, она сделает ещё хуже,
будет выглядеть назойливой, слезливой. Женя даже отодвинула телефон от себя,
чтобы не возник соблазн звонить кому-то еще. И окинула взглядом квартиру,
прикидывая, что сделать в первую очередь.
Цыбизова положила трубку, достала из пачки сигаретку, щелкнула зажигалкой.
- Ни фига себе новость, - пробормотали она вслух. - Ни фига себе... Ну что
ж, будет чем порадовать Маратика. Держись, Маратик.
Цыбизова подняла трубку, набрала номер. На том конце провода трубку долго
не поднимали, слишком долго, но Цыбизова, видимо, к этому привыкла и спокойно
продолжала ожидать. Наконец, в трубке раздался мягкий мужской голос.
- Привет, Маратик, как поживаешь?
- Все лучше и лучше. К тебе в гости собираюсь. Как ты думаешь, это будет
кстати?
- Нет, некстати.
- Что так? - огорчился Байрамов.
- Новости есть... Ты помнишь человека по фамилии Званцев? Сергей Дмитриевич
Званцев?
- Прекрасно помню. Талантливый был журналист. Мне очень его не хватает
последнее время.
- Могу тебя порадовать... Он жив.
- Не понял?
- Званцев жив.
- Что за чушь! Этого не может быть! С того света не возвращаются! Ты
шутишь?
- Жена сказала. Его жена.
- А она откуда знает?
- Разговаривала с ним по телефону. Он в больнице. Чувствует себя неплохо.
Собирается выписываться.
- Говори, я слушаю!
- К ней приходил человек из прокуратуры... Этим занимается прокуратура.
Соединил их по телефону. Званцев ни фига не помнит, с памятью у него неважно... Но
она узнала его по голосу.
На том конце провода наступило молчание. Цыбизова знала эту привычку
собеседника замолкать, иногда надолго, я терпеливо ждала, время от времени
затягиваясь сигаретой. Она не торопила собеседника и не задавала вопросов.
- Какая больница? - спросил наконец Байрамов.
- Центральная, скорее всего... Только там у нас есть травматологическое
отделение. Командует некий Овсов. Могу уточнить.
- Ни в коем случае! - быстро ответил собеседник. - Повторяю - ни в коем
случае!
- Да поняла я, поняла. Не надо так волноваться.
- Кто был из прокуратуры?
- Не знаю, но есть телефон, - Цыбизова продиктовала номер Пафнутьева.
- Я, кажется, знаю, кто это... Начальник следственного отдела. Удивительная
личность. Обладает потрясающей способностью путаться в ногах. Да, это он, -
повторил Байрамов, сверившись, видимо, по какой-то записи. Ну, что ж, я не
виноват... Он сам ко мне пристает.
- Кто? - спросила Цыбизова, но собеседник не услышал её вопроса.
- Как бы там ни было. У нас один выход.
- Какой?
- Сама знаешь.
- Когда?
- Не думай об этом... Посмотри лучше в окно... Красивые женщины должны чаще
смотреть в окно. Осень, падают листья, идет дождь. Не съездить ли нам куданибудь,
а? Где много солнца, тепла, вина... Где играет музыка и плещут теплые
волны... Скажи, красавица, ты была когда-нибудь на Канарских островах?
- Только собиралась.
- Тогда хорошо... Уезжаем через несколько дней... Мне бы не хотелось быть в
городе, когда тут начнутся всякие события... Я хочу быть подальше. Не возражаешь?
- Я ведь уже собралась.
- Молодец. Я тебе недавно советовал посмотреть в окно... Ты посмотрела?
- Посмотрела - Что ты там увидела? Игрушка на месте? Цыбизова положила
трубку на стол, подошла к окну, выглянула во двор. Серая "девятка", чуть
присыпанная мокрыми листьями, стояла прямо под фонарем, соблазнительно
поблескивая влажными боками. Вернувшись к столу, она снова взяла трубку.
- На месте.
- Поздравляю с премией.
- С одной?
- Одной, но тройной. Устраивает?
- Вполне, - сказала Цыбизова и положила трубку. Снова затянулась, отложила
сигарету и прошла к мягкому низкому креслу. Села, откинув голову, закрыла глаза.
- А что делать? - произнесла Цыбизова вслух. - Что делать, дорогуша? Не
спрашивай, ты прекрасно знаешь, что нужно делать... Тебе, дорогуша, пора срочно
рвать когти. Так это называется у приличных людей. Рвать когти. Ты честно
отработала и надо побыстрее линять. Тройная премия.... Вот получай и смывайся. И
прости-прощай, село родное, в края дальние пойдет девочка... Рви, Золя, когти.
Иначе будет поздно.
Халандовский волновался, что бывало с ним чрезвычайно редко. Он уже
проснулся с учащенно бьющимся сердцем и сразу вспомнил, что предстояло ему
сделать в этот день. А предстояло нечто совершенно" дикое - он должен был
вручить Анцыферову небольшой пакетик с пятью миллионами рублей, ровно сто штук
пятидесятитысячных купюр. Пакетик действительно был небольшой, вдвое тоньше
пачки сигарет" и говорить-то не о чем. И едва вспомнив О нем, Халандовский
затосковал, как перед делом неприятным, тягостным, но которое никто, кроме него,
не; выполнит.
Обычно Халандовский просыпался свежим и бодрым, шумно плескался в ванне,
мурлыкал, а то и распевал во весь голос песни молодости - мы едем за туманом и
за запахом тайги, но кондуктор не спешит, поскольку понимает, что с девушками я
прощаюсь навсегда, а у тебя на ресницах серебрятся снежинки, взгляд печальный и
нежный говорит о любви, да только черному коту и не везет... Такими словами и
такими мелодиями начинал свой день Халандовский. Но сегодня в душе его не было
песен, сегодня с утра в нем поселилось что-то повизгивающее и постанывающее.
Он ходил по комнате в пижаме, свободной и распахнутой, поскольку не было
на ней ни единой пуговицы - Халандовский ворочался во сне и пуговицы при этом
вырывались с корнем. Он сам потом подбирал у кровати пуговицы с мохнатыми
хвостами, вырванные до дыр, будто в смертельной схватке. Да, думал он, вот так
помрешь, не дай Бог, во сне, и Пафнутьев наверняка сделает вывод, что директор
гастронома до последнего вздоха сражался за свою жизнь, - Халандовский горько
усмехнулся, подошел к окну, распахнул форточку.
Шел тихий, почти неслышный дождь, сбивая на землю последние оставшиеся
листья. Халандовский с бесконечной печалью смотрел на падающие листья и в глазах
его можно было прочитать только одно: "Не так ли и ты, Аркаша..." И до того ему
стало горько, до того стало жаль себя, что он решительно направился на кухню,
распахнул холодильник и только взяв в руки холодную бутылку, осознал, какое
неуместное, безответственное желание посетило его в это утро. И, поставив
бутылку на место, захлопнул холодильник.
- Зима, - бормотал он, неприкаянно бродя по квартире. - Зима катит в
глаза... Помертвело наше поле, помертвело... Нет уж дней веселых боле... Зима . И
неизвестно, где ты её встретишь, в каких краях, в каких лагерях...
Халандовский снова побрел к окну - редкие окна светились во влажной,
шуршащей темноте раннего осеннего утра. И надо же, вот эти тусклые окна,
затянутые сеткой дождя, почему-то растрогали Халандовского настолько, что он
готов был всплакнуть. Прошло какое-то время, прежде чем он понял, почему окна
так его растрогали. Последний раз с таким обнаженным чувством он видел в темноте
светящиеся окна лет десять назад, когда в каком-то безумстве бегал за одной
красивой девушкой, да что там бегал - он ею жил, дышал, и все, что тогда делал,
все что думал, все деньги которые тратил, все было направлено на одно - увидеть
её снова. Доходило до того, что он сознательно искал в ней недостатки, и находил
их, находил только для того, чтобы хоть немного снизить накал, немного
образумиться и убедить себя, что и она всего-навсего живой человек и только. Не
помогало. Он никого не видел вокруг, не мог ничем заниматься, он худел и чах, и
самое главное - был счастлив всем этим. Халандовский добился своего - оказался с
нею однажды в каком-то городе, куда прилетел к ней, она была в командировке, он
оказался с ней в одной гостинице, в одной кровати. Добиваться своего
Халандовский всегда умел, а тогда он просто не мог не добиться, потому что к
этому свелась вся его жизнь.
И вот они в гостиничной кровати, вокруг никого, никто им не мешает, а она
послушна и податлива. И они сделали тогда то, что было положено природой, все
получилось и состоялось. И только после этого он в лунном свете, в сумасшедшем
лунном свете взглянул на свою красавицу. Нет, она не стала менее красивой, менее
желанной, но в её позе, в глазах, в немногих словах, которые обронила... Была
такая жертвенность, такая покорность судьбе, невеселой, надо сказать, судьбе...
- Да, - произнес Халандовский, стоя продрогшим у окна в пижаме с дырами
вместо пуговиц. - да... В ней была какая-то подневольность. Бывает жертвенность
счастливая, пусть она будет самоотверженная, остервенелая, в конце концов... Но у
неё была жертвенность подневольная. Словно, пересилив себя, съела какую-то
гадость...
Больше Халандовский её не видел.
Не пожелал.
- Но какое было счастье ухаживать за ней! - воскликнул он с потрясенной
душой и постаревший на десять лет. - Какое это было время... Нервное, взвинченное,
безумное... Она... Скорее всего, она была просто глупа. Она полагала, что приличная
женщина так и должна себя вести после траханья, - проговорил Халандовский. - А у
тебя, Аркаша, хватило силы, мудрости понять это и простить бедную девочку. И
взять себя в руки. Но чем же ты занимался после этого целых десять лет? Ты,
Аркаша, делал деньги. Не самое пустое занятие, но и вспомнить особенно нечего.
Резкий телефонный звонок оборвал трепетные воспоминания Халандовского и он
с некоторой опаской взял трубку.
Звонил Пафнутьев.
- Спишь? - спросил он.
- Какой сон, Паша... Какой сон.
- Бодрствуешь?
- Тоже нет... Странное сумеречное состояние... Девушки вспоминаются...
- Это прекрасно. К бою готов?
В ответ Халандовский так тяжело, так безысходно вздохнул, что Пафнутьев
сразу понял его состояние.
- Держись, Аркаша! Держись!
- Ты меня, Паша, конечно, извини, но я чувствую себя подонком. В прямом и
полном смысле слова.
- Это пройдет.
- Не знаю, может быть, и пройдет... А может, и нет. Мне не приходилось вот
так внаглую предавать человека. Какой он ни подлец, какая он ни сволочь, но я!
Паша, а я - кто? Понимаешь? Поступая так, подсовывая ему эту куклу, я тоже,
получается, не лучше! Более того, хуже!
- Ты все перепутал, Аркаша. Ты в петле. А он стоит рядом и ждет удобного
момента, чтобы вышибить из-под тебя табуретку.
- Паша... Я могу обмануть покупателя и без его разрешения взять у него
десять грамм колбасы... Он не похудеет от этого, он даже здоровее будет, потому и
колбаса наша для здоровья вредна. Но вот так, сознательно, продуманно,
целеустремленно посадить человека за колючую проволоку...
- Ты предпочитаешь сам сесть вместо него?
- Я не о том...
- А ты знаешь, сколько он посадил? Невинных! Знаешь?!
- Зачем мне это знать... Я о себе говорю, а ты о нем талдычишь.
- Ладно, - оборвал Пафнутьев стенания друга. - Поговорим об этом вечером.
А пока один вопрос...
- Hy? - слабым голосом произнес Халандовский.
- Ты готов?
- Я пойду на это, Паша. Все сделаю так, как договорились.
- Ты тверд?
- Конечно, нет... Но все исполню наилучшим образом.
- Все приготовил?
- Как и договаривались.
- Это прекрасно! - Пафнутьев своими возгласами пытался как-то расшевелить
Халандовского, но тот пребывал в устойчивом печально-обреченном состоянии. -
Слушай меня внимательно. И не говори потом, что не слышал. К тебе придет
человек. И скажет, что он от меня.
- Понял, - кивнул Халандовский.
- Ты дашь ему бомбу, которую приготовил. И он сделает на ней кое-какие
пометки. Понимаешь, о чем я говорю?
- Как не понять... - грустно проговорил Халандовский. - Технология эта мне
хорошо знакома.
- До скорой встречи! - с подъемом произнес Пафнутьев и положил трубку.
- Будь здоров, дорогой, - пробормотал Халандовский уже по дороге в ванную.
- Удачи тебе, дорогой... И долгих лет жизни. И мирного неба над годовой...
Когда через час в дверь позвонили, Халандовский был уже в халате и мокрые
его волосы свисали на лоб, на уши, придавая выражение ещё более горестное. На
пороге стоял человек в сером плаще, мокрой кепке и со стареньким дипломатом. Он
смотрел на Халандовского требовательно и улыбчиво.
- Я не заблудился? - спросил незнакомец.
- Проходите.
Гость разделся, оставив в прихожей мокрую одежду и прошел в комнату. Был
он моложав, почти лыс, но взглядом обладал быстрым и острым. Сев к столу,
чемоданчик поставил у ног, выжидательно посмотрел на Халандовского.
- Простите... Вы от кого? - решился задать вопрос Халандовский.
- Мне ведено сказать, что я от Пафнутьева.
- А на самом деле от кого?
- Других фамилий не будет. Пусть останется... Глубокой тайной, как поется в
песне.
Халандовский вздохнул, взял с полки завернутые в газету деньги и положил
на стол. Гость удовлетворенно кивнул, развернул газету.
- О, так много не надо, - он отобрал пять купюр, остальные вернул.
Халандовский опять сунул деньги в какую-то щель между книгами, стопками,
коробками. А гость тем временем достал из чемоданчика свои принадлежности и
занялся деньгами. Халандовский не стал проявлять любопытства и сел в кресло за
спиной гостя. Теперь у него была возможность внимательно его рассмотреть. Мокрые
внизу штанины, заношенный костюмчик, да и постричь его не мешало бы, подравнять
пучки волос за ушами. Но почувствовал в нем Халандовский и стальную пружину. В
этом человеке не было колебаний, раздумий, сомнений. Он четко и с каким-то
внутренним убеждением выполнил свою работу - пометил деньги, написав на них два
слова - "взятка прокурору", потом деньги и газету, в которую они были завернуты,
присыпал порошком из штуковины, похожей на перечницу.
- Вот и все, - оказал человек, поднимаясь. - Положите эти купюры не
сверху, а в глубь пачки. Отсчитайте пять-десять чистых и после них положите эти
вот грязные, - человек улыбнулся неожиданно простодушно. - Не вздумайте заменить
газету. Деньги должны быть именно в этой. Вопросы есть?
- Они не слипнутся?
Вместо ответа человек похлопал Халандовского по руке, улыбнулся
подбадривающе.
- Все будет в порядке.
- Может, обсохните? Выпьете чего-нибудь? - С удовольствием. Но не сейчас.
В следующий раз. У нас ещё будет возможность.
- Ну, что ж... Всего доброго.
- Мы с вами сегодня ещё увидимся.
- Да? - удивился Халандовский - Где?
- Где надо, - улыбнулся гость и, пройдя в прихожую, быстро оделся,
оглянулся на Халандовского, неприкаянно стоявшего в проходе, прощально махнул
рукой и вышел. Только дождавшись щелчка замка, он отпустил дверь и Халандовский
услышал быстрые удаляющиеся шаги.
- Вот и завертелось, Аркаша, - проговорил он вслух. - Вот и завертелось. -
Он постоял, глядя в пространство прихожей, где только что был гость. - Четкие
ребята, ничего не скажешь. Авось, им сегодня повезет. Но это лишь в том случае,
если повезет тебе, Аркаша... Ты сегодня на острие иглы.
Пройдя в комнату, Халандовский, сосредоточенно сопя, проделал все, что
велел ему гость - взял пачку денег, отсчитал сверху семь купюр, вложил меченные,
накрыл их чистыми и невинными, завернул в газету. Посмотрел на сверток с одной
стороны, с другой...
- Ничего пакет... Сам бы не отказался от такого.
И вот Халандовский, человек опытный и бесстыжий, можно сказать. Прожженный
вор и пройдоха, человек, который с кем угодно мог говорить на любые темы - от
загробной жизни до срамных извращений гомосексуалистов, мог спокойно и умудренно
говорить о явной продажности в высших кругах до мелкой мстительности в кругах
низших... Этот человек вдруг ощутил полнейшую беспомощность, робость и
неуверенность. Как бы не относиться к прокурору Анцыферову или к любому другому
прокурору, само слово это вызывает подсознательную дрожь, за которой стоит
несколько поколений полностью зависящих от прокурора, от сто настроения, от
состояния его пищеварения, от желания его левой пятки или правой ноздри... И вот
Халандовский, прекрасно сознавая, что уж кто-кто, а он-то - давний клиент
прокуратуры, должен был бросить вызов прокурору. Его охватила робость не просто
одного человека перед другим, его охватила робость жертвы, которой предстояло
отсечь голову палачу.
Снова и снова мысленно прокручивал Халандовский свой разговор с
Анцыферовым, и так и сяк складывал слова, менял ил местами, произносил с той или
другой интонацией и все более впадал в панику, потому что не мог он придумать,
как легко и естественно отдать городскому прокурору пять миллионов рублей. Более
всего смущало Халандовского то, что он, достаточно опытны и в даче взяток, и в
их получении, здесь чувствовал полную бесполезности своего предыдущего опыта.
Играючи и смеясь он подкупал контролеров, вручал коробки с балыками и водкой
руководству БХСС, и те так же шутя брали - текла нормальная здоровая жизнь. Все
были счастливы, жали друг другу руки и улыбались на прощание.
А здесь...
Здесь он не просто должен был дать взятку, он должен был дать се тому, кто
сам склонял его к взятке, с тем, чтобы засыпать другого человека, то есть,
Пафнутьева. А засыпать Пафнутьева Халандовскому не хотелось. Не потому, что он
так уж безрассудно и преданно любил Пафнутьева, хотя и это не исключалось. Нет,
главное было в другом - Халандовский обладал жесткой, выверенной годами
нравственностью. Высокой и непоколебимой. Да, у этого взяточника и торгаша была
в душе область необыкновенной чистоты и порядочности. Да, это была странная
нравственность, и моралисты прошлых ли, нынешних веков наверняка нашли бы в ней
противоречия, изъяны, кое с чем и не согласились бы, кое в чем деликатно бы
усомнились, но это не имело для Халандовского ровно никакого значения. Он сам в
состоянии был оценить свои помыслы и деяния и не нуждался в поддержке каких бы
то ни было авторитетов. Человека, с которым он пил водку в собственном доме,
чокался и целовал на прощание, он не мог предать. Это значило в чем-то
потоптаться по самому себе. А этого Халандовский тоже позволить себе не мог,
потому что был чертовски горд и самолюбив, хотя, вполне возможно, об этом и не
догадывался.
Да, был где-то в его большом и жарком теле маленький стальной стерженек.
События редко до него добирались, до этого стерженька, мало кто знал о нем, да и
сам Халандовский забывал на годы об этом стерженьке гордыни. И вот сейчас он
вдруг ощутил его в себе остро и болезненно, как старый, вросший в тело осколок,
который напоминает о себе в погоду злую и ненастную.
Было ещё одно обстоятельство, которое лишало Халандовского уверенности -
он поступал подло. Он провоцировал человека на взятку, чтобы потом его же за это
и наказать. Это не вписывалось в его нравственность. И Халандовскому в таких
случаях надо было найти оправдание, объяснить самому себе то, что он собирался
совершить. И такое оправдание у него было.
Стоя у окна, за которым начинался мокрый осенний рассвет, в затертом
халате с бессильно повисшим в петлях поясом, Халандовский произнес для самого
себя необходимые слова. В это время он смотрел на человека в кепочке и мокром
плаще, который только что вышел из его квартиры, смотрел, как тот неловко обходя
лужи, садится в поджидавший его "жигуленок" с тускло горящими в утренних
сумерках подфарниками, а потом, глядя вслед этим удаляющимся желтоватым
огонькам, он и произнес нужные ему слова...
- Аркаша, - обратился он к себе голосом тихим и проникновенным. - Аркаша...
Ты должен твердо осознать - тебя офлажковали. И если все будет идти так, как
идет, то ровно через месяц тебя вышвырнут из твоего магазина, вышвырнут оттуда
всех твоих девочек и дай Бог после этого тебе остаться на свободе, а им - найти
какую-нибудь работу. И в твой магазин вломится золотозубое дерьмо Байрамов со
своей бандой, забьет прилавки лежалым заморским барахлом, вонючими консервами,
куртками, набитыми китайскими блохами, обувью для мертвецов, польским
разведенным спиртом, турецкими одноразовыми джинсами, часами, которые даже в
развивающихся странах продаются на килограммы... И ты, Аркаша, будешь проходить
мимо этого магазина, как последний бомж, щелкая зубами от голода и досады. И не
будет у тебя друзей, потому что твоего лучшего друга Пафнутьева посадят за
взятку, которую ты же ему и всучишь... Вот что будет, Аркаша, если ты не возьмешь
себя в руки и не сделаешь то, чего хочет от тебя твой единственный друг
Пафнутьев... А самое лучшее, что тебе светит в немногие оставшиеся годы, это киоск
возле трамвайной остановки. Холодный, мерзлый киоск, в котором ты будешь
торговать бусами, отвратительным пойлом, на которое даже смотреть вредно,
зажигалками и паршивыми газетами с голыми бабами на первых страницах. И каждый
прыщавый милиционер будет штрафовать тебя за этих сисястых баб, каждый прыщавый
милиционер будет тыкать тебя мордой в жопы этих баб, которых будут покупать у
тебя юные онанисты, сбегая с уроков... И ещё будут к тебе наведываться крутые
ребята в кожаных куртках и зеленых штанах, и будут выгребать твою кассу спокойно
и презрительно, потому что твою кассу можно будет выгребать только презрительно.
А ты будешь кланяться им и благодарить, благодарить за то, что тебя, старого
жирного дурака, оставили живым и почти невредимым... Вот что ждет тебя, Аркаша,
если ты не сделаешь того, к чему склоняет тебя твой лучший друг и незаменимый
собутыльник Паша Пафнутьев. Смотри, Аркаша, смотри... Наступает в жизни день,
наступает в жизни час, который все ставит на свое место... И ты начинаешь ясно
понимать, кто ты есть - вор и обжора, или же осталось в тебе что-то
незапятнанное... Вот что я тебе скажу, Аркаша.,. Пора расчехлять знамена. Пора,
Аркаша.
Все дальнейшие действия Халандовского в этот день были выверены и
безошибочны. Будто всю жизнь ему приходилось быть провокатором, будто не впервой
ему сажать людей влиятельных и всемогущих. Он не стал бриться в это утро, отчего
лицо его и без того пухловатое, стало ещё более несчастным, а выражение лица
приобрело какую-то убогость и бесконечную покорность. В шкафу из-под старой
обуви он выдернул лежалые штаны неопределенного цвета, надел растянутый и
штопанный свитер, а поверх него плащ, темный, в устойчивых от долгого висения
плащ, еще, кажется, прорезиновый. Когда он надевал этот плащ или снимал, он
скрипел и скрежетал, а иногда из его складок доносился даже слабый грохот. И
шляпа. Халандовский надел шляпу, чего не делал никогда; От долгого хранения у
шляпы, подаренной кем-то бестолковым и насмешливым, широкие поля новело, сверху
она была сдавлена и напоминала нечищенный сапог с пропыленными складками. Но
помяв её, потрепав, сунув несколько раз в глубину шляпы кулак, Халандовский всетаки
вернул ей вид хотя бы отдаленно напоминающий головной убор.
Когда он подошел к зеркалу, из глубины зазеркалья па него взглянул
человек, которого можно было заподозрить в чем угодно, но только не в лукавстве.
Это было какое-то печальное существо, покорное, и даже, откровенно говоря,
глуповатое. Именно к этому Халандовский и стремился. В карман плаща, вызвав
несильный грохот, он сунул пачку с пятью миллионами рублей, прощальным взглядом
окинул свое неприбранное жилище, тяжко вздохнул и вышел на площадку. Спустившись
вниз, Халандовский поднял воротник и ступил на мокрую, усыпанную бледными
листьями тропу, ведущую к трамвайной остановке.
Халандовский вышел раньше, чем требовалось, но не было сил уже находиться
дома, бродить из угла в угол и все время натыкаться в зеркале на неприятного
типа с загнанным взглядом подлеца и провокатора. Незамеченный и неузнанный, он
несколько раз прошел мимо своего гастронома, и по противоположной стороне улицы
прошелся, и возле самого входа. Шагал прощаясь, молясь, и надеясь все-таки
вернуться.
В двери входили первые покупатели и Халандовский, глядя на них, неожиданно
растрогался, ощутив к этим бойким старушкам, молодым женщинам, парням нечто
вроде признательности и благодарности. Да, несмотря на смертельную опасность,
которая нависла над ним, над директором этого магазина, а они наверняка об этой
опасности знали, они все-таки пришли, оставаясь верными ему, и поддерживали его
одним только своим присутствием в торговом зале. Старушки медленно проходили
перед застекленными дороговатыми витринами, и лица их были значительны и
скорбны, будто проходили в мавзолее мимо желтоватого ссохшегося трупика.
Халандовский и в прокуратуру пришел раньше времени. Хотелось осмотреться,
привыкнуть, освоиться с тем местом, где вскоре должны были начаться события. Он
сел в угол, смешавшись с толпой жалобщиков, просителей, истцов и ответчиков.
Намокшую свою шляпу, с которой время от времени падали на пол тяжелые капли
влаги, он снял, несколько раз встряхнул её и сунул под мышку. Вся одежда,
которая была на Халандовскому, заставляла его как бы съежиться, сжаться,
ссутулиться, и он сидел в самом углу, посверкивая из темноты большими,
выпуклыми, бесконечно печальными глазами Несколько раз по своим делам прошел по
коридору Пафнутьев, встретился с Халандовским глазами, но, видимо, не узнал,
потому что не остановился и приветствовать его не стал. И Халандовский тоже
никак не проявил себя. Если Павел Николаевич проходит мимо и ничего не говорит,
значит, ничего не отменяется, все остается в силе и его истязания продолжаются.
Через некоторое время Халандовский заметил среди посетителей прокуратуры
подмокшего человека, который приходил сегодня утром к нему метить деньги и
пересыпать их порошком. Заметил Халандовский - то, что тот был не один, с кем-то
перемигнулся, с кем-то словечком перебросился. Вид его был настолько
невыразительный, что Халандовскому каждый раз приходилось делать над собой
усилие, чтобы его узнать, увидеть, выделить среди других посетителей. Наверно,
это неплохое качество, уметь вот так растворяться в толпе, подумал он. - Значит,
кольцо вокруг Анцыферова сжималось, значит, скоро тебе, Аркаша, выходить на
сцену.
Показался в конце коридора Анцыферов - легкий, стремительный, нарядный. Он
на ходу кому-то махнул рукой, кому-то улыбнулся, бросил ободряющее слово и
жалобщики расступились перед ним, склоняя головы покорно и даже с каким-то
благоговением. Сердце Халандовского при приближении прокурора дрогнуло, ударило
несколько раз мягко и тяжело. Он приподнялся, но неловко, не до конца, оставаясь
в полусогнутом состоянии и при этом стараясь поймать неуловимый взгляд
Анцыферова - тот ни на кого не смотрел, хотя, кажется, всех видел, улыбался в
пространство рассеянно и озабоченно.
- Я к вам, Леонард Леонидович, - пробормотал Халандовский из темноты
своего преступного угла.
- Вы? - Анцыферов остановился на секунду, узнал директора гастронома,
узнал все-таки. Вскинул удивленно брови, осматривая Халандовского с головы до
ног.
- Что у вас?
- Хотел вот зайти...
- Ко мне? - спросил Анцыферов, удаляясь.
- Да, ведь мы договаривались...
- С вами? - Анцыферов остановился, подумал, обернулся. - Минут через
пятнадцать. Вас пригласят, - и скрылся за дверью, обитой клеенкой, под которую
напихали чего-то мягкого.
Халандовский опустился на свое ещё не остывшее место с чувством
облегчения. Сердце его колотилось, на лбу выступил пот. Он был даже счастлив
оттого, что Анцыферов не сразу потащил его в кабинет, а дал передышку.
Халандовский нашел взглядом своего утреннего гостя, тот подмигнул ему, - все,
дескать, в порядке. Он все слышал. Халандовский поднялся и направился за угол, к
туалетам. Утренний гость шел следом.
- У вас все в порядке? - спросил он мимоходом, ковыряясь в ширинке.
- Вроде... А у вас?
- И у нас. Вы напрасно так волнуетесь... На расстоянии видно. Это
настораживает. Знаете, для него это такие будни, такие будни... Уже сегодня
несколько человек проделали то, что вы только собираетесь.
- Не может быть! - удивился Халандовский.
- Уверяю вас, - человек звонко застегнул молнию ширинки и первым вышел из
туалета.
Потоптавшись, вышел вслед за ним и Халандовский. Ему стало легче.
Действительно, стоит ли так волноваться, если здесь у каждого в кармане такой же
пакет, как и у него, только не меченный... Халандовский вернулся к своему месту,
втиснулся в угол и замер. Опять мимо пронесся Анцыферов и, не выдержав
напряженного взгляда Халандовского, бросил на ходу:
- Помню, помню...
И наконец наступил решающий момент - из дверей приемной выглянула
секретарша и, ни на кого не глядя, никого не видя, произнесла в коридорное
пространство:
- Халандовский, зайдите!
Халандовский громоздко поднялся, грохоча плащом выбрался из своего угла и
шагнул к приемной, остро ощутив возникшее за его спиной движение - спрятал
газету утренний гость, несколько человек, оторвавшись от своих бумаг,
переместились поближе к двери приемной, где-то в толпе возникло и исчезло
бледное лицо Пафнутьева. Ага, злорадно подумал Халандовский, и тебе нелегко это
дается, как я понял, такие вещи никому легко не даются.
- Может быть, вы разденетесь? - спросила секретарша, с подозрением
окидывая взглядом его ссохшийся плащ, который скрежеща заглушал все звуки в
приемной.
- Да нет, чего уж там... Я на минутку, - ответил Халандовский вовремя
вспомнив, что как раз в кармане плаща у пего лежал пакет с пятью миллионами.
- Как хотите, - передернула плечами секретарша.
- Я могу зайти?
- Конечно. Леонард Леонидович ждет вас. Халандовский кивнул, благодаря,
подошел к обитой дерматином двери, осторожно приоткрыл её, но за ней оказалась
ещё одна и он, поколебавшись, шагнул в темноту тамбура. Там повозился, нащупал
ручку следующей двери, открыл её и ему тут же ударил в глаза сильный свет
солнечного дня. Анцыферов сидел за столом прямой, подтянутый, во взгляде его
была озабоченность и еле заметное нетерпение. Не говоря ни слова, он махнул
рукой в сторону стула. Присаживайся, дескать. Халандовский опять благодарно
кивнул, сглотнул от волнения слюну.
- Слушаю вас! - сказал Анцыферов напористо. - Я, честно говоря, вас сразу
и не узнал... Богатым будете!
- Откуда, Леонард Леонидович... Обложили меня, со всех сторон обложили.
Вздохнуть не дают!
- Кто же это с вами так? - насмешливо спросил Анцыферов.
- А! - Халандовский понимал, что жаловаться на кого-то нельзя, хуже будет.
- Представляете, мой магазин на аукцион выставляют! При живом-то директоре, при
коллективе...
- Простите! Вы же там все проворовались! Как же с вами ещё поступать!
Пусть аукцион снимет с вашего заведения грех обмана.
- Леонард Леонидович, - простонал Халандовский, - вы же знаете, что это не
так! Вы же знаете! Зачем мне воровать в собственном магазине? Зачем мне кого-то
обвешивать, если я сам по доброй своей воле могу установить любую цену на товар?
Зачем?
- Вы сделали то, о чем мы договаривались?
- Не берет, - Халандовский развел руками. - Я и так, и эдак... Не новичок,
слава Богу, в этом деле, знаю как... Не берет. Какой-то он у вас недоделанный.
- Этого у него не отнимешь, - усмехнулся Анцыферов. - Сколько вы ему
предлагали?
- Штуку.
- Маловато по нынешним временам... Поскупились, Аркадий Яковлевич.
- Да нет, чего уж там... Мне ли скупиться... Боялся вспугнуть его хорошей
суммой. Прямо сказал - для раскачки даю, в качестве аванса... Я вот что подумал,
Леонард Леонидович... Да тот ли это человек? Ну, возьмет, ну, не возьмет... Какая
разница? Ведь не сделает ничего!
- Ну, почему... Вы его недооцениваете. Он вполне в силах погасить дело,
которое на вас уже заведено.., Обвес, обсчет, обман...
- Погасит! Если вы позволите ему это сделать... Я так понимаю.
- Ну, мы бы с ним уж сговорились как-нибудь, - по лицу Анцыферова
промелькнула блудливая улыбка.
- А может быть нам лучше с вами договориться, Леонард Леонидович? Ну, не
могу я с ним столковаться... Давайте, не будем впутывать в наши отношения этого
Пафнутьева! Все решаете вы, а не он... А за мной, как говорится, не заржавеет, вы
это знаете, - Халандовский решил, что более удобного :случая в разговоре не
представится и загрохотал, загрохотал своим плащом, вынимая из кармана
замусоленный газетный сверток, пересыпанный невидимым порошком, который светится
в каких-то там лучах, который уличает и служит доказательством для любого суда.
Положив сверток Анцыферову на стол, Халандовский легким движением сдвинул его к
середине стола, поближе к прокурору.
Анцыферов молчал, усмешливо глядя на Халандовского. И тот остро поймал
момент, все-таки громадный опыт взяткодателя и взяткополучателя помог, выручил
его в очередной раз. Он безошибочно понял смысл этой заминки, вроде бы
колебания, когда Анцыферов ещё не взял сверток, и, может быть, вообще не возьмет
при нем, но и не отверг, не швырнул деньги ему в лицо, а только усмехнулся,
причем, так неопределенно усмехнулся, что эту его усмешечку можно истолковать
как угодно - от откровенно презрительной до искренне благодарной, от
снисходительной до заискивающей. Да, и заискивающие улыбки бывают у высокого
начальства, когда общаются они с людьми денежными, готовыми к расходам. И эту
его улыбочку, усмешечку, ухмылочку усек, распознал Халандовский и тут же
сообразил, что ему делать - требовалась дымовая завеса словесной шелухи, которая
бы оттянула момент, позволила бы Анцыферову помолчать некоторое время и снять,
погасить неловкий момент, который всегда возникает при даче взяток, как бы часто
они ни давались. И Халандовский бесстрашно перебил Анцыферова, который тоже
хотел погасить неловкую паузу, перебил своими пустыми и жалкими воплями, лживыми
стенаниями, подлыми словами, которые при всем при том были совершенно искренними
и Анцыферов не мог этой искренности не почувствовать. Что его и погубило в конце
концов. Да, искренность не только спасает, она с неменьшим успехом может и
погубить.
- Прохожу сейчас мимо своего магазина - сердце щемит, Леонард Леонидович,
верите? Щемит сердце, - Халандовский смотрел на прокурора большими глазами и
настоящая боль светилась в них. - Ну, сросся я с ним, с этим поганым
гастрономом, ну, сроднился! Как дальше жить? Это же по живому резать, Леонард
Леонидович!
Анцыферов смотрел на Халандовского с улыбкой, которая все более напоминала
соболезнующую. Свертка он не брал, но и не отодвигал от себя, он просто его как
бы и не видел.
- Леонард Леонидович! - Халандовский, старый притвора и кривляка, прижал
пухлые свои ладони к груди и посмотрел на прокурора таким взглядом, столько
беспредельного горя было в его черных с поволокой глазах, что у кого угодно
сердце сжалось бы от боли.
- Я все понял, Аркадий Яковлевич, - Анцыферов задумчиво посмотрел в окно,
а когда повернулся к Халандовскому, того на месте не оказалось - пятясь, пятясь
он уже приближался к двери.
- Я зайду к вам как-нибудь, Леонард Леонидович?
- Загляните, - благосклонно кивнул Анцыферов. - Выясню все, что касается
вашего заведения... Сейчас я не готов говорить предметно.
- Спасибо, Леонард Леонидович, - и Халандовский, прогрохотав напоследок
пересохшим своим прорезиновым плащом, скрылся за дверью. И услышал, услышал за
своей спиной осторожный воровской бумажный Шелест - взял, все-таки взял
Анцыферов газетный сверток. Но был он так отвратен, так некрасив и замусолен,
что Анцыферов, нарядный, красивый и весь из себя возвышенный, физически не мог
положить в стол, в карман этот ужасный сверток. И содрав с него газету,
перемазав при этом себе пальцы светящимся порошком, скомкав, и опять осыпав себя
порошком, бросил газетный ком в корзину, а плотную пачку пятидесятитысячных
купюр опустил в карман пиджака. Впрочем, этого Халандовский утверждать уже не
мог, да и не имело никакого значения ни для его судьбы, ни для судьбы прокурора,
бросил ли тот деньги в ящик стола, опустил ли их в карман, отнес ли для пущей
сохранности в сейф-Все это не имело никакого значения, потому что начиная с этой
секунды заработал механизм, запущенный коварным Пафнутьевым.
- Ну что? - жарко прошептал в лицо Халандовскому лысый человек из
областной прокуратуры. Не успел Халандовский ответить, как к нему рванулось ещё
несколько человек и у всех в глазах, в позе, в каждой жилке был все тот же
вопрос: "Ну что?"
- Взял, - пробормотал Халандовский.
И одно это коротенькое словцо, словно курок, спустило адскую пружину,
сдерживающую всех этих людей, - они бегом рванулись в приемную, причем, с такой
неудержимой страстью, словно долгие годы маялись и мечтали только об этом. Перед
помутившимся взором Халандовского опять промелькнула физиономия Пафнутьева,
потом невнятные лица понятых...
Халандовский не помнил, как оказался в кабинете Анцыферова, но для него
это было самым тяжелым испытанием, поскольку открыто предстал перед всеми в роли
провокатора и подлеца. Когда он вошел, Анцыферов сидел бледный, с нервно
дергающейся усмешечкой на худощавом лице, причем, сидел в стороне от своего
стола, поправлял галстук, выбрасывая руку вперед, как полководец, посылающий
полки в бой, он смотрел на часы, но не видел ни часов, ни стрелок, потому что
тут же снова вскидывал руку, снова взглядывал на сверкающий циферблат.
А в столе шарили, шарили какие-то невзрачные мелковатые люди в серых
пиджаках, о чем-то переговаривались на своем языке, и вываливали на стол его
заветные вещицы - блокнот, авторучки, фломастеры, будь они трижды прокляты.
Среди всей этой чепухи весомо и неопровержимо лежала пачка пятидесятитысячных
купюр, которую Халандовский совсем недавно, лебезя и ерзая задом, вручил
Анцыферову в знак вечной дружбы и взаимной любви.
- Послушайте, остановитесь! - не выдержав, вдруг закричал Анцыферов, но
голос его получился неожиданно тонким, можно сказать, что он не столько
вскрикнул, сколько взвизгнул. Он ещё пытался изобразить на лице что-то гневное и
суровое, но все это уже угасало и ни на кого не производило никакого
впечатления, потому что люди, орудующие в кабинете, подчинялись совсем другому
человеку и рады были ему служить, и рады были ему доложить об успешно
проведенной операции. Анцыферов рванулся было к телефону, но вилка была
предусмотрительно выдернута и ему даже никто не стал мешать, когда он, схватив
трубку, начал было судорожно набирать номер человека влиятельного, а может быть
даже и всесильного. Трубка молчала и он с досадой бросил её на место. Анцыферов
попытался было вытереть лоб платком, но и это ему не позволили сделать. Утренний
гость Халандовского, худой, лысый и шустрый человек успел в последний момент
выхватить у Анцыферова платок из рук и аккуратно положил его на стол среди
прочих вещей.
- Нельзя, - сказал он тихим, но твердым голосом.
- Почему? - горько рассмеялся Анцыферов.
- Потому, - лысый подошел к Анцыферову с какой-то машинкой, положил руки
прокурора на стол, что-то включил, что-то выключил, направил на вздрагивающие
пальцы Анцыферова фотоаппарат с чудным каким-то объективом и с величайшим
удовлетворением сделал несколько щелчков.
- Что происходит? - задал, наконец, Анцыферов разумный вопрос.
- Ваши пальчики, простите, светятся, - ответил лысый.
- И что из этого следует?
- Из этого следует, что вы только что мяли в руках вон тот газетный лист,
который лежит в вашей корзине, а в газете были деньги, которые вручил вам вот
этот господин, - лысый показал на Халандовского.
- Ничего не понимаю! - искренне воскликнул Анцыферов.
- Объясняю... В областную прокуратуру поступило заявление от господина
Халандовского о том, что вы пробуете с него взятку в размере пяти миллионов
рублей за то, чтобы закрыть уголовное дело, возбужденное против вышеупомянутого
господина Халандовского. Деньги, обнаруженные в вашем кармане, подтверждают, что
это именно та взятка, о которой идет речь.
- И вы это сможете доказать? - через силу усмехнулся Анцыферов.
- Это уже доказано. Ваши пальчики, простите, светятся тем самым порошком,
которым были обработаны газета и деньги. Кроме того, мы переписали номера
помеченных купюр. Вот они, на вашем столе, а перед этим лежали в вашем кармане.
Я правильно все изложил? - обернулся лысый к Халандовскому.
- Да, - кивнул тот, не в силах поднять глаза на Анцыферова.
- Но мне подсунули эти деньги! - Анцыферов попытался выпустить дымовую
завесу из юридических формулировок, ложных ходов, путанных объяснений, которые
потом можно будет истолковать в любом нужном направлении.
- Газетную упаковку, которая лежит в вашей корзине, тоже подсунули?
- Коля! - лысый подозвал очкастого парня со странными аппаратами. -
Повторим для понятых. Понятые, подойдите поближе, - руки Анцыферова снова, чуть
ли не силон, уложили на стол, осветили, сфотографировали, дали н окуляр
заглянуть и понятым. - Вы видите светящиеся пятна? Это следы порошка, которым
были обработаны газета и деньги. Запомните и убедитесь, потому что вам придется
подписать протокол о задержании. Протокол лежит вон на том столе, подпишите его,
пожалуйста!
- Я протестую! - сказал Анцыферов звенящим голосом. - У нас подготовленный
протокол!
- А разве это для вас такая уж новость? - криво усмехнулся лысый. -
Обычная практика. Тем более, что у нас было время подготовиться.
- Я хочу позвонить! - требовательно сказал Анцыферов.
- Пожалуйста. Нет проблем. Но чуть попозже.
- Кто вам дал разрешение на эти действия?
- Закон.
- Я - это закон!
- Тем более, - несколько бестолково ответил лысый, но именно бестолковость
его слов и убедила Анцыферова в том, что сопротивление бесполезно. И Анцыферов
замолчал. Он лишь возбужденно смотрел по сторонам, пытался насмешливо улыбаться,
но улыбка не получалась, она выходила какой-то нервно-искривленной.
Вошел Пафнутьев, только сейчас вошел.
Молча осмотрелся, подошел к столу, бросил взгляд на блокноты, авторучки,
деньги. На него никто не обращал внимания, кроме Анцыферова. Прокурор смотрел на
него с каким-то злым прозрением. И то, как ведет себя Пафнутьев в его кабинете,
во время этих строгих процессуальных действий, убедило его в том, что именно
этот человек сейчас здесь главный. Никого из сотрудников прокуратуры в кабинет
не пускали, и даже девочку-секретаршу усадили за стол и приставили охранника.
Любые её попытки позвонить, выйти, что-то кому-то сообщить охранник, молодой
невозмутимый парень, пресекал спокойно и с какой-то внутренней убежденностью.
Стоило девочке подняться, он клал ей сильную руку на плечо и усаживал на место.
Когда она протягивала руку к телефонной трубке, рука парня на телефоне
оказывалась раньше. Уже потому, что в дверь за все это время никто не заглянул,
девочка могла бы догадаться, что и с внешней стороны, в коридоре тоже кто-то
стоит.
Пафнутьев взял со стола связку ключей Анцыферова, выбрал один из них и
подошел к сейфу.
- Я протестую! - вскричал Анцыферов, но никто даже не оглянулся на его
голос.
Пафнутьев, не торопясь, открыл сейф и отгородившись от Анцыферова открытой
дверцей сейфа, вынул из-под пиджака и положил на полку несколько красивых
обложек с разноцветными надписями, сделанными фломастерами.
- Что ты роешься там, Павел Николаевич? - не выдержал Анцыферов, глядя в
спину Пафнутьева с немым ужасом.
- Это твои конверты? - Пафнутьев снял с полки только что им же положенные
обложки и показал Анцыферову.
- Мои, ну и что? Что из этого?!
- Понятые, вы слышали? - обернулся Пафнутьев к мужчине и женщине,
сидевшими у дальней стены и молча наблюдавшими за неспешной возней людей в столь
недоступном для них прежде кабинете. - Он только что подтвердил, что эти
конверты его?
- Да, слышали... Подтверждаем.
- Итак, уточняю... Прокурор Анцыферов во время обыска подтвердил, что семь...
Да, семь папок разных цветов, с надписями, сделанными разноцветными
фломастерами, вместе с бумагами, вложенными внутрь, принадлежат ему. Вы это
слышали?
- Слышали и готовы подписать протокол, - произнесла женщина в красной
нейлоновой куртке.
- Да уж подписали, - обронил сидевший рядом с ней мужчина в плащевой
куртке. Невольно выдал он, что не первый раз присутствует в качестве понятого,
что знает больше, чем положено знать понятому. Проговорился, по что делать, и
без этого не бывает. Но четкий прокурорский ум Анцыферова мгновенно ухватился за
эту проговорку.
- Что вы подписали? Откуда вы знаете, что в моем сейфе окажутся эти
конверты? Кто вы такие, в конце концов?
- Леонард, успокойся, - обернулся от сейфа Пафнутьев. - Они подписали уже
несколько протоколов.. Об изъятии денег, о светящихся ладошках... У них уже голова
кругом идет, а ты накинулся на невинных людей, как... Как во время судебного
процесса. Не надо... Все хорошо, Леонард, все хорошо.
- Это мои конверты, но я туда их не клал, - четко произнес Анцыферов. -
Прошу занести мои слова в протокол.
- Занесем, - лениво обронил Пафнутьев. - Все занесем. И вообще, зачем тебе
беспокоиться? Будет экспертиза и она установит, чьи отпечатки пальцев на этих
конвертах. Ты согласен на такую экспертизу?
- А кто её будет проводить?
- Худолей.
- О, Боже! - простонал Анцыферов. - Как жаль, что я его не выгнал год
назад!
- Понятые, вы слышали? Задержанный требует экспертизы отпечатков пальцев
на папках и не возражает, чтобы в этом принял участие эксперт городской
прокуратуры Худолей? Слышали? - Пафнутьев обернулся к понятым.
В ответ понятые дружно кивнули, все ещё переживая свой промах, когда
выдали хитроумному Анцыферову, что не такие уж они случайные люди во всем
происходящем.
Пафнутьев, бросив на всех рассеянный взгляд, вышел. На Анцыферова не
посмотрел. Ему здесь больше делать было нечего. И уже уходя, каким-то задним
слухом уловил слабый, почти неслышный щелчок наручников.
По дороге к Сысцову Пафнутьев решил окончательно отрезать пути отступления
и себе, и Анцыферову. Все, что сейчас происходило в кабинете городского
прокурора, имело обратный ход, имело, и Пафнутьев это прекрасно знал Он вполне
допускал, что завтра, к примеру, Анцыферов вызовет его к себе в кабинет и
предложит ознакомиться с постановлением о возбуждении уголовного дела против
Пафнутьева Павла Николаевича за превышение должностных полномочий. И при этом
лицо у Анцышки будет непроницаемо скорбным. А Халандовский будет болтаться в
петле, которую изготовит собственными руками. А Байрамов, в распахнутом плаще,
пройдется с брезгливым выражением лица по гастроному Халандовского, выбрасывая в
стороны остроносенькие свои туфельки, и будет за ним бежать с диктофоном, ловя
каждое слово, корреспондент местной газеты, чтобы завтра же опубликовать
интервью со спасителем и избавителем...
Пафнутьев вошел на переговорный пункт, забрался в дальнюю кабину и набрал
московский номер Фырнина. Тот неожиданно оказался на месте, что уже само по себе
было удачей.
- Здравствуй, Фырнин, - сказал Пафнутьев. - Как протекает столичная жизнь?
- Она в основном вытекает, Павел Николаевич.
И остается её все меньше.
- Какие новости?
- Значит, так... Докладываю... Восьмой этаж выгорел полностью, сейчас какимито
странными снарядами, не то зажигательными, не то вакуумными палят по девятому
этажу. Прицельность огня довольно приличная, снаряды влетают прямо в окна.
- Не понял?
- Идет штурм Белого дома, Павел Николаевич. Президент бросил в бой против
парламента лучшие свои гвардейские части Танки, снайперы, отряды особого
назначения с пулеметами и огнеметами. Они посоветовались и пришли к выводу, что
президент победит. Такую силу преодолеть невозможно. Ты это, Павел Николаевич,
должен знать твердо. И не совершать в связи с этим опрометчивых поступков и
заявлении.
- Что происходив Ничего не понимаю!
- Парламентарии наши, народные избранники, представляешь, засели в Белом
доме! И заседают.
- Ну и пусть заседают!
- Ты ничего не понимаешь, Павел Николаевич... Они заседают и при этом
допускают такие слова и выражения, что кто угодно может впасть в неистовство.
Они так себя ведут, будто кого-то представляют. Вот он и впал.
- Куда впал? Кто?
- Президент впал в неистовство. Дай Бог хватило бы снарядов, а то,
понимаешь, военные заводы разогнали, чтоб значит из-за океана овации услышать...
Овации услышали, а снаряды могут кончиться. Во! Девятый запылал! Дым валит,
танки заняли позиции на мосту, палят прямой наводкой! Прямо в окна снаряды
влетают и уже там, внутри, разрываются Человеческие мозги наружу летят,
предоставляешь?! Ну, в самом деле, забрались и сидят. Заседают видишь ли,
конституцию, видишь ли, соблюдают. Тут у кого угодно терпение лопнет! Вот оно и
лопнуло.
- Что лопнуло? - слышимость была плохая, Пафнутьев не все понимал, о чем
ему говорил из Москвы Фырнин.
- Терпение.
- Какое терпение?
- Президентское. Какое же еще... Во-во! На штурм пошли боевые машины пехоты,
а под их прикрытием бравые ребята с огнеметами. Посмотрим, что там у нас за
парламент такой... Заседать-то они умеют, а вот оказать достойное сопротивление?
Как? Вспомните, милые мои, город Козельск! Там наши семь недель держались! А то,
понимаешь, конституция у них! Суд у них, видишь ли, конституционный! Народные
они, вишь ли, избранники...
- Остановись Фырнин! У меня тут тоже сообщение не слабее!
- Подожди, Павел Николаевич! Представляешь, американская телекомпания на
весь мир ведет репортаж о штурме Белого дома! Теперь во всем мире нас зауважают!
Знаешь, как наши танки будут расхватывать, какое наши огнеметы во всем мире
распространение получат.... О! Это же реклама нашего доблестного оружия! Во, устал
американский корреспондент, проси г, чтоб ему на крышу кофе принесли, не могу,
говорит, без кофе, кайф, говорит, не тот... С кофе, говорит, куда приятнее вести
репортаж о штурме Зимнего Дворца... Тьфу ты! Белого дома! Понимаешь, Павел
Николаевич, каждый вождь должен в своей жизни иметь хоть один приличный штурм... А
то ведь в будущих учебниках истории о нем и написать нечего будет. А теперь уже
есть что написать, есть чем перед потомками похвастать! Два миллиарда
свидетелей! Как следователь ты должен этот факт оценить по достоинству. Да, в
данный момент два миллиарда человек по телевидению наблюдают за штурмом. Это ж
сколько новых своих приверженцев во всем мире получит наш доблестный президент!
Во! Опять залп, окна вдребезги и мозги наружу... О, Павел Николаевич! А то ишь,
депутаты они, народные они избранники... А мозги летят точно так же, как и у
остальных граждан. Народные избранники? А где ваш народ? Сидит по домам,
телевизор смотрит, чай пьет... Вот вы и предстали перед своими избранниками!
- Остановись, хватит. Я все понял. Записывай... Сегодня утром взят с
поличным городской прокурор Анцыферов. Помнишь такого?
- Неужто взят?!
- С поличным. При попытке получить взятку в размере пяти миллионов рублей.
Попытка пресечена...
- Моим лучшим другом?
- Да. Твоим лучшим другом. При содействии областной прокуратуры. Меня
поминать не надо, мне, лучше пока не возникать.
- Понял. За что взятка?
- Состряпано фальшивое уголовное дело. А чтобы его прикрыть берут взятку.
Система отработана и до сих пор действовала безотказно.
- Произошел первый сбой?
- Авось, не последний.
- Пять миллионов?! Я тут в нулях запутался....
- А для чего, ты думаешь, ввели пятидесятитысячные купюры? Для взяток это
просто незаменимые деньги. Пакет размером с сигаретную пачку, а в нем - пять
миллионов.
- Внутри, Павел Николаевич, страшный пожар.. Люди горят как свечки, это от
них такая черная копоть... Танки на мосту занимают новую позицию... Более выгодную.
Все этажи выше восьмого - черные...
- Почему?
- От копоти. Когда человек горит, знаешь какая от него копоть идет? Просто
ужас. Был Белый дом, стал черный. А американец опять просит кофе на крышу... Кайф
американец ловит. Балдеет, если по-нашему. Во, по радио сообщили, что ихний
президент Клинтон полностью на стороне штурмующих. Нам, говорит, такая
демократия и не снилась. А английская королева потеряла самообладание, носится
по дворцу и хлопает в ладошки, представляешь? Да Павел Николаевич... Тут у нас
бинокль у одного есть, навели на американское посольство - там сплошное
ликование - лица в окнах веселые, хохочут, впечатлениями делятся, шампанское
открывают... Даже сюда слышно, как у них там бокалы звенят... Союзники все-таки... Им
тоже приятно, что у нас такие победы... Во! Министр обороны со свитой... Видимо"
приехал засвидетельствовать почтение парламенту... Ждет, что ему сейчас из Белого
дома ключи вынесут... Что-то не несут... Во, опять залп, опять мозги из окон наружу
летят... И какие мозги!
- Ты все записал? - спросил Пафнутьев, дождавшись, пока Фырнин замолчит на
секунду.
- Значит так... В нашем журнале я дать материал не смогу, журнал выходит
только через месяц... А вот газету для тебя найду... Какую - сообщу дополнительно.
Не потому что не знаю, а потому что сообщать об этом даже тебе - преждевременно.
Снимут материал. Понял?
- Понял.
- Тут вот к нам пришел парень из Белого дома, прорвался как-то, или
вырвался из оцепления, не знаю, как и сказать... Только на одном этаже насчитал
полтыщи трупов... Пойду послушаю, что он там ещё говорит... Пока.
И Фырнин положил трубку.
На следующее утро Фырнин позвонил и сказал, какую газету в киосках искать.
Нашел эту газету Пафнутьев, не сразу, но нашел. И заметку нашел. Называлась она
"Борьба с коррупцией".
"Вчера в собственном кабинете при попытке получить взятку в размере пяти
миллионов рублей задержан городской прокурор А. А. Анцыферов. Оказывается, в
высших правовых сферах города была давно уже разработана целая система получения
взяток. Сначала создавалось дутое уголовное дело, а потом, чтобы его прикрыть,
платились хорошие деньги и все расходились ко взаимному удовольствию. Арест
матерого взяточника Анцыферова А. А. - первая ласточка, как сообщили нашему
корреспонденту. В ближайшее время, по сведениям, которые имеются в редакции,
можно ожидать новых разоблачений".
Ниже стояла подпись - В. Фырнин.
- Крутовато, по ничего, сойдет, - пробормотал Пафнутьев, складывая газету
и запихивая её в карман.
Но это произошло утром следующего дня, а накануне, и день задержания
Анцыферова, ему ещё предстояло встретиться с Иваном Ивановичем Сысцовым. Вот что
больше всего тревожило его, вот что повергало в трепет и неуверенность.
Частой походкой, большими шагами, играя ягодицами и прижав цапку
вспотевшей от волнения ладошкой, Пафнутьев шел к Сысцову, торопясь опередить
всех и первым сообщить об аресте Анцыферова. Это было очень важно выплеснуть
ошарашивающие сведения на неподготовленное ещё сознание Сысцова. Особые надежды
Пафнутьев возлагал именно па неожиданность и, на нанку, которую он наполнил
бумажками из голдобонского чемоданчика. Того самого маленького чемоданчика,
который год назад Андрей похитил в квартире Заварзина. Не зря столько лет
собирал Голдобов эти бумажки, собираясь ими рано или поздно прижать Сысцова к
стене.
- Ну что ж, я постараюсь выполнить твой завет, Илья Матвеевич, -
пробормотал Пафнутьев.
Приближаясь к высокому серому зданию с бетонным козырьком над входной
парадной лестницей. - Я постараюсь, дорогой. А если не получится, не взыщи...
Будем надеяться, что не зря ты платил хорошие деньги за накладные, расписки, за
фотографии и резолюции, за магнитофонные записи с интимным шепотом и любовные
послания с деловыми указаниями. Теперь все это должно сработать и погубить
непутевую душу проходимца Анцыферова Леонарда Леонидовича.
Быстрым шагом Пафнутьев поднялся на второй этаж, прошел мимо милиционера
даже не заметив его, не потому что стал таким уж большим да важным, он
действительно его не заметил. Да и тот, бросив взгляд па Пафнутьева, понял - не
притворяется мужик, он и в самом деле маленько не в себе. Секретарша с
простоватым, доброжелательным и потому с совершенно неприступным лицом
повернулась к нему, улыбнулась располагающе - она всем так улыбалась.
- О, Павел Николаевич... Давно вас не было видно!
- Мал потому что был... А теперь я расту, каждый день расту и становлюсь все
больше и больше.
- А когда думаете остановиться?
- Вот сейчас меня и остановит один хороший человек, - он кивнул на дверь
кабинета.
- Вы не предупредили, не знаю сможет ли...
- Хотите, открою секрет?
- Откройте, - улыбнулась секретарша ещё доброжелательнее, хотя казалось
бы, это уже невозможно.
- Сможет.
- Вы так уверены...
- Говорю же, большим человеком стал. Скажите, что случилось нечто
чрезвычайное.
- А оно действительно случилось?
- Кузьма Прутков сказал... Не шути с женщинами. Эти шутки глупы и
неприличны. Вот я и не шучу.
- Ну, что ж..:, - секретарша вошла в кабинет Сысцова и тут же вышла
обратно. - Входите, Павел Николаевич. Только недолго, у него сегодня встреча с
избирателями.
Пафнутьев молча кивнул, сделал широкий шаг к двери, рывком распахнул её,
тут же толкнул следующую дверь. Он словно нарочно совершал действия, после
которых уже нельзя было отступить, передумать, переиграть. Впрочем, все
последние дни, а то и весь последний год он совершал именно такие действия -
каждый раз сжигая за собой мост, обрушивая тропинку, заваривая намертво дверь, в
которую только что проник...
Сысцов сидел у журнального столика и пил чай. Кружочек лимона золотисто
светился на солнце в чайном стакане, придавая всей сцене теплоту и почти
домашний уют.
- Входи, Павел Николаевич, - Сысцов царственно махнул рукой, приглашая
гостя сесть в соседнее кресло. И тут же прихлебнул из стакана, спрятав глаза. -
Валя сказала, что у тебя что-то необычное... Я заметил, с тобой частенько
последнее время стали происходить чрезвычайные события - золотой ободок па
стакане сверкнул желтым настораживающим бликом. - Давай, бей... Похоже, я туг для
того и сижу, чтобы вы все приходили сюда время от времени и били меня по
темечку.
Пафнутьев сел, положил папку на колени, поднял голову и посмотрел на
Сысцова печально и даже с некоторым соболезнованием.
- Арестован Анцыферов.
- Знаю, - кивнул Сысцов, прихлебывая чай. - Дальше.
- Вы уже знаете? - поперхнулся Пафнутьев от удивления.
- Невродов доложил.
- Ну, тогда слава Богу... А то я уж думал, что мне первому придется принести
эту весть.
- Нет... Невродов оказался неожиданно гуманным человеком... По отношению к
тебе, Павел Николаевич... И весь удар взял на себя.
- Надо же, какое великодушие, - пробормотал Пафнутьев.
- Но все равно хорошо, что ты пришел, - Сысцов остро глянул на Пафнутьева
поверх стакана. - Невродов мало что мог сказать... Очень волновался, - Сысцов
жестко улыбнулся. - Он сказал, что ты долежишь подробности. Слушаю тебя, Павел
Николаевич, - и Пафнутьев вдруг ясно услышал в наступившей тишине, как мелко и
часто бьется в опустевшем стакане серебряная ложечка, передавая дрожание руки
Сысцова. - А то я уж, честно говоря, подумал ненароком... Не придешь ли ты с
конвоирами за мной... Нет, вроде, один пришел... И на том спасибо.
Ложечка продолжала звенеть в стакане, и Сысцов, поймав взгляд Пафнутьева,
устремленный в сторону этого мелкого дробного звона, поставил стакан на стол.
- Иван Иванович, - начал Пафнутьев, наклонив голову вперед, как бы
преодолевая сильный встречный ветер, который бил ему в лицо. - Я прекрасно
понимаю все, что произошло, понимаю суть событий... И скрытую их сторону. Но все
произошло настолько неожиданно, что предупредить вас, посоветоваться... Не было
никакой возможности. События назревали несколько дней... И я не думал, что они
взорвутся столь быстро.
- Не тяни.
- Внешняя сторона событий такова... Некий директор гастронома, Халандовский,
написал заявление о том, что прокурор города требует с него пять миллионов
рублей за прикрытие уголовного дела, возбужденное против того же Халандовского.
- А что он натворил, этот твой Халандовский?
- Почему он мой?
- Не надо, - досадливо махнул рукой Сысцов. - Не надо лапши, Павел
Николаевич. Что он натворил?
- Ничего. Обвес, обсчет... Обычные торговые дела.
- И за это пять миллионов? Он что, ошалел?
- Кто? - осмелился спросить Пафнутьев.
- Анцышка... Многовато запросил... Такие дела стоят меньше. Продолжай.
- Халандовский не простак. Он понимал, что обвинение дутое. Для того и
составленное, чтобы получить с него деньги. И он, ничем не рискуя, обратился в
областную прокуратуру. Те ухватились. И сегодня утром провели операцию.
Халандовский вручил Анцыферову пять миллионов меченных денег, те тут же вошли
следом за ним И оформили факт получения взятки. Были изъяты и сами деньги, и
газетная упаковка, пересыпанная светящимся порошком, тут же сфотографировали
руки Анцыферова, они тоже светились.
- Засветился, значит, наш прокурор, - задумчиво проговорил Сысцов, с
улыбкой глядя на Пафнутьева. - Засветился... Жаль. Хороший был человек, а, Павел
Николаевич?
- Мы с ним давно работали, - осторожно ответил Пафнутьев, не разобравшись
в смысле вопроса.
- Ну, хорошо... А твоя роль во всех этих событиях... В чем она заключается?
Ведь я же не поверю, что ты ничего не знал и ни о чем не догадывался, а?
- Знал и догадывался, - кивнул Пафнутьев.
- Почему же не спасал Анцыферова?
- Это моя обязанность?
- Да.
- А вот этого я уже не знал.
- Врешь, - просто сказал Сысцов. И улыбнулся каким-то своим, невысказанным
мыслям. И Пафнутьеву эта его улыбка не понравилась. Он вдруг ясно понял, что
если сейчас, вот в этом разговоре, он не переломит этого упрямого, сильного,
воспонимающего противника, то ему придется не просто менять работу, ему придется
поменять и место жительства. В этом городе оставаться будет попросту опасно. И
спокойствие Сысцова объяснялось только одним - он уже с ним попрощался. И сейчас
лишь исполнял последний долг. - Да, Павел Николаевич, ты обязан был Анцыфсрову
помогать, выручать, предупреждать о малейшей опасности, а в случае надобности,
закрывать его собственной грудью. Только при таком отношении к Анцышке мы с
тобой могли бы работать дальше. Вот в этом кабинете, ровно год назад, даже
немного больше, он сделал тебя начальником следственного отдела. Ты не забыл об
этом?
- Не забыл, - Пафнутьева охватила легкость, которая посещала его в минуты
крайней опасности. Не было ни сомнений, ни колебаний, не было запасного выхода и
спасительного входа, все решалось в эти вот самые секунды, решалось навсегда.
Пафнутьева охватило шалое состояние вседозволенности, которое он однажды уже
испытал в этом кабине, когда так самозабвенно и нагло излагал им же самим
придуманную версию убийства Пахомова. Тогда ещё он открыл слабое место этих вот
могущественных людей - они могут переиграть любого в игре солидной,
обстоятельной, продуманной. Но если им все время, безостановочно подбрасывать
доводы и объяснения, которые не вписывался в обычную логику поступков, они
теряются, происходит сбой в их непоколебимой уверенности.
Пафнутьев провел годы за следственным столом, допросив за эго время тысячи
людей, и не просто допросив, а вывернув их, можно сказать, наизнанку. И эти
годы, эти допросы, знакомство с тысячами людей дали опыт, который позволял вести
себя так, как требовалось именно в этом положении, именно с этим человеком и
выходить на результат, который требовался.
- Наш разговор окончен, Павел Николаевич, - сказал Сысцов, тяжело
поднимаясь из кресла. - Нам обоим все ясно, не правда ли? Анцыферов будет на
свободе сегодня же, сейчас же... Мне кажется, что вы с ним уже не сможете работать
вместе. Но это уже решать Анцыферову.
- Вот так круто?
- Да, Павел Николаевич, только так. Вы просчитались. Я знаю, вы в душе
игрок, азартный игрок, с фантазией, с необходимой долей наглости и блефа... Я
понял это ещё год назад. И должен вам сказать, что именно эти качества меня и
привлекли. Таких людей везде ценят... Но только в тех случаях, когда они правильно
себя ведут и ставят на ту карту, на которую им указывают. Но когда они начинают
своевольничать, совершать поступки в меру своего куцего понимания событий, когда
они проявляют уже собственную гордыню, самостоятельность, как им кажется...
- А на самом деле что они проявляют? - поинтересовался Пафнутьев,
вдавленный в кресло словами Сысцова.
- А на самом деле они проявляют собственную ограниченность, - усмехнулся
Сысцов, садясь за стол. - В таких случаях с ними прощаются. Более того,
принимаются меры, чтобы обезопаситься от них и в будущем. Вы понимаете, о чем я
говорю, да?
- Местами, - дерзко ответил Пафнутьев.
- Я и не рассчитывал, что вы сможете понять все... Что же вы сидите, Павел
Николаевич? Я же сказал - разговор окончен.
- Разговор ещё не начинался, Иван Иванович, - произнес Пафнутьев и даже
нашел в себе силы улыбнуться прямо в лицо Сысцову. - Присядьте, Иван Иванович, -
Пафнутьев великодушно показал на кресло, с которого только что поднялся Сысцов.
Тот изумленно поднял брови, склонил голову к плечу с таким выражением,
будто услышал что-то чрезвычайно забавное.
- Ну-ну, Павел Николаевич...
- Наш разговор ещё не начинался, - повторил Пафнутьев и положил, только
сейчас снял с колен и положил на журнальный столик, рядом с серебряным
подстаканником Сысцова свою потертую папку. Папка - это документы, а документы
Сысцов уважал. И, завороженно глядя на папку, приблизился к столику и опустился
в кресло, с которого только что поднялся. Сел, не сказав ни слова, понимая, что
любое произнесенное им слово будет как бы на руку Пафнутьеву, будет работать на
ту новую роль, которую тот себе выбрал. А молчание - это достойно, это сильно.
- Слушаю, - наконец сказал он, не выдержав паузы.
- Вы сказали мне, дорогой Иван Иванович...
- Сбавьте тон, - резко сказал Сысцов.
- Постарайтесь меня выслушать... Я не задержу вас слишком долго. Надеюсь,
вернее, убежден, что вы не пожалеете о тех десяти минутах, которые потратите на
меня, - теперь уже Пафнутьев заговорил с изрядной долей жесткости. - Так вот, вы
напомнили мне, дорогой Иван Иванович, о нашей встрече в этом кабинете год назад.
Вы сказали, что Анцыферов великодушно назначил меня начальником какого-то там
отдела и за это я должен был его благодарить по гроб жизни. Я все происшедшее
тогда понял иначе. Меня назначили вы, Иван Иванович. А Анцыферов лишь
согласился, скрипя сердцем.
- Скрепя сердце, - поправил Сысцов.
- Мне больше нравится так, как я сказал. И благодарить я должен именно
вас, Иван Иванович, за то давнее назначение. Именно так обстояло дело.
- Возможно, - благосклонно кивнул Сысцов. Несмотря на свой ум, опыт,
хватку, отказаться от похвалы он все-таки не мог. А Пафнутьев понял - начал он
неплохо, что-то в душе Первого ослабло, на него он уже смотрел с интересом. И в
глазах у него не было холодного, стального блеска.
- Когда я оказался в ловушке у этих бандитов....
- Я наслышан об этом.
- Когда я оказался в ловушке у этих бандитов, - Пафнутьев пренебрег
замечанием Сысцова, больше того, своим повтором он как бы осадил его, поставил
на место, и Сысцов опять взглянул на него с изумлением - он открывал для себя
Пафнутьева нового, неожиданного. - Этот мясник, этот наемный убийца, прежде чем
отрезать мне голову в ванной, решил позабавиться. И когда ему кто-то позвонил,
он отчитался, выслушал чьи-то там указания, а потом взял да и протянул мне
трубку - послушай дескать, и ты.
- Он дал вам трубку, не закончив разговора? - Сысцов напряженно наклонился
вперед.
- Да, Иван Иванович, именно так. Он не очень, уважительно отнесся к
собеседнику... Он поднес трубку к моему уху, когда тот ещё продолжал говорить.
- Я не знал этой подробности, - чуть смешался Сысцов. - И что же вы
услышали?
- Я услышал голос Анцыферова.
- Не может быть! - искренне воскликнул Сысцов, отшатнувшись в кресле. -
Это надо же быть, идиотом!
- Кому? - улыбнулся Пафнутьев.
- Обоим.
- Не будем сейчас об этом... Таким образом, у меня появились основания
усомниться в Анцыферове.
- Он очень неважно выглядел, когда я появился в его кабинете с головой на
собственных плечах. Он предпочел бы, чтобы свою голову я держал под мышкой.
- Представляю, - хмыкнул Сысцов.
- Я тоже... Естественно, работать ему со мной стало неуютно. Но это тоже к
делу не относится. И когда после всего этого до меня дошла информация о
готовящейся взятке... Согласитесь, у меня были основания не бить в колокола.
- Понимаю вас, - кивнул Сысцов. - Возмездие - святое чувство. Прекрасно
вас понимаю.
- Никакого возмездия, никакой мести. Доложить, вам о телефонном звонке,
когда я лежал связанным по рукам и ногам, я был обязан. Но мог ли я, положив
голову на плаху, утверждать, что это был голос именно Анцыферова? Не показалось
ли мне это в моей тогдашней предсмертной тоске? Я - следователь. И я обязан был
положить на стол доказательства. А у меня их не было.
- Но у вас их никогда и не будет, - произнес Сысцов с той странной
интонацией, когда его слова можно было истолковать и как вопрос, и как
утверждение, но было в нем и сочувствие, и удовлетворение.
- Не обо мне разговор, - сказал Пафнутьев, пресекая попытки Сысцова
выудить подробности. - Я - Птица не столь уж высокого полета. Речь идет о вас,
Иван Иванович. О вашей судьбе, о вашем будущем.
- Даже так? - на этот раз в восклицании Сысцова уже не было прежнего
благодушия.
- Эти бумаги, пленки, фотографии были обнаружены сегодня утром в сейфе
Анцыферова, - Пафнутьев вынул полдюжины разноцветных папок с резолюциями,
сделанными фломастерами в углу каждого конверта. - Обратите внимание, Иван
Иванович... На каждой папке рукой Анцыферова сделаны соответствующие пометки... Как
я понимаю, сделаны они для собственного потребления, он их делал для себя... Я
оставляю вам эти документы.
- Их уже кто-то видел?
- Нет. Я изъял их при обыске, а когда понял их характер, содержание...
- Они уже побывали в областной прокуратуре?
- Нет.
- Невродов с ними знакомился?
- Нет.
- А его люди?
- Нет.
- - Это хорошо, - Сысцов взял папки, бегло взглянул на них. - Да, это рука
Анцыферова. Любопытно...
- Если хотите, можете посмотреть прямо сейчас. Я посижу, подожду... Можете
посмотреть их без меня, я позвоню позже... Можете вообще оставить их себе. Но в
любом случае моя просьба заключается в следующем - посмотрите их сегодня. Пока
Анцыферов еще...
- Я понял, - кивнул Сысцов. - Пока он ещё изолирован.
- Когда я взглянул на эти бумаги, которые он хранил так бережно, которые
подбирал и сортировал так тщательно, которые наверняка готовился пустить в дело...
Я понял, что тот голос в трубке принадлежал все-таки ему.
- Но ведь нужно быть идиотом, чтобы хранить подобные бумаги в служебном
сейфе, - пробормотал Сысцов, заглянув в одну из папок.
- Знаете, Иван Иванович, мне кажется, что это не единственный его
поступок, который вызывает.., сомнения.
- Деликатно вы иногда выражаетесь, Павел Николаевич, - усмехнулся Сысцов.
- Как говорит наш эксперт, с кем поведешься, с тем и наберешься.
- Позвоните мне через пару часов. - сказал Сысцов и, взяв папки,
направился ;к письменному столу. - Анцыферов знает, что эти бумаги обнаружены
при обыске?
- Да. И подтвердил это при понятых. Его подтверждение занесено в протокол.
- Что же это он... Растерялся?
- Очень, - заверил Пафнутьев.
- Но это же надо быть дураком... Почему он не отрекся от них, почему не
сказал, что их ему подсунули?
- Мы об этом уже говорили, Иван Иванович, - Пафнутьев поднялся. -
Анцыферов иногда совершает странные поступки.
- Я жду вашего звонка, Павел Николаевич, - на этот раз Сысцов произнес имя
Пафнутьева даже с некоторой долен уважительности.
Пафнутьев позвонил Сысцову ровно через два часа. Секретарша соединила его
тут же, не задав ни единого вопроса - видимо; была предупреждена.
- А, Навел Николаевич, - буднично произнес Сысцов. - Рад, что вы нашли
время позвонить мне... Я разобрался с вашим вопросом. Мне кажется, нам не надо
особенно беспокоиться и вмешиваться н это дело... Пусть все идет, как идет. Суд
разберется и скажет свое слово. Вы согласны?
- Конечно.
- Вот и отлично. Продолжайте работать. Кстати, подумайте, кто бы мог
заменить.., хотя бы временно.., отсутствующего.., работника.
- Если мне это позволительно... - начал было Пафнутьев, но Сысцов перебил
его.
- А почему бы и нет?
- Хорошо... Я попытаюсь...
- Всего доброго, Павел Николаевич. Благодарю вас.
И Сысцов положил трубку.
Овсов стоял у окна, глядя па жизнь больничного двора, Валя сидела за его
спиной па кушетке и шел между ними привычный, неспешный разговор о том, о сем.
Говорили о самих себе и о странных отношениях, сложившихся между ними, когда и
рвать нет сил, и продолжать тягостно. И вдруг Овсов увидел, как во двор въехала
машина. Он, сразу обратил на неё внимание, потому что въехала она не так, как
обычно въезжают машины в больничные ворота. Сюда въезжают на малой скорости,
притихшие, понимая свою неуместность здесь, среди покалеченных, больных,
умирающих. А эта въехала на скорости, с визгом остановилась у самого крыльца, из
неё быстро вышли два человека и бегом поднялись по ступенькам.
- Кажется, к нам гости, - проговорил Овсов. И хотя больше ни о чем не
успел подумать, взгляд его сам по себе остановился па телефоне - надо бы
позвонить.
- Кого-то привезли? - спросила Валя.
- Скорее, за кем-то приехали... Ты на кого-то оформляла сегодня выписку?
- Кому положено, ушли ещё до обеда.
- Слышишь? - спросил Овсов, дав Вале знак замолчать. И оба услышали в
коридоре частые, решительные шаги. Они приближались, становились громче и в них
явно звучала угроза - по больничным коридорам так не хотят. Шаги замерли у самой
двери, помедлили секунду. Дверь распахнулась и в ординаторскую вошли два молодых
человека. Оба были одеты в черные кожаные куртки. Один был повыше, массивнее, с
пучком волос, собранных на затылке, второй пониже, весь поменьше, но жилистее,
стремительнее. - Слушаю вас, молодые люди? - проговорил Овсов, повернувшись к
ним от окна.
- Где Званцев? - спросил высокий, взяв на себя разговор.
- Простите? - Овсов удивленно вскинул брови.
- Я спрашиваю, в какой палате лежит Званцев "Сергей Дмитриевич! - отрезал
длинный. - Вопрос ясен?
- Валя, - обернулся Овсов к девушке, - у нас есть такой больной?
- Не знаю... Надо уточнить, - Валя легко поднялась и вышла из ординаторской.
В коридоре прозвучали её быстрые, срывающиеся на бег шаги. - Молодец, - успел
подумать Овсов. - Все поняла. И юн понял - пришли добивать Зомби. Но как они
узнали, что он жив, что он здесь?
- Куда она пошла? - подозрительно спросил длинноволосый, шагнув к Овсову.
- Вы же просили уточнить насчет больного... Наверно, в приемный покой. Там
регистрируются все поступления, самые свежие, самые...
- Нам не нужны свежие поступления! Этот тип лежит у вас уже полгода!
- У нас есть больные, которые лежат и дольше, - ответил Овсов, затягивая
время, давая Вале возможность что-то предпринять. - А что она может предпринять?
- подумал Овсов. - Увести Зомби куда-нибудь? Куда? Хотя, может... В кладовку
какую-нибудь, за швабрами спрячет, в рентгецкабинет, там бронированные двери,
эти не смогут пробиться даже со взрывчаткой... Не один ли из них приходил сюда
полгода назад? Очень даже может быть... Если и не из них, то очень похожий... Из
того же племени.
- Нас интересует человек, который поступил сюда, к вам, полгода назад. Его
привезли в бессознательном состоянии. Авария на дороге".. Где он?
- А что у него? - спросил Овсов.
- Не понял?
- С чем он лежит у нас? Перелом, потеря крови, ушибы... Я могу долго
перечислять болезни... Больные распределены по палатам, в соответствии ,с
повреждениями... Например, в седьмой, рядом с моим кабинетом, у всех переломаны
ноги... Дальше, в пятой, у всех какие-то несчастья с руками.
Коротко остриженный парень, который остался стоять у двери, выглянул в
коридор и тут же обернулся.
- Пошли! - быстро сказал он. - Баба куда-то его повела!
- Ну, падаль! - пригрозил длинноволосый Овсову и оба парня выскочили в
коридор. Он был достаточно длинным, не менее ста метров, и Овсов, выйдя вслед за
гостями, увидел в конце коридора Валю и Зомби, они торопясь выходили из палаты.
Заметив бегущих к ним парней, оба вернулись в палату.
- Кажется, пробил час, - пробормотал Овсов и, войдя в свой кабинет,
схватил стоявший за шкафом костыль - металлическую палку с ручкой. С этим
ненадежным вроде бы оружием он бросился к палате Зомби. Парни были уже у двери и
что есть силы ломились в нее. Фанерная клееная дверь уже болталась на одной
петле и гости с хрустом выламывали её из рамы.
Подбежав на несколько шагов. Овсов перехватил костыль, будто это было
ружье, и выставив его вперед, сделал ещё шаг к палате.
- Прекратить! - заорал он хрипло, - Прекратить безобразие! - видимо, не
было у него более сильных слов, или же не решался он произнести их в больничном
коридоре.
- Отвали, папаша! - прорычал высокий детина.
- Убирайтесь немедленно, не то буду стрелять! - заорал Овсов с таким
убеждением, что оба парня на мгновение остановились.
- Боря, разберись! - бросил парень с пучком волос на затылке и, вырвав
дверь, отбросил её в сторону. И в этот момент оглушительно грохнул выстрел,
прозвучавший особенно громко в замкнутом пространстве коридора. Серый линолеум
под ногами парней взорвался, вспенился клочьями от вошедших в него крупных
картечин.
- Больше предупреждать не буду! - воспользовавшись растерянностью парней.
Овсов успел перезарядить странное свое оружие.
Парни переглянулись, посмотрели на Овсова, на направленный па них ствол,
на развороченный линолеум и одновременно попятились.
- Один шаг в мою сторону и буду стрелять, - предупредил Овсов. - Я знаю
куда нужно целиться.
- Ну, падаль, - сказал высокий, открывая дверь на лестничную площадку. -
Мы ещё встретимся!
- На операционном столе! - успел крикнуть вдогонку Овсов. И убедившись,
что гости ушли, обессиленно прислонился к стене. Коридор уже был наполнен
больными, ходячие на костылях торопились к месту схватки, собираясь насмерть
драться за своего врача, но в этом уже не было надобности. - Вес в порядке,
ребята, все в порядке... Расходитесь по палатам... Первую атаку мы отбили с Божьей
помощью.
Овсов вошел в палату, приблизился к окну, И увидел отъезжавшую машину с
гостями. Обернулся - Зомби сидел на кровати, растерянно улыбаясь, рядом
безудержно рыдала Валя.
- Отъехали, - сказал Овсов, положив Вале руку на плечо. - Как вы тут
заперлись?
- Валя успела швабру вставить в дверную ручку, - Зомби показал на
переломанную палку.
- Ясно, - Овсов взял руку Зомби, нащупал пульс, удивленно посмотрел на
больного.
- Что? - спросил тот. - Что-то не так?
- У тебя все не так, как у людей... Пульс, как у спящего ребенка. Ты что,
совсем не испугался?
- Я бы рад, - улыбнулся Зомби. - Но не могу.
- Надо же, - Овсов присел на стоявшую рядом табуретку. - Ты успел
заметить, кто это был?
- Такое ощущение, что раньше я их видел... Но кто это... Не знаю, не могу
вспомнить.
- Ну и приятели у тебя...
- Думаете, приятели? Судя по тому, как они ломились, пришли эти приятели
вовсе не для того, чтобы спросить о здоровье.
- Мне тоже так показалось, - кивнул Овсов. - Валя, перестань! Умойся,
причешись и станешь краше прежнего. Мы уж тут пока сами будем отбиваться.
Не поднимая головы, девушка поднялась и быстро вышла из палаты. Зомби и
Овсов молча проводили её взглядами, потом одновременно посмотрели друг на друга.
- Видишь, как получается, - проговорил Овсов. - Ты ещё не знаешь, кто есть
на самом деле, а они знают. Они называли тебя Званцевым. Сергеем Дмитриевичем.
- Неплохо звучит, - проговорил Зомби.
- Как они могли узнать о тебе? - спросил Овсов.
- Пафнутьев, - ответил Зомби.
- Не может быть...
- Других вариантов нет. Где-то он вел себя не слишком аккуратно. Это
называется утечка информации.
- Ну, что ж... Пошли звонить Пафнутьеву, - и, подхватив странный свой
костыль. Овсов первым вышел из палаты. Следом за ним, откинув назад голову, так
что приобрел даже какую-то горделивость, вышел Зомби. По коридору он шел, не
глядя на больных, провожавших его взглядами, полными какого-то испуганного
сочувствия.
Овсов начал набирать номер, не успел даже присесть, и лишь когда пошли
длинные настойчивые гудки, нащупал сзади рукой стул и опустился на него.
- Паша? - спросил Овсов, едва Пафнутьев подал голос.
- Да, это я... Как поживаешь, Овес? - Плохо. У нас чрезвычайное
происшествие. Бандитский налет. Искали моего любимого клиента. Совместными
усилиями удалось отбиться.
- Он жив?
- Стоит передо мной. Если он и уцелел, то только благодаря мужеству и
самоотверженности твоего лучшего друга.
- Это ты о себе?
- Да, такие слова я могу говорить только о себе. Искали Званцева. Мы с
Зомби ещё не знаем, что он Званцев, ещё не успели в этом убедиться. А они знают.
Как это понимать, Паша?
- Дай сообразить.
- Соображай, Паша. А я пока могу сообщить тебе несколько подробностей
сегодняшнего утра... Дверь в палату выломана, в коридоре пахнет порохом, у меня
срывается голос, а моя любимая женщина зализывает раны. А ты соображай, Паша...
- Так... Была стрельба? Кто стрелял?
- Я стрелял.
- В кого?
- В пол.
- Это хорошо... Откуда же потянуло порохом, а Овес?
- Я слышал, что ты был в редакции, потом собирался навестить какую-то
женщину, которая может оказаться...
- Постой-постой! Я её навестил. Так... Сиди на телефоне и никуда не
отлучайся. Позвоню через десять минут. Или подъеду. Пет, я все-таки подъеду.
Буду У тебя через пятнадцать - двадцать минут.
Пафнутьев нашел в блокноте телефон Званцевой и тут же набрал номер.
- Женя? Здравствуйте. Пафнутьев. Из прокуратуры. Помните?
- Ой, здравствуйте... Знаете, у меня так редко звонит телефон, что каждый
звонок заставляет вздрагивать.
- У меня один вопрос, - Суховато сказал Пафнутьев. - С кем вы поделились
своей радостью?
- Ни с кем, как мы и договаривались, Павел Николаевич... Неужели вы думаете,
что я могу...
- Я ничего не думаю. Ни о чем. Никогда. Думать, вредно. Все, что мне
требуется для работы, я уже передумал. И надобности думать вообще не испытываю.
Поэтому, не задумываясь, повторяю свой вопрос: с кем вы говорили о наших с вами
маленьких тайнах? Вспомните, Женя... Это очень важно. Снова повторяю - это
чрезвычайно важно.
Женя некоторое время молчала и Пафнутьев её не торопил. Он умел понимать и
молчание. Женя молчала не из упрямства, не из какой-то зловредности или
преступной наклонности. Она молчала в растерянности и он это чувствовал.
- Видите ли, Павел Николаевич... Эти полгода дались мне очень нелегко... И был
только один человек, который меня не забывал... И если мне удавалось изредка
переброситься словечком по телефону, то только с этим человеком. И когда пришли
вы, когда сообщили о Сергее... Я не могла, понимаете, просто не могла не
поделиться радостью...
- И поделились, - мрачно сказал Пафнутьев.
- Да, - простодушно подтвердила Женя.
- С кем?
- Видите ли, Павел Николаевич...
- С кем? - повторил Пафнутьев как можно мягче, чтобы не вспугнуть
издерганную женщину слишком уж настойчивыми вопросами.
- Когда Сережа купил или получил машину. - Естественно, возник вопрос о
страховке...
В этом месте сердце бедного Пафнутьева вздрогнуло и несколько раз с силой
ткнулось в грудную клетку, как может ткнуться теленок своей мордой в чью-то
ладонь.
- Говорите, Женя... Я внимательно вас слушаю.
- Короче, мы застраховали машину. И эта женщина мне очень помогла, когда
пришлось получать страховку. Собственно, только благодаря этой страховке мы с
малышами и выжили...
- Вы позвонили страховому агенту? - не выдержав, спросил Пафнутьев.
- Да.
- Как её зовут?
- Изольда Цыбизова.
- Ясно, - тяжело перевел дух Пафнутьев. - Суду все ясно.
- Скажите... Это очень плохо? - спросила Женя, озадаченная его словами.
- Да.
- Очень? - повторила она почти в ужасе.
- Да, - безжалостно подтвердил Пафнутьев.
- И ничего нельзя исправить? - по её голосу Пафнутьев понял, что Женя
может попросту бухнуться в обморок.
- Да нет... Сказали и сказали... Подумаешь... Почему не поделиться радостью с
близким человеком, - сжалился Пафнутьев.
- Я тоже так подумала, - улыбнулась Женя с облегчением.
Пафнутьев прекрасно понимал её - все эти несколько месяцев она постоянно
боялась сказать что-то не то, не так поступить, везде ей чудилась опасность,
подстерегали невидимые враги. Женя наверняка сделалась суеверной, отмечала
счастливые номера машин, домов, мелькнувшая случайная мысль обрастала страхами и
опасениями, которые преследовали её весь день. И сейчас, стоило Пафнутьеву
спросить, не сообщила ли кому-нибудь о его визите, как ей уже начали чудиться
всевозможные беды, свалившиеся на Сергея. А когда он сказал, что ничего
страшного не произошло, она с таким облегчением перевела дух, что он, кажется,
увидел, как Женя, смахнув испарину со лба, обессиленно опустилась на стул.
- Скажите, вы позвонили ей сразу, как только я ушел? - спросил Пафнутьев.
- Нет, что вы! - воскликнула Женя. - Как я могла... С полчаса, наверно,
прошло после вашего ухода.
- Да! - крякнул Пафнутьев, и Женя уловила его досаду.
- Если что, я позвоню Золе, предупрежу ее...
- Ни в коем случае! - почти вскрикнул Пафнутьев. - Остановитесь. И
внимательно выслушайте то, что я вам скажу. И выполняйте то, что вы сами
обещаете. Иначе я вам уже ничем не смогу помочь.
- Боже... Что случилось?
- Ничего, - сбавил тон Пафнутьев. - Но вы должны вести себя так, как вам
указано! - жестко сказал он. - Опасности не кончились, Женя, поймите! Может
быть, они только начинаются. Не надо их умножать.
- О, Боже! - повторила женщина слабым голосом.
- Вы хорошо помните то, о чем мы с нами договаривались? Вы помните, что я
вам написал в записке?
- Дословно, Павел Николаевич!
- Повторяю... Живите, как жили. Никаких перемен. Никаких звонков никаким
подругам, никаким спасительницам!
- Но Золя...
- Вы понимаете простые слова? Вы хорошо меня слышите? Я внятно произношу
звуки?
- Хорошо... Я обрежу телефонный провод.
- О, Боже! - теперь уже простонал Пафнутьев.
- Простите меня, - сказала Женя. - До меня что-то начинает доходить... За
Сергеем охотятся?
- Да! - заорал Пафнутьев и бросил трубку.
Через пятнадцать минут Пафнутьев входил в кабинет Овсова. Молча пожал руку
хирургу, потрепал по плечу поднимавшегося с кушетки Зомби, как смог, улыбнулся
Вале, сидевшей в сторонке с красными заплаканными глазами.
- Что, досталось? - спросил Пафнутьев, присаживаясь на кушетку. - Ну,
рассказывайте.
- Особенно-то и рассказывать нечего, - сказал Овсов. - Ворвались двое,
прямо вот сюда...
- Как выглядели?
- Обычно... Кожаные куртки, зеленые штаны... У одного пучок волос на затылке,
второй поменьше... Потребовали больного по фамилии Званцев. Я сразу понял, кто им
нужен и для какой надобности. Начал вертеть вокруг да около... Кто такой, зачем
нужен, надо что-то уточнить... Ну, и так далее. Валя, молодец, тоже сообразила,
вышла из ординаторской, но увести Зомби не успела. Один из этих бандюг выглянул
в коридор как раз в тот момент, когда она с ним выходили из палаты. Но жизнь ему
спасла - тут же вернулась и заперлась на палку от швабры. Пока они выламывали
дверь, я подбежал... Есть у меня на крайний случай одна интересная "штуковина... Я
из неё и бабахнул прямо перед ними в пол... Квадратный метр линолеума вспорол...
Потом посмотришь... И сказал, что следующим выстрелом уложу их обоих. И уложил бы,
- улыбнулся Овсов, снова переживая недавнюю схватку. - Но они дрогнули...
- Удрали?
- Отступили к площадке и вниз но лестнице драпанули. Пообещали, правда, со
мной ещё встретиться.
- Круто работают ребята, - пробормотал Пафнутьев озадаченно. - Не дают ни
дня передышки.
- Ты знаешь их? - спросил Овсов.
- Это те же самые, которые меня прихватили несколько дней назад.
- Неужели они? - засомневался Овсов.
- Я совершенно в этом уверен.
- Что делать? Ему опасно здесь оставаться, - Овсов кивнул в сторону Зомби.
- Перевести бы его куда-нибудь в более безопасное место.
- Я могу забрать его в поликлинику управления внутренних дел, - сказал
Пафнутьев. - Ты как? - спросил он у Зомби.
- Даже не знаю... Когда?
- Сегодня. Если хочешь, прямо сейчас. Я на машине, могу сразу тебя
забросить. А? Решайте, ребята. Там, может быть, не так удобно, не будет
отдельной палаты и березы в окне, но зато безопаснее, это уж точно.
- Собраться надо, - неопределенно ответил Зомби, повернувшись к Овсову,
словно предлагая тому принять решение. - Я уж привык здесь. Можно сказать, дом
родной.
- Дом родной там, где тебе ничто не угрожает.
А этот дом уже горит синим пламенем. Я бы не тянул, - сказал Пафнутьев. -
Эти хмыри... Которые были у вас сегодня... Очень уж крутые. Я таких и не помню.
- Давай, Паша, к вечеру, - сказал Овсов. - Нужно документы оформить,
выписку, составить схему лекарств... Ведь он нуждается в ежедневном осмотре... Это
все не так просто. В крайнем случае пришли своего человека, поселим его в ту же
палату, а?
- Неплохое решение, - улыбнулся Зомби.
- Смотрите, ребята, - Пафнутьев поднялся. - Я предложил неплохое решение.
- Вы узнали, откуда сквозняком потянуло? - спросил Зомби у Пафнутьева, -
Как они узнали кто я, где я, что я это я...
- Да, я все узнал. Тебе известна такая фамилия - Цыбизова? Изольда
Цыбизова?
- Я ведь был у нее... Это страховой агент. Мне кажется, она плохой человек...
Это враг.
- Правильно. Враг. Отъявленный и давний.
- У меня такое чувство, что я с ней встречался и раньше, - неопределенно
протянул Зомби. - Может быть, ошибаюсь, но вот что-то подсказывает мне...
- Ты с ней встречался и довольно часто.
- Она не узнала меня, когда я приходил к ней?
- Думаю, нет. Иначе ваши сегодняшние гости нагрянули бы сюда гораздо
раньше.
- Значит, это она устроила охоту за мной в больничных коридорах?
- Во всяком случае, по её наводке, - подтвердил Пафнутьев.
- Может быть, это пригодится, - Зомби вынул из кармана больничной пижамы и
протянул Пафнутьеву черный блокнотик. - Когда я был в гостях у этой дамы... Не
удержался и прихватил. Вдруг, думаю, пригодится.
Пафнутьев взял блокнотик, ощутив пальцами настоящую кожу, перелистнул
несколько страничек - его интересовала буква "Б". На этой странице было
несколько телефонов, но ни под одним не стояла фамилия, все номера была
безымянными. Но эта неопределенность его только порадовала - если человек не
указывает, кому принадлежит номер, значит, у него есть для этого основания.
- Почему же раньше не отдал? - спросил Пафнутьев у Зомби.
- Не знал, как вы отнесетесь к моей самодеятельности. Но после сегодняшних
событий хранить его у себя уже нет смысла. Вот и в том, что я был у нее,
признался, - Зомби улыбнулся.
- Да знали мы о твоем визите к этой даме, знали. Сфотографировали тебя
наши ребята и при входе, и при выходе...
- Надо же, - удивился Зомби.
- Но больше ходить к ней не следует, - сказал Пафнутьев, подняв
указательный пален. - Не просто нежелательно, не просто опасно, но и вредно для
всей нашей работы. Я внятно выразился?
- А как она узнала, что я здесь? Как узнала, кто я?
- Узнала, - уклонился Пафнутьев от ответа. С некоторых пор он убедился,
что чем меньше он будет говорить о своих знаниях, тем лучше. Люди выбалтывают
самое заветное, даже когда знают, что этим вредят себе. Даже когда ставят себя в
смертельную опасность, продолжают трепаться, и нет никаких сил их остановить.
Что движет ими, какой черт дергает за язык - никому неведомо. Какая-то
невытравляемая страсть похвастаться, покрасоваться своими знаниями. Дурь собачья
и больше ничего, - решил про себя Пафнутьев, покидая ординаторскую.
Оставшиеся некоторое время молчали, осмысливая случившееся. Заглянул
какой-то больной на костылях, позвал сестру. Валя вышла. Овсов закрыл за ней
дверь на ключ. Вернувшись, сел напротив Зомби.
- А теперь послушай меня, - сказал Овсов и, протянув руку, вынул из-за
шкафа выкрашенный коричневой краской костыль с черной пластмассовой ручкой. -
Эту вещь мне подарил один умелец. Что-то он там испытывал и повредил руку.
Небольшой взрыв получился у него на столе... Просил отметить в истории болезни,
что это была механическая травма. Если просит, значит, это ему нужно. Я отметил
как он просил. А он в знак благодарности подарил мне этот костыль.
- Подарок с намеком? - улыбнулся Зомби.
- Понимай, как хочешь, но это не костыль в полном смысле слова. Это
страшное оружие. Смотри... Это не просто труба, это ствол ружья. Возле рукоятки
вмонтирован затвор... Видишь? Заряжается ружейными патронами. Ствол снизу
закрывается резиновым наконечником. Видишь?,. Вот эта кнопка - предохранитель.
Поворот рукоятки - и затвор взведен. Ружье однозарядное... В ствол входит один
патрон. Второй патрон помещается в рукоятке. При должной сноровке перезарядить
можно секунд за пятнадцать, двадцать...
- Забавная штучка, - сказал Зомби, беря костыль в руки. - Тяжеловат
немного.
- Он тяжеловат, как костыль. Но как оружие... В самый раз.
- Забавная штучка, - повторил Зомби, но уже с другим выражением. Если
раньше в его словах звучало снисходительное удивление, то теперь Овсов уловил
мысль. - Вы хотите мне эту штуковину подарить?
- Возьми на всякий случай. Сегодня утром я убедился, что она тебе не
помешает.
- Ну что ж... Подарите. Не откажусь.
- Этот костыль требует осторожного обращения, - Овсов испытующе посмотрел
Зомби в глаза.
- Я думаю, что он требует целеустремленного отношения.
- То есть?
- С таким костылем перестаешь чувствовать себя калекой...
- Я надеюсь... - Овсов запнулся, подыскивая нужное слово.
- Что это останется между нами? - спросил Зомби, сразу поняв заминку
хирурга. - Разумеется, само собой. Все опасения можете выбросить из головы.
Сейчас он в боевом состоянии?
- Да... Один патрон в стволе, второй в рукоятке. Запомнил? Это
предохранитель... Чтобы не выстрелить случайно. Кнопка под самой ручкой. Ты
сдвигаешь предохранитель и никто этого неприметного движения пальцем не заметит.
И ручку повернуть, можно незаметно. Видишь? Тебе нельзя расставаться с этим
костылем. Ведь он и как костыль неплох, а?
Зомби некоторое время рассматривал подарок. Костыль все больше нравился
ему - в нем не было ни единого явного признака оружия. Краска на стволе во
многих местах была содрана, ствол выглядел облезшим, исцарапанным.
Свинчивающийся кончик ручки, в которой было высверлено отверстие для запасного
патрона, тоже не обращал на себя внимания.
- Зачем вы мне его даете? - спросил Зомби.
- Мне будет жаль, если мои многомесячные усилия окажутся уничтоженными
какими-то ублюдками. Как это чуть было не случилось сегодня утром.
- Да, - кивнул Зомби, поднимаясь, - грохоту было много. - Опираясь на
костыль, он сделал несколько шагов по ординаторской, подошел к двери, обернулся
- Спасибо, Петр Степанович... Остался последний вопрос... Что в патронах?
- Картечь, кабанья картечь.
- Это хорошо, - пробормотал Зомби уже в коридоре. И чуть прихрамывая,
направился к своей палате, у которой возился больничный столяр - прилаживал
новую дверь. Не доходя нескольких метров до палаты. Зомби остановился и
некоторое время рассматривал развороченный линолеум пола. Удовлетворенно кивнув
каким-то своим мыслям, вошел в па-лагу. Зомби устал за это утро и ему смертельно
хотелось прилечь.
Невродов относился к людям, с которыми надо было уметь молчать, не
тяготясь, не раздражаясь, а просто воспринимать молчание, как продолжение
разговора. И молчание самого Невродова было наполнено смыслом, настроением,
ощущением того, что в эти самые секунды что-то происходит, принимаются решения,
меняется чья-то судьба. И Пафнутьев, сидя у приставного столика, не торопил
прокурора. Он тоже умел молчать и ценил эти неторопливые минуты. Молчание более
многозначно, а каждое произнесенное слово как бы сужает мир, ограничивает его и
сводит в конце концов к жестким "да" или "нет". Наверно, нот так же нетерпеливые
любовники, доведя себя до последней грани какого-то чувственного искупления,
продолжают оттягивать главный момент, короткий и бурный, чтобы когда уже не
будет никаких сил совладать с собой, впиться друг в друга, проникнуть друг в
друга и замереть, содрогаясь не то от боли, не то ещё от чего-то более сильного
и мучительного. Впрочем, это тоже разновидность боли.
- Ну? - наконец просипел Невродов, - уставившись на Пафнутьева маленькими
настороженными глазками. - Ну? Ты этого хотел?
- Похоже, удалось, Валерий Александрович.
- Только похоже... А что получилось на самом деле... Я затрудняюсь сказать.
- А нам и не надо стремиться к тому, чтобы все назвать по именам,
разложить по полочкам и наслаждаться наведенным порядком. Поток бурлит и играет
на солнце... Пусть бурлит, пусть играет, - произнес Пафнутьев слова, которых
Невродов никак не ожидал. Он склонил голову, внимательно вслушиваясь, поражаясь,
потом молчал, удивляясь все больше.
- Больно мудрено выражаться ты стал, Павел Николаевич. - Все проще... Мы
заперли в клетку тигра, а сами знаем, что клетка-то жидковата, она только для
зайцев годится, клетка-то... А?
- Надо заменить клетку.
- Ха! - крякнул Невродов, откидываясь на спинку стула. - Замени. Попробуй
замени, - повторил он.
- Сысцов сказал...
- Да знаю я, что сказал Сысцов! - он досадливо" махнул тяжелой розовой
ладонью.
- Сысцов сказал, - настойчиво повторил Пафнутьев, - что пусть, дескать,
все решает наш народный, самый справедливый суд. Следовательно, он дал добро на
суд.
- Он и мне сказал примерно то же самое. Решайте, говорит.
- Он отрекся от Анцыферова.
- Как тебе это удалось? - усмехнулся Невродов.
- Сам не ожидал.
- Врешь. Ожидал. Все у тебя было просчитано...
- Ладно... Дело Халандовского я закрыл. Нет оснований для возбуждения.
- Я скажу ему, - кивнул Пафнутьев. - Он будет рад.
- Он - не знаю, а ты уже весь сияешь, - Невродов подозрительно посмотрел
на Пафнутьева. - Как я понимаю, Халандовский - твой человек? Он не случайно
оказался в этом деле? - Не дождавшись, ответа, Невродов задал ещё один вопрос. -
Он тверд? Он не откажется от своих показаний?
- Не должен.
- Показания у него хорошие. Продуманные. Вместе писали?
- Советовались, - неопределенно ответил Пафнутьев.
- Рука чувствуется. Тяжелая рука. За что ты его так, Анцышку-то?
- Заработал. Да вы и сами знаете.
- Что за бумаги у него были в сейфе? Или, скажем вроде как были?
- Они сейчас у Сысцова.
- Сработали, значит?
- Как видите.
- Опасный ты человек, Павел Николаевич. Я знаю... Мне девушки об этом
говорят.
- До или после?
- Когда как... Смотря какая девушка.
- Девушки - ладно, сам разберешься. Но теперь тебе это говорит областной
прокурор.
- Суд бы побыстрее, Валерий Александрович!
- Проведем. В этом месяце.
- И сколько светит Анцышке?
- Пусть решит суд, - уклонился Невродов от ответа. - Он ведь, как говорит
Сысцов, народный, самый справедливый... Скоро присяжных заведут... То-то будет
потехи!
- Почему?
- У нас ведь как народ воспитали... Чем суровее наказание, тем оно, вроде
бы, справедливее. В Англии за убийство посадят на пять лет - страна в шоке,
больно сурово. А у нас дадут десять лет строгого режима, и тоже страна впадает в
шок - вроде оправдали.
- Так что, не будет присяжных?
- Не сразу, - Невродов повертел розовой ладонью в воздухе. - Мы с тобой не
застанем.
- А где-то уже действует...
- Для газетчиков... Ладно, Бог с ними, с присяжными... Тут кот ещё что... Сысцов
звонил, советовался, - Невродов осторожно посмотрел на Пафнутьева, как бы решая
с какой стороны ему лучше. зачти.
- И что же вы ему посоветовали?
- А ты знаешь, о чем он спрашивал?
- Конечно, - Пафнутьев легкомысленно передернул плечами. - Чего тут
догадываться... Сейчас на повестке дня один вопрос - кого в кабинет Анцышки
посадить.
- Правильно, - кивнул Невродов. - Я буду с тобой откровенен, Павел
Николаевич... Он сам назвал тою фамилию. Как, дескать, смотришь... Мне не трудно
было сказать, что ты грамотный юрист, что ты молод и энергичен... Н так далее. Это
была бы с моей стороны поддержка, согласие с тем, что назначение получишь именно
ты. Но я этого не сделал.
- Хороший ход, - одобрил Пафнутьев.
- Ты думаешь? - удивился Невродов, ожидавший другого ответа.
- Все правильно, Валерий Александрович. Поддержите вы меня, и сразу
проступают очертания нашего сговора. А поскольку вы от меня отреклись, то
проделанная работа стала выглядеть чище, естественнее.
- Ты действительно так думаешь? - недоверчиво спросил Невродов. И
Пафнутьев только сейчас понял, почему прокурор так долго молчал в начале
разговора. Нет, он не наслаждался молчанием, он просто не знал с чего начать.
- Сысцов вас испытывал. Он проверял - не для меня ли вы освободили место...
И убедился, что мы не столь испорчены, как он подумал. Я не гожусь в прокуроры,
Валерий Александрович. Я ещё не все испытания прошел, он не настолько мне
доверяет, чтобы...
- Он и мне не очень доверяет.
- Ладно... Кого вы предложили?
- Своего зама, - Невродов не спускал с Пафнутьева маленьких настороженных
глазок, пытаясь поймать малейшее недовольство, обиду. Но нет, ничего
подозрительного не увидел. Пафнутьев оставался благодушен и улыбчив, слова
произносил легко, никакого второго смысла за ними не просматривалось. И Невродов
опять насторожился - с чего бы это?
- Пусть зам, - согласился Пафнутьев. - Вы ему доверяете?
- Пока был замом... Доверял. Получив отдельные кабинеты люди часто меняются
на нечто противоположное. Но тут уж ничего не поделаешь. Приходится рисковать. И
это, Павел Николаевич... Только честно... Обиды нет?
- Все в порядке, Валерий Александрович, все в порядке... Если мы и дальше
будем в одной упряжке, если наш сговор не нарушится от некоторых штатных
перемещений... Мне ничего больше и не надо! - заверил Пафнутьев со всей
искренностью, на которую только был способен. Но искренность - это было не то
качество, которому доверял областной прокурор.
- Да? - переспросил Невродов. - Ну, хорошо... Пусть так.
- И тему закрываем, - добавил Пафнутьев.
- Закрыли. Тогда у меня напрашивается ещё один вопрос, Павел Николаевич...
Кто следующий?
- Байрамов, - негромко произнес Пафнутьев.
- Что? - удивился Невродов. - Я правильно услышал?
- Байрамов, - повторил Пафнутьев ещё тише и оттого его ответ прозвучал ещё
тверже.
- Я - пас, - также тихо произнес Невродов.
- Не понял?
- Выхожу из игры. Анцыферов ладно, тут можно проиграть, можно и выиграть...
Но Байрамов - это нечто другое. Тут выиграть невозможно. Исключено в принципе.
Новая формация.
- Мутант? - спросил Пафнутьев.
- Называй его как хочешь... Мутант, кстати, не самое худшее определение.
- Областной прокурор бессилен против торгаша? - уточнил Пафнутьев, пытаясь
подзадорить Невродова. Но тот был спокоен и непробиваем.
- Если ты пожелал выразиться так - пожалуйста. И на твой вопрос отвечаю
утвердительно. Да, областной прокурор бессилен против торгаша. Павел Николаевич,
я тебя должен предупредить... Байрамов играет без правил. Когда тебе покажется,
что ты его победил, прижал, уличил и оформил документы... Вот тогда и подстережет
тебя главная опасность.
- В чем же она?
- Тебя просто прошьют автоматной очередью. В подъезде собственного дома.
На глазах десятков свидетелей. Но в деле свидетелей не будет. Ни одного. А если
кто-то решится сказать нечто существенное, прошьют и его. Впрочем, ему могут
отрезать голову, как это собирались сделать тебе. Знаешь, что тебя спасло, Павел
Николаевич? Сверхчеловеческая ненависть к тебе же... Им ничего не стоило зарезать
тебя, пристрелить, сбить машиной. Но им хотелось расправиться с тобой не только
раз и навсегда, но и покрасивше, пострашнее... На следующий раз они не будут
заниматься этими опереточными постановками с ванной, отрезанной головой, не
будут играть ножичком на твоих глазах.:. Они поступят так, как обычно и
поступают в таких случаях. Для тебя это, конечно, будет гуманнее, но итог будет
все тем же.
- Неужели все так сурово?
- А ты ещё этого не понял?
- Значит, полная обреченность? - продолжал настаивать Пафнутьев.
- Не думаю, что это именно полная обреченность... Но что это обреченность на
данном этапе исторического развития, - Невродов усмехнулся, смягчая выспреннюю
фразу, - в этом нет сомнения.
- Но с Анцыферовым мы справились?
- Теперь я вижу, что тебе и в самом деле рановато занимать пост прокурора
города, - Невродов посмотрел На Пафнутьева почти с жалостью. - Прежде всего, я
не могу сказать, что мы уже справились с Анцыферовым. Все впереди. Да, мы
нанесли удар, неожиданный и потому производящий впечатление успешного. А вовторых,
мы расправились, если расправились... Со своим же. Ты на чем-то сыграл, я
слукавил, Анцыферов по глупости сам подставил бок...
- Неужели все так сурово, - повторил Пафнутьев, но уже без вопроса.
- Скажу тебе, Павел Николаевич, ещё одно... - Невродов наклонился к столу,
чтобы быть ближе к Пафнутьеву, и проговорил чуть слышно, - Сысцов так просто
Байрамова не отдаст. Анцыферова отдал, а его - нет.
- Это догадки, или есть основания?
- Областному прокурору не положено опираться на догадки, - Невродов встал,
подошел к двери, выглянул в приемную и, закрыв дверь плотнее, вернулся к своему
столу. - Так что? Ты не хочешь поменять цель?
- Авось! - Пафнутьев махнул рукой, как бы отбрасывая все страхи, которыми
пытался остановить его Невродов, - Павел Николаевич... Мы с тобой с некоторых пор
стали вроде соратников по борьбе... Или по интригам, называй наше сотрудничество,
как знаешь. Но я стараюсь быть верным соратником. В данном "случае моя верность
по отношению к тебе заключается в том, что я честно и откровенно предупреждаю
тебя о грозящей опасности.
- Это не так уж мало, - неуверенно проговорил Пафнутьев, чтобы как-то
откликнуться на торжественные слова Невродова.
- Я знаю, что это и не много... Не надо мне подыгрывать. Ладно, скажу...
Однажды я по неосторожности и самонадеянности ткнулся в его владения...
- Во владения Байрамова?
- Да. Именно.
- И что же?
- Моя дочка не вернулась из школы домой.
- Похитили?
- Называй, как знаешь. Ее не было всю ночь. Ученица десятого класса.
Невинное домашнее создание.
- Так, - крякнул Пафнутьев. - Ваши действия?
- Никаких действий. Я молчал. Не поднимал ни милицию, ни омоновцев. Я даже
не позвонил никому, хотя знал, что есть люди, которым я могу позвонить. Ты тоже
знаешь эти телефоны. Не позвонил. Утром позвонили мне... Я уже ждал этого звонка.
"Ну и что? - спрашивает меня молодой голос с южным акцентом. - Как будем жить
дальше?" "Мирно будем жить", - ответил я, потому что за всю ночь не смог
придумать другого ответа. "Поверим на слово, - ответили мне. - Через час девочка
будет дома. И совет... Не надо, папаша, подвергать её таким испытаниям. Она у вас
ребенок впечатлительный..." Через час действительно подъехала машина... Такси. Маша
вышла из машины и направилась к дому. И уже в подъезде потеряла сознание. Неделю
молчала. Сейчас это другой человек... Больше я не подвергаю её таким испытаниям, -
Невродов быстро взглянул на Пафнутьева из-под бровей, словно желая убедиться,
что тот все услышал и все понял.
- Круто, - обронил Пафнутьев.
- Больше я не хочу подвергать её таким испытаниям, - повторил Невродов. -
По правилам я могу играть с кем угодно, что бы ни было на кону и как бы ни были
малы мои шансы. Но без правил - я пас, - он посмотрел на Пафнутьева с явной
беспомощностью.
- Я не знал об этом.
- Об этом никто не знает, кроме тебя. Надеюсь, и не узнает, да, Павел
Николаевич?
- Договорились.
- Что скажешь?
- У меня нет дочки, - ответил Пафнутьев.
- Если потеряешь осторожность, если поднимешься из окопов... То у тебя её и
не будет.
- Авось. Я знаю одну очень приличную женщину, которая не откажется помочь
мне обзавестись дочкой.
- Шутка, да? Рисковый ты мужик, Павел Николаевич... Хорошо, что я не
поддержал Сысцова и не вселил тебя в прокурорский кабинет. А то не знаю, чем бы
все и обернулось...
- Да, это было правильное решение. Теперь у меня развязаны руки.
- Развязаны, говоришь? Но ты уже побывал в их власти? И руки у тебя там,
как мне помнится, были не очень свободны, они не были развязанными.
- За мной ответный ход.
- Ты его уже сделал.
- , Анцыферов? - спросил Пафнутьев.
- Да, это достаточно сильный ход.
- Валерий Александрович... Ну и что с того? Ну, сильный ход, ну очень
сильный... Их ферзь безнаказанно гуляет по всей доске. Давайте так договоримся... Вы
уходите в сторону? Ваше право. У вас есть для этого основания и не мне
сомневаться в правильности такого решения. Принимается. Один вопрос - мешать не
будете?
- Готов даже помогать. Помогать, но не участвовать.
- Это прекрасно!
- Ты в опасной зоне, Павел Николаевич. Скажу тебе и следующее. Не
исключено, что этот наш разговор вскоре станет известным и Байрамову. Ты
понимаешь, что это значит?
- Не от меня.
- Это неважно.
- Как же они вас запугали, Валерий Александрович... Вы не доверяете
собственным телефонам?
- Ты в опасной зоне. - повторил Невродов.
- Я уже где-то слышал эти слова... И начинаю привыкать.
- А вот это уже самое страшное в твоем положении - начать привыкать.
- Авось, - третий раз за время разговора повторил Пафнутьев и поднялся.
- Ни пуха, - пожелал Невродов.
- К черту! - весело ответил Пафнутьев, но заныло, заныло у него в душе,
как было с ним однажды в далекой юности, когда пришлось ему прыгать с парашютом.
Он почувствовал провал, бесконечный провал под ногами и где-то далеко внизу -
желанную, недоступную землю, на которую можно стать обеими ногами и ощутить
твердую, надежную почву. Но до неё ещё надо было лететь и лететь. И дай Бог,
если раскроется парашют.
Халандовский вначале опасливо выглянул в дверной глазок и лишь убедившись,
что звонит Пафнутьев, узнав его, открыл дверь. И тут же, едва пропустив гостя в
квартиру, закрыл дверь снова, не забыв бросить настороженный взгляд на площадку.
- Проходи, - негромко сказал он и запер дверь на замок.
Что-то изменилось в Халандовском, что-то в нем сильно изменилось. Человек,
знавший его в прошлом, наверняка поразился бы переменам - вместо самоуверенного
и благодушного он увидел бы перед собой нервного, подозрительного, издерганного.
Впрочем, скорее всего, изменился мир, который окружал Халандовского, который
всегда радовал его красками, прелестями и возможностями.
Побывав на самом краю жизненного провала, заглянув в пропасть, куда он по
всем законам бытия должен был свалиться, но почему-то не свалился, Халандовский
медленно приходил в себя, стараясь отсиживаться дома, куда доставляли верные
девочки из родного магазина все необходимое для того, чтобы испытания, выпавшие
на его долю, не отразились бы на нем пагубно и необратимо. Но в то же время надо
отдать Халандовскому должное - он вел себя пристойно - не мельтешил, не надоедал
никому своими страхами, не висел на телефонной трубке, испрашивая советов, не
канючил и не жаловался на жизнь. Он закрывался в своей квартире, отключал
телефон, включал телевизор, но так, чтобы не было слышно ни звука, в полной
тишине открывал бутылочку "смирновской" и маленькими глотками время от времени
взбадривал себя, возвращая здравость мыслей и рассуждений.
Все происшедшее с ним находилось в таком противоречии с предыдущей жизнью,
со всеми его убеждениями, вкусами и привязанностями, что ему нужно было время,
чтобы прийти в себя или, скажем, вернуться к себе. В самом деле, он, торгаш и
вор, человек, на которого заведено уголовное дело, и, судя по всему, дело
успешно завершится судом и приговором, он пишет донос на городского прокурора"
участвует в облаве, облава оказывается успешной и всемогущего Анцыферова в
наручниках у него на глазах уводят из кабинета. А уголовное дело, то самое,
которое пробирало его до дрожи, вручается ему в качестве сувенира - на долгую и
добрую память...
Нет, ко всему этому надо привыкнуть, со всем этим надо смириться и
нащупать какие-то новые способы выживания, новую систему ценностей, потому что
прежний опыт, прежние привычки оказались в новых условиях не просто
бесполезными, а даже опасными.
Ведь не только уголовное дело висело на нем, получил Халандовский и
несколько серьезных предупреждений от неизвестных благожелателей. Впрочем, эти
предупреждения вполне можно было назвать н дружескими советами, и откровенной
издевкой. Да" мысль человеческая в этом направлении за последние годы сделала
такой громадный скачок, что действительно добрый дружеский совет стало
невозможно отличить от злобной угрозы. И только ты сам, пораскинув умишком да
выпив не одну поллитровку водки, сможешь в конце концов понять - совет ли это
был друга или угроза убийцы. Халандовский был человеком опытным и поднаторевшим
во всевозможных криминальных проявлениях человеческой деятельности, поэтому ему
понадобилось гораздо меньше поллитровки, чтобы понять - офлажковали его
намертво. Но он сознательно пренебрегал мелкими предосторожностями, проявляя тем
самым мудрость, потому что вызывая на себя несильный, несмертельный огонь,
получал своевременное предупреждение об опасности серьезной, смертельной. Он
словно бы поддразнивал обстоятельства, чтобы вызвать их слабое недовольство и
быть готовым к пакостим, которые прочив него только готовились, созревали.
Но и эта хитрость была в прошлом. Он уже никого не поддразнивал, всего
опасался и даже мал смотреть в дверной глазок прежде чем открыть дверь - раньше
этого никогда не делил. Выпустив Пафнутьева, выглянув на площадку и убедившись,
что там псе в порядке, что кроме уснувшего бродяги возле батарей, из-под
которого вытекала трогательная струйка мочи, никого нет, чем не менее тщательно
запер дверь.
- Разденься, Паша, - сказал Халандовский с привычной печалью. -
Располагайся, будем предаваться бескорыстному дружескому общению.
- А почему бескорыстному? - с некоторой обидой спросил Пафнутьев. - Я и от
корыстливого общения не откажусь, я, честно говоря, именно на такое общение и
рассчитывал, - проговорил Пафнутьев, снимая размокшие туфли и надевая стоптанные
домашние тапочки.
- Обсудим, - уклончиво ответил Халандовский.
Что невесел? Что буйну голову повесил? - спросил Пафнутьев, опускаясь в
низкое кресло.
- Жизнь, - неопределенно ответил Халандовский, делая раздумчивый жест
рукой перед лицом. Он поводил растопыренной ладонью в воздухе, словно показывая
Пафнутьеву безрадостные картины, которые простирались перед его очами. И начал
безутешно накрывать маленький журнальный столик, перед которым успел усесться
Пафнутьев. Постепенно появлялись сгонки, тарелочки, словно сама но себе возникла
плоская бутылка "смирновской" водки..
- А все-таки жизнь прекрасна! - не мог не воскликнуть Пафнутьев, глядя на
преображенный столик.
Один очень умный человек, который затеял строительство дома, собственного
дома, - неспешно заговорил Халандовский, - как-то сказал мне... Аркаша, говорит
он, - ты знаешь, что такое строительство дома? Нет, отвечает, ты этого не
знаешь. Это не стройка, которая закончится через год, пять лет или десять лет...
Строительство дома - это образ жизни, характер, это судьба, Аркаша, - сказал он.
И пояснил свою мысль... Строительство дома - это ещё и убеждения, жизненная
позиция, отношение к самому себе, к женщинам, детям, государству... Да-да, Паша,
это ещё и отношение к государству, - повторил Халандовский, заметив, что
Пафнутьев хочет что-то возразить. - Этот человек навсегда, до и конца своих дней
будет провожать жаждущим взглядом любой задрипанный грузовик, из кузова которого
торчат доски, он всегда будет останавливаться перед кучей щебня, где бы он на
псе не наткнулся. Он не сможет пройти мимо хозяйственного магазина, чтобы не
спросить сколько стоят гвозди, петли, уголки, шпингалеты... Он будет щупать
рубероид, мять в руках линолеум, приценяться к обоям и клеенке через годы после
того, как все чти вещи ему станут не нужны. Этот строитель будет постоянно, всю
жизнь менять выключатели, присматриваться к светильникам, отводить и подводить
воду, завозить чернозем, сажать молодые деревья и выкапывать неудачные с его
точки зрения деревья..
Халандовский уходил на кухню, не прекращая своею рассказа, возвращался не
спрашивая у Пафнутьева все ли тот услышал. За это время на столике появились
несколько кружочков домашней колбасы, маринованные огурчики, каждый из которых
был размером с мизинец Халандовского, баночка с хреном и холодное мясо.
- Так что же сказал этот умный человек напоследок? - Пафнутьев сделал
неуклюжую попытку сократить рассказ Халандовского и свести его к заключительным
словам.
- Отвечаю, - произнес Халандовский и неспешно удалился на кухню. Что он
там говорил, неизвестно, но когда появился в комнате с двумя бутылками боржоми,
Пафнутьев услышал заключительные слова. - Да, это уже копченый человек...
Возможно, он счастлив и своих бесконечных заботах, может быть. Но для людей, для
друзей и подруг, для прежней жизни он потерян. Навсегда. Он перешел в другой мир
и выманить его оттуда уже невозможно. Он строит дом. И сколько бы он не прожил,
а люди строящие дома, обычно живут долго, так вот, сколько бы он не прожил, он
всегда будет строить дом, - с этими словами Халандовский, уже сидя в кресле, с
хрустом свинтил крышку с бутылки.
- И что же из этого следует? - спросил Пафнутьев, укладывая на своей
тарелке щедрый ломоть семги, настолько пылающе красной, что казалось обжигала
взгляд и пробуждала в организме благотворные процессы, вызывающие страшный
аппетит и меняющие характер в сторону доброты и всепрощения.
- Из этого следует, - Халандовский поднял стопку, посмотрел на неё с такой
грустью, будто прощался с ней навсегда, - из этого следует, Паша, что нам надо
выпить, - и он выпил, большими, спокойными глотками. Отставив стопку,
прислушался к себе, а убедившись, что водка дошла по назначению, бросил в рот
огурчик и с хрустом разжевал его.
- Ничего рыбка, - обронил и Пафнутьев.
- Подарю, - кивнул Халандовский. - Килограммчик.
- Слушай, Аркаша, так же нельзя! Сейчас я водку похвалю и ты тоже
подаришь?!
- Уже приготовил, - невозмутимо ответил Халандовский. - Так вот, ты
спрашиваешь, что из этого следует... А из этого следует, что я, Паша, уже никогда
не буду прежним.
- Кем же ты будешь?
- Теперь я до конца своих дней останусь человеком, который посадил
городского прокурора.
- Ты себя переоцениваешь, - заметил Пафнутьев. - У тебя, Аркаша, хорошая
закуска, и водка у тебя прекрасная, несмотря на эту вычурную этикетку... Но что
касается Анцыферова, то если его и посадят, благодарить за это надо Невродова. С
моей подачи. И с великодушного согласия Сысцова. И где-то в конце списка
отважных гвардейцев мелькнет и твоя, длинноватая, честно говоря, фамилия.
- Это ты так думаешь, профессиональный сажатель. А я... - Халандовский
горестно налил по второй стопке, - а я теперь человек, который строит дом. И всю
оставшуюся жизнь буду присматриваться к уголовному кодексу, читать его на ночь,
буду интересоваться наручниками, условиями содержания под стражей и правами
заключенных.,. Вот мой мир, мои интересы. Это печально.
- Вопрос стоял так... Или мы его, или он нас.
- Знаю, - кивнул Халандовский. - Знаю, Паша... К тому шло... Но могу я
отдаться своим мыслям, своим горестным, безрадостным раздумьям?
- Это не раздумья. Это причитания. Это пройдет. Ты в шоке и будешь в шоке
ещё пару недель. Потом это пройдет и ты со своими девочками в гастрономе какнибудь
останетесь после закрытия магазина и отпразднуете победу.
- Думаешь, пройдет? - с надеждой спросил Халандовский.
- И очень скоро, - твердо ответил Пафнутьев.
- Тогда выпьем, Паша.
- Не возражаю. Тебе, Аркаша, надо хорошо встряхнуть свои застоявшиеся
мозги.
- Я их встряхиваю, как осевшую на дно микстуру. Каждый раз перед
употреблением.
- Выпей, встряхни мозги, а потом я назову тебе одну фамилию.
- Неужели я должен ещё кого-то посадить? - в ужасе спросил Халандовский и,
видимо, это предположение произвело на него такое гнетущее впечатление, что он
тут же опрокинул в себя стопку. И на этот раз рука его, опять потянулась к
огурчику. А потом он положил в тарелку кружок домашней колбасы, от которой
сумасшедше пахло настоящим мясом и чесноком.
- Да, Аркаша. Да. У тебя это здорово получается.
- Называй его... Я готов, - и Халандовский печально посмотрел на своего
гостя.
- Байрамов.
- Я ничего не слышал, - тут же ответил Халандовский. - Прекрасная стоит
осень, не правда ли? В прошлом году, помню, в это время шли такие дожди... Просто
ужас. Попробуй колбаски, Паша. Тебе понравится. У нее, правда, есть один
недостаток - она обесценивает водку. Сколько ни пьешь - никакого результата. И
тогда приходится открывать ещё одну, - Халандовский убрал со стола пустую
бутылку и на се место поставил точно такую же, достав её откуда-то из-за спины.
- Аркаша, как его взять?
- Никак. Это невозможно. Как колбаска?
- Прекрасная. Как его взять, Аркаша? Халандовский помолчал, пережевывая
колбасу и лишь когда рот его освободился для слов, поднял глаза на Пафнутьева.
- Мы уже говорили о нем, Паша... Тлетворная атмосфера нашего государства
способствовала тому, что среди нас выросли чудовищные мутанты. С виду это люди.
Нормальные люди, руки-ноги, голова, в верхней части головы волосяная
растительность, между ног тоже растительность... Но это не люди. Это нечто другое,
невиданное. Ни одна космическая тварь не сравнится с ними в алчности,
изобретательности, жестокости... Впрочем, нет, они не жестоки. Они просто не
знают, что такое жестокость. Они поступают целесообразно. И все. Мутант. Он
лишен какой бы то ни было нравственности, морали... Этого нет. И взять его
невозможно. Нет таких способов в нашей стране, на нашей планете, в солнечной
системе. Над твоими законами он смеется. Твоих соратников, если не купит, то
перестреляет. Если не перестреляет, то они исчезнут сами по себе. У тебя никто
не исчез за последнее время?
- Было, - сказал Пафнутьев.
- И ещё будет... А через несколько месяцев, когда сойдут снега, ты будешь
находить в весенних ручьях, среди ландышей и подснежников, то женскую Ладошку,
то мужской член...
- Аркаша, ты думаешь, что пугаешь меня? Ты дразнишь и подзадориваешь. Какникак,
но я все-таки представляю закон, а закон позволяет мне...
- Ни фига он тебе не позволяет, - махнул рукой Халандовский. - Законы
меняются и превращаются в нечто противоположное там, где прошел Байрамов. За его
спиной идет завихрение времени и пространства, завихрения из статей уголовного
кодекса и статей конституции. Ко мне приходят его люди и предлагают деньги за
магазин. Хорошие деньги. Если откажешься, говорят, мы возьмем магазин даром. Это
как? - спрашиваю. А вот так, - отвечают. - Как бесхозное имущество. Хозяина нет,
вроде сбежал куда-то от ответственности, может быть, даже за границу и там
сгинул... Ты понимаешь, что стоит за таким предположением?
- Как его взять? - в который раз повторил Пафнутьев.
Халандовский замедленно разлил водку по стопкам, но не для того, чтобы тут
же ее; выпить, нет, он не мог переносить, чтобы на столе стояли пустые стопки.
Пусть лучше стоят полные, это создает некое ощущение наполненности жизни. Потом
взгляд его остановился на экране маленького цветного телевизора, на котором
бесновались потные, полуголые мужики, потрясая патлами и гитарами, черные
упитанные девки трясли сиськами и призывно вертели ягодицами. Все это
происходило в полной тишине - Халандовский, как обычно, выключил звук. Лишь
отблески цветовых пятен с экрана, разноцветные сполохи проносились по его лицу,
будто он присутствовал на каком-то празднике, будто небо полыхало вспышками
фейерверка. Но глаза его оставались грустно-осуждающими...
- Вот видишь, Паша, какие бабы на свете бывают, - наконец, проговорил он,
не отрывая взгляда от экрана.
- Таких баб не бывает, - серьезно ответил Пафнутьев.
- Как? А это? Искусственные, что ли?
- Конечно, - кивнул Пафнутьев. - Это не бабы, Аркаша. Это зрелище. Идет
обработка нашего с тобой сознания. Чтобы знали мы, как выглядит настоящее
искусство, чтобы знали, куда следует стремиться, что ценить, на что деньги
копить... Заметь, эта программа идет почти круглосуточно. Все мои клиенты в эти
минуты сидят, оцепенело глядя в экран, замерев от восторга и, чуть не кончая,
смотрят. Смотрят. Смотрят. Набираются мужества перед ночными делами. Посмотрев
на этих баб полчаса, нетрудно, в общем-то, решиться и на изнасилование, и на
убийство... Нетрудно. Ты ведь не зря звук выключаешь - чувство самосохранения
срабатывает в тебе. Байрамовская работа.
- Не понял? - Халандовский вскинул густые кустистые брови. - При чем здесь
Байрамов?
- Очень просто. Он закупил кабельное телевидение центра города и услаждает
зрителей зрелищами, ранее совершенно недоступными. Мы же привыкли к тому, что
запретный плод сладок... Вот и упиваемся. Все доступно. Наслаждайся, Аркаша.
Смотри, как ловко задами вертят... Балдеть тебе, Аркаша, не перебалдеть.
Халандовский помолчал, быстро взглянул на Пафнутьева и, нажав кнопку на
телевизоре, выключил его.
- Паша . Его нельзя взят!, методами, которые позволительны тебе. Ведь тебе
т позволено...
- С некоторых пор мне все позволено.
- Ты уверен, что я правильно тебя понял? - вкрадчиво спросил Халандовский.
- Да, - отрывисто ответил Пафнутьев и сунул в рот кусок домашней колбасы,
небольшой, чуть поджаренной, с выступами настоящего мяса, чистого, белого,
пропитанного всевозможными пряностями. - С тех пор, Аркаша, как я связался с
тобой, мне многое стало позволено. Говорить, делать, поступать.
- Ну, что ж... Поговорим... Так и быть. Авось, выживу.
- Выживешь, - заверил его Пафнутьев.
- Есть сведения, что Байрамов зарабатывает деньги не только видимым
способом.
- Знаю.
- Да? - удивился Халандовский, - И до тебя дошли слухи?
- С твоими знаниями мне не сравниться, - польстил хозяину Пафнутьев. -
Твоя информация всегда была полнее. Поэтому я здесь. Знаю, что есть у него
источник, а вот какой... - лукавый Пафнутьев замолк, вроде бы в полнейшей
растерянности.
- Угон машин, - сказал Халандовский.
- И что он делает с ними дальше?
- По-разному... Разборка, перекраска... Угон в соседнюю державу. У нас в
последнее время появилось столько соседних держав... Бестолковых, алчных,
иждивенческих держав с какими-то затаившимися многовековыми обидами, -
проговорил Халандовский с неожиданной страстью. - Они счастливы, что хоть что-то
пересекает границу в их направлении. Ворованный металл, угнанный скот, краденные
машины... Такие вот оказались у нас непритязательные соседи. Причем, самые
бандитские из них это те, кто больше всего говорит о какой-то своей
независимости, о какой-то своей культуре... Шелупонь! - зло закончил Халандовский
и решительно наполнил стопки.
- Да, - границы приблизились, - осторожно заметил Пафнутьев.
Халандовский включил телевизор и снова заметались по экрану масластые
мужики и потные бабы. И опять по небритому лицу Халандовского замелькали отсветы
чужой жизни. Пафнутьев тоже некоторое время смотрел на экран, потом, словно
стряхнув с себя оцепенение, повернулся к Халандовскому.
- Я хочу его взять, Аркаша. Я больше ничего так не хочу.
- Его можно взять только методом, каким действует он сам. Его же оружием.
- Продолжай, - кивнул Пафнутьев. - Слушаю" тебя, Аркаша.
- Бандитизм, - Халандовский посмотрел на Пафнутьева ясным простодушным
взглядом.
- Так, - произнес Пафнутьев, словно усвоил для себя что-то важное, к чему
долго шел, и теперь оно открылось перед ним во всей своей убедительной и
бесспорной правоте. - Так.
- У него есть берлога.
- Знаю.
- Наглый, неожиданный налет.
- Цель?
- Изъятие всех документов, которые только можно там обнаружить. Вплоть до
новогодних открыток и телефонных счетов. Говорю это не для красного-словца - на
телефонных квитанциях указывают коды городов, с которыми абонент беседовал.
Поэтому даже квитанции будут полезны.
- Может быть, - Пафнутьев не стал спорить.
- Я, Паша, не очень силен в твоем деле, не знаю, какие преступления
совершаются с отпечатками пальцев, какие - без, где собака может унюхать, а где
её возможности ограничены... Но я твердо знаю другое - нет преступлений, которые
не оставили бы финансовых следов. За любым, даже за самым пошлым и вульгарным
бытовым убийством неизбежно тянется какой-то денежный след. Кто-то накануне
послал перевод или его получил, кто-то взял в долг, а кто-то вдруг все долги
роздал, кто-то купил, кто-то продал... Денежные следы любой деятельности
обязательно остаются, а уж следы преступления... Если совершить, налет, следы
обнаружатся. Я берусь эти документы изучить и доложить тебе об истинном
состоянии дел господина Байрамова.
- Ты становишься рисковым человеком, Аркаша.
- Я всегда им был. Только притворялся... Слабым, поганым, убогим... Так было
принято. Такова была общественная мораль. Да, Паша, да. Безнравственно было
заявить о себе что-то достойное, безнравственно было вообще заявить о себе. И
люди притворялись худшими, чтоб только, не дай Бог, их не заподозрили в
преступном самоуважении, в низменном желании купить себе новые штаны или
приобрести квартирку попросторнее, чтоб не питаться в прачечной, чтоб не читать
газету в туалете и не общаться с женой в детской комнате... Ладно, Паша, -
Халандовский поднял стопку, посмотрел на неё с хмельной пристальностью, словно
хотел на поверхности водки увидеть последствия бандитского налета на берлогу
Байрамова. - Выпьем с Богом... Есть закуска, есть прекрасный и надежный
собутыльник Халандовский...
- Думаешь, будет добыча?
- Не сомневайся, Паша. Добыча будет. Не столь уж он и хитер. Опасен - да.
Но хитер... Не столь, Паша, как некоторые твои приятели, не столь! - и
Халандовский, ткнувшись своей стопкой в стопку Пафнутьева, подмигнув ему черным
лукавым глазом, выпил.
И поставил пустую бутылку куда-то за спину, где было у него местечко, в
котором пустые бутылки сами по себе заменялись на полные.
Невродов сдержал слово - следствие по делу бывшего городского прокурора
Анцыферова было проведено в самые сжатые сроки и тут же назначил суд. Это
уголовное дело не было слишком сложным, поскольку факт получения взятки был
установлен и доказан, никто из участников разоблачения Анцыферова от своих
показаний не отрекся, а немногие свидетели были тверды и неумолимы.
Наверно, и сам Леонард Леонидович не успел в полной мере привыкнуть к
своему новому положению. Жизнь его менялась настолько быстро и необратимо, что
единственное чувство, которое им владело все эти дни - ужас происходящего и
какая-то ошарашенность, он даже не вполне понимал происходящее.
На суд он пришел бледный, похудевший, какой-то нервно-пугливый.
Оглядывался на каждое слово, произнесенное в зале, на шорох и скрип стула,
вздрагивал от хлопка двери. Народу было немного, суд состоялся без посторонних,
без любопытных и единственно, кого допустили от всей журналистской братии, это
главного редактора Цыкина. Он сидел в сторонке, за спинами и, кажется, был занят
только тем, что убеждал себя в том, что все это ему не снится. Когда суд уже
начался, пришел опоздавший Фырнин. Он вежливо поздоровался с судьей, поклонился
прокурору, дружески кивнул и Анцыферову. Тот узнал Фырцина, слабо улыбнулся,
чуть заменю шевелил руками, словно хотел развести их в стороны, да не решился. И
жест его означал примерно следующее: "Вот так-то, брат, вот так-то...".
Собственно, можно сказать, что и суда-то настоящего не было, поскольку
судья, не счел нужным заслушивать всех немногочисленных свидетелей, а искать
истину, ковыряться в показаниях тоже не было никакой необходимости. Все
происходило быстро, немногословно и скорбно, будто хоронили важного человека,
которого все недолюбливали и петому испытывали чувство облегчения.
Папка уголовного дела была явно тощеватой. Заявление Халандовского, акт об
изъятии пяти миллионов рублей, протокол допроса обвиняемого, несколько включений
экспертиз - о меченных деньгах, о светящихся пятнах на ладошках Анцыферова, об
уголовном деле против Халандовского, которое было признано искусственно
раздутым.
Председательствовала на суде пожилая взвинченная женщина, полная, в тесном
платье в цветочек, с тонкими, ярко накрашенными губами, едва ли не в каждом
слове произнесенном кем-либо, она чувствовала не то угрозу себе, не то скрытое
оскорбление и тут же вскидывалась, пронзительным голосом делала замечание,
грозила лишить слова. Ее пригласили из соседней области, где она слыла жесткой и
непугливой, пригласили для пущей объективности, поскольку все судьи города были
хорошо знакомы с Анцыферовым и судить его объективно, естественно, не могли.
Более того, они отказались судить, полагая, что все происшедшее - не конец
карьеры Анцыферова, а всего лишь досадная заминка, небольшая остановка в пути.
- Подсудимый, вы признаете свою вину в получении взятки? - тонким голосом
спросила завитая, крашенная судья, не глядя на Анцыферова - она продолжала
копаться в уголовном деле, выискивая там что-то чрезвычайно важное для
следующего вопроса.
- Что? - вздрогнул Анцыферов.
- Вам задан вопрос... Признаете ли вы себя виновным в получении взятки от
присутствующего здесь...
- Нет! - вскрикнул Анцыферов. - И вам не удасться,...
- Делаю вам замечание, подсудимый. Вы ведете себя недопустимо
пренебрежительно к суду. Вы что, первый раз на скамье подсудимых? Пора
привыкать, - улыбнулась судья, показав красноватые, выкрашенные помадой зубы. -
Здесь не принято перебивать судью, когда задается вопрос, - посерьезнела она. -
Вам понятно то, что я сказала?
- Да, понятно, - Анцыферов опустил голову.
- В таком случае, повторяю вопрос... Признаете ли вы свою вину в
злоупотреблении служебным положением, бывшем служебном положении, - снова
улыбнулась судья, - выразившемся в получении взятки за обещание закрыть
уголовное дело, возбужденное против господина Халандовского?
- Нет, не признаю! Это называется провокация!
- Я у вас не спрашиваю, как это называется. Когда мне придет в голову
такая блажь - спрошу. А пока сама знаю и помню. Это называется взяточничество.
Или, как выразилась центральная газета в заметке о ваших деяниях.., коррупция.
- Коррупция - это нечто иное, - проворчал Анцыферов почти про себя, но
судья его услышала.
- Подсудимый, я вижу, что вы никак не освоитесь со своим новым положением,
судья победно осмотрела немногочисленную публику. - Пора. У вас было не очень
много времени, но надеюсь, будет побольше. Здесь не место заниматься теорией,
выискивать значения понятий, объяснения слов. Объяснять надо спои поступки, -
судье, видимо, доставляло удовольствие потоптаться по самолюбию столь
значительного в прошлом человека, причем, делать это на полном законном
основании.
- Виноват, - пробормотал Анцыферов и лицо его пошло красными пятнами.
- Вот так-то лучше... Продолжим, - судья снова зашелестела страницами дела,
если не было взятки, то чем вы объясняете появление светящихся пятен на ваших
ладонях? Вы передо мной снимки, сделанные экспертами... На этих снимках ваши
ладони? Хотя бы Это вы не отрицаете? Отвечайте, ладони ваши?
- Мои.
- Очень хорошо... Немного продвинулись. А пятна? Светящиеся пятна - это что?
- Провокация.
- В чем именно вы видите провокацию? Мои ладони не светятся, а ваши
засветились... Куда это вы влезли своими ручонками шаловливыми? - хихикнула судья,
снова показав перемазанные помадой зубы.
- Все организовано. И взятка, и заявление, и эти миллионы... Я даже знаю,
кто все это организовал.
- Кто же? Поделитесь.
- Могу сказать... Это Пафнутьев - начальник следственного отдела
прокуратуры.
- Забавно... - она полистала дело, вчиталась в список свидетелей. - Здесь
такого нет. Вы считаете нужным его допросить? Вы настаиваете на этом?
- Да ни на чем я не настаиваю... И допрашивать его не надо. Перебьется.
Навалившись обильной грудью на стол, судья исподлобья долго смотрела на
Анцыферова маленькими остренькими глазками, будто пытаясь что-то почти невидимое
в нем рассмотреть.
- Подсудимый! - резко обратилась она к нему. - Делаю вам замечание. Ваше
поведение оскорбительно для суда. Пытаясь затянут дело, ввести суд в
заблуждение, вы называете, которые не имеют к предмету нашего разбирательства
никакого отношения, а когда суд, идя вам навстречу, соглашается заслушать этих
людей, вы вдруг отказываетесь от своего же ходатайства. Должна заметить - вы
ничего не добьетесь такими недостойными методами. Приговор будет вынесен сегодня
же, могу вас в этом заверить.
- Да не надо меня ни в чем заверять, - ответил Анцыферов, махнув рукой.
- Подсудимый! Встаньте! Я прошу вас встать!
Анцыферов поднялся, по на судью не смотрел, его взгляд был устремлен за
окно, на волю, которая судя по всему, отдалялась от него с каждой минутой.
- Hу? Встал... И что?
- Нукать будете в конюшне, если вам доверят этот ответственный участок.
Опять делаю вам замечание. Ваши реплики оскорбительны для суда. Мы здесь говорим
только о деле. Чувства, настроения, .обиды - это все для дома, для семьи. Вы со
мной согласны?
- Согласен, - кивнул Анцыферов, стоя навытяжку перед оплывшей женщиной с
тонким назидательным голосом.
- Можете сесть.
Анцыферов покорно сел.
- Впрочем, нет... Прошу прощения, - судья улыбнулась. - Встаньте снова. Вот
так. Вам предоставляется слово. Вы можете сказать нечто опровергающее то, что
изложено в документах?
- Нет.
- Я имею в виду заявление господина Халандовского, заключение экспертов,
следственные протоколы, которые, кстати, вами же и подписаны".. Так что?
Говорите, подсудимый! Внимательно вас слушаем.
- Это все провокации.
- Опять за свое... Жаль. Вы отказываетесь помогать суду в установлении
истины. Если вам больше нечего сказать... Можете присесть... Пока.
Анцыферов продолжал стоять, не зная, как дальше себя вести. Несмотря на
откровенно вульгарный тон судьи, а он прекрасно видел се невысокий уровень, ей
удалось сбить его с толку. Анцыферов окинул взглядом присутствующих, набрал
воздуха, решившись, наконец, сказать нечто внятное и убедительное, но, стоявший
рядом солдат, с силой нажав езду на плечо, снова усадил на скамью подсудимых.
- Садись! - сказал он с непонятным раздражением.
- Я протестую! - вскрикнул, как от боли, Анцыферов.
- Сколько угодно, - судья захлопнула дело и, взяв тонкую папочку под
мышку, вышла из зала в свою комнатку. Вслед за ней потянулись и народные
заседатели - две женщины, такие же как судья толстые, с такими же тонкими
накрашенными губами и непроницаемо-скорбными лицами.
- Суд удаляется на совещание, - сказала секретарша, собирая свои
рассыпающиеся листочки. - Просьба не расходиться.
Судья с народными заседателями появилась через полчаса и зачитала приговор
- десять лет в колонии общего режима.
- Сколько? - вскрикнул Анцыферов, как подстреленный.
- Сколько надо. Согласно статье. В особо крупных размерах, - и она
улыбнулась, обнажив мелкие красноватые зубы. И снова покинула возвышение. Вслед
за ней ушли и заседательницы, так за весь процесс не проронив ни единого слова.
Анцыферов вскочил, пытался что-то сказать, но солдат снова усадил его на
скамью. Он хотел было обратиться к Халандовскому, но тот, пряча глаза,
прошмыгнул мимо, как нашкодивший кот.
- Пошли, - солдат тронул Анцыферова за плечо. - Теперь и тебе пора.
- Куда?
- Ну ты даешь! - усмехнулся солдат. - Руки за спину, вот так... И вперед.
Анцыферов оглянулся на пустой зал, скользнул взглядом по судейскому столу
и шагнул к двери.
Нужно было обладать безрассудством Пафнутьева или пугливостью Невродова,
чтобы пойти на эту авантюру. Какой бы приговор не вынесла судья, все знали, что
отсидит Анцыферов какую-то его малую часть. И самое страшное наказание, которое
ему уготовили сильные мира сего - этот вот суд. А дальше произойдет что-нибудь
счастливое в его жизни - амнистия, вновь вскрывшиеся обстоятельства,
обнаружившиеся нарушения процедуры суда... Да мало ли причин можно придумать,
чтобы выпустить на волю хорошего, нужного, верного человека! Было бы желание. А
желание найдется и напрасно, ох, напрасно Анцыферов так переживал, так терзался
и маялся, ерзая на жестокой, отполированной преступными задами скамье. Да,
унизительно, неприятно, тягостно, но не на всю ведь жизнь сажают его за решетку,
на годик-второй, да и то вряд ли...
Пафнутьев заметил - Невродов встречает его неизменно настороженно, каждый
раз ожидая какой-то Новой опасности. И даже успешное завершение операции против
Анцыферова не успокоило его, скорее наоборот - ещё больше обеспокоило, поскольку
Пафнутьев останавливаться на достигнутом не собирался. Но тот несмотря ни па
что, был благодарен областному прокурору за то, что тот не отказывал и помощи,
соглашался и выслушать его, и проникнуться его новыми затеями. Это уже было
немало, требовать большего даже и неприлично.
Пока Пафнутьев с наигранным оживлением пересекал кабинет, Невродов с
усилием поднялся, протянул руку и даже просипел что-то приветственное.
- Рад видеть, Валерий Александрович! - воскликнул Пафнутьев.
- Да ладно тебе, - ответил Невродов и, шевельнув рукой в воздухе, показал
на стул. - Садись.
- Премного благодарен! - отчеканил Пафнутьев.
- Когда ты, входишь вот такой... Оживленный да радостный, я начинаю бояться,
- улыбнулся Невродов. - Не забываешь ты меня, не забываешь, - произнес он не то
с укором, не то с благодарностью.
- На всю жизнь мы теперь повязаны, Валерий Александрович.
- Не говори так... Не все слова можно прокурору произносить. У нас
своеобразное восприятие действительности.. И никакие слова не могут для нас
звучать шутливо.
- Виноват, - охотно повинился Пафнутьев. - Исправлюсь.
- Вот смотрю я на тебя, Павел Николаевич, и думаю... Что тебя на этот раз
привело... Анцыферова с Божьей помощью упрятали лет на десять...
- Неужели отсидит?
- Конечно, нет. Годик помается, ну может, два... Никак не больше. Выпустят.
Учтут хорошее поведение, прошлые заслуги, друзья помогут, деньги помогут, я
помогу...
- Не понял? - вскинулся Пафнутьев.
- Да у тебя, - Невродов досадливо отвернулся. - Все ты понял. Напишу
представление о снижении меры наказания... Назвать причины? Не буду. Мое
представление будет рассмотрено и удовлетворено. Приедет Анцыферов и первым
делом ко мне явится, с благодарностью. И я не считаю, Павел Николаевич, что в
моем поведении будет что-то предосудительное... Нет. Искренне все это проделаю.
Ведь, честно говоря, десять лет для него многовато... Десять лет никто не
выдерживает. Устранили опасность, и ладно... Излишняя жестокость ни к чему... А?
- Пусть так, - согласился Пафнутьев.
- Из обоймы мы его на какое-то время вышибли, а что дальше будет,
посмотрим... В любом случае. вернется другой человек. Даже год, Павел Николаевич,
даже год заключения меняет человека. Говори, что нужно?
- Ордер на обыск.
- Кого обыскивать собираешься?
- Лучше вам этого не знать. Я сам впишу фамилию.
- Есть только один человек, фамилию которого я не решаюсь вписать своей
рукой, - проговорил негромко Невродов, испытующе глядя на Пафнутьева. - Надеюсь...
- Не надейтесь. Именно его я и собираюсь потревожить.
- Так... И хочешь сделать это официально?
- Как получится, - беззаботно ответил Пафнутьев. - Я бы мог и без ордера...
Но с ним спокойнее. Когда в нем отпадет надобность, я верну, чтоб не было лишних
разговоров.
- Рискуешь, Павел Николаевич.
- А! Семь бед одна ответ, как говорит один мой знакомый.
- Почему одна? - усмехнулся Невродов.
- Голова потому что одна. - Зачем мне вообще об обыске сообщаешь?
- Чтоб не обиделись... И потом... Мне тоже страшно, Валерий Александрович.
Хочется хоть что-нибудь, за спиной иметь. Хоть бумагу какую-нибудь... Для
поддержки штанов. Один ведь, совсем один, Валерий Александрович.
- Ты же знаешь мое положение... Этот человек...
Невродов замолчал.
- - Он ещё не зачастил к вам?
- Он зачастил в другой кабинет, повыше... Есть, такие сведения. Тебя это не
смущает?
- Подстегивает.
- В другие времена тебе бы цены не было, Павел Николаевич.
- Придут и другие. Тогда вспомните обо мне.
- Вспомню... Если сам уцелею.
- Есть сомнения?
- Никаких сомнений, Павел Николаевич! - с неожиданной силой проговорил
Невродов. - Никаких сомнений. Только железная уверенность в том, что" уцелеть
никому не удасться. Ни мне, ни тебе. Идет массовая криминализация всей страны на
всех уровнях. Я повторяю, Павел Николаевич - на всех уровнях. Идут последние
схватки. И мы с тобой, хорошие ли, плохие ли, мы с тобой - последние воины.
Полководцы продались, армия разбежалась но коммерческим киоскам, по бандам, по
зарубежным курортам. В лесах остались последние воины. Ты слышал историю о том,
как через тридцать лет после воины на каких-то островах, в каких-то джунглях
нашли полуодичавших, состарившихся японцев, которые продолжали воину? Ты слышал
об этом?
Невродов вынул платок и; не стесняясь гостя, вытер глаза. Встав, он отошел
к окну, пытаясь справиться с волнением. Пафнутьев слышал, как Невродов тяжело
несколько раз вздохнул, восстанавливая дыхание, и, наконец, вернулся к столу. -
Прост... Бывает. Нечасто, но бывает.
- Бывает, - согласился Пафнутьев и замолчал, не чувствуя за собой права
выражать понимание более многословно.
Повторяю, дорогой Павел Николаевич... Мы с тобой последние воины. Обреченные
воины. Тем японцам ещё повезло, они выжили. И им было что защищать. А нам с
тобой защищать нечего. В этом самое страшное. Нет страны, нет закона, нет права.
Согласен?
- Hет.
- Почему? - Невродов даже удивился.
- Все есть... И страна, и право. И пока я живой, она продолжается. В
джунглях или в городских подворотнях, но продолжается.
- Ты видел расстрел Белого дома?
- Американцы показали.
- Вопросы есть?
- Нет, все ясно. Есть просьба.
- Давай.
- Нужен ордер на обыск.
- Что будешь искать?
- Не знаю... Найду - поделюсь.
- Поделись, - Невродов выдвинул ящик стола, вынул бланк, сходил к сейфу,
покопавшись там, нашел печать, жарко и шумно дохнул на резиновый кружочек и с
силой прижал к бланку. Пафнутьев даже испугался, не треснет ли стекло под таким
весом. - Фамилию и прочее впишешь. Сам и распишешься... Не очень разборчиво.
Бумага хорошая, сработает в случае чего... Ты уж на меня зуб не имей... Я объяснил.
Зато и от тебя не требую обоснований.
- Понял.
- Уговор прежний.
- Напомните, - не сразу понял, о чем идет речь Пафнутьев.
- Если победа - это моя победа, если поражение...
- Заметано, - Пафнутьев спрятал в карман ордер.
- Один совет, если не возражаешь?
- Давайте.
- Осторожнее. У него ребята отчаянные. Пойдут на вес.
- Быстрота и натиск, - ответил Пафнутьев, поднимаясь.
- Ну-ну. - поднялся и Невродов. - Постой... Тебе ведь нужны люди?
- За тем и приходил.
- Что ж молчишь?
- Робею, - Пафнутьев беспомощно развел руками.
- Когда понадобятся?
- Не скажу.
- Не понял? - насторожился Невродов.
- Победа ваша, поражение мое. А не решения принимать и сроки назначать.
Много раз Пафнутьева выручала полнейшая, вызывающая откровенность. В самый
неожиданный момент, когда все пытались друг друга перехитрить, скрывая замыслы и
помыслы, он вдруг признавался в нотах, в которых люди сами себе не признаются. И
этот его ход ломал сложившееся положение, поговорив, что не верили люди в
откровенность и принимали его слова за ещё более хитрый ход. Пафнутьев знал -
откровенность сильное оружие, которое действует безотказно в схватке с суровым
начальством, бестолковым подчиненным, любимой женщиной. Как-то Таня спросила
его, почему он к ней все-таки ходит, хотя и не слишком часто.
- Другие прогоняют, - ответил Пафнутьев. Таня рассмеялась, он тоже
усмехнулся, напряжение было снято, но оба знали, что шуткой тут и не пахло, он
ответил чистую правду.
О, как часто мы принимаем за шутки самые сокровенные, заветные слова
ближнего. И ведь знаем, прекрасно знаем, что не шутка это, что о наболевшем
разговор, что это крик о помощи, если уж на то пошло... А мы весело смеемся,
похлопываем по плечу, дескать, молодец! И сбегаем, пряча глаза, и машем
прощально рукой, дескать, рад был повидать. Потому что если отнестись к его
словам как они того заслуживают, как мы их поняли, ведь поняли все-таки, то
придется выслушать ещё много чего, придется принять участие в бедах этого
человека, в его болях, в его спасении. А на это у нас нет ни сил, ни времени. Да
и желания, если откровенно, тоже нет. Своих бед хватает, свои бы печали
разгрести, самого бы себя понять и утешить. Какое участие, какое спасение...
Господи, на новогоднюю открытку не хватает сил и духа.
Невродов некоторое время сидел молча, набычившись, исподлобья глядя на
Пафнутьева и, наконец, опустил глаза и этим как бы смирился.
- Ладно... Понял. Может, ты и прав. Когда надумаешь, позвони. Моему заму. Ты
с ним уже работал. Я его предупрежу. Люди будут наизготовке. Много не дам, но
парочку, тройку...
- Вполне достаточно! Спасибо, Валерий Александрович.
- Полчаса дашь им на сборы?
- Полчаса? Дам.
- И то ладно, - просипел Невродов; - И это...
Будь осторожен... Впереди война в городских подворотнях. Иди! - Невродов в
прощальном жесте поднял руку.
- До скорой встречи! - с подъемом произнес Пафнутьев, но дались ему эти
слова. Из последних сил попрощался.
Вся Россия, все её разношерстное народонаселение носится с сумками,
чемоданами, авоськами и рюкзаками - вдруг чего-то удасться купить подешевле,
вдруг повезет выменять, украсть, обдурить. То ли мешок картошки подвернется,
который пьяница выволок из собственного подвала и отдает за бутылку водки, то ли
моторчик с завода, то ли пачку пельменей через забор мясокомбината, то ли кусок
сала у хохлушки.
А ещё многотысячные челноки с безразмерными полосатыми сумками шастали по
всему белому свету - в Польшу и Китай, в Арабские Эмираты и в непонятную страну
Таиланд, известную маленькими, издалека кажущимися прекрасными и очень
недорогими женщинами, которые даже наших мешковатых соотечественников, говорят,
готовы приголубить, не замечая их сексуальной пугливости. Маленькие, как
детишки, таиландки соглашались не замечать их шахтерских, металлургических,
шоферских ухваток, не очень-то ценимых в международных борделях на берегах
теплых морей и океанов. Они щебетали птичьими своими голосами, улыбались,
струились темными своими тельцами и работали, работали, работали...
Но речь не об этом, речь о польских полосатых сумках, которые в сложенном
состоянии помещаются в карман, а в наполненном вмещают неимоверное количество
китайских пуховиков, населенных китайскими же косоглазыми блохами, польских и
турецких одноразовых свитеров, пересохших и непригодных к употреблению немецких
конфет, прочего хлама. Кто-то изловчился даже запихнуть среди этого барахла
особенно полюбившуюся таиландку. И ничего, довез, ни одна таможня не обнаружила.
Таскают все это тряпье с международных свалок потные российские мужики,
неизбалованные российские бабы, наслаждаясь свободой рыночных отношений...
Ну, да ладно, речь не об этом, речь о польских полосатых сумках, с
которыми новые русские осваивают околосолнечное пространство. С такой вот
сумкой, но не самого большого, конечно, размера, шел Пафнутьев на операцию -
брать берлогу Байрамова на девятнадцатом этаже гостиницы "Интурист", где тот
снимал целый этаж. Самого Байрамова в гостинице в данный момент не было - он
проводил на телевидении гуманитарную акцию под названием "Коммерсанты -
калекам". Из очередной поездки в Германию Байрамов привез никелированную
инвалидную коляску и намеревался на глазах у всего города вручить её какому-то
особо выдающемуся инвалиду. Город захлебнулся от восторга и умиления, тогда
Байрамов собственноручно выкатил сверкающее сооружение из-за кулис, подтолкнул к
человеку, сидевшему на низенькой табуретке с приделанными шарикоподшипниками -
на таких колясках разъезжали по стране безногие инвалиды сразу после войны.
Оказывается, они до сих пор разъезжали на этих безногих табуретках с
шарикоподшипниками по углам. Но вот появился Байрамов и привез нечто совершенно
невообразимое. Пафнутьев вышел на операцию в тот момент, когда на экране
телевизора Байрамов с широкой золотозубой улыбкой лобызал ошалевшего от счастья
калеку.
- Пора, - сказал Пафнутьев и вместе с Андреем вышел в осеннюю дождливую
ночь.
Конечно, затея Пафнутьева выглядела безнравственно, потому что шел он не
только против коммерсанта, но и против общее! венного мнения, которое свято
относилось к памяти героев войны. Но, погрустив и поколебавшись, Пафнутьев
отменять операцию не стал.
Стемнело и в свете уличных фонарей было видно, как сверху сыпется мелкий
дождь. Улицы были пусты - все сидели у телевизоров и слушали рассказ Байрамова о
том, сколько мужества ему пришлось проявить, когда он тащил эту злополучную
коляску через три границы, через три государства, тащил, не жалея ни сил, ни
денег. Но пустота на улицах облегчала задачу Пафнутьеву. Он знал, когда передача
начнется, знал, когда закончится, знал что в конце опять слово будет
предоставлено Байрамову. Значит, и он, и вся его охрана будет на телецентре.
Пафнутьев шел не торопясь, изредка поднимая голову и подставлял лицо под
мелкий холодный дождь. Чувствовались близкие холода. Андрей шел рядом и его
сегодня невозможно было отличить от преуспевающих киоскеров - кожаная куртка,
рябые зеленоватые штаны, мягкие туфли. Все дорого, все достойно и не стесняет
движений.
Когда они подошли к машине, их уже ждал Худо-лей с сумкой, наполненной
фотоаппаратами, объективами, вспышками.
- Проговорим ещё раз, - сказал Пафнутьев, когда все расселись в машине.
- Не надо, Павел Николаевич. - сказал Андрей, трогая с места. - Все ясно.
Импровизация - мать успеха.
- А отец успеха - я, - заметил Пафнутьев. - Импровизируйте сколько угодно,
но в рамках. А рамки очерчу. Двое, а то и трое телохранителей сейчас на
телевидении, мне уже доложили.
- Там есть наши люди? - удивился Худолей.
- Наши люди есть везде, где в этом есть надобность, - заметил Пафнутьев. -
Идем дальше... Они пробудут там ещё не меньше часа. Кто-то споет, кто-то спляшет,
Байрамов расскажет о своих планах по спасению города.. И так далее.
- В гостинице сечь наши? - спросил Андрей.
- Двое. Вся обслуга там наверняка куплена, но горничную и дежурную по
этажу наши люди уже блокировали. Задача - проникнуть в номер, устроить хороший
шмон и скрыться. Вопросы есть?
- Вопросов нег, приехали, - сказал Андрей, втискиваясь среди других машин,
сверкающих влажными крышами, разноцветными отражениями рекламных букв.
Все трое некоторое время стояли прижавшись спинами к машине - мимо
проходила стая возбужденных юнцов в кожаных куртках и великоватых штанах.
Молодежь сбивалась в стаи, злобно-недовольные всем на свете, поскольку им по
телевизору показывали роскошную жизнь на Багамских, Канарских, греческих
островах, а у них этой жизни не было. Юнцы воспринимали это как вопиющую
несправедливость и отправлялись на улицы сводить счеты с миром.
- Пронесло, - перевел дух Пафнутьев, когда стайка оказалась позади. -
Вперед и с песней, - н он первым зашагал к гостинице.
Это было едва ли не самое высокое здание города и с верхних этажей
"Интуриста" были видны все окраины до самого леса, до полей и озер. Наверно,
Байрамову было приятно обозревать город, которым он намеревался овладеть, его
окрестности, вплоть до туманных далей горизонта. Не зря же он выбрал именно
девятнадцатый этаж, самый верхний Выше располагались только технические,
лифтовые и прочие службы.
- Со мной, - невозмутимо проговорил Пафнутьев преградившему ему путь
омоновцу в маскировочном костюме и с укороченным автоматом на груди. Тот
отступил, пропуская решительно шагавшую троицу Пафнутьев знал расположение
лифтов и сразу направился к кабинкам. Они успели проскочить в последний момент.
Кто-то ещё бежал к лифту, но Пафнутьев нажал кнопку девятнадцатого этажа и двери
захлопнулись. Снаружи раздались вопли возмущения, но сегодня они только
позабавили его.
Лифт остановился. Мало кто поднимался на такую высоту, этаж был почти
полностью изолированным. Весь его арендовал Байрамов и уже сам распоряжался
номерами - кому-то сдавал, кого-то поселял. Администрация гостиницы не
вмешивалась, получая деньги, другие знаки уважения и признательности.
- Вам кого:
- поднялась дежурная с готовой улыбкой, поскольку сюда поднимались только
добрые знакомые Байрамова, его люди.
Пафнутьев осмотрелся - в креслах развалились два человека в серых
костюмах, - невродовские ребята. Они знали свою задачу - никто не должен
покинуть этаж, пока Пафнутьев будет в номере Байрамова, никто не должен
позвонить отсюда и, конечно же, никто не должен помешать Пафнутьеву заниматься
своим делом.
- Байрамов у себя? - спросил Пафнутьев.
- Его нет... Что-нибудь передать? - дежурная мужественно перекрыла вход в
коридор собственной грудью, неплохой грудью, как успел заметить Пафнутьев, явно
предназначенной для других надобностей.
- Ничего не надо передавать. Кто у него в номере?
- Не знаю... Дело в том, что... А вы, собственно, кто? - спросила дежурная уже
с холодком.
- Госбезопасность, - Пафнутьев вынул красную книжечку и, развернув,
показал её дежурной. И тут же снова сунул в карман, не дожидаясь, пока она
прочтет там хотя бы слово. - Покажите его номер, - Пафнутьев легонько взял
дежурную под локоток и подтолкнул в коридор. - Попросите открыть... Ясно?
- Извините, но я не могу...
- Придет Байрамов и мы все ему объясним. Эта дверь? Стучите.
Побледневшая дежурная с крашеными волосами и вздыбленной грудью была в
растерянности. Она посмотрела на Пафнутьева, хотела было отступить от двери, но
наткнулась на Андрея. Как ни странно, но наибольшее впечатление произвели на неё
слова Худолея.
- Давай, цыпонька, давай, - проговорил он шепотом.
Женщина капризно передернула полноватыми плечами, поправила форменный
пиджак и, помедлив ещё секунду-вторую, постучала.
- Кто? - послышалось из номера.
- Это я... Вера.
- А... Входи, дорогая, - дверь распахнулась и Пафнутьев увидел перед собой
Амона. У того реакция оказалась быстрее и пока Пафнутьев справился с
неожиданностью, тот попытался снова захлопнуть дверь и наверняка захлопнул бы
её, если бы не Андрей - тот успел подставить ногу. Вдвоем с Пафнутьевым они
налегли на дверь и сумели оттеснить Амона. Тогда тот бросился в глубину номера,
скрылся в другой комнате и выскочил оттуда через секунду уже с пистолетом в
руке. Но Андрей рассчитал, что не было у Амона времени передернуть затвор.
Бросившись вперед, он в прыжке свалил Амона на пол, вывернув вверх руку с
пистолетом. Амон хрипел, извивался всем телом, из груди его вырывались гортанные
звуки, похожие на клекот горного орла.
Обернувшись, Пафнутьев увидел прижавшуюся к стене дежурную, у распахнутой
двери в коридоре стояли невродовские ребята. Он осторожно вывел дежурную из
номера, передал её на попечение оперативникам и закрыл дверь.
- Побудьте с женщиной, - сказал он им на прощание.
Амон лежал на ковре, дыхание его было частым, прерывистым, глаза смотрели
в потолок, но он не поднимался, хотя Андрей уже оставил его в покое.
- С ним все в порядке? - спросил Пафнутьев.
- Да, он молодец... Крепкий мужчина. Настоящий джигит.
- Начинаем, - произнес Пафнутьев, разворачивая полосатую сумку. - Похоже,
кабинет у него дальше, - и Пафнутьев шагнул в следующую комнату. - Ты
присматривай за ним, - обернулся он к Андрею. - И ты начинай, - эти слова
относились уже к Худолею, который после схватки Андрея с Амоном все ещё пребывал
в некоторой растерянности.
Войдя в кабинет Байрамова, Пафнутьев осмотрелся. У окна стоял большой
письменный стол из черного дерева, у стены шкаф с аккуратно разложенными
папками. И он, не медля больше, все папки, блокноты, записные книжки, отдельные
листки бумаги начал сваливать в свою сумку. Покончив с ящиками стола, перешел к
шкафу, опустошив его полки, взялся за подоконник, па котором тоже были сложены
какие-то доку меты.
Сгребя в сумку все бумаги, которые только были в номере, Пафнутьев
оглянулся. Взгляд его упал на небольшой сейф, стоявший в самом углу. Пафнутьев
попробовал сдвинуть сейф с места - он оказался незакрепленным. Тогда, крякнув,
поднял сейф и выволок в большую комнату, где все ещё лежал Амон, разбросав руки
в стороны.
- Пора сворачиваться, - Пафнутьев только сейчас обратил внимание на
метавшегося по номеру Худолея. Тот фотографировал все, что попадалось на глаза -
разметавшегося на ковре Амона, письменный стол, сейф, даже в туалет заглянул,
хотя в этом и не было большой надобности. Но беспорядочные метания Худолея
неожиданно принесли богатый улов - отогнув угол ковра, он увидел с десяток
плоских конвертов с документами. К ним тут же устремился Пафнутьев,
обрадовавшись находке. И вдруг Худо-лей, стоявший на коленях с фотоаппаратом,
почувствовал сокрушительный удар по голове - это изловчился Амон. Он попытался
даже было встать, но Андрею пришлось опять выключить Амона на некоторое время.
После этого он отволок обмякшее тело Худолея н ванную и подставил его голову под
струю холодной воды. Через некоторое время Худолей застонал.
- Оживаешь? - удовлетворенно спросил Андрей.
- Ожить-то я ожил, но боюсь, ребята, это вам дорого обойдется.
- Рассчитаемся, - Пафнутьев сразу понял, что имеет в виду Худолей.
- И сегодня же, - продолжал тот чуть окрепшим голосом.
- Если выберемся отсюда.
Ладно, довершайте свое дело, а я уж как-нибудь очухаюсь, - и Худолей с
трудом поднялся на подгибающихся ногах.
В какой-то момент обернувшись на лежащего Амона, Пафнутьев вдруг увидел,
что тот внимательно наблюдает за ним сквозь прижмуренные веки. Значит, он уже
пришел в себя, но не подает вида. И шальная мысль пришла Пафнутьеву в голову.
- Ты по добил его совсем? - спросил он у Андрея и незаметно подмигнул,
давая понять, что разговор имеет и второй смысл.
- Выживет, - Ответил Андрей.
- Через час придет в себя?
- Настоящий джигит... Может и раньше...
- Надо бы позвонить прямо отсюда, как ты смотришь?
- Можно и отсюда, - ответил Андрей, не понимая, что затеял Пафнутьев.
Пафнутьев подошел к диковинному телефону, стоявшее на столике у стены. Он
знал хитрости этого аппарата, - он записывал номера, по которым звонят сюда, по
которым звонят отсюда, вообще записывает все разговоры, "которые состоялись в
течение дня. Следовательно, и о его звонке, и весь разговор до последнего слова
Байрамов будет знать не более чем через час.
- Кому звонить собираешься? - спросил Худолей, появившись из ванной с
мокрыми волосами, с которых ещё стекали тонкие струйки воды. Спросил, не зная
даже того, что своим вопросом подыграл Пафнутьеву.
- Заказчику, - Пафнутьев пожал плечами. - Задание выполнили, с делом
справились, пусть готовит звезду.
- На звезду надеешься? - спросил Худолей. И этот его вопрос оказался
кстати.
- Обещал, - ответил Пафнутьев. - Сам сказал - сделаете все как надо,
изымите все, что надо, звезда за мной. - и Пафнутьев набрал номер приемной
генерала Колова, подождал, пока секретарша возьмет трубку. - Зоя? Привет!
Пафнутьев тебя тревожит!
- Я тебе уже говорила, Пафнутьев, что ты меня никогда не тревожил. Опять
за свое?
- Ладно, разберемся... Геннадий Борисович у себя? - Пафнутьев знал, что
Колов уехал на дачу не менее двух часов назад. - Нет? Мы же договорились, что он
будет ждать моего звонка... Ну, ладно, что же делать... Будь добра, передай ему, что
звонил Пафнутьев. Скажи, что задание выполнено, что у меня все в порядке. Дело
сделано. Добычу передам ему завтра.
- Скажу, почему не сказать... Он, кстати, сегодня действительно задержался,
- невольно подыграла Пафнутьеву и Зоя. Везло, везло в этот вечер Павлу
Николаевичу, авантюристу и правонарушителю.
- Все правильно, он ждал моего звонка, - подхватил Пафнутьев неожиданную
подачу. - Скажи, что с него причитается. Он мне кое-что обещал.
- Обещанного три года ждут.
- Да нет, обещал пораньше... Ладно, Зоя... До скорой встречи, - и Пафнутьев
поспешно положил трубку, опасаясь, что Зоя неосторожным словом разрушит его
хитроумный план. Бросив взгляд в сторону Амона, Пафнутьев убедился, что тот
действительно пришел в себя и слышал каждое его слово. - Уходим, ребята. Уходим,
а то генерал задаст мне трепки, если нас здесь застанут, - и Пафнутьев первым
вышел в коридор. Он нес сумку с бумагами, Андрей поднял на плечо сейф, Худолей
на ходу застегивал сумку с фотопрннадлежностями.
Дежурной на месте не было, не увидел Пафнутьев и невродовских ребят -
видимо, успокаивали женщину в служебной комнате. Только проходя мимо стойки
Пафнутьев увидел одного из оперативников в глубоком кресле - тот сидел перед
мелькающим экраном телевизора, на котором бесновались полуголые мужики, орали
хриплыми голосами и дергались так, будто трахали какую-то живность. Бросив
взгляд на Пафнутьева, человек в кресле еле заметно кивнул и снова повернулся к
телевизору.
С лифтом повезло - он подошел через минуту, распахнул железные створки и
без помех доставил разбойную компанию в вестибюль. Омоновский пост и на этот раз
не обратил на них внимания и только тогда Пафнутьев догадался - Невродов помог.
Пробежав под дождем к машине, они погрузили в неё всю свою добычу и, не теряя
больше ни секунды, отъехали.
- Сколько мы потратили времени? - спросил Пафнутьев.
- Двадцать семь минут, - ответил Андрей.
- Неплохой показатель, - заметил Худолей. - Если не считать понесенных
жертв. Но при победе не принято считать жертвы, - добавил он бесконечно
печальным голосом.
- Куда едем? - спросил Андрей.
- Да вот забросим нашу жертву домой... Пусть его там молоком отпаивают.
- Ни фига, ребята! - с неожиданным напором произнес эксперт. - Молоком не
отделаетесь? Моей жизни грозила опасность, а вы мне молоко?! Мы так не
договаривались!
- Успокойся, - проворчал Пафнутьев. - Береги силы. Очень много слов
произносишь. Так и быть, заедем куда-нибудь по дороге, возьмем пару бутылок...
- На каждого! - успел вставить Худолей.
- Андрей не пьет.
- А я его и не имел в виду, - сказал Худолей, вскидывая голову на спинку
сидения - силы у него все-таки были на исходе.
- Надо было бы все-таки взять этого Амона.
- По правилам - да. Но тогда вылезла бы вся незаконность кашей операции.
- Так наш налет незаконный? - встрепенулся Худолей. - Ты же говорил, что у
тебя есть ордер на обыск?
- Говорил.
- Значит, врал?
- Да есть ордер, есть... Но я не могу его нигде предъявить. Ордер
внутреннего потребления.
- Это как? - продолжал допытываться Худолей.
- Ну... Например, внутри этой машины, - усмехнулся Пафнутьев. - Тебе я могу
предъявить этот ордер, Андрею, сам могу на него полюбоваться...
- Он что, ненастоящий? Поддельный? Фальшивый?
- Заткнись. - устало проговорил Пафнутьев. - Если замолчишь, возьмем три
бутылки.
- На каждого, - уточнил Худолей и снова потерял сознание.
И наступил час, когда Андрей ясно понял, что хочет видеть Вику. Он набрал
её номер, но никто не ответил. Через полчаса снова позвонил и снова в ответ
раздались лишь долгие протяжные гудки. Их размеренность и безответность
создавали ощущение несчастья. Может быть, у кого-то другого они создали бы
другое настроение, более радостное, но жизнь в последнее время приучила Андрея
ждать беды. Это состояние было тягостным, но он привык к нему, как к чему-то
естественному. Так люди привыкают к бедности, к зависимости, привыкают к
затяжной болезни - и избавиться от неё не удается, и не добивает до конца.
Андрей прошелся по квартире, постоял у окна, вернулся к телефону - в
квартире Вики никто не поднимал трубку.
- Что-нибудь случилось? - спросила мать, заметив его нервозность, которая
проявлялась довольно, - своеобразно - движения Андрея делались замедленными, в
них появлялась тягучесть, ленца.
- Не должно, - ответил он невпопад. Он опасался произносить что-то
определенное, отвергающее или утверждающее. Мягкая манера поведения,
замедленность в движениях вызывали невнятность и неопределенность в словах. Он
ни на чем не настаивал, ничего не отрицал, ограничиваясь незначащими словами,
которые можно было истолковать как угодно.
- Что-то эта девушка... Вика её зовут? Перестала звонить... Вы не поссорились?
- Мало ли, - ответил Андрей, и непонятно было, относились эти слова к нему
самому, к Вике ли, или к каким-то неведомым обстоятельствам.
Тревога в душе Андрея росла и он снова позвонил. Телефон молчал. Набрал
прямой номер Пафнутьева - тоже никакого ответа. Тогда, не колеблясь больше,
прошел в прихожую, нащупал в полумраке куртку, наощупь взял с крючка шлем,
перчатки. Все это он проделал не торопясь, но в медлительности таилась
неотвратимость. Он представлял собой запущенный механизм, остановить который уже
невозможно. Андрей понимал, что поспешность даст выигрыш в минуту-вторую, но она
же грозила и неприятностью куда большей - что-то забыть, упустить, не
предусмотреть. Андрей остановился, подумал, не взять ли какое оружие... Но нет,
ничего не взял, решил, что так будет лучше. Без оружия он неуязвимее. Только он
сам, его руки, ноги, его мотоцикл и решимость.
- Далеко, Андрюша? - спросила мать, остановившись в дверях. Она тоже
усвоила манеру общения с сыном, которая сводилась к таким вот коротким вопросам,
коротким ответам.
- К Вике заскочу.
- А позвонить?
- Не отвечает.
- В это время она бывает дома...
- Бывала, - поправил Андрей.
- Что-то случилось?
- Я ненадолго, - Андрей оглянулся на мать, махнул рукой. - Узнаю, что там.
И на мотоцикл он садился, не торопясь, с замедленной основательностью.
Поерзал на сидении, подвигал плечами, стараясь лучше влиться в куртку и,
наконец, включил мотор. И начиная с этого момента больше не сдерживал себя.
Скорость набрал на первых же пятидесяти метрах, шутихой выскочил на проспект,
так что от него в разные стороны шарахнулись два слабонервных "жигуленка".
У дома Вики он был через пять минут. Где-то позади остались визги
тормозив, свистки гаишников, проклятия прохожих, отшатывающихся при виде
бешеного мотоцикла. Все это сейчас не имело для Андрея никакого значения. Он уже
испытывал нечто похожее, когда надо было вот так же носиться по городу и
окрестностям в отчаянной надежде успеть изменить, спасти. И вот все повторяется,
все начинается сначала. Прежний опыт подсказывал, что и сейчас он не сможет
ничего изменить.
Поздно, поздно, поздно, - стучало в висках. Но это нисколько не влияло ни
на его планы, ни на поведение. Он просто отрабатывал вариант, независимо от
того, каков будет результат. Во двор Андрей въехал спокойно, так что даже у
случайной старушки, вышедшей с мусорным ведром, не возникло желания затаиться,
переждать опасность. В подъезд вошел, не торопясь, все с той же ленивой
тягучестью. Со стороны могло показаться, что он никуда не спешит. Но сейчас уже
ничто не могло его остановить. И что бы ни произошло, он продолжал бы вот так же
вроде бы неторопливо, но не теряя ни секунды отрабатывать свой вариант, который
можно было бы назвать одним словом - "Вика".
На площадке стояли мужчина и женщина. Когда лифт подошел, Андрей
невозмутимо отвел рукой мужчину в сторону, вошел в кабину и захлопнул за собой
дверь. Мужчина от такой наглости онемел, вопросительно посмотрел на женщину -
ты, мол, понимаешь что-нибудь?
- Ни фига себе, - пробормотала она рассеянно. - И такое, оказывается, уже
бывает.
На девятом этаже Андреи вышел из лиф га, оставив дверь открытой. Подошел к
квартире Вики и удовлетворенно кивнул, увидев, что замок взломан. Толкнул дверь
- она со скрипом подалась. Медленно, стараясь ступать бесшумно, вошел в
квартиру. Ни единого шороха он не услышал, не почувствовал и чужого дыхания-.
Дыхание в таких случаях, особенно сдерживаемое дыхание, он улавливал хорошо, он
просто его чувствовал. В комнате он увидел разбросанные вещи, сдвинутую в
сторону кровать, осколки стекла на полу. Обойдя всю квартиру, Андрей убедился,
что каких-то явных признаков, позволяющих понять, что именно произошло, не было.
Разве что кровать... На светлом покрывале отпечатались четкие следы грязных подошв
- кто-то прошелся прямо по покрывалу...
- Так, - это было единственное слово, которое произнес Андрей. Бросив от
дверей внимательный взгляд на квартиру, он вышел и притворил за собой дверь, из
которой торчали вывороченные внутренности замка. Дверь в лифт все ещё была
раскрыта и снизу доносились гулкие удары. Внизу все ещё стояли мужчина и
женщина. - Извините, - сказал Андрей. - Иначе было нельзя.
Через семь минут он шел по коридору прокуратуры. Кабинет Пафнутьева был
заперт. Он постучал, зная привычку хозяина иногда запираться. Никто не ответил.
Пафнутьева в кабинете не было, это ясно.
- На совещании у областного прокурора, - пояснила секретарша. - Будет часа
через два. Если вообще будет, - она взглянула на часы. - Скорее всего, сразу
домой поедет.
- Его можно позвать к телефону?
- С совещания? - удивилась секретарша. - Вряд ли, не принято.
- А если попробовать?
- Лучше поехать туда... Из приемной и вызовете.
- А если произошло что-то чрезвычайное?
- Он узнает об этом не от меня, - улыбнулась девушка.
- Тогда от меня, - проворчал Андрей себе под нос уже в коридоре.
Снова мокрая дорога, лужи, скорость. В приемной областного прокурора он не
застал ни единой души. Зная, что совещания не бывают короткими, секретари ша
ушла. Андрея охватило состояние, которое бывало у него очень редко - он
почувствовал, что нет сил, приличий, обстоятельств, которые могли бы его
остановить. Он сделает то, что требуется в данный момент.
Подойдя к обитой черным дерматином двери, он открыл её, вошел в тамбур,
толкнул следующую дверь и шагнул на алую ковровую дорожку, которая вела к столу
прокурора Невродова. В кабинете было полно людей. При его появлении все смолкли
и повернулись к Андрею, ожидая, что он скажет. Где-то среди всего этого обилия
лиц он увидел и физиономию Пафнутьева, совершенно невозмутимую.
- Что, Андрюша? - Пафнутьев сам пришел ему на помощь.
- Простите... Павел Николаевич... Я должен сообщить вам нечто важное.
- Говорите всем, - просипел Невродов, - Вы все здесь любопытные.
- Павел Николаевич, - повторил Андрей.
Невродов развел руками, Пафнутьев поднялся и вслед за Андреем вышел в
приемную.
- Вика пропала, - сказал Андрей. - Телефон молчит, квартира взломана, все
в беспорядке...
Пафнутьев некоторое время молча смотрел на Андрея, потом опустился на
первый попавшийся стул, рядом присел Андрея, - Ты сам видел?
- Я только что от нее... Вернее, из её квартиры.
- И ни милочки, ни записочки?
- Замок вывернут и болтается на одном шурупе.
- Так серьезные люди не работают... Если дверь взломана так бездарно, то...
- То что? - не выдержал Андрей.
- В этом видится нечто обнадеживающее.
- А мне ничего хорошего в этом не видится!
- Она звонила мне час назад. Мы нормально поговорили. У неё все было в
порядке.
- А мне она не звонила! - Андрей если и не сорвался, то был совсем близок
к этому.
- Значит, не заслужил, - рассудительно заметил Пафнутьев.
- Как быть?
- Она собиралась в общежитие... К однокурсникам... Может быть, стоит
заглянуть?
- Павел Николаевич! - заорал Андрей уже не сдерживаясь. - У неё взломана
дверь. Там следы схватки. Кто-то в ботинках топтался по кровати! А вы говорите о
каких-то однокурсниках!
Пафнутьев помолчал, глядя в пол и, словно приняв для себя решение,
произнес негромко:
- Значит так... Я должен вернуться на совещание.
- Какое совещание?! Павел Николаевич!
- Андрей, - Пафнутьев положил ему руку на плечо. - Слушай меня
внимательно... Сейчас я вернусь на совещание. Долго там не задержусь. Команду о
квартире дам. Сам подъеду. Через десять минут там будет опергруппа. То есть,
работа начнется немедленно. Тебе лучше дождаться меня здесь.
Андрей смотрел на Пафнутьева с удивлением, словно не понимая даже, что он
говорит. И когда дверь за Пафнутьевым закрылась, продолжал сидеть в полной
растерянности - он не ожидал, что Пафнутьев отнесется к его сообщению так
спокойно. Андрей порывисто встал и вышел из приемной. Уже сидя в кабинете
Пафнутьев услышал, как взревел мотоцикл но дворе прокуратуры. И удовлетворенно
кивнул - все так и должно быть. Нечто похожее уже происходило с Андреем в
прошлом году. Похоже, что и сейчас результат будет тот же. Да, Пафнутьев знал -
результат для Андрея будет тот же. Хорошо это или плохо, печально или не очень...
- Что там? - спросил Невродов шепотом.
- Человек пропал.
- Кто?
- Женщина. Молодая, красивая женщина.
- С ними это случается, - пробормотал Невродов.
- Со всеми такое случается, - чуть слышно ответил Пафнутьев не то
Невродову, не то на собственные невнятные мысли. - То с тем, то с другим... А если
с кем не случалось, то обязательно случится...
Не сегодня, так завтра, - продолжал бормотать Пафнутьев, рисуя на листе
бумаги квадратики, кружочки, треугольнички...
- Надо уйти? - спросил Невродов.
- Побуду немного, - ответил Пафнутьев, не отрываясь от бумаги.
- А то смотри... Ничего нового ты уже не услышишь... А там, глядишь, и... -
Невродов умолк.
- Я уже там, - ответил Пафнутьев.
В город Андрей вернулся поздним вечером, объехав три базы отдыха
университета. Вики нигде не было и никто не знал, где она может быть. После
того, как цены на бензин подскочили в сотни раз, на дорогах стало свободнее,
почти пустынно, и Андрей без помех сделал чуть ли не полтысячи километров. По
городу, по тихим ночным улицам он ехал, уже соблюдая все правила движения, даже
те, которыми мог бы и пренебречь.
Усталости не чувствовал, но была внутри какая-то выжженность. Словно
живописное место, которое долго радовало и тешило душу, вдруг за один день
выгорело и теперь гуляют, струятся по нему только тонкие смерчи, гибкие и
прозрачные, смерчи из пепла и умерших желаний. Андрей направлялся к Пафнутьеву -
может быть, тому удалось что-то предпринять. Но не мог он не проехать и мимо
дома Вики, а проезжая, бросил взгляд на верхний, девятый этаж. Он уже собирался
было свернуть, но что-то остановило его. Снова посмотрел вверх - в окнах Викиной
квартиры был свет Андрей остановил мотоцикл, взглянул вверх внимательнее - и
лоджия освещены и кухонное окно теплилось знакомым розовым светом абажура.
- Оперы работают, догадался Андрей. Он решил заглянул:, в квартиру - может
быть, Пафнутьев там. Поднявшись на лифте, он пересек площадку и толкнул дверь.
Она открылась. Внутри негромко звучала музыка - это его удивило. Осторожно
пройдя прихожую, Андрей шагнул на спет и удивился ещё больше - у журнального
столика сидела Вика, а против нее, в знакомом низком кресле - какой-то парень.
На столе стояла бутылка красного вина, в литровой банке цветы, на проигрывателе
вертелась пластинка.
- Здравствуйте, - сказал Андрей.
Вика и парень улыбчиво обернулись, словно давно ждали его, а он все
задерживался и вот, наконец, объявился.
- Ха! - сказала Вика обрадованно. - А вот и Андрей! - Заходи, Андрюша,
присаживайся, - она похлопала узкой ладошкой по кровати рядом с собой. - А то мы
тут с достой немного заскучали.
Андрей молча стоял в дверях. Единственное, что он догадался сделать, это
снять шлем и перчатки. Слишком уж кошмарные картины виделись ему целый день,
чтобы вот так легко поверить в счастливое Завершение его поисков. Но перед ним
действительно сидела Вика и расслабленно улыбался длинный светловолосый парень.
- - Мне Павел Николаевич недавно звонил, - пояснила Вика. - Поэтому мы
тебя в общем-то ждали... Он сказал, что рано или поздно ты должен появиться.
- Так, - сказал Андрей и, сев на кровать, бросил на пол шлем и перчатки. -
Так. - повторил он, проведя ладонью по лицу. - Так...
- А меня ограбили, - просто сказала Вика. В её голосе было даже что-то
радостное. - Представляешь?
- Как ограбили? - не понял Андрей.
- Привожу - дверь взломана, вещи на полу, по Кровати кто-то пешком ходил...
Чего искали - ума не приложу. Час меня не было, представляешь? И за это время
управились Как, наверно, матерились, когда увидели, что моему телевизору больше
двадцати лет. - Вика рассмеялась. - Соседи хотели выбросить, но я упросила
отдать мне этого мастодонта. Только одну программу берет, - Вика снова
рассмеялась.
- А я тебя искал. - сказал Андрей, - Зачем?
- Зашел - замки взломаны... Подумал черт знает что.., - Да, я знаю, Павел
Николаевич сказал. Он приезжал сюда часа два назад. С какими-то операми, помоему,
даже собака была... Кошки, правда, сними не сидела.
- Представляю, - кивнул Андреи. - хороший мужик, Павел Николаевич. У него
были основания посмеяться надо мной.
- Выпить хочешь? - спросила Вика.
- Воды разве что...
- Костя, будь добр, принеси из холодильника...
Костя охотно поднялся и вышел - как понял Андреи, он не торопился, крышка
холодильника так и не хлопнула. Видимо, и Костя проявлял к нему великодушие, не
только Пафнутьев.
Вика была нарядна. Белая блузка, свежий маникюр, узкая серая юбка, такой
же пиджак лежал рядом на кровати. Андреи не видел Вику около месяца и остро
отметил перемены. Изменилась прическа. Волосы стали короче, теперь они едва
достигали плеч. Блузка... И блузка новая, с какой-то строгой изысканностью.
Браслет, раньше он его не видел... Серебряный? Может быть. К блузке и костюму...
Сероватый витой браслет на узком запястье...
Андрей видел Вику как-то выборочно, частями, её облик не собирался в ту
женщину, которую он знал до этого. И это сбивало его с толку - вроде Вика была
рядом и в то же время её здесь не было, она не была с ним. Ему удалось поймать
её взгляд, брошенный на него с привычной усмешливостью, но уловил он в нем и
нечто новое, холодноватое. Он не был, как прежде, открыт, взгляд стал
испытующим, Вика словно присматривалась к нему, но уже без прежней доверчивости.
- Что, Андрюша? - спросила она как бы незначаще, но он понял - его
впечатление не ошибочно. Да, он заметил перемены, но Вика дала понять, что
главного он не увидел, главного не знает. И ещё один жест больно резанул Андрея
- как-то незаметно для самой себя, машинально Вика поправила юбку, натянув её на
колени. Она уже стеснялась его. Такие жесты не бывают случайными, не бывают
продуманными.
- По какому случаю? - Андрей кивнул на стол.
- Да вот Костя заглянул по старой памяти...
- Есть что вспомнить?
- Есть, - ответил Костя, появившись в дверях с бутылкой минеральной воды.
Он улыбался благодушно, незлобиво, видя в этом несколько странном положении
какой-то смысл, ускользающий от Андрея.
Андрей взял бутылку, но не увидев на столе свободного стакана, запрокинул
голову и сделал несколько больших глотков прямо из горлышка.
- Помешал? - спросил он, поставив бутылку на стол.
- Ничуть, - ответила Вика.
- А то я быстро смотаюсь, - произнес Андрей, опустив голову, чтобы не
встретиться взглядом с Викой - он не был уверен, что сможет посмотреть на неё
ясно, твердо, спокойно.
- Оставайся, - усмехнулась Вика. - Куда тебе торопиться.
- Хочешь сказать, что я уже везде опоздал?
- Ну, почему же везде, Андрюша! - воскликнула Вика и были, были в её
голосе снисходительность, и даже сочувствие. Она его утешала и Андрей это понял.
- Вина не пьешь, значит, опасаться тебя нечего, - добавил Костя. - Убытка
столу не нанесешь.
- Замок бы вставить, - Андрей кивнул в сторону двери, уводя разговор от
опасного направления.
- А вот Костя как раз мастер по этому полу, - рассмеялась Вика. Ей,
похоже, и самой стало легко оттого, что нашлась такая простая причина этой
встречи.
- Я могу, - подтвердил Костя. - Так что если у тебя где чего повреждено...
Дай знать.
- Повреждено, - кивнул Андрей. - Он осмотрел кровать, задержался взглядом
на подушках, слишком уж обнаженных для столь невинного объяснения. Вика смотрела
на него с какой-то скорбной улыбкой, словно жалела, что не может сказать всего,
а он сам не догадывается.
- Хороша кровать? - спросила.
- Ничего, - он несколько раз подпрыгнул, чтобы показать, что срамных
мыслей у него нет, что оценивает он только механические свойства этого любовного
лежбища. - Еще послужит... А в случае повреждений - мастер под рукой.
- Не впервой, - кивнул Костя, наливая в спой стакан вина. - Тебе плеснуть?
- спросил он у Вики.
- Немного...
- А много у нас и нету. - усмехнулся парень.
- Костя, приготовь чего-нибудь закусить, - попросила его Вика. - Там в
холодильнике сыр, яйца, по-моему, остались... Ладно? - она положила ладошку на его
колено.
- Сей момент, - с преувеличенной готовностью поднялся Костя.
- Не обижайся, - Вика придержала его за руку. - Не будешь?
- Я?! - Костя сделал большие глаза.
- Значит, не будешь?
- Разберемся, - посерьезнел Костя и вышел на кухню.
Вика подняла свой стакан, сделала глоток. Андрей откровенно маялся
неопределенностью своей роли.
- Мы прощаемся с Костей, - сказала она, наконец, исподлобья посмотрев на
Андрея. - Как там в песне поется... Я с девушкой своей прощаюсь навсегда... А над
тамбуром горит полночная звезда... Примерно так.
- Прощаетесь? - удивился Андрей. - Вот так? - он кивнул на стол.
- А ты знаешь, как прощаться правильно? Поделись, - её слова прозвучали с
неожиданной жесткостью. - Одни молча исчезают, исчезают и все... Другие пишут
слезливые письма, третьи ночными звонками одолевают... А мы с Костей - вот так.
Нам так нравится. Мы ни с кем, правда, не советовались, сами решили... Может быть,
посамовольничали... Ты уж прости нас великодушно.
Андрей смотрел на Вику, не перебивая. Он впервые видел её такой, впервые
слышал от неё слова, которые никак не назовешь ни девичьим лепетом, ни глупой
истерикой, ни назидательной проповедью. Перед ним сидел взрослый человек,
который имеет мужество называть вещи своими именами. Такой Вики он не знал и о
её существовании не подозревал. Не придумав ничего лучшего, Андрей потянулся к
бутылке с минеральной водой.
- Мы улыбаемся, дар - продолжала Вика. - Мы шутим, нам легко и хороню друг
с другом... Сломанные замки - не предмет для огорчений, это только повод для новых
шуток, да?
- Остановись! - резко сказал Андрей. - Что происходит? Я сказал что-то не
то?
- Да. Сказал. Не то.
- Объясни...
- Ну, что ж... - Вика посмотрела в ночное окно, с отрешенной улыбкой
поправила скатерть. Прощаться, так прощаться... Попрощаюсь заодно и с тобой.
- Ты хочешь... - Андрей не смог дальше продолжать.
- Да, - твердо сказала Вика. - Уж если ты пришел, если высшие силы привели
тебя... Это не случайно. Ничего не происходит случайно. Все выверено и
предусмотрено... Ты покатался немного сегодня, но твой путь лежал сюда, в этот
вечер, к этому столу...
- Я накрутил полтысячи километров - тебя искал! - воскликнул Андрей.
- Вот и нашел, - кивнула Вика. - Все правильно. Если нашел, слушай... Надо
же когда-нибудь поговорить... Только без обиды, договорились? Ты мне не сделал
ничего плохого, я, надеюсь, тоже... Слов дурных тоже друг другу не бросали,
правильно?
- Говори, Вика, я слушаю.
- Прощаемся, Андрей, прощаемся, - повторила Вика, словно убеждая саму
себя. - И с тобой тоже. Особенно с тобой.
- Почему?
- Ты слаб...
- И этого достаточно, чтобы...
- Не перебивай. Ты же сам сказал, что слушаешь... Вот и слушай. Я не
привыкла к таким отношениям, которые у нас с тобой сложились... И не собираюсь к
ним привыкать. Ты вот потешился в этой кроватке... Не подумай, что я тебя упрекаю,
ничуть, идея была моя, я её и осуществила... Просто называю вещи своими именами.
Так вот... Потешился и пропал. Тебя охватило раскаяние? Разочарование? Отвращение?
Брезгливость? Не знаю. И не хочу знать. Не желаю. Пропал мужик? Пропал Рядом
живет? Рядом. На расстоянии вытянутой руки, на расстоянии телефонного звонка. Не
звонит телефон. Значит, я свободна в своих поступках, мыслях, даже в своих
ошибках я свободна.
- Вика! - взмолился Андрей. - Но ты же должна понять, что я...
- Что ты? У тебя переживания? Переживай. Молча. Про себя. А о твоих
горестях знает весь город.
- Нет, - возразил Андрей. - Я никому с ними не навязываюсь.
- У нас с тобой немного было встреч, но не было ни одной, чтобы эта тема
не вылезла так или иначе. Я Готова проникнуться твоими бедами. Но я не могу
заниматься только этим. И не хочу заниматься только этим. Ты не виноват. Ты
искренен, ты такой, какой есть. Ты ещё не наелся своим горем... Прости, я
сознательно говорю жестче и грубее, чем думаю. Ты не освободился от своей любви
и поэтому не готов общаться с другими людьми. Со мной, в частности. Не готов. Я
тебя не упрекаю, не обвиняю, я объясняю тебе свое поведение. И только.
Андрей сделал большой глоток воды из горлышка зеленой бутылки. Вчитавшись
в этикетку, он снова поставил бутылку на стол, вдвинув её среди пустых тарелок.
- Хорошая вода, - сказал он.
- Ты думаешь, только с тобой несчастье случилось? Они случаются со всеми.
Но никто со своими переживаниями не идет к людям, разве что уж совсем прижмет до
невыносимости. Думаешь, у меня все прекрасно? Думаешь, мне не о чем грустить? У
меня поводов не меньше. Ты знаешь о них что-нибудь? Не знаешь. Это тебя не
касается. У нас с тобой новая страница и наносить на неё старые кляксы... Я этого
не делаю. Я не хочу писать по исписанному. Пыталась, но не могла. Кто-то другой
на моем месте вел бы себя иначе. Но я веду себя вот так и это единственно
возможное мое поведение. Никак иначе не могу. Но я никого и не насилую своим
настроением, своими бедами и несчастьями, своими разочарованиями. Все мои
болячки остались дома. Мокрая подушка, пустые бутылки, предсмертные записки -
все осталось под замком. А я - вот она. Весела, счастлива, готова к дружбе и
любви. Как говорится, бери меня, я вся твоя.
- Ну что ж, - растерянно проговорил Андрей. - Если ты все это понимаешь
так...
- Да при чем тут я?! - воскликнула Вика. - Думаешь, Пафнутьеву легче?
Думаешь, ему вот так просто и приятно возвращаться в свою конуру? Ведь он каждый
вечер мечется в панике - куда деваться? Как провести несколько часов до того
времени, как заснет! И он выпивает стакан водки, падает в кровать и старается
быстрее отключиться. Он жаловался тебе на свою жизнь?
- Ты была у Пафнутьева дома?
- Была. И ещё буду.
- А почему ты говоришь это с таким вызовом?
- Потому что я сообщаю тебе нечто важное. Для меня, во всяком случае.
- Ты и Пафнутьев? Павел Николаевич? - удивление Андрея было столь велико,
что он забыл обо всем, что сказала Вика до этого. - Я правильно понимаю?
- Да, Андрюша, да. И подтяни челюсть, она у тебя отвисла.
- Ты и Павел Николаевич... - повторил Андрей в полнейшей растерянности.
- У нас с ним кое-что завязалось... Авось, не развяжется. Пафнутьев -
отличный парень.
- Чем?
- И это спрашиваешь ты?
- Я спрашиваю, чем он отличный парень для тебя!
- Есть такое полузабытое слово... Великодушие.
- И это.., и это все?
- Андрюша, милый... Все остальное вместе взятое не потянет и на половину
этого качества.. Оно вмещает и щедрость, и бескорыстие, и доброту, и
преданность... Изящество мыслей и чувств, если уж на то пошло.
- А я? - спросил Андрей с какой-то детской беспомощностью.
- Тебя заклинило. Ты видишь только свое прошлое.
- Это плохо?
- Не знаю... С людьми ты живешь сегодня, а не в прошлом. У всех случались
беды. И надо иметь мужество или то же великодушие, чтобы к людям выходить
свободным от своего прошлого, выходить готовым общаться сегодня, сейчас, за этим
столом, на этой улице, в этой кровати.
- Но мы не можем избавиться от своего прошлого! - почти закричал Андрей.
- А от него и не надо избавляться. Пусть оно будет в тебе. Но пусть оно
будет именно в тебе, а не снаружи. Вот и все. И потом, Андрей... Это твое
состояние... Оно ведь не кончится сегодня или завтра, что бы между нами не
произошло. Оно не кончится, Андрей. А жить втроем... Не хочу.
- Ну, что ж... - проговорил Андрей. - Пусть так... - он не был готов к такому
разговору, он вообще впервые в жизни слышал такие слова о себе, причем, от
человека, от которого никак не ожидал их услышать. Он только начал отходить,
Вика едва начала занимать его мысли, его чувства и вдруг... То ли он слишком уж
долго предавался своему горестному одиночеству, то ли у неё не хватило терпения.
- Помнишь, как мы с тобой здесь слегка пошалили? - Вика похлопала ладошкой
по кровати. - Помнишь? Сколько прошло времени?. Месяц? Два? Во всяком случае,
больше месяца. Ты объявился? Нет. Ты заткнулся. Месяц - это жизнь. Это тридцать
дней, тридцать ночей, а сколько вечеров, утр... А часов! Ты представляешь сколько
это часов, минут, секунд! Андрюша... Бывают в жизни моменты, когда считаешь
секунды, когда секунды кажутся долгими и мучительными... С тобой такое случалось?
- Да... Но ты и Павел Николаевич... Я никак не врублюсь, Вика.
- А что тут такого уж удивительного... Я чуть старше, чем выгляжу, он
немного моложе, чем кажется... Да-да, Андрей, он гораздо моложе, чем ты думаешь.,.
Просто его роль в нашей жизни, это роль старшего... А что касается остального, что
касается быта... Тоже все складывается не самым худшим образом... У него
однокомнатная квартира, у меня однокомнатная квартира... Мы их меняем на одну
трехкомнатную в центре города...
- Уже присмотрели?
- Да! - с вызовом сказала Вика. - Да, Андрюша. Все у нас прекрасно, все
отлично. И отвали. Отвали, Андрюша. Проехали.
- Значит, далеко зашло...
- Далеко, быстро, неожиданно и, надеюсь, необратимо.
- Желаю счастья, - сказал Андрей, поднимаясь.
- Да ладно тебе дурь молоть! Ничего ты нам ив желаешь. Не до того тебе
сейчас... Сам же говоришь, что врубиться не можешь. Вот врубишься, тогда и
пожелаешь. Если пожелаешь. Андрюша.
Когда Костя внес горячую сковородку с яичницей и сыром, Вика сидела одна,
перед ней стояли два стакана красного вина. Сидела она, откинувшись на. зад и
запрокинув голову. И улыбалась из последних сил. Нет, она ни о чем не жалела,
ни" в чем не раскаивалась, но слова, которые произнесла беззащитному человеку,
такие слова никому не даются легко и часто проходят годы, прежде чем удается
простить себя за такие слова, вымолить у самого себя прощения или хотя бы их
подзабыть, чтобы не скребли в душе, чтобы не тянулась рука к телефону каждый
раз, когда вспоминаешь человека, на которого выплеснул их в какой-то странной
жажде выговориться и сразу, навсегда все поставить на свои места.
- А где этот... - Костя замялся, не зная как назвать ночного гостя. - Где
этот прекрасный молодой человек, который так потряс мое воображение своей
мужественной внешностью?
- Он заскакивал на минутку... Какие-то у него дела, какие-то заботы...
Слышишь? - Вика повернулась к окну - со двора послышался отчаянный рев
мотоцикла. - Торопится.
- Ночью? - удивился Костя.
- Костя, - медленно проговорила Вика, - торопятся больше всего ночью. И,
как ты сам понимаешь, не на работу.
- Куда же он торопится?
- К себе. Он к себе стремится и никак не доберется.
- Доберется, - проговорил Костя, поднимая свой стакан.
- Да, - Вика раздумчиво посмотрела на него. - Тебе тоже далеко ехать, не
забыл?
- А не страшно оставаться одной с вывороченной дверью?
- Скалку вставлю в ручку, цепочку накину, газовый баллончик под подушку
положу...
- Во времена! - усмехнулся Костя. - Раньше красивые женщины цветы клали
под подушку, письма от любимых, чувствительные романы... А нынешние - газовые
баллончики. Надежный хоть баллончик-то?
- Надежный.
- Проверенный?
- И не один раз.
- От Павла Николаевича, небось?
- - Ты угадал. Костя. От него.
- Тогда ладно, тогда ничего, тогда счастливо оставаться, - и он медленно
выпил вино из своего стакана. - Неужели я все-таки должен сейчас куда-то ехать?
- Да, Костя. А то я потом буду об этом жалеть.
- Неужели и об этом можно жалеть?
- Больше, чем о чем бы то ни было.
- Откуда же ты все это знаешь, Вика?
- Жизнь, - неопределенно улыбнулась Вика, сделав слабое движение рукой. -
Жизнь, Костя... Она чему угодно научит, от чего угодно отучит... Отвали, Костя.
Отвали, И Вика залпом выпила остававшееся в стакане красное сухое вино.
"Девятка", и в самом деле выглядела соблазнительно. Ее новизна и свежесть
проступали в каждой подробности. Еще смазанные и оттого золотистые бамперы,
незапыленные колпаки на колесах, сидения, покрытые сверкающими целлофановыми
чехлами - все выдавало её девственное состояние. А внимательный, недоверчивый
взгляд мог бы рассмотреть и показания счетчика - на нем не было и тысячи
километров. И самое главное - у "девятки" не было своего постоянного номера,
лишь бумажный листок с отпечатанными цифрами был заложен под стекло.
Знающему человеку это говорило о том, что машина перегоняется, что
остановилась ненадолго, видимо, у хозяина здесь родня или знакомые, что пройдет
всего день-второй и машина уйдет. И если у кого-то возникли по отношению к ней
какие-то намерения, то следует поторопиться, иначе хозяин, отдохнув, сорвется с
места и понесется по жизни дальше, наслаждаясь каждым километром пути, поворотом
дороги, и понесется, понесется мимо желтеющих лесов, мимо осыпающихся березовых
рощ, мимо сумрачных и влажных еловых зарослей, над речками пронесется, над
оврагами, под мостами и железными дорогами пронесется свободный и неуязвимый...
Да, тогда он станет неуязвимым. И если у кого-то возникли мысли при виде
этой машины, то ему следует поторопиться, иначе эти мысли останутся всего лишь
мыслями и никогда им не превратиться в сверкающую перламутром божественную
"девятку".
Вначале Амон поехал один - осмотреться, на метить пути подхода, пути
отхода. Он прошелся по улице, постоял на перекрестке, потолкался у стоящих на
обочине машин... Все было обычно, привычно и не вызывало настороженности в его
подозрительной душе. С улицы "девятки" не было видно, присыпанная желтыми
листьями, она не выделялась и со стороны двора. Нужно было подойти к ней
вплотную, чтобы понять, какое сокровище стоит под окнами. Единственное место,
откуда была видна - "девятка" во всех её прелестях - это окна верхних этажей
унылых пятиэтажек.
Не заметив ничьего внимания, Амон подошел к машине, провел пальцем по
холодному мокрому боку, заглянул внутрь. В счетчик он всматриваться не стал, ему
достаточно было увидеть посверкивающие складки целлофана на сидениях. Сняв
желтый листик, прилипший к ветровому стеклу, Амон покинул двор медленной своей
тягучей походкой.
Потом они подъехали сюда вчетвером. Остановились за квартал, к машине
направились пешком. Посидели на скамейке, обсудили, осмотрелись. Убедились -
машина действительно хороша, угнать можно без помех и продать будет нетрудно. И
покупатель был на примете, давно мужик ждет именно такую машину.
Даже если случайный свидетель увидит их возню вокруг машины, если к тому
же сообразит, что происходит, да решится на какие-то действия... В общем, пока до
милиции дело дойдет, то и говорить будет не о чем.
- Мокрый асфальт, - сказал Амон, покусывая сорванный листок.
- Да ещё с перламутром, - добавил Борис. - По-моему, все нормально,
ребята.
- Совсем свеженькая, - вставил словцо и Сынок. - Надо брать. И не тянуть.
Долго она стоять не будет.
- Там кочергой на руле, - сказал Амон.
- С этим мы справимся, - небрежно заметил Сынок. - Кочерга - это даже
хорошо. Хозяин спокойно спит.
- Когда? - спросил Юрик, ни на кого не глядя, - Сегодня, - ответил Амон.
- Как бы он не уехал к вечеру, - заметил Сынок. - Жалко будет такое добро
упускать.
- К вечеру не уезжают, - заметил Амон. - Уезжают утром, Все ясно, -
ответил Боксер - стриженный, в черной куртке с поднятым воротником.
- Сынок, пойдешь посмотришь? - спросил длинноволосый Юрик. Пучок волос на
его затылке отсырел на дожде и свисал влажный и отяжелевший.
- Зачем... Машина новая, замки заводские, их секреты я знаю. Наверняка новые
запоры поставить не успели.
- Тогда линяем, - сказал Амон и первым, не оглядываясь, направился к
машине, на которой прибыли. Все послушно потянулись за ним.
Вряд ли кто обратил на них внимание, вряд ли кому они показались
подозрительными. Не открылось ни одно окно, ни одна форточка, не дернулась
занавеска. Разве что за одним из окон возникло какое-то движение да сверкнул
фиолетовый глаз объектива.
Снова они появились уже к вечеру, когда начали сгущаться первые прозрачные
сумерки. Еще не наступил вечерний час пик, когда улицы были забиты машинами,
возвращающимися в гаражи. Дороги были свободны, значит, можно развить скорость.
И хозяева благодушны, их бдительность возрастет с наступлением темноты.
Амон отделился от группы за квартал и к машине подошел один. По привычной
схеме, он сделал круг по двору, выбрал скамейку, с которой все было видно, но
сам он мог бы оставаться в стороне, как бы непричастным ко всему, что может
произойти. Он вступит в дело только при возникновении чего-то чрезвычайного,
когда вся операция окажется на грани срыва.
Борис и Юрик были налегке, на плече у Сынка болталась небольшая сумка с
инструментом. Кожаные куртки были на всех достаточно свободные, чтобы скрывать
пристегнутые под мышкой пистолеты, но это уже на крайний случай, на самый
крайний, когда бесшумная работа Амона не принесет результата.
- Хорошо бы к семи все закончить, - негромко проговорил Юрик.
- А почему именно к семи? - спросил Сынок.
- Девушка ждет... Нехорошо заставлять девушек ждать.
- Успеваешь, - заметил Борис. - Сейчас четыре, полчаса уйдет на работу,
немного гонки по городу,. К пяти освободишься. Сынок, у тебя что на вечер?
Может, со мной? Сауна, ресторан... Поужинаем по-человечески - Не получится, -
кратко ответил Сынок.
- К маме пойдешь? - усмехнулся Борис.
- Да, к маме. К своей маме.
- Не к моей же, - опять усмехнулся Борис.
- Вот во г, - кивнул Сынок, глядя прямо перед собой - Обещал, надо
сходить. Там и перекушу... Она с утра ужин готовит А к своей ты сам сходишь... Когда
вспомнишь, где она живет.
- Не кусайся. Сынок, не надо... Это вредит делу, - Сам начал - А ну кончайте
собачиться! - прикрикнул на них Юрик - Пришли Машина стояла на месте,
поблескивая в свете несильного фонаря. К "девятке", похоже, за день никто не
прикасался. Листва все также покрывала кузов, колеса чернели соблазнительной
новизной, в салоне искрился целлофан на сидениях Влажная листва делала шаги
бесшумными и все трое темными тенями скользнули сквозь негустой кустарник к
машине.
- Пришли, - сказал Андрей, глядя сквозь прозрачную занавеску па
появившихся в сквере угонщиков. - Пора выходить, - и он включил в комнате свет,
подавая сигнал остальным участникам засады. Едва вспыхнул розовый абажур, вокруг
"девятки" начало быстро смыкаться второе кольцо. Со скамеек, от автобусной
остановки, из стоявших в сторонке невзрачных "Жигулей" отделились такие же
неслышные тени и начали стекаться к "девятке".
Угонщиков необходимо было задержать при вскрытой машине, только это могло
быть достаточным доказательством их злонамеренных действий. Просто задержать у
машины - это ничего не давало. Прогуливались, дескать, дышали воздухом, случайно
встретились... Все, что угодно можно было сказать в оправдание.
Из подъезда Андрею хорошо было видно, как скользнули к машине угонщики,
как они охватили её с разных сторон, как началась вокруг неё возня. Им
необходимо было не только вскрыть дверцы, но и завести мотор, выехать на
проезжую часть, а для этого пришлось бы дать задний ход, но это невозможно
сделать при отключенных тормозах. То есть, все было продумано достаточно
надежно.
Люди, пробравшиеся к машине, не вызывали подозрений. Парень с пучком волос
на затылке открыто стоял на свободном пространстве, смотрел по сторонам. Второй,
с коротким ежиком над низким лбом, кажется, выглядывал кого-то в окне верхнего
этажа. Прошло какое-то время, пока участники засады увидели, что все это время у
машины возился маленький и неприметный парнишка. И вдруг дверь "девятки"
распахнулась и все трое оказались в салоне.
Андрей первым бросился сквозь мокрые кусты к машине. Одновременно побежали
ещё несколько человек с разных сторон. До "девятки" им оставалось всего
двадцать-тридцать метров, когда она рванулась напрямик к проезжей части улицы.
"Жигуленок", стоявший у обочины, сдвинулся с места и перекрыл дорогу, вынуждая
"девятку" остановиться. Но она лишь прибавила скорость и, проскочив сквозь
мокрые кусты, оказалась на проезжей части перед самым носом "жигуленка". И, не
задерживаясь, понеслась по дороге, набирая скорость.
Засада сорвалась.
Парни, выскочившие на дорогу, лишь беспомощно развели руками. Вряд ли они
видели ухмылку Амона, наблюдавшего за ними со скамейки.
Андрей прыгнул в "жигуленок" и захлопнул за собой дверцу. На заднее
сидение успели сесть ещё трое.
"Девятка" в это время уже почти скрылась среди машин.
- Кажется, была засада, - проговорил Юрик.
- Точно засада, - сказал Борис, пристально глядя на дорогу. Он уверенно
обходил одну машину за другой, успев несколько раз поменять направление, пока не
вышел на широкую трассу. - Не меньше пяти человек - Им что-то помешало, -
предположил Сынок, сжавшийся на заднем сидении.
- Ждали, пока в машину заберемся, - усмехнулся Борис. - Вот и дождались,
менты поганые. Если бы они взяли нас возле машины, то остались бы с носом,
ничего бы не смогли пришить..
- Амона кто-нибудь видел? - спросил Юрик.
- Остался на скамейке, - заметил Борис. - К нам и не сунулся.
- Правильно сделал, - кивнул Юрик. - А то потерял бы время...
- Но почему засада? - спросил Борис. - Мы прокололись?
- Нет, - сказал Сынок. - Эта "девятка" - живец. Уж очень легко все шло, и
открылась она легко, и кочерга сразу отвалилась... Это живец. И мы на него
клюнули.
- А навела Цыбизова... - заметил Юрик. - Может, на них работает?
- Скорее другое, - сказал Сынок. - Она сама на крючке. Вот под окна и
подсунули живца...
- За нами погоня, - сказал Борис, глядя в зеркало. - Тог самый
"жигуленок", который дорогу перекрыл.
- Может, не он?
- Он, - уверенно сказал Борис. - Явно на нарушения идет...
- Прибавь, - сказал Юрик. - Сейчас оторвемся. Проскочим на желтый, а они
наткнутся на красный.
- Лучше уж мы проскочим на красный, а они пусть думают, как им быть.
"Девятка" шла со скоростью около восьмидесяти километров в час, на этой
дороге предельной. Повернув в очередной раз, она оказалась на участке, забитом
тяжелыми грузовиками. Это была уже промышленная часть города.
- Kpасный, - предупреждающе сказал Сынок.
- Вижу! - бросил Борис.
- Прибавь, ещё немного, - прошептал Юрик, тоже увидевший "жигуленок?",
который не только не отставал, а даже наоборот, все приближался с каждым
поворотом. - Надо отрываться, ребята, надо отрываться...
- Оторвемся, - процедил сквозь зубы Борис. - Оторвемся... Но с Цыбезовой
надо разбираться... Все-таки нарвались на засаду, все-таки нарвались... Неужели
продалась?
- Она не может продаться, она слишком завязла, - рассудительно проговорил
Сынок.
- Тормози! - отчаянно крикнул Юрик. - Тормози, говорю!
- Не могу, - простонал Борис. - Не получается... Тормоза...
- Что тормоза? - вскрикнул как от боли Сынок.
- Не действуют...
- Мать твою... Тогда прибавляй, проскочим перед носом у "Камаза"... Успеваем,
Борис, успеваем... Видишь?
- Вижу, не мешай... Успеваем, а там уж разберемся...
"Девятка" проскочила на красный перед самым носом у мощного, надсадно
гудящего "Камаза", груженного бетонными плитами. Заметив несущуюся под его
колеса "девятку", великан, казалось, вздрогнул от неожиданности, его колеса
остановились, оставляя на асфальте черные полосы. Мелькнуло за стеклом кабины
белое лицо водителя, тяжело шевельнулись плиты в кузове, но остановились, не
срезали кабину, а ведь могли, ох, могли.
"Девятка" успела проскочить перед самым носом "Камаза", но не успела, не
смогла, не увернулась от другого грузовика, который шел, скрытый громадой
"Камаза". И его водитель не видел несущейся без тормозов "девятки", не видел он
её, не видел, потому что все происходящее справа от него закрывал "Камаз" с
бетонными плитами. И едва он показался из-за притормозившего "Камаза", едва
вынырнул па перекрестке, торопясь проскочить на зеленый, в него врезалась
"девятка". Врезалась сразу за кабиной, чуть пониже, как раз в бак с горючим.
Врезалась "девятка", роскошное перламутровое создание, с ужасающим хрустом
стекла, скрежетом рвущегося металла, с предсмертным воплем людей. Бак с горючим
был вспорот и освобожденный бензин накрыл "девятку", хлынул в её разбитые
дверцы, в провал, образовавшийся вместо лобового стекла, затопив салон и всех,
кто находился внутри.
Бензин вспыхнул мгновенно.
То ли высеклась искра при ударе, то ли вспышка получилась при разрыве
проводов, но уже через секунду, не больше, в центре перекрестка полыхал факел,
достигающий верхних этажей пятиэтажек, стоящих вокруг. Зажатая под грузовиком
"девятка" не могла вырваться, её двери оказались заклиненными, ударом их
искорежило и смяло. А из бака продолжала хлестать огненная масса бензина...
Водитель грузовика успел выскочить и отбежать в сторону. Он с ужасом
наблюдал, как полыхала его машина, как горела "девятка" и метались в ней
охваченные пламенем люди. Их крики слышались ещё несколько минут, но подойти к
ним, помочь оказалось невозможным. Жар был настолько сильным, что плавился
асфальт и в нем отпечатывались подошвы смельчаков, которые поначалу рванулись
было к пожару. Их тут же отбросило жаркой волной. Зацепить "девятку" тросом,
выдернуть из-под полыхавшего грузовика не было никакой возможности. Да и
надобности уже не, было - уже через несколько минут она выгорела внутри до
каркаса.
Андрей с ребятами вышли из подъехавшего "жигуленка" и, остановившись в
отдалении, молча смотрели на факел. Крики в "девятке" смолкли и на перекрестке
слышался лишь гул мощного, все пожирающего пламени. Десятки водителей замерли в
скорбном оцепенении только сейчас, может быть, до конца осознав, как близки они
все от таких вот происшествий, как опасна и непредсказуема их работа... Черный
столб дыма уходил в осеннее небо и был виден едва ли не во всех концах города -
это уже горели шины.
- Сколько же их там было? - спросил кто-то в толпе.
- Трое, - ответил Андрей.
- Подзалетели ребята... Как же они кричали... У меня волосы под кепкой
зашевелились.
Послышался запоздалый вой пожарных машин. Их мигалки показались в глубине
улицы. Бросив последний взгляд на догорающие машины, Андрей с оперативниками
направились к своей машине. Шли молча, подавленно. Слишком уж жестоко и
неожиданно завершилась погоня. И уже рассевшись в машине, они ещё некоторое
время не в силах были сдвинуться с места, продолжая смотреть на гудящий огонь.
- Мы этого не хотели, - проговорил наконец Андрей, словно оправдываясь. -
Ей-Богу, мы этого не хотели... Крутовато обошлась с ними судьба...
- Это сколько ж надо натворить, чтобы заслужить такое... - добавил водитель.
- Поехали, ребята, - устало вздохнул Андрей. - Пора докладывать о
результатах.
Зомби проснулся с неясным ощущением утраты. Не то снилось что-то тревожное
и он начисто забыл об этом, не то предстояло что-то важное, но что именно,
сказать он не мог. В сумеречном сознании мелькали тени людей, он, вроде, знал их
когда-то, встречался с ними, они тоже его знали, но кто они и какие между ними
отношения? Зомби постоянно ощущал какое-то препятствие, мешающее ему общаться с
этими людьми. Он пытался что-то произнести, привлечь к себе внимание, но тени
проходили сквозь него, не замечая ни его отчаянных усилий, ни его самого.
Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в темнеющий потолок. Из
больничного коридора доносились голоса, шаги, обрывки разговоров. Это был
обычный вечерний шум больницы и он не тревожил его, более того, создавал какоето
успокоение. Ему хотелось подольше побыть в такой неподвижности, в
неопределенности, в непонимании происходящего. Но он знал, что это невозможно,
что это его состояние вот-вот прервется и какие-то силы поднимут его с кровати и
вышвырнут на улицу в события, к которым он Сам стремился.
Потом пришло неожиданно острое ощущение опасности. Рука Зомби невольно,
словно сама по себе, потянулась за голову, скользнула мимо подушки и нащупала
холодный металл, костыля. Он оказался на месте и это его успокоило. Зомби с
усилием приподнялся, сбросил ноги па пол, да так и остался сидеть, глядя перед
собой в темную пустую стену. Попытался нащупать ногами туфли, помня, что сам
затолкал их подальше. Туфли тоже оказались на месте.
- Это хорошо, - проговорил Зомби, но вряд ли он смог бы объяснить, почему
это хорошо, что за этим стоит и как связано с его намерениями.
Состояние, охватившее его, было непривычным, тревожным каким-то. Он словно
бы находился в каком-то темном, сыром помещении, может быть, в подвале большого
дома, или где-то под мостом, среди массивных отсыревших колонн. И сам он был в
холодной, знобящей, мокрой одежде. Но он знал, откуда-то знал, что ему
предстояло эту одежду снять, надеть что-то теплое, мягкое и войти в ярко
освещенный зал, где много людей, и все они знакомы, и все в этом зале ждут его,
- Чтобы начать нечто важное, ради чего они и собрались... Возможно, это будет
банкет, или должны начаться танцы, или какое-то торжественное действие... Но Зомби
знал, что подняться в этот зал будет нелегко, скорее всего, он и не сможет этого
сделать. А люди будут маяться, бестолково передвигаться по залу, говорить друг
другу пустые слова и поглядывать в нетерпении на часы - когда он уже появится?
Дело в том, что он, Зомби, знал нечто важное, чего не знали все эти люди, и без
него не могли ничего начать, им нужен был он, его знания...
Потом Зомби вспомнил, что Пафнутьев обещал прислать машину и отвезти его в
другую больницу. Но машины не было. То ли Пафнутьев забыл, то ли не смог,
передумал... А перевезти он его хотел в такое место, где бы ему ничто не угрожало.
Да-да, он говорил, что там охрана, там решетки на окнах, туда никого не пускают
без специальных разрешений... Да, там решетки на окнах и запирающиеся двери -
почему-то именно эта подробность врезалась в сознание и он снова и снова
повторял про себя, что там окна забраны решетками, что уйти оттуда непросто, да
и вообще невозможно.
- Значит, так нужно, - вслух сказал он и склонил голову, прислушиваясь к
звукам собственного голоса. - Если так случилось, значит, так и должно было
случиться и никак иначе случиться не могло, - проговорил он медленно, вдумываясь
и вслушиваясь в каждое слово. - Хм, неужели это я придумал - такие слова... Или
вспомнил? А кто может сказать наверняка, что именно мы придумываем сами, что
вспоминаем, а что улавливаем из пространства... Скорее всего, улавливаем... Люди,
пережившие тяжелые травмы, приобретают особенные способности...
Об этом Зомби прочитал в газете и эта мысль ему неожиданно вспомнилась. По
тут же новое желание перебило все его мысли - "Надо позвонить домой" -
подумалось ему. И он сразу озадачился - куда? Кому? Что сказать? Вопросы
остались без ответа, он не мог ответить ни на один из них, но возникшие в
сознании слова пронеслись в истерзанном сознании - надо позвонить домой. Однако,
сколько он не напрягался, продолжения не получилось. Не вспомнил он ни дома, ни
лиц, ни имен... Правда, возникли в памяти странные сооружения... Это были низкие,
ржавых цветов строения. Прошло ещё какое-то время и он понял, что эти строения
железные, их много, они соединены переходами, дверями, проездами, в каждом
отсеке люди, они чем-то заняты, они пилят, режут, у них в руках сверкают вспышки
слепящего электрического света...
И наступил какой-то неуловимый момент, когда он спокойно и ясно понял, что
все эти жутковатые железные сооружения - гаражи, частные гаражи, которые
выстраивались постепенно, без намеченного плана, создавая причудливые
переплетения проездов, перемычек. Да, это гаражи, железные соты, большей частью
ржавые, иногда выкрашенные в самые неожиданные цвета - в зависимости от того,
какой краски удалось достать хозяину.
И ещё одно понял Зомби, тоже спокойно и твердо - он должен быть там, в
этих гаражах. Что-то тянуло его туда, что-то там должно было произойти очень для
него важное. И чем быстрее он там окажется, тем лучше...
Оперевшись на костыль, Зомби поднялся, осмотрелся. Осознал - он должен
собраться и выйти на улицу. Он набросил на себя пиджак, забытый кем-то из
больных, взял с подоконника шляпу - подарок Овсова. Шляпа была какого-то старого
покроя, с большими полями, широкой черной лентой и причудливым изломом. Она
нравилась Зомби тем, что погружала в тень все лицо. Он до сих пор не освоился с
тем, что лицо его выглядит нормально. Зомби воспринимал его искореженным,
изуродованным, хотя на самом деле это было просто другое лицо.
Костыль, - подумал он. - Не забыть костыль... Он внимательно осмотрел его,
сняв резиновый набалдашник, заглянул в темный ствол. Свинтил кончик рукоятки,
вынул из отверстия патрон. Убедился, что он заряжен. "Кабанья картечь", -
вспомнились слова Овсова. Вложил патрон в рукоять, снова завинтил её. Кабанья
картечь, - это хорошо, пришла в голову неожиданная мысль.
Зомби подошел к двери, выглянул в коридор. Ни одного человека в белом
халате он не увидел и воспринял это как доброе напутствие. Пройдя в конец
коридора, Зомби свернул на площадку и спустился на первый этаж. Проходя мимо
приемного покоя, увидел, что в пустом предбаннике висит чей-то плащ - видимо,
родственник оформлял больного и на это время разделся. Ни секунды не колеблясь,
Зомби взял плащ, набросил его на руку и невозмутимо вышел на улицу. Только
свернув за угол, он надел плащ и, вынув из-за пазухи шляпу, натянул её на
голову.
- Вперед, Зомби, - сказал он себе, - и неестественно распрямившись, чуть
прихрамывая и опираясь на костыль, какие обычно продаются во всех аптеках,
двинулся вдоль улицы. В длинноватом плаще, черной широкополой шляпе, надвинутой
на глаза, а больничных пижамных штанах он шел невозмутимо, и была, была в его
походке какая-то неотвратимость.
Все дальше уходя от больничных ворот, Зомби ощущал освобожденность. Ему и
хотелось уйти вот так - ни у кого не спрашивая разрешения, никому не докладывая
о том, куда он уходит и намерен ли вернуться. Даже самому себе он не мог сказать
- куда же все-таки собрался... Зомби ещё раз свернул за угол и только тогда
уверился в том, что его не догонят, не вернут, не уложат снова. Пришло ощущение
безопасности, но какой-то рисковой, ненадежной безопасности, когда все зависит
от него самого. Его не может узнать ни один человек на белом свете, потому что
всего полгода назад такого человека вообще не было... Значит, и помешать ему никто
не сможет. Это было приятное ощущение и он постарался подольше задержать его в
себе, насладиться им...
Кто-то поздоровался с ним, но Зомби лишь усмехнулся - ясно, что человек
обознался, никто не знал его в этом городе, не было у него здесь ни родных, ни
друзей, ни просто знакомых. За исключением тех, которые появились за последние
полгода. Он шел, не торопясь, но и не останавливаясь. Толпа расступалась перед
ним и смыкалась за его спиной. Широкополая шляпа, затемненные очки в этот
ненастный осенний день, вскинутая голова делали его фигуру заметной на улице, но
он этого не знал. Он проходил квартал за кварталом, но если бы кто-то спросил у
Зомби, куда он идет так настойчиво и целеустремленно, он не смог бы ответить. Он
не знал. Так стремится вверх по горным сахалинским ручьям кета, вспарывая себе
брюхо об острые камни, и сделав свое дело, выпустив из себя икру, гибнет тут же,
на этих камнях Так летят птицы на юг, на север, под прицелы поджидающих
охотников. Так бежит по улице бездомная собака, не зная, получит ли пинок
поддых, попадет ли в душегубку собачников, или найдет кость на свалке...
Зомби шел, не сделав ни одной петли, шел, если и не слишком уверенно, то
безошибочно держа путь, на окраину города Остался позади центр с магазинами и
ларьками, за спиной остались троллейбусные маршруты и подметенные улицы. Наконец
Зомби вошел в безлюдный район с грязноватыми улицами, выщербленным асфальтом,
разбитыми дорогами с затопленными водой ямами. Это была окраина города. Ни разу
не остановив встречного, чтобы спросить дорогу, он вышел к реке, пересек мост.
Иногда на него оглядывались, но без большого интереса, мало ли какие
чудаки бывают на белом свете. Сердобольная старушка приняла его за слепого и
когда он остановился, чтобы пропустить поток машин, осторожно взяла за локоть -
Я вас переведу, - сказала она.
- Спасибо, - Зомби первый раз улыбнулся за весь день. - Я ещё сам могу.
- Извините, - и она первой засеменила через дорогу, торопясь пересечь
проезжую часть, пока светился на той стороне бегущий зеленый человечек на
светофоре.
Сразу за мостом Зомби оказался на некотором возвышении и увидел пологий
спуск к реке, покрытый бесконечными чешуйчатыми крышами гаражей. Это была в
точности та самая картина, которая привиделась ему после тяжелого полуденного
сна. Все гаражи были разные - из железа, бетона, были гладкие и гофрированные,
попадались гаражи, сколоченные из разношерстных досок, из шифера, слепленные из
обломков бетонных плит, сложенные из кирпича, шлакоблоков, какой-то затейник
прославился тем, что сложил гараж из пивных бутылок, благо этого строительного
материала в окрестностях было в избытке. Все это нагромождение представляло
собой настолько запутанное скопище, что новичок наверняка пришел бы в ужас, если
бы ему предложили проехать, сюда и найти нужную ячейку. Машины въезжали сюда с
разных сторон, в разные стороны разъезжались, с трудом протискиваясь по кривым
улочкам этого странного машинного города. Застраивался он десятилетиями,
постепенно расширяясь, захватывая все новые и новые площади, пожирая огороды,
поляны, рощи и превращаясь в единый организм, живущий напряженной и агрессивной
жизнью, потому что чужаков здесь не терпели, чужаки или быстро растворялись,
становились своими, или попросту исчезали. Едва намечалось свободное
пространство, в него тут же, едва ли не за ночь, втискивались новые и новые
владельцы машин, на крутом ли спуске, над оврагом, возникали двухэтажные гаражи
со въездами с разных сторон, нередко с проходами внутри. Здесь делали насыпи,
срывали холмы, увозили сдвинутую бульдозерами землю, завозили землю, вбивали
сваи, бетонировали откосы, рыли погреба, невидимые со стороны, но с неожиданными
возможностями внутри - не имея возможности прорубить дверь, некоторые прорывали
к соседу ход под землей.
И все это скопище жило, дышало, вырабатывало свои законы и нормы
поведения, даже проявляло признаки разумной жизни. И именно сюда пришел Зомби,
ведомый неясным чувством, смутным влечением к этому месту, странному,
небезопасному, с непредсказуемыми проявлениями участия, добра, злобы.
Спустившись по скользкой тропинке к гаражам, он медленно двинулся вдоль
проезда, залитого дождевой водой. Он не смог бы и сейчас ответить - зачем он
здесь, что ищет, как намерен поступать дальше. Но было ощущение, что он узнает
эти места - по одним проездам он шел спокойно, к другим присматривался, замедляя
шаг, заглядывал в приоткрытые гаражи. Но ни к кому не подходил, ни о чем не
спрашивал, хотя многие гаражи были распахнуты настежь и хозяева внутри варили,
клепали, красили, шпаклевали, разбирали и собирали машины. Изредка вспыхивали
нервные огни электросварки, раздавался дробный перестук молотков, которыми
пытались заделать вмятину, соединить и сварить края дыры разорванного при
столкновении металла.
Зомби ничего не спрашивал ещё и по той причине, что он не знал, что
спросить, что он хочет узнать. Что-то вело его, и он все больше углублялся в эти
жестяные, шиферные, кирпичные джунгли, совершенно не заботясь о том, как ему
придется выбираться отсюда.
За одним из поворотов Зомби остановился и долго всматривался в открывшийся
перед ним проезд. Он, вроде бы, ничем не отличался от прочих, однако, чем-то
привлек его внимание. Прижавшись спиной к холодной стене чьего-то жестяного
сооружения, Зомби пропустил мимо себя несколько машин и лишь потом двинулся
дальше. С широкополой его шляпы стекали капли воды, костыль был перемазан в
земле, туфли покрывал слой грязи, но Зомби ничего этого не замечал, продолжая
двигаться вдоль гаражей, всматриваясь в их запоры, в укрепляющие скобы, в
подъезды...
И, наконец, остановился у массивных железных ворот, в которые была врезана
дверь с приваренной ручкой. Он миновал десятки точно таких же ворот, но чем-то
привлекли его внимание именно эти. Постояв с минуту, он толкнул дверь. Она
оказалась открытой.
И Зомби перешагнул высокий порог.
Внутри гаража было сумрачно, лишь где-то в глубине помещения горела
желтоватая лампочка. Машины в гараже не было, посредине зияла темнотой ремонтная
яма. Гараж был просторнее обычных, стандартных, да и оборудован был получше.
Вдоль стен стояли сваренные из уголков стеллажи, но почему-то пустые. По потолку
проходила металлическая балка с закрепленным на ней мотором, который мог
передвигаться вдоль всего гаража. С мотора свисала цепь. С помощью этой цепи
можно было вынуть мотор из машины, смонтировать мост, приподнять кузов. В
обычных гаражах такой установки не бывает, в ней нет надобности.
Зомби осматривался, может быть, привыкая к помещению, может быть, узнавая
его... Неосторожно опершись о верстак, он столкнул на пол гаечный ключ и он со
звоном свалился на какую-то железку. Дверь в глубине гаража тут же открылась,
оттуда полыхнуло сильным светом и перед Зомби появился невысокий человек, с
хмурым настороженным взглядом. Окинув гостя с головы до ног, он зашел ему за
спину, выглянул из гаража наружу и, убедившись, что там больше никого нет, с
металлическим грохотом закрыл дверь и задвинул щеколду. Только после этого он
посмотрел на гостя более внимательно.
- Чего надо? - спросил он.
- Да так... Зашел вот, - улыбнулся Зомби.
- Сюда просто так не заходят, - человек в черной кожаной куртке опять
оказался у Зомби за спиной, вынуждая его все время поворачиваться.
- Зашел вот, - повторил Зомби.
- Ты кто?
- Не знаю...
- Имя?
- Если угодно... Зомби.
- Да? - маленький человек ощерился с неожиданно вспыхнувшей злобой. - Знаю
я, какой ты Зомби... Голос у тебя совсем не изменился, хотя замаскировали тебя
прилично. Неплохо поработали над тобой, Серега.
- Серега? - переспросил Зомби; - А ты кто?
- Амон.
- Очень приятно, - на лице Зомби не отразилось никаких чувств.
- Меня помнишь?
- А мы встречались?
- Было дело, - усмехнулся Амон. - Зачем пришел?
- Не знаю... Потянуло.
- Понятно. Память, значит, просыпается?
- Может быть...
- Как же ты нашел нас?
- Шел, шел... Смотрю, ворота... Решил заглянуть... Вот так и оказался здесь. А
тут ты выходишь...
- Ладно, хватит мозги пудрить, - Амон подошел, взял Зомби за горло, сжал.
- Кто послал?
Зомби хотел было ответить, но не смог, только хрип вырвался из его
сдавленного горла. Амон резко ударил его кулаком поддых, а когда Зомби согнулся
от боли, нанес сильный удар ладонью по шее. Зомби поскользнулся и свалился в
ремонтную яму. Костыль отлетел в сторону, шляпа осталась наверху. От удара
головой о край ямы, окантованный металлическим уголком, он потерял сознание.
Убедившись, что гость не притворяется, Амон быстро пересек гараж и скрылся
за дверью, из которой вышел несколько минут назад. Снова на секунду полыхнуло
ярким светом и дверь закрылась. Некоторое время оттуда слышались негромкие
приглушенные голоса, потом они смолкли и Амон снова вышел в гараж. Спустившись в
яму, он взял Зомби за волосы, приподнял голову, посмотрел в лицо, нанес
несколько пощечин.
Глаза Зомби медленно открылись.
- Ага, - удовлетворенно проговорил Амон. - Оживаем потихоньку. - А ну
поднимайся... Пошли!
Амон выволок Зомби из ямы и подтолкнул к двери в глубине гаража.
Переступив порог. Зомби оказался в небольшой, ярко освещенной комнате. В углу
стоял диван, перед ним - низкий журнальный столик, на полу был расстелен красный
ковер. Зомби успел заметить японский телевизор, причудливую бутылку на столике...
А на диване он увидел Байрамова - тот полулежал, откинувшись на спинку. Одет он
был словно на торжественный прием, что, впрочем, скорее всего так и было - на
полноватом Байрамове был черный смокинг, белоснежная рубашка, бабочка с мелкой
серебристой искрой. На ногах черные, узкие, блестящие туфельки. Смазанные
бриолином волосы расчесаны на пробор...
- Входи, Сережа, - сказал Байрамов, глядя на Зомби лениво, с легкой
сонливостью. - Как поживаешь?
Зомби стоял молча, прислонившись к стене, с интересом оглядывая комнату.
На лице его не было ни беспокойства, ни страха.
- Узнаешь эту комнату? - спросил Байрамов.
- Кажется, узнаю...
- Ты бывал здесь, - кивнул Байрамов. - Тебе иногда неплохо здесь было... И
Золеньку помнишь?
- Кто это?
- Цыбизова. Помнишь? Она застраховала тебя от многих неприятностей, но не
от всех. Она вообще неплохо к тебе относилась, даже лучше, чем мне бы того
хотелось... Но это в прошлом, это все, Сережа, в прошлом...
- Возможно.
- А меня помнишь? - спросил Байрамов, пригубив стакан с "мартини", на
столе, как успел рассмотреть Зомби, стояла бутылка "мартини".
- Слегка. Когда по телевизору увидел... Вот тогда мне и показалось, что я
вас видел раньше.
- Это правильно... Мы с тобой действительно виделись. Где ты так долго
пропадал, Сережа?
- В больнице.
- Да? - удивился Байрамов. - И что же с тобой случилось? - он опять
наполнил стакан светлым "мартини;".
- Точно не знаю... Мне сказали, что была автомобильная авария... Вот меня и
доставили в больницу.
- Значит, удачно все обошлось?
- Смотря что иметь в виду...
- Как же ты выжил, Сережа? - Байрамов сделал несколько глотков, вытер
сочные губы лиловым платочком, который вынул из наружного кармашка смокинга, и
снова затолкал его обратно, с таким расчетом, однако, чтобы уголок торчал
наружу.
- Думаете, выжил? - спросил Зомби.
- Ха! - рассмеялся Байрамов. - Хороший вопрос... В самую точку. Ты всегда
задавал хорошие вопросы, Сережа. Смотреть в корень события - эта способность к
тебе вернулась. Значит, вернется и все остальное. А это уже плохо...
- Плохо, что память восстанавливается?
- Да, - кивнул Байрамов и даже развел руки в стороны, словно извиняясь за
такое свое мнение. - Как же ты нашел нас, а, Сережа? Как тебе это удалось?
- Удалось вот...
- Напрасно ты пришел сюда, ох, напрасно... Ну да ладно, теперь уже ничего не
изменить. Что-то ребята задерживаются? - Байрамов повернулся к сидевшему в
сторонке Амону.
- Приедут, - ответил тот. - Сегодня простой вариант...
- Все у них хорошо началось?
- Я сам видел, как они сели в машину и отъехали.
- Час назад они должны быть здесь! - капризно сказал Байрамов, скривив
губы.
- Будут.
- Не нравятся мне эти нарушения, - Байрамов взглянул на часы, блеснувшие
желтовато-лимонным цветом хорошего золота.
- Ас ним что? - спросил Амон, показав взглядом на Зомби.
- Сам знаешь, - сказал Байрамов. - Я же сказал... Напрасно он сюда пришел.
Не понятно?
- Понятно.
- Значит, вы и есть Байрамов, - вдруг прозвучал голос Зомби. - Это хорошо,
- он удовлетворенно склонил голову.
- Что же тебе так понравилось в нашей сегодняшней встрече? - Байрамов
движением руки остановил Амона.
- Будет торжественный вечер? - спросил Зомби, кивнув на праздничный наряд
Байрамова.
- Да, дорогой, будет, у меня сегодня много чего будет... Сейчас это
называется презентация. Большой зал, хрустальные люстры, красивые женщины... Много
красивых женщин... И выбирай любую. Любая счастлива только оттого, что ты на неё
посмотрел внимательно, представляешь? Иногда сам удивляюсь... Иногда и Амону коечто
достается, иногда неплохие экземпляры, да, Амон?
- Бывает, - кивнул Амон без улыбки.
- Победительницы конкурса красоты! - Байрамов поднял руку в жесте, который
должен был означать его собственное удивление перед красавицами.
- Надо же, - обронил Зомби.
- Не сожалей, дорогой, - Байрамов состроил скорбную гримасу. - Не сожалей.
Когда ты был моим другом, ты тоже посещал эти презентации... И тебе кое-что
доставалось. Правда, вспомнить у тебя уже не будет времени...
- Я был вашим другом? - спросил Зомби бесстрастным голосом.
- Был, дорогой, был. Но ты что же, и в самом деле ничего не помнишь? -
восхитился Байрамов. - Могу рассказать... Ты считался неплохим журналистом, может
быть, ты и был неплохим журналистом... Твои статьи обо мне были просто прекрасны...
Я издал их отдельной книжкой, твоя семья получила гонорар и благодаря этому не
умерла с голоду... Поэтому твоя жена до сих пор ко мне хорошо относится. И я к ней
хорошо отношусь, - Байрамов хихикнул, подмигнув Амону. Тот в ответ лишь
кривовато усмехнулся. - Благодаря твоим статьям, дорогой, я встал на ноги... Ты
мне очень помог... Банковские кредиты, доверие властей, лучшие объекты - это все
твоя заслуга. Ты хороший журналист, может быть, излишне доверчивый,
простодушный... Но ты плохой товарищ. Ты предал меня Ты стал работать против меня.
Да! - Байрамов досадливо щелкнул пальцами, причмокнул сочными губами, сделав
большой глоток "мартини". - Это печально, но ты стал работать против Байрамова.
Послушай - один? Разве так можно?
- А почему я стал работать против вас?
- А! - Байрамов опять досадливо махнул маленькой ручкой, украшенной
громадным перстнем с алым камнем. - Тебе, видишь ли, не понравились некоторые
мои планы... Мои люди тебе не понравились... Очень жаль! - с искренним сожалением
произнес Байрамов. - Мы могли бы с тобой хорошо работать. Взаимовыгодно! - он
поднял вверх указательный палец.
- А почему раньше мне нравились ваши планы, ваши люди?
- Ха, дорогой! Они тебе нравились, потому что ты о них ничего не знал. Я
тебя знакомил не с планами, я тебя знакомил с ресторанами, я тебя знакомил с
красивыми женщинами, я тебя знакомил с большими людьми! Ты уже был бы главным
редактором газеты! Я бы специально для тебя открыл бы газету! А сейчас ты кто?
Калека. Без денег, без памяти, без семьи... Ну, скажи, что с тобой делать?
- И что же со мной делать?
- Убивать тебя надо, - спокойно произнес Байрамов, изобразив на лице
полнейшее недоумение, будто он и в самом деле не знал, что делать с нежданным
гостем.
- Если я правильно понимаю... Вы уже меня убивали?
- Виноват, - Байрамов развел руки в стороны. - Не получилось. Плохо
сработали. Это Амон виноват, он один раз действительно убил тебя, но так
неудачно, так неудачно... Верно, Амон?
- Проехали, - хмуро ответил тот.
- Нет, дорогой... Проедем, когда ошибку исправишь.
- Исправлю...
- Вот это другое Дело! Все. Идите! - Байрамов сделал отбрасывающий жест
ладошкой, каким смахивают с дивана надоевшего кота. - Только это... Тихо, -
Байрамов протянул руку, обнажив белоснежный манжет, и придвинул к себе телефон.
От сильного удара поддых Зомби согнулся, а когда голова его оказалась на
уровне груди Амона, тот вытолкнул его в темное помещение гаража. С трудом
удержавшись на ногах. Зомби сделал несколько шагов, стараясь обойти ремонтную
яму, но не устояв на ногах, упал. Костыль оказался на расстоянии вытянутой руки.
И Зомби, взяв костыль, попытался встать.
- Не надо, - сказал Амон буднично. - Все равно падать придется, - он
плотно прикрыл дверь, из которой только что вышел, потом запер на замок и
наружную дверь. Убедившись, что Зомби все ещё возится на полу, не в состоянии
подняться на ноги, Амон взял с полки деревянную кувалду, которой обычно
выправляют вмятины на кузовах машин. - Отвернись к стене, дорогой.
- А теперь слушай меня, - голос Зомби был спокоен и негромок. - Иди и
скажи Байрамову, что его счет... Его валютный счет... Арестован. Так ему и скажи.
- Чуть попозже, - Амон приблизился с кувалдой к лежащему Зомби, сделал шаг
в сторону, примериваясь, чтобы стать к нему левым боком.
- Нет, ты скажешь сейчас... Потом будет поздно. Только я знаю, что делать. А
не скажешь... Он все равно узнает... И тебе этого не простит. Иди, - негромко сказал
Зомби, не поднимаясь.
Амон поколебался и, не выпуская кувалды из рук, вышел. Едва за ним
закрылась дверь, Зомби приподнялся из последних сил, опершись на лежащее колесо,
сел на него, положив костыль на колени набалдашником вперед, в сторону железной
двери. И только тогда повернул рукоять костыля и сдвинул кнопку предохранителя.
Он знал - валютный счет наверняка внесет сумятицу в душу Байрамова.
И не ошибся.
Дверь открылась и в светлом квадрате появилась черная фигура Байрамова. За
его спиной маячил Амон с кувалдой.
- Говори, дорогой, - произнес Байрамов почти ласково.
Зомби сидел в тени и после яркого света вошедшие видели его не очень
хорошо. Воспользовавшись этим, он чуть подправил направление костыля в сторону
Байрамова.
- Что ты хочешь услышать?
- Ты говорил о счете...
- Это не для всех, - сказал Зомби. - Пусть этот... Как его там. Пусть
выйдет.
- Я ему доверяю, - сказал Байрамов.
- А я - нет.
- Хорошо, будет по-твоему... Амон, - Байрамов показал глазами на узкую
полоску света, пробивающегося из двери. Амон вышел, успев бросить на Зомби
ненавидящий взгляд.
- Говори, - повторил Байрамов, не приближаясь.
- Ты хочешь меня убить?
- Нет. Не хочу. Но у меня нет другого выхода... Придется, дорогой. Ты сам
выбрал свою дорогу. Это не первый наш разговор на эту тему. Ты проявил
твердость, очень хорошо. Я тоже проявил твердость. Ты доказал, что ты -
настоящий мужчина. Я тоже настоящий мужчина. Но ты слабый, а я - сильный. Я
победил. Ты стал у меня на дороге, я тебя смел. Но не до конца. Сейчас Амон
исправит свою оплошность. Ты что-то хотел сказать о счетах?
- Да... Нам надо с тобой посчитаться... - ствол чуть качнувшись, опять изменил
направление. - Постой, - сказал Зомби, увидев, что Байрамов собирается уйти. - Я
хочу, чтобы ты смотрел мне в глаза.
- Смотрю, дорогой, смотрю! - рассмеялся Байрамов.
- Очень хорошо, - сказал Зомби и нажал на невидимый курок своего костыля.
В железной коробке гаража выстрел грохнул с неожиданной силой. Зарядом картечи
Байрамова отбросило к двери. Согнувшись в поясе, обхватив живот руками, он
сделал шаг в одну сторону, в другую и рухнул у самого порога, перегородив дверь.
Там, в светлой комнате, метался Амон, не в силах сдвинуть Байрамова, дверь
заклинило. Байрамов не стонал, лишь надсадно кряхтел, словно хотел преодолеть в
себе боль, возился в мазутной жиже, подтянув колени к подбородку. На фоне
черного пола резко выделялся белоснежный воротничок рубашки, белые манжеты и
лиловая с проблесками бабочка. Четкий пробор в волосах остался Целым и Байрамов
затих на полу, так и не повредив его.
А Зомби, вслушиваясь в метания и проклятия Амона, отгороженного железной
дверью, с неопределенной улыбкой, не торопясь свинтил колпачок на рукояти
костыля, вынул патрон, потом вставил туда пустую гильзу и снова завинтил.
Заряженный патрон он вдвинул в ствол и повернул рукоять. Затвор поглотил патрон
и костыль снова был готов к бою.
Когда Амону удалось, наконец, сдвинуть дверью тело Байрамова и он
склонился над своим хозяином, Зомби, чуть подправив направление костыля,
лежащего на коленях, снова нажал курок.
И потерял сознание.
Зомби пришел в себя через несколько часов. Ухватившись за край верстака, с
трудом поднялся, распрямился, прислонившись к стене гаража. Некоторое время он
стоял неподвижно, постепенно приходя в себя, осознавая происшедшее здесь
вечером. Сквозь щели в двери пробивалась серая полоска рассвета. Сердце его
судорожно колотилось и некоторое время он не мог сделать ни шага. Рука его
шарила вокруг в поисках какой-либо опоры, он искал костыль, ещё не осознав, что
именно ищет. Но вокруг была пустота, рука все время нащупывала пустоту.
В гараже было почти темно и лишь всмотревшись, можно было различить
ремонтную яму, балку под потолком, дверь в глубине гаража. Из-под неё
пробивалась слабая полоска света. Зомби опустил взгляд ниже и увидел возле двери
темное пятно. Прошло ещё какое-то время, прежде чем он различил очертания
лежащего человека в темном костюме. Человек лежал на боку, обхватив двумя руками
живот. Из-под его рук, сквозь пальцы вытекала темная струя крови...
Зомби сделал над собой усилие и подошел поближе. Байрамов смотрел на него
снизу вверх и во взгляде его ещё оставалась мука, но уже не было жизни. Неловко
подвернутая нога подтверждала, что этот человек мертв. Живой не может лежать в
такой позе. Но даже мертвым Байрамов выглядел нарядным и значительным.
- Так, - сказал Зомби. - Так, - повторил он. Наклонившись, он обшарил
карманы пиджака Байрамова. Может быть, что-то пригодится Пафнутьеву, подумал он,
рассовывая по карманам бумажник, какие-то записки, бумаги в красивых конвертах.
Переворачивая Байрамова на другой бок он увидел рану - заряд картечи вспорол
живот и выжить с такой раной было невозможно.
Оглянувшись, Зомби почувствовал беспокойство, ещё не осознавая, что его
потревожило, какая подробность, мелькнувшая мысль, опаска. В голове сильно,
почти с нестерпимой болью бился пульс, и с каждым ударом он готов был застонать.
Зомби прислонился к стене, снова оглянулся и, наконец, понял причину своего
беспокойства - он искал костыль. Он понимал, что оставаться здесь нельзя было ни
единой лишней минуты, что в любой момент сюда могут нагрянуть люди, люди
Байрамова, но он не мог уйти отсюда без своего кошмарного костыля. Он вернулся к
тому месту, где лежал, и у нескольких сваленных в углу колес увидел то, что
искал - костыль. Поднял его, осмотрел Пустой патрон оставался в затворе и Зомби
не стал его вынимать, понимая, что оставлять патроны здесь нельзя. Увидев на
полу свою шляпу, он надел её не отряхивая.
- Так, - повторял он время от времени, - так... Следы надо заметать, уносить
с собой, следы надо уничтожать...
Зомби все яснее осознавал собственную обреченность. Все следы уничтожить
невозможно, просто невозможно стереть все его отпечатки пальцев, следы подошв,
никуда он не сможет спрятать этот нарядный труп с развороченным животом. Он уже
направился к выходу, чтобы уйти, просто уйти отсюда, на большее у него не было
сил, но споткнулся о что-то мягкое. Это был ещё одни человек и он тоже был
мертв.
- Так, - проговорил Зомби. - Значит, ещё один... Кажется, я начинаю
понимать, что тут произошло, кажется, начинаю понимать, что я тут натворил...
Наклонившись, Зомби при слабом свете, который шел из приоткрытой двери,
узнал Амона. Он лежал точно так же, как и его хозяин - обхватив руками живот. На
губах его была гримаса, отдаленно напоминающая улыбку. Впрочем, с таким же
успехом эту гримасу можно было назвать и предсмертным оскалом. Серое лицо его
было перемазано в грязи - видно, Амон бился в предсмертных судорогах, бился
лицом об этот пропитанный мазутом, маслами пол...
- Кажется, я знаю, что нужно делать, - бормотал Зомби. Он обшарил карманы
Амона и, найдя там газовую зажигалку, сунул её себе в карман. Потом начал
медленно и спокойно осматривать шкафы, ящики, полки, пока не нашел то, что искал
- моток шпагата. Все с тем же невозмутимым лицом он прошел в угол, открыл
канистру с бензином и принялся заталкивать в неё шпагат. Опустив в отверстие
конец, он неторопливо опускал шпагат внутрь метр за метром, пока у него в руках
не остался короткий конец. Тогда он положил канистру на бок, так что из неё
хлынула струя бензина, растеклась по полу, подтекла под оба трупа.
С трудом открыв дверь, Зомби вышел наружу. Небо на востоке серело,
верхушки деревьев с редкими оставшимися листьями уже начали розоветь. Но здесь,
в ржавых переходах между гаражами, было ещё темно, сумрачно, тихо. Протянув
конец шпагата метров на десять, Зомби бросил его на землю и вернулся в гараж. Он
хотел убедиться, что второй конец шпагата остался в канистре. После этого,
оставив дверь открытой. Зомби вернулся к концу шпагата, лежащему на земле.
Нащупав в кармане зажигалку, вынул её, крутнул ребристое колесико. В слабом
свете рождающегося дня огонек вспыхнул теплым оранжевым светом, странноватым в
этом сером, промозглом утре. Наклонившись, он поднес зажигалку к шпагату и тот
тут же вспыхнул, огонек побежал, побежал к гаражу, набирая скорость, набирая
силу. Убедившись, что огонек не погас на полпути, Зомби разжал руку и выронил
зажигалку на землю - её наверняка затопчут, когда здесь начнется настоящая
паника. Он понимал, что есть серьезная опасность - огонь может перекинуться на
соседние гаражи, на машины, на весь этот жутковатый мир...
На губах Зомби блуждала слабая улыбка, когда он двинулся между гаражами на
ту возвышенность, с которой спустился вчера, когда входил в эти лабиринты. Он
успел пройти несколько сот метров, когда за его спиной раздался взрыв, потом ещё
один - в гараже оставалось несколько канистр бензина.
Зомби даже не оглянулся.
Выпрямившись и глядя прямо перед собой, он с неестественной размеренностью
шел и шел, приближаясь к проезжей части дороги, проходившей вверху, над этой
чешуйчатой долиной гаражей. Тропинка становилась все шире, утоптанней и идти ему
было все легче. За спиной он слышал возбужденные голоса, но они только радовали
его - значит, были здесь люди, значит, не дадут они сгореть всему этому железокирпично-бетонному
миру. Голоса удалялись, становились тише, будто отшатывались
в прошлое, и звучали уже еле слышно - из прошлого.
Было раннее утро, дорога, свободная от машин, поблескивала в утреннем
свете после ночного дождя И Зомби шагал по самой середине проезжей части. Его
костыль ритмично упирался в мокрый асфальт, отмеряя метр за метром, метр за
метром. Ночной дождь сбил с деревьев последние листья и в воздухе пахло сырой
свежей осенью. Зомби с радостным удивлением обнаружил, что помнит этот запах,
что он ему нравится, что в жизни у него происходили события, связанные с этим
запахом...
И с ним произошло что-то странное - сумеречность сознания, в котором он
пребывал последние месяцы, будто ослабла, словно свежим порывом ветра развеяло
туман и он с удивлением обнаружил проступившие очертания строений, домов,
заборов и радостно сознавал, что все это ему знакомо. Он не думал о том, что
происходило в эти минуты за его спиной, в оставленном гараже, он весь был
устремлен в прошлое, в собственное прошлое, и оно раскрывалось перед ним
неожиданно и маняще...
- Так, - приговаривал он время от времени в такт ударам костыля об
асфальт, - так...
Потом он увидел перед собой мост с широкой проезжей частью, покрытой
бетоном, и лишь дойдя до его середины, понял, что шел именно сюда, что эта вот
река, этот мост сейчас ему более всего нужны. Зомби приблизился к перилам,
прислонил костыль к столбу и положил руки на холодные чугунные ограждения,
словно бы для того, чтобы остудить ладони после работы тяжкой и непосильной.
Зомби с таким напряжением смотрел на розовеющее небо, будто ожидал там,
среди облаков, увидеть какое-то знамение, какое-то сообщение для себя лично.
Небо отражалось в темной воде реки, покрытой мелкой рябью утреннего ветерка. С
негромким, почти домашним тарахтением, прошел катер. Он сидел необычно низко в
воде, видно, вез что-то тяжелое, наверняка ворованное. В его стеклах отражались
серые волны и розовеющее небо. Когда катер отошел достаточно далеко и свернул за
поворот реки, Зомби взял стоящий рядом костыль, занес его над водой и,
поколебавшись, разжал пальцы. Тяжелый костыль, сработанный безвестным умельцем,
страшное своим невинным видом оружие, которое так славно поработало в эту ночь,
с глухим всплеском упало в воду.
- Так, - сказал Зомби. - И это я сделал.
Холодные поручни, розовая полоска неба под тяжелыми осенними тучами, серая
гладь реки, утренний знобящий ветерок - все это тревожило его, и туман,
застилавший его сознание последние полгода, продолжал рассеиваться, обнажая
смутные, невнятные ещё воспоминания. Но они были настолько неопределенными, что
их точнее было бы назвать желанием вспомнить, только желанием...
Сойдя с моста. Зомби ощутил вдруг нарастающее беспокойство. Откуда оно, он
не мог осознать и некоторое время шагал с мучительным стремлением понять - что
происходит? Он свернул с проезжей части на тротуар, усыпанный листьями, и
продолжал неумолимое движение к центру города. Пришло ощущение, что поступает
верно, что делает именно то, что необходимо в это холодное утро. Он идет, его
направление правильное, он свободен от предметов, которые могли бы его в чем-то
уличить, и только бумажник Байрамова вносил некоторое беспокойство, но он помнил
об этом бумажнике, о нескольких конвертах с письмами, изъятыми у Байрамова, и
был готов избавиться от них, как только возникнет хотя бы отдаленная, невнятная
опасность.
Мимо него с нарастающим воем пронеслись несколько пожарных машин. Проводив
их взглядом, Зомби удовлетворенно кивнул.
- Так, - сказал он. - Пусть едут... Если смогут добраться до берлоги
Байрамова.,. Там сейчас один хозяин - огонь.
Вся прошедшая ночь с её зловещими событиями отдалилась от него и была
теперь так же зыбка и неопределенна, как и вся предыдущая жизнь. И задай сейчас
ему Пафнутьев свои самые безжалостные вопросы - где был, что делал, кого видел...
Вряд ли он смог бы ответить на них четко и ясно, вряд ли он пожелал бы на них
отвечать. Но в это же время Зомби ощущал, как в памяти продолжали выступать,
будто камни после наводнения, знакомые лица, зазвучали какие-то звуки,
наметились события, которые когда-то тревожили его, заставляли куда-то мчаться,
что-то предпринимать, заставляли страдать и маяться. Он шел, уверенно сворачивая
с одной улицы на другую, пересекал пустырь и скверы, оставляя позади автобусные,
трамвайные остановки, шел так, будто твердо знал, куда ему нужно попасть, к
которому часу, какой дорогой добираться...
И наконец он увидел дом, который заставил его остановиться.
- Так, - сказал Зомби с каким-то новым смыслом. - Так, - повторил он.
Присматриваясь, он обошел вокруг дома, приблизился к одному из подъездов и
вошел в него, придержав за собой дверь, чтобы не слишком она прогрохотала. И
начал медленно подниматься по лестнице. Он был слаб, он был ещё слишком слаб и с
каждым шагом хватался рукой за перила, чтобы удержаться. На втором этаже Зомби
остановился напротив лифта. Дверь была раскрыта, кабина освещена и на дальней её
стенке висело зеркало. И только тогда он увидел себя. Волосы его были пропитаны
кровью. "Это когда я в яму свалился, - подумал он. - Надо же, вспомнил". Длинный
намокший плащ с широкими рукавами... Шляпа с широкими полями...
- Так, - сказал Зомби, подходя к одной из дверей. Он не колебался, он
просто рассматривал дверь, как лицо знакомого человека. - Так...
И, подняв руку, нажал кнопку звонка. Он слышал, как в квартире прозвенел
долгий пронзительный звонок. Ему долго не открывали - там, наверно, ещё спали.
Потом он увидел, как погас глазок в двери, кто-то его рассматривал.
- Кто там? - спросил, наконец, детский голос.
- Открывайте ворота идет поп-сирота, - ответил он детской присказкой,
неожиданно сорвавшейся с языка! Секунду назад Зомби не знал, что помнит её, что
когда-то её произносил. В таких случаях. Из прежней жизни выскочили слова.
За дверью наступила тишина.
Мальчик, задавший вопрос, опрометью бросился в спальню, прижался к матери
с искаженным от ужаса лицом.
- Что случилось, Коля? - спросила она. - Кто там?
- Там.., там.., папа, - с трудом проговорил мальчик. - Он мертвый, мама!
Он мертвый пришел!
- Почему, Господи!? Почему ты так решил?
- Он сказал.., он сказал... Идет поп-сирота... Вскочив с кровати, Женя в
распахнутом халатике бросилась в прихожую и с ходу распахнула дверь. На пороге
стоял незнакомый окровавленный человек с растерянной улыбкой.
- Здравствуй, Женя, - сказал он знакомым голосом и перешагнул порог. - Это
я...
- О, Боже... - простонала Женя. И Сергей еле успел подхватить смертельно
побледневшую жену.
После дождей неожиданно вернулась теплая солнечная осень и улицы города
были освещены мягким светом, который просачивался сквозь красноватую кленовую
листву. Клены держались последними, когда другие деревья осыпались полностью,
обнажая стволы и ветви. На перекрестках торговали астрами, как в старые добрые
времена. Длинные молчаливые очереди стояли за хлебом, за дешевой колбасой,
которая по цене за килограмм сравнялась с прежней стоимостью легковой машины. На
вокзале, у рынка, возле универмага появились длинные ряды скорбных старушек,
продававших молоко в бумажных пакетах, хлеб, из-за пазухи торчали у них палки
колбасы, в перетянутых жилами ладошках грелись бутылки с водкой. Старушки
держали водку, вцепившись в бутылки двумя руками - чтоб не вырвали и" рук, не
отняли. А если кто хотел рассмотреть бутылку повнимательнее, все равно из рук не
выпускали, слабенькими голосами заверяли, что водка самая что ни на есть
настоящая, что сама, дескать, вчера купила, да вот сын не приехал, праздник не
состоялся. На покупателей старушки смотрели со смешанным чувством надежды и
опаски - может, купит, если не убежит с бутылкой вместе.
Тут же продавали и пустые бутылки с заморскими этикетками, с винтовыми
пробками, продавали красивые банки из-под заморского пива, ношенную обувь,
вязанные носки, свитера, шапочки, рукавички. Старушки смотрели на мир
помолодевшими глазами - все было как в годы войны, когда были они молоды, полны
сил и любви. Но все это было в прошлом и теперь осталась лишь надежда поесть
перед сном, покормить собаку, внука, спившегося сына, мужа.
Как на послевоенных вокзалах появились картежники, наперсточники, продавцы
лотерейных беспроигрышных билетов. Крутые ребята в кожаных куртках предлагали
желающим угадать, под какой чашкой спрятан шарик, предлагали угадать одну из
трех карт, которые только что, секунду назад были перевернуты вниз картинками на
глазах недоверчивой публики. Вокруг толпились их же приятели в таких же куртках
и штанах, понарошку проигрывали, понарошку выигрывали, соблазняя доверчивых,
глупых, азартных, пьяных большими деньгами, крупными купюрами, легкостью
общения. А проигравших, которым платить было нечем, или же платить не хотелось,
отведя в сторонку молча и сосредоточенно били. А избив, обшаривали карманы и дав
напоследок по шее, под зад, поддых, тут же о нем и забывали. Похоже, получали
они от такой расправы ещё большее удовольствие, нежели от тех, кто платил
беспрекословно и покорно. Были эти ребята какими-то обидчивыми и злобными, хотя
изо всех сил притворялись радушными, улыбчивыми и бесшабашными, пришедшими на
эту площадку лишь позабавиться да провести время среди хороших людей. И надо же,
верили. И бойкие дамочки, состарившиеся в правильных конторах прежней жизни,
тоже пытались играть и им хотелось выиграть, но проигрывали, как и все. А
проиграв, тут же принимались стыдить мошенников под безжалостный хохот толпы.
Да, наступили времена, когда толпа охотно, с каким-то злым наслаждением
смеялась над святыми недавно вещами - когда кто-то поминал совесть, ссылался на
порядочность, ронял по наивности такие слова, как справедливость. Смеялись
надсадно, горько, преувеличенно громко, как над собственной глупостью, над
собственными бездарно прожитыми годами. Для прохожих смеялись, чтобы знали эти
случайно подвернувшиеся прохожие, как далеки они теперь от всех этих обманных
слов - совесть, честь, порядочность, и что теперь его, хохочущего, уж никто не
купит такими красивыми словами, никто не обманет, не использует в своих целях,
поганых и подлых. Вот такой примерно смех стоял над толпой, которая обхохатывала
обобранного...
Пафнутьев всегда с интересом ходил среди продавцов, присматриваясь,
прицениваясь, вступал в споры. Вот только наперсточники никогда не могли его
соблазнить - наметанным глазом он сразу видел, что больше половины толпы,
окружавшей полупьяного зазывалу - его же приятели, которые ждут не дождутся
первого хорошего куша, чтобы тут же завалиться в ближайший кабак. Причем,
настолько привыкли к этим заработкам, что даже не обсуждают проигравшего, даже
не смеются над ним, бедолагой, просто забывают о нем, едва только его деньги
оказываются в их карманах.
Странно были устроены мозги у Павла Николаевича Пафнутьева - он никогда ни
о чем не думал напряженно и целеустремленно, он просто поступал единственно
возможным способом. Для него единственно возможным. Сталкиваясь с вопросом, на
который он не мог дать немедленного и внятного ответа," Пафнутьев просто
принимал его к сведению и продолжал заниматься своими делами. А потом, когда
этот вопрос возникал перед ним снова, оказывалось, что у него уже все решено,
обдумано и он готов действовать. Может быть, поэтому он часто выглядел
беспечным, готовым к беседе легкой и необязательной.
И вот сейчас, получив приглашение от Сысцова посетить того на даче,
Пафнутьев лишь хмыкнул озадаченно, передернул плечами и выбросил странное
приглашение из головы. И пошел побродить, пошататься под осенним солнцем, по
торговым рядам, среди нищих, пройдох и мошенников, среди героев войны,
превратившихся в попрошаек, среди ветеранов труда, торгующих кошками и собаками,
среди ползающих калек, собирающих деньги на протезы, среди студентов
консерватории, зарабатывающих музыкальный свой хлеб в подземных переходах. Он
чувствовал себя среди всех этих людей легко, беззаботно расставался с некрупными
деньгами, бросая их в жестяные банки, в кепки, в футляры от скрипок, в
старушечьи скрюченные ладони, больше напоминающие совки для земляных работ.
Бабуля в последней стадии измождения, не в силах уже подавать голос и чтото
произносить, молча стояла с маленьким плакатиком - просила денег на платную
операцию для внучки. И внучка сидела тут же, в подземном переходе, на какой-то
подстилке - полупрозрачное создание с затаенной, навсегда поселившейся в ней
скорбью. Она не смотрела ни на прохожих, торопящихся прошмыгнуть мимо, ни на
старушку, она просто водила грязным пальцем по асфальту, не то думая о чем-то
своем, не то пребывая в затяжном сумеречном забытьи, не понимая, и не желая
понимать, зачем она здесь. Прохожим не было жалко сотни или пять сотен, они
сочувственно пробегали глазами по плакатику, но и не давали. Потому что для
этого нужно было остановиться, поставить на асфальт свою поклажу, порыться в
карманах, найти нужную бумажку, положить её бабуле в ладошку, снова
застегнуться, поднять поклажу и двинуться дальше. Слишком это было хлопотно, на
все это у них не было сил и они стыдливо проскакивали мимо старушки, опасаясь
взглянуть на неё слишком пристально, чтобы не запомнилась, упаси Боже, чтоб не
привиделась, чтоб не уколола совесть в неурочный час...
Просили на восстановление церкви, на новые костыли, на дорогу домой,
просили погорельцы и беженцы, а беженцев с каждым днем становилось все больше
потому что бежали из спесивой и мелочной Эстонии, диковатого Таджикистана,
горделивой Грузии, бежали русские, прихватив небогатый свой скарб и подталкивая
детей впереди себя. Сытые и румяные иностранцы бродили по рядам, цепко
высматривая среди разложенного хлама ордена распавшейся великой империи, иконы
прошлых веков, картины, подсвечники, статуэтки, за которые у себя, в чистенькой
и умытой Швейцарии или Швеции им пришлось бы заплатить в сотни раз больше...
- Ну что ж, - проговорил Пафнутьев себе под нос, - если ему так хочется,
то почему бы и нет? - Эти слова прорвались из глубин его подсознания, где все
это время шел напряженный разговор с Сысцовым, разговор, о котором Пафнутьев
ничего не знал. - Поговорим, обсудим, - продолжал Пафнутьев. - Главное - хорошо
подготовиться. А подготовка проведена достаточная... - повторил Пафнутьев,
направляясь к автостоянке.
Машина стояла на месте. Андрей сидел за рулем, глядя прямо перед собой, в
лобовое стекло, на небольшую площадку, где желающие фотографировались с
картонным президентом Пафнутьев сел на заднее сидение, захлопнул дверцу. Он
сразу уловил напряженное состояние Андрея, едва встретился с ним взглядом в
зеркале.
- Что-нибудь случилось? - спросил Пафнутьев.
- Да..
- Слушаю тебя внимательно.
- Вика..
- Понятно, - ответил Пафнутьев.
- Она сказала, что у вас что-то намечается?
- Намечается.
- А мне казалось, что это у меня с ней намечается...
- Значит, кто-то из нас ошибался.
- Это удар, Павел Николаевич, - проговорил Андрей с трудом.
- Ты имеешь в виду, что это удар с моей стороны?
- Да.
- Ошибка, Андрюша. Очевидно, я должен что-то произнести, чтобы уж не
возвращаться к этому... Я вас познакомил и я вам не мешал. И это продолжалось
довольно долго. Мне кажется, никто из нас троих не может упрекать другого в чемлибо
недостойном... Никто не нарушил законов порядочности и мы можем оставаться
друзьями. Ты вел себя так, как считал нужным. И тебя никто не укорял. Ведь тебя
никто не укорял?
- Никто..
- Извини меня, Андрюша... Но ты ещё не оттаял. Ты весь в изморози. Наверно,
Вику можно использовать в качестве грелки, но не слишком долго. Она тоже хочет
что-то получить от жизни... И потом, Андрюша, и я - живой человек... Что же мне с
одними только бандюгами общаться?
- Наверно, вы правы, Павел Николаевич... Наверно, вы правы. Может быть, это
лучший вариант для всех нас...
- Может быть, - согласился Пафнутьев. - А может и нет. Не знаю. Не знаю,
Андрей... И не хочу знать. Жизнь повернулась ко мне этой вот стороной... Ну что ж,
пусть так. Я не стал отворачиваться. Я не рвался в эти ворота, я не ломился в
эти окна...
- Все, - сказал Андрей. - Проехали, - и тронул машину с места.
- Ну, что ж... Пусть так. Ты готов? - спросил Пафнутьев другим голосом,
который сразу перевел их разговор в иную плоскость.
- Все в порядке, Павел Николаевич.
- Прекрасно. Помнишь? - левой рукой Пафнутьев почесал затылок.
- Помню.
Через сорок минут Андрей свернул с Никольского шоссе на узкую дорожку, над
которой висел знак, запрещающий въезд. По обе стороны стояли громадные сосны,
смыкаясь ветвями где-то вверху и создавая полутемный коридор. Не доезжая до дачи
несколько сот метров, Андрей остановил машину.
- Я приехал, - сказал он, выходя на дорогу. - Мне на этой даче делать
нечего.
- Забирай, это твое, - Пафнутьев протянул ему с заднего сидения
продолговатый сверток.
Пересев на место водителя, Пафнутьев тронул машину и через несколько минут
был у ворот дачи. Сосны здесь немного расступились, образуя небольшую площадку,
на которой можно было развернуться, что Пафнутьев и сделал, не обращая внимания
на призывно распахнувшиеся ворота.
Заперев дверцу и проверив запор, Пафнутьев поднял глаза и увидел в воротах
Сысцова. Тот снисходительно улыбался, глядя на гостя.
- Напрасно вы так, Павел Николаевич... Здесь у нас спокойно. Можете вообще
оставить дверцы распахнутыми..
- Авось, Иван Иванович. Авось.
- Что же во двор не въехали?
- Сробел, - Пафнутьев обескураженно развел руки в стороны - Робость
обуяла.
- Ох, Павел Николаевич, - Сысцов покачал головой. - Я бы поверил вам год
назад, но сейчас... Вы и робость? Ни за что. Вы недооцениваете тебя.
- Вы и сейчас можете мне верить...
- Могу... Но опасаюсь - Напрасно, Иван Иванович, - Пафнутьев подошел,
наконец, к Сысцову, пожал прохладную, сухую ладонь, глянул в холодные глаза
Первого. - Я, как и прежде, весь на виду. Прост, ясен, доступен.
- Вы себя недооцениваете, - повторил Сысцов и первым прошел в ворота.
- Буду исправляться, Иван Иванович.
- Исправляться? - удивился Сысцов и даже обернулся на поотставшего гостя.
- Вряд ли это возможно.
- Почему?
- Поздновато.
- Поздновато или поздно? - спросил Пафнутьев, прекрасно сознавая разницу
этих двух похожих слов. По сравнению с невинным "поздновато", в котором при
желании можно услышать и сочувствие и надежду, в слове "поздно" нет ни того, ни
другого, в нем только жесткость, если не угроза.
Сысцов не ответил.
Он лишь улыбчиво посмотрел на Пафнутьева, взял его под локоть и повел к
небольшому столику под большим деревом. Ворота за их спинами неслышно закрылись,
на что оба не обратили никакого внимания. Пафнутьев искренне восторгался
участком, домом, вертел головой с простодушной, восхищенной улыбкой. И ещё была
в его облике, в походке, в выражении лица некоторая польщенность,
признательность за столь лестное приглашение.
- Садитесь, Павел Николаевич, - Сысцов показал на свободное деревянное
кресло под деревом. Увидев, что столик присыпан опавшей листвой, Пафнутьев хотел
смахнуть её на землю, но Сысцов остановил его. - Не надо, - сказал он. - Пусть...
Осень, - листья, запах, хороший гость...
- Пусть, - охотно согласился Пафнутьев и подняв с земли листок, который он
уже успел смахнуть со стола, снова положил на место.
- Если бы вы во всем, Павел Николаевич, были бы столь же предупредительны,
- усмехнулся Сысцов, опускаясь в соседнее кресло, накрытое пледом. Он сделал
легкий знак рукой и из дома выбежала девушка в джинсовых брючках и синей
плащевой курточке. В одной руке она держала бутылку красного вина, в другой -
тарелочку с очищенными грецкими орехами и нарезанным сыром. Девушка улыбалась
так искренне, что Пафнутьев не мог не ответить на её улыбку. Правда, его
огорчило, что девушка видела только Сысцова, только ему улыбалась, только его
взгляд ловила. Но вскоре огорчение Пафнутьева рассеялось и он снова стал
благодушным и улыбчивым.
- Нам бы давно с вами встретиться в такой вот обстановке, - проговорил
Сысцов, наливая вино в стакан. - Но что делать... Жизнь распорядилась иначе.
- Уже распорядилась? - спросил Пафнутьев.
- Да. Уже.
- Но жизнь вообще, как я заметил... - начал было Пафнутьев, но Сысцов
прервал его, подняв ладонь.
- Остановитесь, Павел Николаевич... Я пригласил вас, чтобы поделиться
собственными наблюдениями, а не услышать что-то от вас. Вам я дам слово чуть
позже, - Сысцов улыбнулся невольно сорвавшейся фразе, которая была бы уместна в
другой, более торжественной обстановке. - Вам нравится ваша работа?
- Да как сказать, Иван Иванович, - Пафнутьев настойчиво не желал
отказываться от легкого тона в общении, смотрел по сторонам, щурился на низкое
осеннее солнце, рассматривал листья на просвет, беспричинно улыбался,
наслаждаясь осенью и обществом уважаемого человека. И знал, негодник, прекрасно
видел, что его беззаботность раздражает Сысцова, что тот готов оборвать его
беззаботность жестко и резко.
- Кстати, как вы относитесь к вину? - спросил Сысцов.
- Лучше бы водочки, Иван Иванович. Водочка, она того... Как бы это сказать
поприличнее...
- Как будет угодно, - оборвал его Сысцов и опять сделал знак рукой. И
опять легко сбежала по ступенькам красивая, веселая девушка. На этот раз в её
руках был небольшой подносик. Когда она поставила его на стол, Пафнутьев
застонал от предвкушения - рядом с пузатеньким графинчиком стояла тарелочка с
нарезанной холодной свининой и с горкой хрена. Тут же были положены несколько
кусочков черного хлеба с тмином.
- Боже! - не удержавшись, воскликнул Пафнутьев. - Как это прекрасно! Как
прекрасна жизнь!
Девушка бросила на Пафнутьева благодарный взгляд, но тут же снова
повернулась к Сысцову.
- Спасибо, - сказал тот и девушка тут же убежала, помахивая пустым уже
подносом и подпрыгивая в шуршащих листьях.
Пафнутьев осторожно взял графинчик, открыл его и налил себе щедрую дозу в
хрустальный стаканчик. До того как выпить, он жадно втянул воздух над
стаканчиком и от нестерпимого наслаждения закрыл глаза.
- Плохо пахнет? - спросил Сысцов и Пафнутьев сразу понял, что слова эти
были далеко не дружескими.
- Восхитительно пахнет! - заверил его счастливый Пафнутьев. - Этот день,
Иван Иванович, я запомню на всю оставшуюся жизнь!
- Это будет нетрудно, - сказал Сысцов, прикрыв глаза стаканом вина. - У
вас, надеюсь, хорошая память? - Сысцов попытался исправить допущенную оплошность
- слова его прозвучали если и не откровенной угрозой, то чем-то очень к ней
близким.
- Не жалуюсь, - ответил Пафнутьев. И эти его слова тоже отличались по тону
от всего, что он сказал здесь до этого момента. Сдержанные слова, строгие. Можно
их назвать и осаживающими. Осторожней выражайтесь. Иван Иванович, как бы сказал
он.
Сысцов кивнул. Он все понял.
- Вы мне не ответили... Работа вам нравится? - спросил он у Пафнутьева.
- Суетно, - не задумываясь, ответил тот. - А вообще ничего. Но это смотря
как посмотреть...
- Хотите поменять? - перебил Сысцов бестолковую болтовню Пафнутьева.
- Пока не присмотрел ничего получше.
- Но для других присматриваете?
- Для других? - удивился Пафнутьев.
- Ну, как же... Анцыферову вы присмотрели местечко лет на десять, наверно...
Устроили мужика.
- О нем вы все знаете, Иван Иванович, - сказал Пафнутьев, осторожно
подбирая слова. - Мне нечего добавить.
- Где Колов?
- Сегодня пятница... На работе, наверно.., если, конечно...
- Не валяйте дурака! - резко перебил Сысцов. - Колов пропал. И вы это
прекрасно знаете. Он пропал через день или два после вашего налета на
"Интурист".
- Налета? - удивился Пафнутьев настолько, что даже свинину с хреном не
донес до рта.
- Где Колов?!
- Понятия не имею, - Пафнутьев прижал руки к груди, точь-в-точь как Это
делал Худолей, выпрашивая у него водку.
- И не догадываетесь? - прищурился Сысцов.
- Может в Америку удрал? - спросил Пафнутьев, сунув, наконец,
приготовленную закуску в рот. - Прекрасный хрен... Сами сажали?
- Вы обманули меня, Павел Николаевич, - Сысцов откинулся в кресле и в упор
посмотрел на гостя.
- Я?! Вас?! Обманул?!
- Успокойтесь. Не надо так красиво... Вы не на сцене, вас никто не снимает
на пленку, аплодисментов тоже не будет... Малый театр вам не грозит. Вы обманули
меня в том, что вина Анцыферова, как выяснилось, не столь велика, как вы это
представили.
- Вы же сами сказали - пусть решит суд.
- Павел Николаевич... Мы же вдвоем... Не надо так красиво. Будем называть вещи
своими именами. Именно для того, чтобы называть вещи своими именами, требуется
больше всего и мужества, и самоотверженности, и таланта... Вы со мной согласны,
Павел Николаевич?
- Конечно! - воскликнул Пафнутьев с таким подъемом, что Сысцов поморщился.
- Кончайте валять дурака. Противно.
- Виноват!
- Документы, которые вы мне подсунули, вы нашли не у Анцыферова. Вы их
нашли у Голдобова. Это меня не столько озадачило, сколько обрадовало. Я понял,
что все происшедшее с Голдобовым - правильно, справедливо. Все так и должно было
закончиться. Но с Анцыферовым... Напрасно вы это сделали.
- Я ничего не предпринимал в одиночку!
- Помолчите, Павел Николаевич... - Сысцов налил в стакан красного вина,
сделал несколько небольших глотков. - Анцыферов нашел возможность связаться со
мной. И убедил, что с ним поступили несправедливо... Я поверил. Конечно, ему там
несладко...
- Любой опыт - полезный опыт! - успел вставить Пафнутьев.
- Не думаю, что он задержится там надолго, - Сысцов не пожелал услышать
последних слов Пафнутьева. - С ним все ясно.
- И он снова займет свой кабинет?
- Не сразу... Но займет. Если не подвернется чего-нибудь повыше. Скорее
всего, подвернется... Но Колов! Меня интересует генерал Колов! Я не знаю, где он,
что с ним... У меня нет оснований подозревать вас, Павел Николаевич, в его
исчезновении... Но опыт, о котором вы только что говорили... Опыт подсказывает мне,
что и здесь без вас не обошлось.
- В мире все взаимосвязано, - задумчиво обронил Пафнутьев нечто
философское.
- Вот и я о том же... Вы, Павел Николаевич, единственный человек, который
может знать, где Колов, что с ним... Я прав?
- Вы переоцениваете мое могущество! - воскликнул Пафнутьев, опять смещая
разговор в область необязательного, легковесного. Одним только словечком -
"могущество" он сделал разговор несерьезным.
- Где Колов?
Пафнутьев, не торопясь, налил себе в стаканчик водки, поднял его, снова
понюхал, протяжно, закрыв глаза, вдыхая хмельной дух хорошей водки на полную
грудь и прекрасно, негодник, зная, что все это не нравится Сысцову, выпил, замер
па несколько секунд, закрыв глаза. Потом бросил в рот кусок белого мяса, потом
ещё один, уже с хреном, отломил и понюхал корочку черного хлеба, пожевал его... И
только после этого поднял глаза на Сысцова, который, кажется, за это время впал
в молчаливое бешенство.
- Я могу говорить? - спросил Пафнутьев.
- Обязаны.
- Вы дали мне слово? - спросил Пафнутьев, явно поддразнивая Сысцова.
- Говорите, - ответил тот сквозь зубы.
- Не знаю - вот мой ответ. Я действительно не знаю, где генерал Колов.
Могу только догадываться...
- Ваши догадки, Павел Николаевич, куда ценнее ваших знаний. Поделитесь.
- Думаю, что он погиб.
- Я тоже склоняюсь к этому, - кивнул Сысцов. - Кто мог приложить руку?
- Не знаю.
- Я уже сказал, что меня не интересуют ваши знания. Меня интересуют только
ваши догадки. И чем они будут неопределеннее, тем лучше. Поделитесь самыми
глупыми и невозможными своими догадками, Павел Николаевич.
- Байрамов.
- Он мертв. И, кажется, вы единственный, кто может сказать что-то внятное
о его смерти. Но вернемся к Колову... Колов не мешал Байрамову, Колов ему помогал.
Он помогал ему даже тогда, когда ему этого не хотелось. Анцыферов... Колов...
Байрамов... Что происходит, Павел Николаевич?
Мясо очень понравилось Пафнутьеву, при одном взгляде на него сразу
чувствовался высокий уровень приготовления. Холодное, с перцем и лавровым
листом, с чесноком, который был каким-то образом введен в самую заветную глубину
этого мяса... А ложка свежего хрена делала эту закуску на свежем осеннем воздухе
не просто хорошей или очень хорошей, закуска превращалась в событие, в явление,
в душе после неё оставалось тревожное потрясение и желание все повторить... Что
Пафнутьев и сделал - все повторил, от глотка водки до бутербродика со свининой и
хреном. И мысли в это время посещали Пафнутьева, и мысли. Пока я пью, пока
закусываю, - думал он, это мое время. - Самое главное начнется, когда закончится
хрустальный графинчик, когда опустеет тарелочка с холодной свининой, хрен, хлеб...
Вот тогда что-то начнется...
- Вы отвлекаетесь, Павел Николаевич, - заметил Сысцов с раздражением.
- Нет сил, Иван Иванович! Нет никаких сил устоять перед этим запахом,
цветом, вкусом, - Пафнутьев развел руки в стороны и окинул окрестности
счастливым хмельным взором. И заметил несколько фигур, разбросанных вокруг -
раньше их не было. Один крепенький парнишка сидел под деревом, покусывая
кленовый листик, второй маячил у ворот, третий сидел на ступеньках дома.
- Я слушаю, - напомнил о себе Сысцов.
- Бывает, Иван Иванович, что один и тот же человек может помогать, может и
вредить. Это бывает в тех случаях, когда помогать ему приходится вынужденно.
Сысцов кивнул, принимая довод. Его шерстяная куртка в крупную клетку
прекрасно вписывалась в теплые тона осени, в осенние краски, в возраст самого
Сысцова.
- Но есть возражения... Колов исчез, когда Байрамова не было в городе. Это
установлено точно.
- А Пахомов погиб, когда Голдобов был в Сочи.
- Да, - согласился Сысцов, принимая и этот довод. - Но погиб и Байрамов.
Довольно странно погиб для своего положения, для своей роли в городе... Вам не
кажется?
- Внутренние разборки, - беззаботно махнул рукой Пафнутьев.
- Нет, не согласен, - Сысцов помолчал. - Окружение, к которому принадлежал
Байрамов, не пользуется обрезами. Если бы его прошили очередью из автомата
израильского производства, я бы мог с вами согласиться. Но в него всадили порцию
рубленного свинца. Скажите мне, Павел Николаевич... Скажите мне, пожалуйста, не
лукавя, не тая... Если Колов действительно погиб... Вы знаете его убийцу?
- Да.
Какой-то бес вселился в Пафнутьева и ему нестерпимо хотелось дерзить. Этот
неторопливый размеренный разговор, хозяйское одергивание Сысцова, его
бесконечная уверенность в собственном всемогуществе, да к тому же и графинчик
водки, который опустевал прямо на глазах, сделали Пафнутьева куда бесшабашнее,
чем требовалось в его положении.
- Кто? - спросил Сысцов.
- Он далеко.
- Дотянусь.
- Уже дотянулись...
- Как?! Еще один труп?!
- Видите ли, Иван Иванович... Это ведь только мои смутные догадки,
неподкрепленные предположения, зыбкие...
- Я уже понял, что вашим самым зыбким догадкам можно доверять. Отвечайте,
Павел Николаевич.
- Амон.
- Не верю, - сказал Сысцов, отворачиваясь лицом к дому. - Зачем? Какой
смысл? Цель?
- Мы живем в странном мире, Иван Иванович... Меня, например, удивило, что вы
даже не спросили, кто такой Амон... Значит, вы его знаете. У меня мелькнула
догадка... Амон бывал на этой даче?
- Видите ли, Павел Николаевич... Последнее время я начинаю привыкать к тому,
что многие странности в моей жизни упираются в вас, Павел Николаевич. Чем вы это
можете объяснить?
- Странности потому и называют странностями, что они не имеют объяснений.
- Да? - усмехнулся Сысцов. - Ну, что ж... Ладно. Оставим это. Я очень ценил
Колова. Это был надежный и верный товарищ. Я мог положиться на него во всем. И
Анцыферов ни разу меня не подвел... С вашей подачи я допустил расправу над этим
человеком... Сожалею об этом. О том, что произошло с Кодовым, вы знаете гораздо
больше, чем говорите, вы причастны к его исчезновению... Однако, молчите. И
правильно делаете. Но даже то, что соглашаетесь сказать... Заставляет меня
опасаться вас, Павел Николаевич. Байрамов недавно появился в моей команде... И вот
его уже нет... Что происходит, Павел Николаевич? Кто следующий?
- Вы так ставите вопрос, Иван Иванович, что, право же, мне приходится
просто придумывать, чтобы...
- Остановитесь! - Сысцов раздраженно махнул рукой. - Не тратьте сил на
пустые слова. Я сам, прямо сейчас, могу сказать, кто будет следующей вашей
жертвой.
- Было бы очень интересно, - сказал Пафнутьев, выплескивая остатки водки
из графинчика в стакан. - Кто же этот человек по вашим предположениям?
- Я, - сказал Сысцов.
- В каком смысле? - это все, что мог произнести Пафнутьев в этот момент,
все что мог сообразить. Слишком круто повернул разговор Сысцов. - Вы хотите
уйти? - спросил Пафнутьев, едва справившись с неожиданностью.
Сысцов усмехнулся.
- Вы - молодец, Павел Николаевич. Умеете себя вести. Нужно отдать вам
должное. Жаль, что вы не в моей команде, жаль, что не пожелали работать со мной.
Мы бы многое сумели сделать. Вы нравитесь мне тем, что ни перед чем не
останавливаетесь. Это прекрасно. Мы с вами одинаковые люди, но вот только
почему-то в разных лагерях. Жаль...
- Видите ли, Иван Иванович...
- Заткнись, - первый раз за весь разговор Сысцов сорвался, перейдя на
"ты". - Последние полгода я постоянно чувствую холодок за своей спиной... Теперь я
понял, откуда дует этот сквознячок... От вас, Павел Николаевич. Я, наверно,
выгляжу старше этой очаровательной девушки, которая угощает нас сегодня... Но,
смею вас заверить... Я не во всем её разочаровываю. Вам понятно, о чем я говорю?
Доходит?
- Да, Иван Иванович. Вы говорите, что полны сил, жизни и любви.
- Совершенно правильно. И поэтому уходить не собираюсь. Ни по собственному
желанию, ни по вашему, Павел Николаевич...
- Не понял? - Пафнутьев склонил голову к плечу.
- Сейчас поймете... - Сысцов порылся во внутреннем кармане своей теплой
куртки и положил на стол перед Пафнутьевым гранки статьи, которую Пафнутьев
только вчера поправив и кое-что вписав, отправил Фырнину в Москву. Статья должна
была появиться через два дня в центральной газете. Отправил её Пафнутьев с
проводником поезда, но, похоже, этот способ, давно испытанный и опробированный,
перестал быть самым надежным. Изъяли люди Сысцова пакет у проводника, изъяли!
Значит, за ним, за Пафнутьевым, слежка. Значит, многие шаги его Сысцову
известны...
Пафнутьев отметил про себя, что фигуры, маячившие в отдалении,
приблизились к их столику. Один из парней сметал листья в кучу, второй
подравнивал дорожку, третий стоял, прислонившись к дереву, продолжая покусывать
лист клена. "Он же горький, - некстати подумал Пафнутьев, - "Как он может грызть
его столько времени..."
Дрогнувшей рукой Пафнутьев развернул, все-таки развернул гранки, увидел
собственную правку, свои же замечания, свое же небольшое послание Фырнину...
- Что скажете, Павел Николаевич? - с улыбкой спросил Сысцов.
- Неплохо сработано, - сказал Пафнутьев. - Молодцы ребята, - он поправил
почти полную бутылку "Оджелеши", стоявшую на краю стола, сдвинул к центру и
опустевший графинчик, отодвинул от себя тарелочку, в которой совсем недавно
лежала такая вкусная, такая неотразимо прекрасная холодная свинина...
- Павел Николаевич, а все-таки вы какой-то замшелый, - рассмеялся Сысцов.
- Я гораздо старше вас, а перестраиваюсь быстрее, когда положение меняется на
противоположное.
- Может быть, вам и перестраиваться не приходится? Может быть, вы
двухсторонний, Иван Иванович? - усмехнулся Пафнутьев.
- Хороший ответ... В меру правильный, в меру дерзкий... Я внимательно прочитал
статью вашего друга Фырнина...
- Фырнина, - поправил Пафнутьев.
- Мне легче так запомнить... Фырнин. И только так. Ничего написано, и
название неплохое... "Банда". Броское название, люди обязательно прочли бы, будь
эта статья напечатана. Но она не будет напечатана. Хотя документы тут
использованы... Неплохие. Убедительные. У Байрамова похитили? - спросил Сысцов.
- Да, - кивнул Пафнутьев. - И не только у него.
- Я вижу... Некоторые явно принадлежали Голдобову... Они - мельче, злобнее...
Отражают характер владельца. Байрамовские бумаги по фактам крупнее...
- Растет масштаб ваших дел, бумаги и отражают этот рост. - Заметил
Пафнутьев, решив, что отступать некуда, терять нечего, а спастись... Если
удасться. Ребята за его спиной стояли уже совсем рядом.
- Даже если бы эта статья и вышла, - Сысцов постучал пальцем по гранкам, -
это был бы выстрел в небо, Павел Николаевич. В чем вы меня уличили? Взятки,
поборы, коррупция... Что еще? Распродажа народного достояния - всех этих
заводиков, особнячков, фабрик... Господи, какая чепуха! Вчера, позавчера все это,
возможно, и выглядело преступлением. За это можно было расстреливать. Но
сегодня, Павел Николаевич! Оглянитесь! Образумьтесь! Сегодня все это стало
проявлением деловой инициативы. За это хвалят! Награждают! Как же вы, бедный,
отстали! Люди, уличенные в распродаже народного добра, идут вверх. Потому что
они доказывают высокую степень собственной приспособляемости.
- Приспособленчества, - поправил Пафнутьев.
- Нет, Павел Николаевич! - Сысцов покачал указательным пальцем из стороны
в сторону. - Именно приспособляемость. В положительном значении этого слова. Мы,
хозяева сегодняшней жизни, быстро усвоили новые требования, новые законы, новую
нравственность, если хотите... Хотя вы можете это назвать и отсутствием
нравственности. Ну, что ж, формально будете правы. А по существу - нет. Наша
победа - свершившийся факт. И нечего церемониться с людьми, которые путаются в
ногах. Я уже позвонил в Москву. Статья с полосы снята. А у вашего Фырнина...
Неприятности.
- Что с ним? - тихо спросил Пафнутьев.
- Вы же знаете, что сейчас творится в столице... Острая криминогенная
обстановка. Город наводнен беженцами, торгашами, хулиганьем. Они же могут кого
угодно из-за косого взгляда изуродовать, избить до смерти... Тем более людей,
занимающих заметное место в обществе... Горько все это, но что делать - переходный
период.
- Так что же все-таки с Фырниным?
- В больнице. Не знаю выживет ли... Драка в подъезде, удар по голове,
кажется, и ножом досталось... Потеря крови... Так мне сказали в редакции. Жаль...
Хороший был журналист, цепкий.
- Думаете, был?
- Для вас это уже не имеет значения... Вы тоже, Павел Николаевич, можете
говорить о себе в прошедшем времени.
- Я уже слышал эти слова... От Амона.
- А теперь вы их слышите от меня, - жестко сказал Сысцов.
- Думаете, есть разница?
- Вам будет предоставлена возможность убедиться в этом, - Сысцов дал знак
остановиться одному из парней, который зашел Пафнутьеву за спину. - Я мог бы,
Павел Николаевич, отдать вам эти гранки, но они уже не понадобятся вам по многим
причинам... Одна из них - я уезжаю в Москву, - Сысцов протянул Пафнутьеву лист
бумаги, сложенный вдвое.
Пафнутьев осторожно взял лист, развернул. Верхнюю четверть занимали
стандартные фирменные слова - "Канцелярия Президента". Ниже шел текст, который
начинался словами: "Глубокоуважаемый Иван Иванович!". Из дальнейших строк
Пафнутьев понял - Сысцова приглашают возглавить группу советников.
- Поздравляю, - сказал он. - Прекрасная должность.
- Неплохая, - кивнул Сысцов. - Машина со спецсвязью, коттедж на Рублевском
шоссе, квартира в центре и целый этаж в Кремле... Поэтому ваши потуги, - Сысцов
опять постучал пальцем по гранкам, - это всего лишь... Это всего лишь потуги. Но я
не хочу оставлять вас у себя за спиной. Вы человек предприимчивый, способны на
решения неожиданные, нормы закона вас тоже не всегда сдерживают... Я опасаюсь
оставлять вас у себя за спиной.
- Спасибо, - кивнул Пафнутьев.
- Да, можете считать это комплиментом.
- Какая же ещё причина того, что эти гранки мне больше не понадобятся? -
Пафнутьев твердо посмотрел Сысцову в глаза.
- Есть небольшая, - Сысцов оглянулся. - Сейчас я уйду и оставлю вас
наедине вот с этими ребятами... Вы их уже заметили, я видел. Амон оплошал. За это
и поплатился. Они не повторят его ошибки. Машину вашу найдут на обочине,
обгорелую, с вашими, простите, остатками.
- Останками, - поправил Пафнутьев.
- Нет, это будут именно остатки. Похоронят с причитающимися почестями.
Может быть, и мне придется произнести несколько теплых слов... Я умею. Не
привыкать. Заверяю вас, они будут искренними. Мне действительно жаль, что мы не
сработались, - Сысцов оперся о подлокотники, чтобы подняться.
- Сядьте! - резко сказал Пафнутьев.
- Что?
- Я сказал, чтобы вы сели! - Пафнутьев не то в растерянности, не то в
замешательстве от собственной дерзости, почесал левой рукой затылок. И в тот же
миг произошло нечто невероятное, что не поддавалось ни пониманию, ни объяснению.
Большая бутылка прекрасного грузинского вина "Оджелеши", стоявшая в центре
стола, куда её недавно поставил Пафнутьев, вдруг взорвалась. Не просто
распалась, нет, её словно разорвало на мелкие кусочки каким-то внутренним
взрывом. Густое красное вино "Оджелеши" плеснуло в сторону Сысцова, окатив его
тяжелыми красными потеками Его лицо оказалось забрызганным, вино стекало на
шотландскую куртку.
- Что происходит?! - воскликнул Сысцов в полнейшем недоумении.
- Спокойно, Иван Иванович, - проговорил Пафнутьев, облегченно переведя
дыхание. Все сработало, слава Богу, все сработало Андрей не подвел, Андрей
оказался надежным парнем - Сидите и не двигайтесь Иван Иванович или просто Ваня,
как поется в песне, - Пафнутьев позволил себе улыбнуться.
- Что происходит? - повторил Сысцов с истеричными визгливыми нотками.
- Это был выстрел из снайперской винтовки с оптическим прицелом. И
прогремят ещё выстрелы, если хоть один из ваших костоломов приблизится ко мне
ближе пяти метров. И вам не следует совершать резких движений. И девушка ваша
пусть не приближается ко мне слишком близко, даже с рюмкой водки. Хотя, как вы
сами понимаете, в другой обстановке я бы не отказался ни от водки, ни от
девушки. Повторяю последний раз - не двигаться, - сказал Пафнутьев, заметив, что
Сысцов опять хочет подняться - Вы сами сказали, что нормы закона не слишком меня
сдерживают. Сидите. Иначе Президенту придется подыскивать себе другого
советника. Слушайте внимательно. И вы, и ваши костоломы остаются неподвижными до
тех пор, пока не услышите, что заработал мотор моей машины. - Пафнутьев говорил
громко, чтобы и парни за спиной его слышали. Они стояли на открытом месте,
хорошо освещенные солнцем, стояли не двигаясь, понимая, что представляют собой
прекрасную мишень для хорошего стрелка А стрелок, судя по первому выстрелу, был
хороший.
- Может быть... - начал было Сысцов, но Пафнутьев его перебил.
- Заткнитесь, уважаемый Иван Иванович. Я вам не давал слово. Письмо из
канцелярии Президента я все-таки возьму, гранки тоже не для вас предназначались...
Все это может пригодиться моему другу Фырнину... Вдруг выживет... Один вот выжил и
такого натворил... Выжившие люди опасны, Иван Иванович. Я вот выжил... Сами видите к
чему это привело.
Сысцов сидел неподвижно, не решаясь даже поднять руку, чтобы вытереть вино
с лица. В глазах его была растерянность, был и гнев, но какой-то беспомощный,
подавленный.
- Ну что ж... Ну что ж, - повторял он. - Если так... Действительно... Мотор
машины заработает и пожалуйста...
- Какой-то вы замшелый, Иван Иванович... Тяжело перестраиваетесь. Не знаю,
что вы там Президенту насоветуете, не знаю... До скорой встречи, Иван Иванович, -
Пафнутьев поднялся и быстрыми частыми шагами направился к воротам. Ни Сысцов, ни
один из его боевиков не пошевелились. Только у самых ворот Пафнутьев решился
оглянуться - все оставались неподвижны. Не искушая больше судьбу, он
проскользнул в приоткрытые ворота. Его машина стояла на месте. Возле неё торчал
ещё один боевик. Он посмотрел на Пафнутьева с нескрываемым удивлением.
- Быстро к шефу! - сказал Пафнутьев. - Установка меняется.
Решительно отодвинув парня в сторону, он открыл дверцу, сел за руль,
включил мотор и, не теряя ни секунды, рванул с места. Через триста метров
остановился - на дороге стоял Андрей.
- Садись быстрее! - сказал Пафнутьев, распахивая дверцу.
- Что вы ему сказали на прощание? - спросил Андрей, когда машина вырвалась
на шоссе.
- Что говорят люди, покидая гостеприимного хозяина... До скорой встречи.
- Надо было его все-таки хлопнуть.
- Ни в коем случае! Это всем им развязало бы руки и мы бы отсюда так легко
не выбрались.
- А дело бы сделали, - стоял на своем Андрей.
- Нет, Андрюшенька... Нам не только о себе надо думать. Нам ещё кое-кого
спасать надо.
- Кого именно?
- Начнем с Фырнина. Ему, похоже, крепко досталось. А потом, помолясь, и за
тебя возьмемся, - Пафнутьев прибавил скорости, обошел сразу несколько грузовиков
и вырвался на простор. Дорога была свободная, холодный осенний воздух охлаждал
мотор, врывался в салон, наполняя его запахами поздней осени. - Как же я напьюсь
сегодня с Аркашкой и Овсовым, - проговорил Пафнутьев после долгого молчания. -
Как же я напьюсь, - и радость предвкушения озарила его лицо.
Виктор Пронин
Банда 3
Зима оказалась на удивление снежной и мягкой. Оттепели шли одна за другой,
потом опять валил снег, через несколько дней снова таял, превращаясь в жидкое
месиво. Водители озоровали вполне в духе времени - разогнавшись, прижимались к
самой обочине, с удовольствием обдавая прохожих снежной грязью. А те отвечали
тоже в духе времени - матерились на чем свет стоит, грозили кулаками, записывали
номера машин, хотя прекрасно понимали, что ничего, ну совершенно ничего не
смогут сделать этим стервецам.
Но не все матерились. Некоторые ребята взяли за обыкновение носить камни
за пазухой - в самом полном и прямом смысле слова. Разве что только не за
пазухой, а в сумке. И стоило только самонадеянному "мерседесу" неосторожно или,
наоборот, расчетливо приблизиться к обочине и окатить грязью беспомощных и
занюханных вроде ребятишек, как вслед ему неслись булыжники, разбивая вдребезги
стекла, фонари, оставляя вмятины, каждая из которых оборачивалась сотнями тысяч
убытков. Машина тут же останавливалась, из неё выскакивал взбешенный водитель в
кожаной куртке и зеленых штанах. Но, увидев перед собой молчаливые лица ребят,
которые смотрели на него выжидающе и даже как бы поощрительно, дескать, давай,
дорогой, подходи поближе.., линял. Бессильно матерился, усаживался в
оскверненную, обесчещенную машину и отбывал восвояси. Уже стараясь держаться
поближе к середине дороги. Но и до драк доходило, до крови, до
травматологических услуг.
Пьющие музыканты, окончательно обнищавшие и отощавшие, сбивались в
оркестрики и, расположившись в подземных переходах, играли о том, как утомленное
солнце нежно с морем прощалось, играли "Прощанье славянки", "Вставай, страна
огромная". Надо же, пришли времена, когда эта мелодия перестала восприниматься
как напоминание о давней войне, теперь это был призыв к бунту, к топору. Люди
останавливались в полутемных переходах с выбитыми, выкрученными лампочками,
вывороченными патронами и, не выпуская из рук сумок, чемоданов, портфелей,
насупленно слушали. Они уже были готовы, они созрели. "Вставай, страна огромная,
вставай на смертный бой, с торговой силой темною, с проклятою ордой..."
- Ну что, батя, - спросил веселенький, поддавший музыкант, вытирая губы от
слюней и отставляя свою трубу. - Молодость вспомнил?
- Вспомнил.
- Давай, батя, на заказ исполним... Концерт по заявкам... Ну? Чего хочешь
услышать?
- Это... Сработайте ещё раз...
- Не понял! Что сработать?
- Ну, эту... Страна огромная...
- Не надоело? - удивился трубач.
- Просит ведь человек, - поддержал старика парень в затертом свитере.
Музыканты переглянулись, но не удивились - привыкли, что эту мелодию им
приходилось играть по несколько раз подряд. Перед ними стояла консервная банка
из-под немецкой несъедобной тушенки, и именно под эту песню наполнялась она
быстрее всего, правда, мелочью, в основном сотнями, двухсотками. И снова темный
переход наполнился будоражащими звуками. Люди останавливались, ставили к стенке
свои узлы и оцепенело смотрели не то в прошлое, не то в будущее. Что-то бередила
музыка в душах, набатом звучала, напоминала о полузабытых, отвергнутых истинах,
о временах, которые поторопились проклясть, о делах, от которых поторопились
отречься. Начинали понимать - от самих себя отреклись.
- Ничего, ребята, - вполголоса бормотал старик. - Ничего... Авось...
- Грозишься? - спросил его сосед.
- Авось, - повторил старик.
Пафнутьев тоже постоял в сторонке, не смог пробежать легко и бездумно,
хотя торопился, не имел права терять ни минуты. Сутуло постоял у выхода, засунув
руки в карманы куртки и исподлобья глядя на людей, окруживших музыкантов. А
когда осознал, что мелодия затянулась, что музыканты явно пошли на третий круг,
медленно и тяжело поднялся по ступенькам. Он бы ещё постоял, послушал, но не
мог. Павел Николаевич Пафнутьев торопился - пятнадцать минут назад в квартале
отсюда прогремела длинная автоматная очередь. Милиция уже была там, на месте,
"скорая помощь" тоже примчалась, теперь вот и он добирался пешком, хотя мог и
отвертеться, но позвонил Шаланда.
- Подошел бы, Паша, - сказал он.
- А что там?
- Круто, Паша. Очень круто. Подходи.
- Буду, - сказал Пафнутьев и положил трубку.
Андрея с машиной под рукой не оказалось, и он отправился пешком, тем более
что идти было недалеко - не то два, не то три квартала. Валил мокрый снег, ветер
дул прямо в лицо, но не холодный, почти плюсовой ветер. Пафнутьев был даже рад
выйти из прокуратуры на свежий воздух и шел, откровенно наслаждаясь и погодой, и
этим вот липким снегом, и тем, что случившееся больше касалось Шаланды, чем его,
Пафнутьева. Пусть Шаланда вертится там, пусть пластается, а если хочет услышать
утешительные, подбадривающие слова, он их услышит. За словами дело не станет, -
усмехнулся Пафнутьев. Мы так насобачились произносить слова по разным поводам и
без всякого повода, что каждого второго можно смело отправлять дипломатом в
любую страну - справится. Увертки, недоговорки, невинное умалчивание и
готовность с пеной у рта отстаивать полуправду, увиливание и от ответа, и от
вопроса. Да, это тоже мастерство - увильнуть от вопроса, не услышать того, на
что не можешь ответить.
Пафнутьев издали увидел место происшествия - возле ресторана стояла
плотная темная толпа, уже припорошенная снегом, вертелась в снегопаде синяя
милицейская мигалка, издали был виден красный крест на машине "скорой помощи".
Подойдя ближе, Пафнутьев увидел, что громадные витринные стекла ресторана
выбиты, они осыпались и горками битого стекла лежали вдоль стены. Раньше это был
универмаг, занимавший первый этаж, но повеяли новые ветры и ресторан показался
более прибыльным. Новый владелец вложил деньги в благоустройство, и теперь у
входа стояли искусственные елочки с маленькими, круглосуточно горящими
лампочками, полыхало неоновое зарево, над входом соорудили козырек с колоннами,
к стеклянным дверям прикрепили бронзовые ручки. Все призвано было подготовить
посетителя к большим тратам.
Окинув взглядом пустые провалы в здании, Пафнутьев прямо через выбитое
окно шагнул в ресторан. Длинные золотистые шторы бились на ветру, под ногами
хрустело стекло, в глубине зала суматошно мелькали человеческие фигуры. У стены
санитары неспешно и деловито укладывали кого-то на носилки, вдоль окон уже
намело снега, и он тут же таял. Человек вскрикивал, матерился, в руках его была
судорожно сжата скатерть - видимо, падая, он схватился за неё и сдернул вместе с
посудой. Скатерть была залита кровью, у стола валялись разбитые бутылки, фужеры,
и Пафнутьев с болезненной четкостью слышал, как ломко кололись осколки хрусталя
под ногами у санитаров.
Подойдя поближе, он остановился. Что-то его насторожило, что-то в
происходящем было не правильным, неестественным.
Санитары.
Окровавленный человек, судорожно вцепившийся в скатерть.
Нестерпимый хруст стекла под ногами...
Полыхающие на ветру шторы.
Шум улицы, доносившийся сквозь выбитые окна...
И вдруг Пафнутьев понял - человек, которого укладывали на носилки! Вот где
была несуразность. Он смотрел на Пафнутьева ясным, настороженным взглядом и
извивался на полу гораздо сильнее, чем это могло быть при сильной боли. Не
столько от боли он корчился, сколько по другой причине.
Пафнутьев зашел с другой стороны, боком присел к столу, закинув ногу за
ногу, и только в таком положении увидел, в чем дело, понял, чем объясняется
странное поведение раненого - тот ногой пытался затолкнуть под ковер плоский
черный кошелек. Пафнутьеву ничего не оставалось, как поднять кошелек.
Вернувшись, он опять сел боком к столу, чтобы видеть и возню с раненым, и
ресторан, и толпу людей за выбитыми стеклами.
Решительно подошел тяжеловатый Шаланда, резко отодвинул стул, плотно сел,
поставив локти на скатерть. На Пафнутьева он смотрел требовательно и недовольно,
будто тот был виноват в происшедшем.
- Что скажешь?
- Надо бы у хозяина кофе попросить, - ответил Пафнутьев.
- Знаешь, сколько здесь стоит чашка кофе?
- Мы на службе... Платить не надо.
- Да? - удивился Шаланда не столько словам Пафнутьева, сколько тому, что
ему самому не пришла в голову такая простая мысль. - Думаешь, даст?
- С радостью, - усмехнулся Пафнутьев. - И будет счастлив. А если обед
закажем с шампанским и трепангами, то он вообще решит, что это лучший день в его
жизни. Все изменилось, Шаланда, все изменилось. Эти новые просто с восторгом
готовы оказывать услуги, угождать, дарить, поить, кормить... Ты когда последний
раз был на Канарских островах?
Шаланда сверлил Пафнутьева маленькими острыми глазками, спешно прикидывая
- оскорбление стоит за этими словами или что-то другое? Обидеться немедленно или
подождать?
- Вчера вернулся, - наконец произнес он, пересилив себя.
- Врешь. Не был ты на Канарских островах. И никогда не будешь. Но
возможность есть.
- Ну?
- Если попросишь хозяина ресторана, просто попросишь... Впрочем, и просить
не надо... Достаточно намекнуть - мечтаю, дескать, с детства... И этого будет
достаточно. Единственный вопрос, который он задаст... Знаешь какой?
- Ну? - Шаланда наклонил голову.
- Спросит, когда у тебя отпуск.
- И что дальше?
- За две недели до отпуска вручит авиабилеты туда и обратно, паспорт с
визой, небольшой конверт... На карманные расходы. На Канарских островах, между
прочим, удивительно быстро уходят деньги.
- Откуда ты знаешь?
- Мне так кажется. Представляешь, Шаланда, красавицы любого цвета кожи
будут почитать за счастье распить с тобой бутылку шампанского, провести с тобой
ночь, сумасшедшую ночь на берегу теплого океана...
- Я женат, - хмуро перебил Шаланда.
- Там ты об этом забудешь. Но если так решительно отрекаешься от красавиц...
Можешь захватить с собой и свою половину... - усмехнулся Пафнутьев. - Только
предупреди заранее... Хочу, дескать, любимой жене Канары показать...
- И что от меня потребуется?
- Ничего.
- Совсем ничего?!
- Да, Шаланда, да! Ну вот совершенно ничего! Разве что хорошее отношение...
Чтоб здоровался ты с хозяином, заходил иногда, трепался бы с ним о том, о сем...
Представляешь, какие времена настали? - Обернувшись в зал, Пафнутьев увидел
хозяина ресторана. - Леонард! - крикнул и поманил того пальцем.
Да, это был Анцыферов, бывший городской прокурор. Как всегда нарядный,
стремительный в движениях, легкий, правда, седина, седина у него появилась
довольно заметная. Но что делать, испытания, которые ему пришлось перенести, у
кого угодно вызовут седину. Хоть и недолгими были его страдания за колючей
проволокой, но перенес он их болезненно. Видно, слишком большой оказался перепад
между прежним его положением и ролью заключенного. Но оправился быстро, надо
отдать должное. Уже через два месяца приобрел ресторан, месяц ушел на ремонт,
благоустройство, и вот нате вам - Леонард Леонидович Анцыферов принимает самых
влиятельных людей города.
- Здравствуй, Паша! - произнес Леонард с такой искренней радостью, что
Пафнутьев просто вынужден был подняться и пожать холодную узкую ладонь
Анцыферова. - Редко заходишь!
- Прохладно у тебя здесь... Дует.
- Не всегда, Паша, не всегда, - Анцыферов почтительно присел не у самого
стола, а чуть в отдалении.
- Да, прошлый раз окна остались целы, - пробормотал Шаланда.
- Нас всех подстерегает случай, - со вздохом процитировал Анцыферов.
- Над нами сумрак неминучий? - спросил Пафнутьев, давая понять, что и он
не лыком шит, и он по части стихов не последний человек.
- Кофейку бы, а, Леонард?
- А может, чего покрепче? - живо спросил Анцыферов.
- Для этого мы придем как-нибудь вечерком, да, Шаланда? Кстати, Леонард...
Представляешь, наш друг Шаланда ни разу не был на Канарских островах... А мечтает!
Жена просто затылок ему прогрызла этими островами... Помоги!
- У тебя когда отпуск? - спросил Анцыферов у Шаланды, и тот в полной
беспомощности посмотрел на Пафнутьева, прося помощи и защиты.
- Летом у него отпуск, летом, - весело сказал Пафнутьев. - Но неделькувторую
ему и сейчас могут дать. Зимой. За хорошую работу по защите граждан.
- Заметано! - спросил Анцыферов и, вскочив, унесся отдавать указания.
Внешне он не изменился после того, как покинул кабинет городского прокурора. Та
же тройка, галстук, блестящие туфли...
Пафнутьев с улыбкой наблюдал за суетой Анцыферова в глубине зала и понимал
- все-таки изменился Анцыферов. Легче стал, проще. Складывалось впечатление, что
нашел человек себя, нашел дело, в котором уверен, спокоен, и нет у него никакой
надобности с кем-то советоваться, искать чьего бы то ни было одобрения. Уже не
нужно было тужиться, что-то там изображать надсадно и бестолково, подыскивать
слова, которые бы ни к чему не обязывали. Теперь слова сами слетали с его уст,
простые, естественные, уместные. Несмотря на печальное происшествие в ресторане,
Анцыферов был оживлен, вездесущ и как-то радостно возбужден. Он знал, как себя
вести, что ответить на вопросы Пафнутьева и Шаланды, о чем умолчать, чтобы его
роль в случившемся была чиста и печальна. И неуязвима.
- Быстро перестроился, - пробормотал Шаланда.
- А он и не перестраивался. Не было надобности. Он всегда был наизготовку.
Раньше приговоры подавал на блюде, сейчас вот кофе. Быстро, четко, умело... Ты и
оглянуться не успеешь, как однажды утром обнаружишь на собственном столе конверт
с авиабилетами на Канарские острова.
- Ты что? Умом тронулся? - Кто? Я? - удивился Пафнутьев так искренне, что
Шаланда даже не заподозрил розыгрыша. - Ладно, - Пафнутьев повернулся наконец
лицом к столу. - Что тут случилось?
Шаланда не успел ответить - из подсобных помещений к ним быстро
приближался официант в белом кителе с золотыми пуговицами, сверкавшими, как у
солдата на первом году службы. Он огибал столы с такой скоростью, что даже
наклонялся на поворотах, как слаломист на спуске.
- Прошу вас, - официант поставил на стол поднос с двумя чашками кофе и
двумя маленькими, грамм по пятьдесят, бутылочками коньяка. - У нас сегодня
немного прохладно, может быть, это окажется и кстати.
- Окажется, - кивнул Пафнутьев, и официант удалился с таким гордым видом,
будто исполнил опасный номер. С некоторых пор Анцыферов хорошо знал, что вручить
даже такую невинную взятку, как сто граммов коньяка, действительно опасно. Но
знал он и то, что Пафнутьев мелочиться не станет.
Увидев в глубине зала Анцыферова, наблюдавшего за ними с напряженным
вниманием, Пафнутьев встал и церемонно поклонился. Благодарю, дескать, премного
доволен. И Анцыферов склонился в поклоне, прижав руку к груди. Открыв
микроскопическую бутылочку, Пафнутьев вылил коньяк в кофе, бутылочку спрятал в
карман.
- Следы преступления надо уничтожать, - пояснил он Шаланде, который никак
не мог решить, что ему делать со своим коньяком. Поколебавшись, он последовал
примеру Пафнутьева и так же, как и тот, сунул бутылку в карман. Заметив на столе
оставшиеся алюминиевые пробки, он их тоже сунул в карман. Теперь уже никто не
мог заподозрить его в противоправных действиях.
- Представляешь, до сих пор не могу избавиться от ощущения, что он
прокурор города, - проговорил Шаланда с виноватой улыбкой.
- Это пройдет, - невозмутимо ответил Пафнутьев.
- Значит, так, - выпив кофе двумя глотками и отставив чашку, Шаланда
приступил к делу. - Полчаса назад... Подкатывает к ресторану на мотоцикле...
- Один?
- Да, свидетели говорят, что он был один. Одежда обычная - черная куртка,
шлем, очки... Достает автомат, короткий какой-то... Вроде Калашников, но
укороченный...
- Знаю, - кивнул Пафнутьев.
- Не торопясь, передергивает затвор и дает длинную очередь по окнам.
Некоторые утверждают, что была и вторая очередь... Гильзы мы подобрали. Половину
обоймы выпустил. Потом развернулся, свернул в переулок и был таков.
- Жертвы?
- Есть... Один умер на месте. Его увезли до того, как ты пришел.
- Могли бы и не торопиться.
- Увезли, Паша. Если захочешь посмотреть, знаешь, где его можно найти.
Теперь не убежит. Второго ты видел. Должен выжить. Я не силен в медицине, но по
части огнестрельных ранений за последние два года получил неплохой опыт...
- Понял. А остальные посетители? Уцелели? Выжили?
- Видишь ли, Паша, ресторан был пуст. Время раннее. Анцыферов тебе
расскажет подробнее. В это время здесь вообще никого не бывает. Только вон в том
углу сидели четыре человека. Беседовали. Общались.
- Куда же они делись?
- О двоих ты знаешь...
- А остальные?
- Ушли, Паша.
- Как ушли? - не понял Пафнутьев. - Как могли уйти, если двое из друзей
валяются в кровище?
- Ушли черным ходом.
- Так... Значит, один убит, второй ранен... А двое скрылись? Правильно?
- Все именно так, Паша, - Шаланда склонил голову, как бы преклоняясь перед
проницательностью Пафнутьева. - Тот мужик на мотоцикле с автоматом... Он, похоже,
знал, кто именно сидит за столиком у окна. Не просто по окнам, он по ним
полоснул. Это была разборка, Паша.
- Меня удивляет, почему тот хмырь на мотоцикле не бросил в окно ещё и пару
гранат.
- Да, так было бы гораздо надежнее, - согласился Шаланда.
- Что-нибудь знаешь о тех двоих?
- Об этом лучше поговорить с твоим другом Леонардом.
- Тоже верно.
- Наверняка рыло в пуху.
- Конечно. Поэтому он тебя и об отпуске спросил.
- Если он сунется ко мне с этими авиабилетами, - медленно проговорил
Шаланда, шаря глазами по залу в поисках Анцыферова, - я не отпущу его, пока он
их не съест без остатка.
- Крутой ты мужик, Шаланда, - проговорил Пафнутьев и придвинул к себе
плоский кожаный кошелек. Внутри оказались несколько стодолларовых бумажек,
блокнотик с телефонными номерами. - Кажется все, - проговорил Пафнутьев и,
сложив кошелек, легонько похлопал им по ладони. Что-то насторожило его, кошелек
вел себя не так, как положено вести себя пустому кошельку из тонкой кожи.
Пафнутьев снова заглянул во все отделения и потайные кармашки. Отогнув очередной
отворот, он сунул туда палец и, вскрикнув, отдернул его. На пальце показалась
капелька крови - в кошельке что-то было чрезвычайно острое.
Теперь уже с большей осторожностью Пафнутьев вынул круглую жестяную крышку
от консервной банки.
- Вопросы есть? - спросил он.
- Боже! - прошептал Шаланда. - Неужели он?
- Куда ты отправил раненого?
- Скорая увезла... К Овсову, конечно.
- Там надежно?
- Пока обходилось, - ответил Шаланда, бросив опасливый взгляд на
Пафнутьева. Убеждался не один раз - если спрашивает Пафнутьев о надежности, то
не зря, жди беды.
- Подбиваем бабки, - Пафнутьев окинул взглядом разбитые витрины ресторана.
Лицо его, освещенное холодным белесым светом зимнего дня, изредка вспыхивало
синеватыми бликами от милицейской мигалки.
- Подбиваем бабки, - повторил он, но Шаланда перебил его.
- А чего их подбивать? Один убитый, второй при смерти, двое сбежали. Вот и
все. Никого не осталось.
- Анцыферов остался, - негромко проговорил Пафнутьев.
- Ты думаешь...
- Конечно. Значит, так... Не теряя ни минуты, дуй к Овсову. У него там
неплохо налажено, а ты удвой, понял? Утрой охрану. Похоже, мы схватили за хвост
такого зверя, - он постучал пальцем по тонкому кошельку, лежавшему на столе, -
такого зверя, что не знаю даже - мы его схватили, или сами заглотнули крючок.
Похоже, отстрел идет, Шаланда. Большая охота началась. Когда ушел Байрамов,
город начали делить заново. А сейчас, видишь... Вовчик Неклясов засветился.
- Будут трупы?
- А как же, - усмехнулся Пафнутьев. - На то он и Неклясов.
- Слышал - Листьина хлопнули?
- Три дня по всем программам мне об этом докладывали. Все боялись, что не
проникнусь, не так подумаю, не те выводы сделаю.
- Хороший был парень, - вздохнул Шаланда.
- Бедняков не убивают, сказал классик. Могу добавить - телеведущих тоже не
убивают.
- Кого же убили?
- Крупного бизнесмена убрали. Мафиози... Хотя ему это слово, возможно, и не
понравилось бы...
- В какую степь поскачем?
- Видел крышку от консервной банки? Все дела, где она мелькает, собираем в
одну кучу. Ведь кое-кто и жив остался, есть свидетели. Они не очень хорошо
выглядят, но живы...
- Пока, - сказал Шаланда, поднимаясь. И непонятно было, то ли он
попрощался с Пафнутьевым, то ли поправил - хотя, дескать, свидетели и живы, но
ненадолго, пока живы.
- Пока, - ответил Пафнутьев. И в его голосе тоже прозвучала
двусмысленность.
Кабинет Анцыферова, затаившийся в подсобных глубинах ресторана, выдавал и
хорошие доходы заведения, и хорошее представление хозяина о самом себе. Черная
мебель, шторы с золотыми искорками, японский телефон, показывающий и
продолжительность разговора, и время, и даже номер, с которого в данный момент
кто-то решился звонить господину Анцыферову. Напротив письменного стола стоял
шкаф, и в него на высоте человеческого роста были втиснуты три небольших
телевизора. Один показывал вход в ресторан со стороны улицы, и в данный момент
на нем можно было увидеть разгромленные окна, машину милиции, толпу любопытных.
Едва войдя в кабинет, Пафнутьев увидел на экране Шаланду - тот тяжело шагал к
своей машине. На втором экране можно было наблюдать за тем, что происходит в
зале. Сейчас в зале было пустынно, шторы колыхались на снежном ветру, официанты
в белых кителях сгребали и выносили битое стекло. Третий экран показывал кухню.
Видимо, Анцыферов хотел твердо удостовериться в том, что продукты у него не
воруют, посторонние люди на кухню не заглядывают, в рот и в карманы ничего не
суют. А кроме того, повара и поваренки, зная, что в данный момент за ними
придирчиво наблюдает хозяин, были более усердны и старательны.
За черным столом сидел Анцыферов. Лицо его было скорбным, но приветливым.
Всем своим видом он выражал готовность помочь правосудию всеми своими силами и
возможностями.
- Садись, Паша, - сказал он, показывая на черный стул с никелированными
подлокотниками. - Выпить хочешь?
- Если спрашиваешь, то нет.
- Виноват... Сейчас дам команду.
- Не надо, Леонард. У нас ещё будет повод... Похоже, мы с тобой надолго
породнились.
- Не понял? - Анцыферов вскинул брови так высоко, что даже рот его
приоткрылся и выражение лица получилось изумленно-радостным, будто для него и в
самом деле было большим счастьем видеться с Пафнутьевым ежедневно.
Пафнутьев сел в кресло, которое могло поворачиваться на мощной
металлической штанге. И он, конечно же, не упустил такой возможности -
повернулся вместе с креслом вокруг оси, внимательно осмотрев весь кабинет.
- А здесь не хуже, - наконец сказал он.
- Я тоже так думаю, - холодновато ответил Анцыферов - он не любил, когда
ему напоминали о прежней деятельности. То ли считал, что много потерял, то ли
был уверен в обратном - многовато приобрел, оказавшись во главе преуспевающего
предприятия. - Слушаю тебя, Паша.
Пафнутьев сделал ещё один оборот, задержался взглядом на мелькающих
экранах, получив полное представление о том, что делается на улице, в ресторане,
на кухне...
- Дорого обошлось? - спросил он, кивнув на экраны.
- Спонсоры помогли.
- А что, они ещё живы?
- Мои живы, Паша, - улыбнулся Пафнутьев.
- Я не имел в виду твоих или чужих... Я хотел спросить... Разве ещё существуют
на белом свете спонсоры, меценаты, благодетели?
- Иногда я тоже в этом сомневаюсь.
- Ну, ладно, - вздохнул Пафнутьев, с сожалением оставляя приятную тему. -
Когда это произошло? - он кивнул на экран, на котором у разбитых окон возились
официанты, подбирая осколки стекол, подметая мусор, сгребая в кучи грязные
скатерти.
- Примерно час назад... Около одиннадцати. Мы только успели открыться.
- Зал был пуст? - невинно спросил Пафнутьев, чувствуя, как сердце его
легонько дрогнуло - вопрос был со вторым дном. Анцыферов подвоха не уловил, по
простоте душевной полагая, что бестолковый разговор ни о чем и обо всем
одновременно продолжается. Простоват все-таки был Анцыферов, простоват. Если
раньше он упивался детскими пистолетами и железной дорогой, доводя до
изнеможения собственного сына, то теперь забавлялся мелькающими экранчиками.
- Да, - кивнул Анцыферов. - Кроме этих посетителей, в зале никого и не
было.
- А что, бывают и столь ранние посетители?
- Бывают, - снисходительно улыбнулся Анцыферов.
- Я понимаю, когда люди вечером спускают хорошие деньги - вино, женщины,
впереди долгая ночь, полная музыки, шампанского, песен и плясок... Действительно,
ничего не пожалеешь... Но утром, спозаранку и в такой дорогой ресторан... Как
понимать?
- Есть люди, Паша, для которых деньги - не самое главное, - с горделивой
назидательностью произнес Анцыферов, давая понять, что его клиенты денег не
считают.
- Да? - удивился Пафнутьев. - Это сколько ж надо иметь денег, чтобы они
перестали быть главным в жизни?
- Это зависит от многих причин... Воспитание, масштаб личности, цели,
которые человек ставит перед собой, - Анцыферов все ещё трепался бездумно и
легковесно.
- А эти... Которые с самого утра завалились?
- Да я их толком и не видел, - спохватился Анцыферов, но было поздно - он
уже признался в том, что знает этих людей.
- Прости, Леонард, - Пафнутьев положил тяжелую ладонь на черную
поверхность стола. - К тебе ранним утром...
- Да ну тебя, Паша! Какое раннее утро в двенадцатом часу?!
- Не надо меня перебивать, Леонард. А то я путаюсь, теряю мысль и могу
показаться тебе Глупым... Даже глупее, чем всегда. Хотя это и трудно. Так вот, -
Пафнутьев поднял ладонь, останавливая Анцыферова, который уже собрался было
заверить гостя, что никогда глупым его не считал, и даже более того, всегда
относился к нему как к человеку чрезвычайно способному. Погоди, Леонард... Утро -
это понятие относительное. Одни ранним утром считают четыре часа, другие и в
одиннадцать проснуться не могут... Не об этом речь. Речь о твоих клиентах. О
которых ты с большим уважением заметил, что деньги для них не главное. Вопрос -
что для них главное?
- Мы говорили не о них, Паша, - тихо поправил Анцыферов. - Мы говорили
вообще...
- Никогда и ни с кем не говорю вообще... Даже в постели я человек
чрезвычайно конкретный. До ограниченности. Итак... Кто они?
- Понятия не имею.
- Как! Ты не знаешь Вовчика Неклясова?
- Никогда не слышал о таком.
- А эти часто бывают?
- Знаешь, мне кажется... Если я, конечно, не ошибаюсь... Мне кажется, что както
они были... Недели две назад... Нет, скорее всего, я ошибаюсь.
- Двое, которые остались живы, ушли черным ходом. Они знали, что в твоем
ресторане есть черный ход?
- Черный ход есть всегда... Везде. Чего тут особенного? Повара, снабженцы,
грузчики пользуются только черным ходом. Об этом знает каждый нормальный
человек.
- Леонард, это нормальные знают. А я другой. Значит, так... По окнам
стрельба, скатерть белая залита кровью, двое на полу, двое рвут в твою сторону,
мимо этого вот кабинета... А ты ничего о них не можешь сказать?
- Молодые ребята, неплохо одеты, что-то кашемировое...
- Сейчас в кашемировом ходят даже уличные лотошники. Это форма всех
торгашей. Где твое пальто?
- На вешалке, - Анцыферов кивнул в сторону шкафа.
Пафнутьев поднялся, распахнул дверцу и увидел розоватое длинное пальто.
- Все ясно. Они тоже в кашемировом?
- Мне так показалось, - ох, не зря Анцыферов работал когда-то прокурором -
все вопросы Пафнутьева разбивались о его неопределенность.
- Не хочешь ты мне помочь, Леонард, - тяжко вздохнул Пафнутьев и, резко
оттолкнувшись, сделал полный оборот вместе с креслом. - И я даже знаю почему.
- Ну? - живо поинтересовался Анцыферов.
- Рыло в пуху.
- Грубовато выражаешься, - обиделся Анцыферов.
- Не я, народ. Это все он, негодник. Рыло в пуху, рожа крива, полюбишь
козла... Необразованный, темный, пьяный... Вот и несет, что попало. Прости нас,
Леонард!
- Кого это - вас?
- Меня и народ, - широко улыбнулся Пафнутьев, довольный, что поймал
Анцыферова в эту невинную ловушку. - Хорошо. Бери ручку, бумагу и пиши. Так,
мол, и так, настоящим подтверждаю, что люди, подвергшиеся нападению в ресторане,
мне неизвестны, видел их впервые... Ну и так далее. Может, и от себя что-нибудь
добавишь.
- Зачем такая расписка?
- Не знаю, - беззаботно ответил Пафнутьев. - Авось пригодится. Когда
выяснится, к примеру, что один из убитых - твой сват, один из сбежавших - твой
брат... Тогда я эту бумажку тебе под нос. А судья и скажет... Нет, скажет, Леонард
Леонидович, вы были неискренни во время следствия, пытались утаить ваши
криминальные связи, увести от наказания опасных преступников и потому
снисхождения не заслуживаете, и я вынуждена буду, скажет судья, этакая полная
женщина с накрашенным ртом и мелкими кудельками на голове, я вынуждена буду
применить к вам не первую, а вторую часть статьи, которая предусматривает...
- Заткнись, Паша, - негромко сказал Анцыферов. Полная женщина с крашеными
губами и высветленными кудельками, видимо, вызывала у него воспоминания,
бросающие в дрожь. - Я напишу расписку, или как там ты её называешь. Только не
сейчас. Я должен подумать, собраться... Я плохо себя чувствую. Обстрелян и
разгромлен мой ресторан, убиты люди...
- Убит только один, - поправил Пафнутьев.
- Это неважно... Идет следствие, милиция... Не могу. Извини. Чуть позже.
- Хорошо, - легко согласился Пафнутьев. - Пусть будет так, как ты хочешь.
Я всегда шел тебе навстречу, зачем сейчас нарушать сложившиеся отношения? Не
буду. Скажи, пожалуйста... У тебя есть заместитель?
- Есть, но он в отъезде...
- Далеко?
- На Кубани. За вином поехал.
- Помощник есть?
- Не понимаю, о чем ты? Есть бухгалтер, снабженец...
- Где они сидят?
- Рядом общая комната. Там несколько столов, телефоны и прочее.
- Этот кабинет ты занимаешь единолично?
- Конечно! - Анцыферов вскинул голову, словно бы оскорбленный таким
вопросом. - Это мой личный кабинет.
- А в твое отсутствие может кто-то зайти, посидеть за столом, позвонить,
распить бутылку водки...
- Исключено! - резко сказал Анцыферов. - Я запираю дверь, даже если выхожу
на пять минут.
- Это хорошо, - одобрил Пафнутьев. - Так и надо. Все-таки должно быть
какое-то расстояние между хозяином и обслугой, верно?
- Да, - неуверенно кивнул Анцыферов, пытаясь понять, к чему клонит
Пафнутьев, чего добивается. - Видишь ли, есть коммерческая тайна, документы,
отчетность... Деньги, в конце концов... Я просто вынужден хранить неприкосновенность
этого кабинета.
- Даже дверь, я вижу, бронированная, - уважительно произнес Пафнутьев.
- Дверь бронированная, кованая решетка на окне, сигнализация,
телевизионные камеры, - перечислял Анцыферов каким-то странным тоном - и хвалясь
владениями, и все больше настораживаясь.
- Значит, никто не пользуется твоим кабинетом? - повторил вопрос
Пафнутьев.
- Я же сказал, - Анцыферов снова перешел к своей манере отвечать
неопределенно, ни на чем не настаивать, ничего не утверждать.
Пафнутьев откинулся на спинку кресла, подпер щеку ладонью, прикрыл глаза
и, кажется, задумался или, устав, решил немного передохнуть, а то и вздремнуть.
Анцыферов недоуменно склонил голову к плечу, как умная собака, пытаясь понять,
как поступить. Рука, его, как обычно в таких случаях, непроизвольно дернулась
вперед, кисть обнажилась, и он посмотрел на часы. Потом потянулся к телефону.
- Не звонить! - резко сказал Пафнутьев.
- Не понял?
- Не надо звонить при мне. Уйду - тогда сколько угодно. А сейчас не надо.
- А если мне позвонят?
- Трубку не брать.
- Но я могу и не послушаться, а, Паша?
- Послушаешься. Иначе применю оружие.
- Что происходит, Паша?
- Когда уйду - говори с кем угодно, звони куда угодно... Но пока я здесь,
хочу насладиться общением только с тобой, - Пафнутьев, будто извиняясь, развел
руки в стороны, дескать, извини, дорогой, тут я не властен над собой.
В это время раздался мягкий, воркующий звонок. Анцыферов вопросительно
посмотрел на Пафнутьева. А тот невозмутимо поднялся и взял трубку.
- Вас слушают, - сказал Пафнутьев скомканным голосом так, что сразу
невозможно было понять, кто говорит. Но слова он произнес анцыферовские. Тот,
сидя в прокурорском кабинете, начинал разговор с этих вот церемонных, вроде бы
уважительных слов.
- Леня, мы у тебя кое-что забыли, - произнес молодой голос. - Ты в курсе?
Алло!
- Говорите, я слушаю! - сказал Пафнутьев и весело подмигнул Анцыферову,
давая понять, что разговор идет легкий, необязательный, и не грех при таком
разговоре пошутить.
- Это Леонард?
- Вас слушают, - повторил Пафнутьев, но человек на том конце провода уже
догадался о своей ошибке и положил трубку.
- Кто звонил? - спросил Анцыферов.
- А! - Пафнутьев беззаботно махнул рукой и снова уселся в кресло. - Твои
ребята звонили.
- Какие ребята? - помертвевшим голосом спросил Анцыферов.
- Ну, эти... Как их... Которые утром перекусывали, а потом сматывались черным
ходом.
- И что сказали?
- Леонард! - воскликнул Пафнутьев. - Я тебя не понимаю! Вместо того чтобы
возмутиться, послать меня к какой-то там матери, ты все принимаешь за чистую
монету и даже спрашиваешь, о чем был разговор... Как понимать?
- Шутка, - холодно сказал Анцыферов. - Это, Паша, была шутка. И не более
того. Ты перестал понимать шутки, переутомился. И вообще, если хочешь услышать
мой совет...
- Остановись, Леонард. Остановись. Скажи, ведь не может быть, чтобы при
такой вот технике, как у тебя в кабинете, ты не предусмотрел обычных динамиков?
Можешь вот так сразу, не выходя из кабинета, обратиться к коллективу? Можешь
пригласить нужного человека? Увидев на экране непорядок, громогласно сделать
замечание?
- Конечно, могу, - кивнул Анцыферов, явно польщенный.
- А мне позволишь воспользоваться микрофоном?
- Хочешь выступить перед моим коллективом?
- Нет, перед своим.
- Даже так, - усмехнулся Анцыферов, ожидая, видимо, какого-то развлечения.
- Ну что ж... Валяй, Паша, выступай, - и он протянул ему микрофон на маленькой
подставке, щелкнув кнопкой.
- Могу начинать? - спросил Пафнутьев.
- Да, Паша, ты в эфире.
Пафнутьев взял микрофон с некоторой опаской, взглянув на экран, который
показывал вид ресторана с улицы, подмигнул Анцыферову, сейчас я, дескать, такое
выдам, ты просто обхохочешься, на меня глядя.
- Внимание, - сказал Пафнутьев и повторил. - Внимание, - люди на экране
телевизора замерли, посмотрели куда-то вверх, видимо, оттуда неслись звуки
пафнутьевского голоса. - Следователь Дубовик, эксперт Худолей, оперативники из
уголовного розыска... Говорит Пафнутьев... Прошу явиться в кабинет директора
ресторана... Повторяю... Дубовику, Худолею, оперативникам с понятыми срочно явиться
в кабинет директора ресторана. Все.
Анцыферов смотрел на Пафнутьева со смешанным чувством - и ужас можно было
различить на его лице, и недоумение, и усмешку, впрочем, усмешки было совсем
немного.
- Что происходит, Паша?
- Оперативно-следственные мероприятия.
- Цель?
- Раскрытие преступления. Как всегда, Леонард, как всегда.
- Почему здесь, в моем кабинете?
- Мне показалось, что так будет лучше. Побледневший Анцыферов оцепенело
смотрел на экран - он видел, как несколько человек направляются ко входу в
ресторан. Вот они приблизились, уже можно было различить их лица, и тут же они
исчезли из поля зрения. Теперь шли другие - мужчина с женщиной, видимо, взятые
понятыми из стоявшей вокруг толпы, и два оперативника.
- Обыск? - спросил Анцыферов.
- Возможно...
- Что будешь искать?
- Ничего. Я уже все нашел.
Анцыферов, видимо, хотел спросить, что именно нашел Пафнутьев, но не успел
- дверь открылась и в неё вошел Худолей бледный, спокойный, трезвый. Не было в
нем огня, порывистости, азарта охотника. Сник Худолей, сник. Потоптавшись у
двери, сел на стул, сумку свою поставил у ног, руки положил на колени и скорбно
уставился на Пафнутьева, ожидая дальнейших указаний.
- Как жизнь, Худолей? - с подъемом спросил Пафнутьев.
- Спасибо, - смиренно ответил тот и опустил глаза. - Не жалуюсь.
- Здоровье? - напористо продолжал допытываться Пафнутьев.
- Очень хорошо себя чувствую.
- Что-нибудь беспокоит?
- Воспоминания, Паша...
- О чем? - удивился Пафнутьев.
- О тех счастливых временах, когда я мог себе позволить выпить рюмку
водки, стакан вина, бутылку самогонки... Все в прошлом, Паша. Все в прошлом.
- Наверстаешь, - жестковато сказал Анцыферов, который хорошо помнил
слабости эксперта ещё по работе в прокуратуре.
- Ха! - безутешно произнес Худолей. - А вы знаете?, Леонард Леонидович,
сколько лет действует торпеда, если она окажется в вашей жопе?
- Не интересовался, - отрезал Анцыферов и чуть вздрогнул, когда дверь
резко открылась и на пороге появились оперативники с понятыми. Последним вошел
Дубовик. Сначала показался его пылающий как фонарь светофора нос, налитый
неведомой жизненной силой, потом появилась и сама физиономия - сероватая,
тусклая, будто все краски, положенные лицу, захватил один только нос, ничего не
оставив глазам, губам, щекам. Окинув всех взглядом, Дубовик присел рядом с
Худолеем.
- Докладываю обстановку, - заговорил Пафнутьев, убедившись, что все, кому
положено, пришли. - Мы находимся в кабинете владельца ресторана Анцыферова
Леонарда Леонидовича. Вот и он сам. Полтора часа назад совершено убийство. В
общих чертах вам известно, как это произошло. Задача заключается в следующем...
Необходимо осмотреть кабинет...
- Другими словами - обыск? - спросил Анцыферов.
- Для обыска требуется ордер прокурора, как вам известно, - улыбнулся
Пафнутьев. - Поэтому употребляю слово осмотр.
- Но суть остается?
- Разумеется, - кивнул Пафнутьев. - Продолжаю... Необходимо осмотреть
кабинет и изъять вещи, которые могут оказаться полезными для раскрытия
преступления. Эксперт заснимет процесс осмотра, наши поиски и находки.
- Я возражаю! - Анцыферов вскинул подбородок.
- Сколько угодно, - ответил Пафнутьев. - Ты, Леонард, возражаешь только
потому, что я не закончил говорить. Когда закончу, свои возражения снимешь.
- Ты уверен?
- Да. И понятые подпишут протокол, в котором будет сказано и о
возражениях, и о том, что возражения снимаешь, - Пафнутьев посмотрел в упор на
Дубовика, давая понять, что протокол со всеми подробностями лежит на нем.
Дубовик понимающе кивнул. - Продолжаю. По предварительным данным, один
посетитель ресторана убит, второй в тяжелом состоянии отправлен в больницу, двое
его верных товарищей сбежали. Присутствующий здесь Анцыферов утверждает, что
людей этих он не знает, никогда не видел, никаких дел с ними не имел. Я
правильно излагаю? - повернулся Пафнутьев к хозяину кабинета.
- Не считая издевки, все правильно.
- Издевку в протокол не вносить, - сказал Пафнутьев Дубовику. - Хозяин
возражает. Продолжаю. В этом шкафу, - Пафнутьев показал рукой за спину, - висит
пальто господина Анцыферова. Нежно-розового цвета. Кроме того, висят ещё пальто,
тоже хорошие, а также кожаная куртка. Полагаю, что тут разделись гости господина
Анцыферова, те самые, на которых совершено нападение. Внимательно осмотреть все
карманы, тайные и явные, ни одна пылинка не должна пройти мимо вашего внимания.
Надеюсь, господин Анцыферов не будет утверждать, что весь этот гардероб
принадлежит ему лично.
Анцыферов сидел, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотник, и,
кажется, готов был свалиться в обморок.
- Понятые, бдительные и беспощадные, остаются на местах. Дубовик пишет
протокол, оперативники приступают к работе, - Пафнутьев поднялся. - Господин
Анцыферов, прошу положить на стол содержимое ваших карманов. Меня интересуют
блокноты, записи и прочие свидетельства вашей интимной жизни. Только в этом
случае я обещаю самое благожелательное, щадящее отношение в будущем, - добавил
Пафнутьев, заметив, что Анцыферов собирается возразить. - Не надо ничего
говорить, Леонард. Просто делай то, что тебе говорят. Я же знаю, что ты здесь
человек подневольный. И потому всегда сможешь оправдаться перед ними, -
Пафнутьев кивнул в сторону шкафа, возле которого уже стояли оперативники,
готовые действовать.
- Ну что ж, - пробормотал он в смятении, - Ну что ж... Пусть так, если ты
настаиваешь...
- Мой тебе совет, Леонард... Не раздевай друзей в своем кабинете. Пусть
пользуются общей вешалкой. Или у них какие-то секреты в карманах пораспиханы?
- Ты прав, Паша, ты прав... - Анцыферов снова обрел способность выражаться
осторожно.
- Я вас оставляю ненадолго, - Пафнутьев обернулся уже от дверей. - Мне
нужно кое с кем поговорить. Без меня не расходитесь.
Пройдя узкими коридорами подсобных помещений, Пафнутьев неожиданно
оказался в общем зале. Потом уже сообразил, что шел на свежий воздух - от
выбитых окон тянуло холодом. Уборка заканчивалась, двое мужичков в фуфайках
прилаживали к выбитому пролету вместо стекла большой лист прессованной стружки.
"Быстро" - с одобрением отметил про себя Пафнутьев и успел схватить за рукав
пробегавшего мимо официанта.
- Стоп! - сказал он. - Прошу прощения... Мне нужно найти вашего парня,
который обслуживал сегодня утром вон тот столик, - Пафнутьев кивнул в угол, где
две девчушки, о, эта вечная слабость Анцыферова, старательно протирали мраморные
плиты пола.
- Я обслуживал, - румяный щекастый парень часто заморгал светлыми
ресницами. - Только я не знаю...
- Ах ты моя деточка! - сочувствующе воскликнул Пафнутьев и, ухватив рукав
белого форменного кителя, потащил официанта к ближайшему столику. - Скажи мне,
ради Бога, чего ты не знаешь?
- Видите ли, в чем дело...
- Да знаю я, в чем дело! Знаю. Ничего ещё не спросил, а ты уже торопишься
от всего откреститься... Какое сегодня число?
- Семнадцатое.
- Ну вот, а говоришь, что ничего не знаешь. Садись. Плотнее садись...
- Мне там надо помочь...
- Обойдутся.
- Леонард Леонидович просил разобраться...
- С ним уже разбираются. Успокойся. Расслабься. Вот так... Глубокий вдох,
глубже, ещё глубже... А теперь выдох, до конца, до дна... Молодец. Умница. Тебя как
зовут?
- Павел.
- Неужели?! - восхитился Пафнутьев. - Ну повезло мне, ну повезло!
Представляешь, я тоже Павел. Тезки мы с тобой... Теперь, Паша, слушай внимательно
и отвечай, не задумываясь... Готов? Поехали... Ты сегодня обслуживал тот столик, за
которым произошло смертоубийство... Правильно?
- Д-да.
- Только не заикайся. Сколько их было?
- Четверо.
- Водку заказывали?
- Нет.
- Пиво?
- Нет.
- А обычно заказывают водку?
- Нет, только коньяк, - сказал официант и тут же замолчал, испуганно
замигав светлыми ресницами. - Вообще-то я не знаю, что они заказывают обычно...
Дело в том...
- Паша! - укоризненно протянул Пафнутьев. - Успокойся. Ну, проболтался,
выскочило словечко, с кем не бывает... А ну-ка давай сюда копию их заказа, -
Пафнутьев протянул руку, и официанту ничего не оставалось, как вынуть из
нагрудного кармана свой блокнот.
- Видишь, они даже расплатиться не успели... И счет здесь, и копирка, и
копия... Ты даже успел подсчитать общую сумму... Хорош завтрак на полмиллиона, а? На
четверых... Без водки и пива, а?
- Бывает и покруче...
- А ужин у них на сколько тянет?
- По разному...
- В несколько раз больше? Можно так сказать?
- Можно.
- Крутые, значит, ребята?
- Сами видите.
- Ты в прокуратуре работал? - неожиданно спросил Пафнутьев.
- Нет! - отшатнулся официант. - А с чего вы решили?
- Отвечаешь так, будто лет двадцать прокурором оттрубил. Увиливаешь, Паша.
Увиливаешь. Не надо. Что ты темнишь. Они же в кабинете у твоего шефа разделись...
Там опергруппа по их карманам шастает... Знаешь, какие там находки? Ужас! Просто
кошмар какой-то! А ты пытаешься припудрить мне мозги... Чаевые хоть хорошие
давали?
- Счета не проверяли.
- Слушай меня внимательно... Я отойду в сторону, а то на нас уже
оглядываются... А ты останешься здесь, за этим столиком. И не торопясь, но и не
медля, опишешь все, что произошло сегодня утром. С указанием имен и фамилий
твоих клиентов. Или кличек, если ты их знал по кличкам.
- Я не знаю... Я не могу...
- Помолчи. Мы с тобой вдвоем. Нас никто не слышит. Дело закрутилось
серьезное, Паша...
Очень. Ты работаешь на них? Не перебивай... На Леонарда? Хорошо. Работай на
Леонарда, на Леопольда, на кого угодно. Но попомни мое слово... Однажды настанет
день, когда ты с величайшей радостью вспомнишь, что у тебя есть надежный друг в
прокуратуре, что у тебя в кармане начальник следственного отдела. Ты ничего не
будешь подписывать, и я от тебя ничего не потребую. У нас с тобой только устная
договоренность. Два мужика сговорились. И все. Тебе понадобится помощь, а она
тебе понадобится, - Пафнутьев показал рукой на выбитые окна, - у тебя есть к
кому обратиться. Мне понадобится - я на поклон приду. И что бы ни случилось,
помни - у тебя в тылу начальник следственного отдела прокуратуры. Это не так уж
плохо...
- Еще бы, - хмыкнул официант, и Пафнутьев понял - парень соглашается.
- Значит, договорились, - Пафнутьев вырвал из блокнота официанта чистую
страничку и написал несколько цифр, - Вот мой телефон. Запомни. А когда
запомнишь - бумажку выброси. Уничтожь. Чтоб вообще никаких следов, доказательств
и прочее... Понял?
- Стукачом делаете?
- Дурак. Мы с тобой заключаем соглашение. О дружбе и взаимопомощи.
Государства от таких договоров не отказываются... Люди слабее. Счета, которые ты
выписал, я изымаю. Могут пригодиться. А ты здесь напиши в своем блокнотике...
- Писать не буду.
- Тогда и я не буду, - Пафнутьев был снисходителен и доброжелателен. -
Слушаю.
- Был Вовчик Неклясов со своими ребятами. Они все из фирмы "Глобус", -
официант вынул платок и вытер взмокший лоб. Видно, нелегко дались ему эти
несколько слов.
- Которая на окраине города?
- Нет, они в центре... Угол Чернышевского и Фурманова.
- А, эти, - беззаботно сказал Пафнутьев, хотя ни адреса, ни самой фирмы не
знал. - Посредники.
- Поставки, - обронил официант.
- И вас снабжают?
- Конечно.
- Тогда другое дело, - Пафнутьев освобождение вздохнул, откинулся на
спинку стула. - Что я могу сказать... Чашку кофе и пятьдесят граммов коньяка... За
счет директора.
- С удовольствием! - искренне произнес официант и уже хотел было
подняться, но Пафнутьев его остановил. - Да, чуть не забыл, - он придвинул к
официанту его блокнот. - Черкни свой телефон, вдруг позвонить придется.
Взяв ручку, официант быстро написал несколько цифр.
- И домашний тоже, - напомнил Пафнутьев. - Только напиши, где домашний, а
где служебный. И адрес...
Парень, не задумываясь, выполнил просьбу и тут же пошел за кофе. Пафнутьев
проводил взглядом его удаляющуюся фигуру с тяжеловатым задом и литым затылком.
Вряд ли он будет хоть в малой степени заменой Ковеленову, но свой человек в
ресторане никогда не помешает. Свой человек в ресторане, - повторил про себя
Пафнутьев и только сейчас сообразил, что его разговор с парнем наверняка видел
Анцыферов в кабинете. Пафнутьев чертыхнулся, но тут же успокоился, решив, что
сам покажет Анцыферову изъятые из блокнота счета сегодняшнего утра. Это его
утешит и снимет подозрения с парня.
- Вот за это, старик, спасибо! - искренне воскликнул Пафнутьев, увидев
перед собой белую чашечку с кофе и хрустальную рюмку, в которой наверняка было
больше ста граммов. Но этот подлог нисколько не огорчил Пафнутьева. Он взглянул
на официанта и встретился с глазами заговорщика. - Спасибо, старик.
Заведующий травматологическим отделением Овсов был хмур, неразговорчив,
сидел за своим столом, и его тяжелое лицо, освещенное белесым светом дня,
казалось массивным, морщины выглядели глубокими и резкими. Пафнутьев,
столкнувшись с ним взглядом, все-таки подошел, пожал руку хирургу, сел на
кушетку, застеленную белой простыней.
- Ты так суров, Петя, что я даже не знаю, какое слово произнесть, как
сесть, как повернуться, - Пафнутьев попытался вывести Овсова из какой-то
глубокой отрешенности.
- Будет жить, - ответил хирург.
- Ну и слава Богу, - вздохнул Пафнутьев с облегчением, - Пусть живет, раз
уж ему так повезло.
- Кто он?
- Понятия не имею... Разберусь.
- Бандюга? - спросил Овсов.
- Скорее всего.
- Что-то последнее время, Паша, у нас с тобой стали все чаще появляться
общие клиенты.
- Это же прекрасно! Мы стали чаще видеться... У нас совместные интересы...
- Да, интересы общие, - вздохнул Овсов и со стуком поставил на стекло
маленькую пульку. - Вот... Смотри. В одном сантиметре от сердца остановилась.
Пафнутьев взял пулю, повертел перед глазами, взвесил на ладони, как бы
проверяя её вес, надежность, убойную силу... И опустил в карман.
- Авось пригодится, - пояснил он. - Куда ты его поместил?
- Здесь, на этом этаже, - Овсов показал куда-то за спину.
- Надо бы его повыше... На верхний этаж.
- Под охрану? И этого тоже?
- Да, Петя.
- Послушай, у меня все клиенты нуждаются в охране... Что, уже гражданская
война началась?
- А ты этого не знал?
- Так я уже стал фронтовым хирургом?
- Конечно, - кивнул Пафнутьев. - У тебя бывают дни, когда не поступают
люди с ножевыми, пулевыми ранениями, с рваными ранами, которые оставляют осколки
от гранат, мин, бомб? Бывают такие дни?
- Выпить хочешь? - спросил Овсов и, не дожидаясь ответа, протянул руку в
тумбочку, вынул початую бутылку "Столичной", хорошей "Столичной", как сразу
отметил Пафнутьев. Так же молча Овсов достал две мензурки, налил грамм по сто
пятьдесят и, завинтив пробку, спрятал бутылку в тумбочку. - Будем живы, Паша, -
сказал Овсов и выпил.
Пафнутьеву ничего не оставалось, как последовать его примеру. От кушетки
он дотянулся до мензурки, выпил, поставил посуду на место. Овсов, снова сунув
руку в тумбочку, вынул блюдце с влажными маслинами.
- Шикуешь, Петя.
- Шикую?! - удивился Овсов. - А ты знаешь, сколько стоит скромный ужин на
четыре персоны в приличном месте? Миллион.
- Откуда тебе это известно?
- Не от всех приглашений я отказываюсь, Паша, не от всех. И потому немного
знаю о том, что происходит за этими окнами. Кружка пива в приличном месте стоит
шестьдесят тысяч рублей. Моя сестричка получает за месяц примерно столько же.
- Кстати, а где твоя сестричка? Что-то её не видно?
- Все течет, Паша, все меняется, - ответил Овсов, пряча блюдце в тумбочку.
Голову он наклонил вниз, долго не мог закрыть дверцу, словно боялся, что гость о
чем-то догадается по его глазам.
- Ничего, - Пафнутьев легко махнул рукой. - Вернется.
- Ты думаешь? - с надеждой спросил Овсов и так посмотрел на Пафнутьева, с
таким простодушием, что тот смутился своего легковесного заверения. Но и
отступать было некуда.
- Уверен, - твердо произнес Пафнутьев. - Позвонит как-нибудь вечером и
спросит мимоходом, куда пропал, почему тебя не видно, как понимать столь долгое
отсутствие...
- Врешь, - без уверенности произнес Овсов. - Знаешь, кто у неё хахаль?
Банкир.
- Посадим, - не задумываясь, ответил Пафнутьев. - Если его не хлопнут.
- Да ну тебя, - Овсов досадливо махнул рукой, - Не надо его хлопать... И
сажать не надо... Пусть живет.
- Вернется, - повторил Пафнутьев почти неслышно, и именно это слово
прозвучало с неожиданной убежденностью. - Знаю я нынешних банкиров... Молодые,
самоуверенные, богатые, занятые... Презентации, знакомства, поездки, сауны...
Обильная пища, разнообразие напитков и связей... Если человек успел хлебнуть
настоящих отношений, он быстро разберется, что к чему... Если он сам, конечно, не
из этой породы.
- Ладно, Паша, оставим, - вздохнул Овсов. И, вопросительно посмотрев на
Пафнутьева, потянулся к тумбочке.
- Нет-нет, - Пафнутьев выставил вперед ладонь. - Слишком хорошо - тоже
нехорошо. Скажи мне вот что... У тебя лежит Бильдин, человек с обрезанными ушами...
- Будет жить, - ответил Овсов, не дожидаясь дальнейших пояснений.
- Тоже, кстати, банкир.
- Возможно... Так что?
- Он на верхнем этаже?
- Ты же сам сказал...
- Да, ему нужна охрана. Но сейчас я о другом... Они не должны встретиться
хотя бы в ближайшее время - Бильдин и сегодняшний клиент, из которого ты пулю
вынул.
- Так, - Овсов побарабанил пальцами по столу, долгим взглядом посмотрел в
окно, на падающие, проносящиеся мимо стекол снежинки, на серое небо, потом
взгляд его и мысли его как бы вернулись в кабинет. - Это все, что мне положено
знать?
- Есть древняя, ещё библейская истина, Овсов, - усмехнулся Пафнутьев. -
Знания рождают скорбь. Чем больше знаний, тем больше печали...
- Больше не бывает, - обронил Овсов.
- Да? - Пафнутьев внимательно посмотрел на хирурга, но тот поспешил
спрятать взгляд за густыми седоватыми бровями. - Вообще-то да, вообще-то,
конечно... Ну, раз так, пусть будет так, - Пафнутьев вынул из кармана кошелек,
найденный им в ресторане Анцыферова, и, раскрыв его, вытряхнул на стол перед
Овсовым остро отточенную крышку консервной банки. Ее край не был гладким, он был
сделан даже волнистым, как бывает на лезвиях филиппинских мечей - они легко
разваливают человека надвое.
- Что это?
- Крышка.
Овсов осторожно поддел металлический кружок ногтем, приподнял, внимательно
осмотрел со всех сторон, провел пальцем по лезвию.
- Бриться можно.
- И уши отрезать, - добавил Пафнутьев.
- Вон ты куда... Хочешь сказать, что над моим больным поработали этим
инструментом?
- Мне так кажется.
- Слушай, а почему крышкой? - спросил Овсов. - Ведь можно ножом, бритвой,
ножницами, в конце концов, садовым секатором, а?
- Крышкой страшнее. Как метод воздействия крышка убедительнее. Сидят,
выпивают, закусывают, открывают банку, а потом один берет заранее приготовленную
крышку, подходит к связанному человеку и между прочим, не прекращая жевать и
разговаривать с приятелями, одним движением оттяпывает ухо и брезгливо бросает
на пол перед несчастным. И тот, видя свое бездыханное ухо, видя крышку от
консервной банки, которая вся в крови валяется тут же, наверняка дрогнет, если
не дрогнул до сих пор...
- Наверно, ты прав, - кивнул Овсов. - Поэтому я стараюсь не показывать
больным своих инструментов... Некоторые теряют сознание при одном только виде всех
этих скальпелей, пил, топоров, стамесок... А почему ты не хочешь, чтобы они
встретились?
- Они все равно встретятся, просто я не хочу, чтобы они встретились раньше
времени. Их ждет очная ставка.
- Ты хочешь сказать... Один из них жертва, а второй - палач?
- Мне так кажется. Может быть, проведаем того, безухого?
- Зачем?
- Хочу показать крышку.
- Чтобы он её узнал?
- Если, конечно, не бухнется в обморок.
- Должен выдержать, - Овсов поднялся. - Пошли. Тебя одного не пропустят.
- Настолько строго?
- Сам же на этом настаивал.
- Я не столько спрашиваю, сколько восторгаюсь.
- У тебя будет повод восхититься. Пафнутьев и Овсов молча прошли в конец
коридора и свернули на площадку. Здесь стоял небольшой столик из списанных и
продавленные кресла - на них расположились два омоновца в пятнистой форме и с
короткими десантными автоматами. Когда на площадке показался Пафнутьев, они
насторожились и автоматы в их руках легонько вздрогнули. Но, увидев Овсова, оба
опять обмякли, откинулись на спинки кресел.
- Пошли, пошли, - сказал Овсов, для омоновцев произнес он эти слова, давая
понять, что Пафнутьев идет с ним и те могут быть спокойны.
Поднявшись на два лестничных пролета, Пафнутьев и Овсов снова наткнулись
на пост - там стоял один омоновец в такой же пятнистой форме и тоже с коротким
автоматом, на конце ствола которого была укреплена какая-то раздваивающаяся
железка, напоминающая распустившийся цветочек. Тот ещё цветочек, подумал
Пафнутьев. Этот омоновец хотя и стоял в одиночестве, но по объему явно
превосходил тех двоих вместе взятых.
- Здравствуйте, Петр Степанович, - прогудел он, поднимаясь со стула, -
Происшествий нет, больные живы и здоровы, - его физиономия расплылась в улыбке.
- Это прекрасно, - ответил Овсов, проходя мимо. - Спасибо, Саша.
Оказавшись в длинном коридоре, Пафнутьев и здесь увидел двух омоновцев -
один в одном конце, второй в противоположном.
- Не многовато ли охраны?
- Нет, не многовато. В самый раз, - ответил Овсов, не останавливаясь. -
Знаешь, кто здесь лежит? Недостреленные, недорезаные, недобитые... Свидетели
лежат, жертвы, попадаются и сами преступники, которые не смогли свою работу
сделать доброкачественно. И те и другие находятся в опасной зоне, в зоне риска...
- Что с безухим?
- Болевой шок, психологический шок и страшная потеря крови. Конечно, без
ушей он выглядит довольно своеобразно, но привыкнуть можно. Везучим оказался - у
него растет неплохая шевелюра... Прикроет слабое место, ещё за женщинами сможет
ухаживать... Но досталось ему крепко. Кстати, за что?
- А ни за что... Деньги были, много денег, банк открыл, неплохой, вполне
порядочный банк... А делиться не захотел. К нему раз пришли, второй, он охрану
выставил, сам без охранников нигде не появлялся. Но ведь есть места, где
охранники некстати... Из кровати его вынули. От женщины оторвали, кстати, от чужой
женщины.
- Чужих женщин не бывает, - проворчал Овсов.
- Да? - удивился Пафнутьев. - А что, похоже, ты прав... Можно запишу эту
твою мысль?
- Вот его палата.
В палате находились четверо. Молодой парень с трубкой, торчащей из горла,
- ему пытались отрезать голову. Второй уже с неделю лежал пластом, не шевелясь,
- он весь был истыкан ножами. Вступился за девчонку, за чужую девчонку, которую
видел первый раз в жизни. А нападавшим нужен был повод. И они его получили. Как
понимал Пафнутьев, ребята просто тренировались, готовились к чему-то более
серьезному. Две капельницы, нависшие над парнем, убедительно говорили о его
состоянии. У окна лежал пожилой человек с простреленной грудью. Кто стрелял, он
даже не знал, хотя, возможно, не желал говорить. Это его дело. Значит, решил
смириться или сам разобраться. В таком случае вместо него здесь скоро появится
его обидчик. Суровые законы мести спустились с гор и воцарились в городах.
Четвертым был Бильдин.
- Вот мы и снова встретились! - радостно сообщил ему Пафнутьев,
присаживаясь на белую крашеную табуретку. - Как жизнь?
- Очень хорошо, - ответил Бильдин, с трудом раздвинув бледные губы. Его
худое, остроносое лицо по цвету почти не отличалось от стен и не выражало ни
боли, ни радости.
- Начальник говорит, что скоро выписываешься?
- Ему виднее.
- А сам? Не возражаешь?
- Как скажете...
- Что-то, старик, ты совсем скис! Так нельзя. Самое страшное позади.
- Нет, впереди...
- Ну, ты даешь! А что у тебя впереди?
- Они меня не оставят.
- Охрану дадим...
- У меня была охрана. Знаете, когда было хуже всего? Когда они уши на
сковородку бросили, в кипящее масло... И я вижу - мои уши жарятся... Казалось, они
ещё при мне...
- А потом что они с ними сделали?
- Собаке бросили.
- И что собака? - спросил Пафнутьев и тут же понял, что вопрос получился
не очень тактичный. Но Бильдин оставался невозмутимым.
- Сожрала, - сказал он. - И после этого я потерял сознание.
- Круто, - Пафнутьев обернулся к Овсову, который задержался у
простреленного, снова повернулся к Бильдину. Поколебавшись, достал все-таки
кожаный кошелек и осторожно вынул блестящий металлический кружок - крышку от
консервной банки.
- Если это и не она, то очень на неё похожа... - сказал Бильдин. - Вы его
взяли?
- Если это она, то взяли.
- Живым?
- Не уверен.
- Это как?
- Он в плохом состоянии.
- Ему хуже, чем мне?
- Сейчас - да. Ты по сравнению с ним.., многоборец. Когда его поставят на
ноги... Не откажешься опознать?
- Не откажусь.
- И на суде подтвердишь?
- Конечно.
- Это все, что я хотел узнать, - Пафнутьев поднялся. - Набирайся сил,
ратного духа... Еще увидимся.
Обернувшись от дверей, Пафнутьев отметил про себя, что Бильдин так и не
пошевелился. Его острый нос все так же был устремлен вверх, глаза полуприкрыты,
руки поверх простыни вытянуты вдоль тела.
- Он в самом деле поправляется? - спросил Пафнутьев у Овсова, когда они
вышли в коридор.
- Паша, он в шоке. Его и через год не назовешь выздоровевшим. Боюсь, что
прежним он никогда не станет, не вернется в свой банк. Им придется подбирать
другого председателя. Каждый раз, когда потребуется принимать решение, перед его
взором неизменно будет возникать сковородка с, кипящим маслом, а в нем будут
плавать его уши... И собака, пожирающая эти уши.... Это слишком сильный удар.
На улице продолжал идти густой мокрый снег, и асфальт был покрыт черными
следами прохожих. День заканчивался, темнело, и машины медленно шли в снегопаде
с зажженными подфарниками.
Сев на переднее сиденье рядом с Андреем, Пафнутьев некоторое время молчал,
глядя в занесенное снегом стекло.
- Ну что он? - проговорил наконец Андрей. - Выжил?
- Операция прошла успешно, - Пафнутьев вынул из кармана и показал на
ладони маленькую пульку. - Овсов сказал, что будет жить.
Андрей внимательно осмотрел пулю со всех сторон и вернул Пафнутьеву.
- Стекла у Леонарда толстые, наверно, погасили скорость пули.
- Странное какое-то происшествие, - пробормотал Пафнутьев. - Ни фига
понять не могу.
- А чего странного... Банды схватились... Вот и все.
- Из-за чего? У них не было повода... Они недавно все миром решили - кто с
кого берет, кто кем правит... И вдруг это дурацкое нападение... Ни фига не понимаю!
- повторил Пафнутьев. - Утром... Почему они оказались утром в ресторане? Чего им
там делать? Утром все приличные бандиты отдыхают. И потом - очередью сквозь
стекло... Это даже не нападение, скорее предупреждение. Какая-то психическая
атака. А то, что один убит, - чистая случайность. Он не должен был погибнуть.
- И тем не менее...
- Да, - ответил Пафнутьев с легким раздражением. Чем-то не понравились ему
слова Андрея, была в них какая-то торжествующая назидательность, будто Андрей
хотел поправить его или уличить в непонимании чего-то. Он взглянул на парня, но
тот сидел, невозмутимо глядя прямо перед собой. - А второй ранен... Это нападение
никому не выгодно. И Леонард в полной растерянности, ничего понять не может,
мечется, делает ошибки... Ни фига не понимаю! Они же вроде помирились...
- Кто помирился? - спросил Андрей.
- Банды.
- Откуда вы знаете?
- Доложили, - ответил Пафнутьев, и опять ему не понравился вопрос. Андрей
не должен был спрашивать об этом, он понимает, что ответа быть не может, а если
я отвечу, то это будет моя ошибка. И все-таки спросил... Будто сомневается, что
мне действительно об этом известно. - Кстати, что-то тебя утром не было...
На место происшествия пешком пришлось добираться.
- На заправке простоял. С бензином непросто, Павел Николаевич...
- Значит, вечером заправляться надо.
- Учту, - усмехнулся Андрей. - Куда едем?
- Домой, - вздохнул Пафнутьев. - В прокуратуре уже нечего делать.
Андрей включил дворники, и они сразу, одним махом сдвинули в сторону слой
мокрого снега с лобового стекла. Перед Пафнутьевым открылась улица, прохожие,
огни машин. Андрей легонько тронул машину с места, и они тут же влились в
неспешное движение транспорта.
- Ни фига не понимаю, - в очередной раз пробормотал Пафнутьев и, откинув
голову, закрыл глаза. Не нравился он себе в этот день. Похвастаться совершенно
нечем. Правда, Анцыферова опять за руку схватил, но этого ему вовсе не хотелось.
На Андрея вот ворчать начал.. Нехорошо.
- Ты уж не имей на меня зуб, - не открывая глаз, Пафнутьев похлопал Андрея
по коленке.
- Ладно... Замнем для ясности. Пафнутьев по голосу понял, что парень
улыбается. И стало легче. Отпустило.
- А знаешь... Давай к Халандовскому, - неожиданно для самого себя сказал он.
- Давно не виделись, надо пообщаться.
- Вика подождет?
И опять слова Андрея не понравились Пафнутьеву. Был в них укор, была
усмешка, не то снисходительная, не то осуждающая. Андрей вообще не имел права
говорить об этом. И снова в Пафнутьеве зашевелилось недовольство, легкое
раздражение. Он ничего не ответил, не изменил позы, все так же сидел, откинув
голову на спинку кресла и закрыв глаза. Андрей искоса взглянул на него раз,
другой. То ли решил, что задремал Пафнутьев, то ли понадеялся, что тот не
расслышал его вопроса. В машине установилась тишина, причем какая-то
недоброжелательная. Словно оба договорились не продолжать разговор, чтобы не
обострить его, не довести себя до слов резких и несправедливых.
- Я, кажется, что-то лишнее брякнул, - произнес наконец Андрей. - Вы тоже
не имейте на меня зуб, Павел Николаевич...
- Ладно... Проехали, - отозвался Пафнутьев.
Изменился в последнее время Халандовский, сильно изменился. Ушла из него
спокойная и бесшабашная уверенность, что все закончится прекрасно, что всегда у
него будет полный холодильник, влиятельные друзья и отличное самочувствие. После
всех потрясений, связанных с осуждением городского прокурора, когда он вынужден
был выступить чуть ли не главным обвинителем на судебном процессе, Халандовский
вдруг осознал, что не все в мире так хорошо, как прежде, не так уютно и
беспечно, как ему казалось. Похудел Халандовский, как-то опал. Сменил костюмы,
поскольку прежние стали велики, с лица сошло благодушное выражение человека,
который всегда готов к хорошему застолью, к приятной беседе, к волнующей
встрече. Теперь в его глазах частенько можно было заметить настороженность, он и
оглядывался с опаской, и выражался осторожнее. И манеры изменились - ушли кудато
величавые замедленные движения, когда он свободно и раскованно рассуждал о
сильных мира сего, всем зная место, обо всех судя снисходительно и улыбчиво.
И это ушло.
Магазин свой он сохранил, и девочек тоже сберег - как и прежде, за
прилавками стояли благодушные, полные женщины, здоровые и румяные. Но изменились
и они. Человек, отлучившийся на полгода и снова заглянувший в магазин, конечно,
сразу бы заметил перемены. Меньше улыбались женщины, а если кому-то и удавалось
вызвать в них улыбку, какой-то вымученной она оказывалась, как продажная любовь
в конце смены.
У них не случалось скандалов, их никто не упрекал в недовесах или
обсчетах. Пришли новые покупатели, они не пересчитывали копейки сдачи, они не
глядя совали в карманы: тысячи, десятки тысяч, которые отсчитывала им кассирша.
Но и это не радовало продавцов. Глядя на Халандовского, осунувшегося и
немногословного, они понимали - идет война, идет жестокая, часто кровавая война
на выживание.
Иногда в магазин наведывались молчаливые и какие-то замедленные ребята.
Ничего не покупая, не подходя даже к витринам, они смотрели, как покупали
другие, какие деньги платили, сколько. Потом отправлялись в кабинет к директору,
а через некоторое время выходили от него, и была в их выражениях сытость.
Понимали женщины - за данью приходили, опять кассу выгребали. И не было в мире
сил, которые бы остановили их, призвали бы к порядку, - Ушли счастливые,
проклятые советские времена, когда Халандовскому достаточно было позвонить
Пафнутьеву, чтобы раз и навсегда избавиться от этих побирушек с пистолетами в
карманах, когда он мог, ещё мог отправить на скамью подсудимых прокурора города,
просто пожаловаться в милицию. То, что брал с него Голдобов, мир праху его, было
смешно, и сейчас он вспоминал об этом, как о собственной безмятежной юности, как
о первой трепетной и невинной любви.
Пафнутьев позвонил Халандовскому прямо из машины.
- Аркаша? Это я... Еду к тебе. Не возражаешь?
- Откуда звонишь?
- - Из машины.
- За десять минут доберешься?
- Около того.
- Хорошо... Входная дверь будет открыта.
- Но я знаю код, - не понял Пафнутьев последних слов Халандовского.
- Жильцы меняют его каждую неделю.
- Зачем? - удивился Пафнутьев.
- А ты не знаешь?
- Догадываюсь вообще-то, - смутился Пафнутьев. - Ты один?
- К твоему приезду буду один.
- Я не помешал?
- Жду, - ответил Халандовский и положил трубку.
Когда машина въезжала во двор, Пафнутьев увидел, как из подъезда
Халандовского быстро вышла женщина в серой волчьей шубе, которые последнее время
в бесконечном количестве завозили из Кореи. Полгорода уже ходило в этих шубах -
рыжих, серых, коричневых, огненно-красных. Верх у этих шуб был мохнатый, а полы,
сшитые из полосок, напоминали косо уложенные паркетины. Женщина шла навстречу,
пряча лицо от снега, от яркого света фар. Но на секунду открыла лицо, и
Пафнутьев узнал её - красавица-кассирша из собственного магазина посетила
Халандовского в этот снежный вечер. Значит, не так уж и одинок его друг, значит,
не столь уж и беспросветно его существование. Пафнутьев дал знак Андрею
остановиться и, когда женщина поравнялась с машиной, открыл дверцу.
- Простите, может быть, вас подвезти?
- Спасибо, мне недалеко.
- Тогда тем более мне приятно оказать вам услугу. - Пафнутьев вышел из
машины и приглашающе оставил дверь открытой.
- Ну что же, - кассирша узнала Пафнутьева, но называть его по имени не
стала - как-то усвоили все в последнее время, что чем меньше слов, чем меньше
выплескиваешь свои знания в разговоре, тем лучше, безопаснее, тем дольше
проживешь. - Вам зачтется, - сказала она с улыбкой.
- Очень на это надеюсь, - поклонился Пафнутьев. - Меня ждать не надо, -
сказал он Андрею, - Сам доберусь.
Бронированная входная дверь действительно оказалась открытой. Войдя,
Пафнутьев увидел несколько замков, приваренных к ней изнутри. Едва дверь стала
на свое место, как все они дружно щелкнули. Теперь зайти в подъезд без ведома
хозяев можно было разве что с помощью мощного взрыва. Поднявшись на третий этаж,
Пафнутьев опять наткнулся на бронированную дверь без единого выступа, без ручек
и защелок. Гладкий стальной лист сантиметровой толщины закрывал вход в квартиру
Халандовского. Лишь на уровне человеческого лица было просверлено небольшое
отверстие для глазка, да в стороне, прямо на стене едва просматривался
забрызганный известкой звонок.
То ли сильно разбогател Аркаша, то ли сильно перетрухал, - усмешливо
подумал Пафнутьев, но, оглянувшись, увидел, что и все остальные двери на
площадке тоже забраны мощными стальными листами. Знал Пафнутьев, что крупнейший
цех машиностроительного завода перешел на изготовление таких вот бронированных
дверей, которые каждую квартиру превращали в неприступный сейф. Цех, который год
назад выпускал сельхозоборудование, теперь не успевал поставлять двери для
города и, похоже, процветал, кормил весь завод.
Пафнутьев не успел нажать кнопку звонка - дверь бесшумно открылась, и он
увидел на пороге Халандовского. Печального, мохнатого, улыбающегося.
- Заходи, Паша! Заходи, дорогой! - Халандовский обнял Пафнутьева за плечи,
пропустил в квартиру и плотно закрыл дверь, не забыв повернуть два-три запора. -
Раздевайся, разувайся, распрягайся, а я делом займусь, - и Халандовский метнулся
на кухню. А Пафнутьев, снимая с себя отсыревшую куртку, пропитавшиеся водой
туфли, чувствовал, что не только от одежды освобождается, он словно освобождался
от чего-то тягостного, гнетущего, и становилось ему легко и беззаботно, как
всегда, когда он входил в эту квартиру. И не удручали его ни бронированные
двери, ни решетки на окнах, ни эти вот запоры, сработанные в странах сытых и
самодовольных. - Знаешь, Паша, что мне в тебе нравится больше всего? - спросил
Халандовский, появившись в комнате с тарелкой, наполненной громадными котлетами,
на каждой из которых лежало по два тонких полупрозрачных кружочка лимона.
- Неужели что-то есть во мне такое-этакое?
- Я в восторге от того, что ты здесь не появляешься без трупа!
- Что?!
- У тебя сегодня труп был?
- Ну?
- И вот ты здесь, - расхохотался Халандовский.
- Откуда знаешь?
- По телевизору уже три раза передавали. Убит какой-то крупный мафиози,
боевик, бандюга - называй как хочешь. Обстрел заведения Леонарда, автоматная
очередь, один убит, второго увозят к твоему приятелю Овсову. Овсов уже сделал
операцию и заверил общественность города, что клиент будет жить. А я сразу
понял, что ты появишься к вечеру, и велел Наденьке приготовить котлет покрупнее.
Я сказал так... Чтобы котлета полностью покрывала ладонь моего лучшего друга
Пафнутьева. Примерь! Если она будет тебе мала, если не накроет ладонь, заставлю
Наденьку все переделать. А эти пусть сама ест!
- Не успеет, - проговорил Пафнутьев.
- Так вот котлеты... Половина мяса - свинина, отборная свинина, вчера ещё
хрюкала, вторая половина - телятина, вчера ещё мукала... Ну и, конечно, чеснок,
лук, специи-шмеции и самое главное - холодильник. Котлеты должны быть холодными!
Но с лимоном. И черный хлеб. Паша, запомни, хлеб должен быть черным, но свежим.
И ещё - зелень. Киндза, петрушка, укроп - только с грядки!
- Какие грядки в феврале, Аркаша! Опомнись!
- Только с грядки! - убежденно повторил Халандовский. - Если уж так
случилось, что мы с тобой свалились в этот недоделанный капитализм, то надо ведь
от него хоть что-нибудь взять! Нас приучили к перестрелкам на улицах, к крови на
мокром снегу, к трупам в мусорных ящиках. Но ведь есть в мире и киндза на
грядках! Есть укроп, от которого скулы сводит и рот наполняется божественной
влагой...
- Чем? - переспросил Пафнутьев.
- Я имею в виду слюнку, - потупил глаза Халандовский. - Потому что если во
время моего рассказа у тебя не выступила слюнка...
- Выступила, - обронил Пафнутьев.
- Значит, Наденька не зря старалась. Что будешь пить, Паша?
- Очень глупый вопрос.
- Понял. Прошу прощения. Больше не буду. - И Халандовский мотанулся на
кухню, а через мгновение уже возвращался со "Столичной". Бутылка тут же, прямо
на глазах, покрывалась густым, матовым инеем. - В морозилке была, - пояснил
Халандовский. - Тебя дожидалась. Между прочим, ты знаешь, как отличать хорошую
"Столичную" от плохой?
- По вкусу, мне кажется, по запаху...
- Ни фига! - прервал Халандовский неуверенный лепет гостя. - Кто тебе даст
пробовать, нюхать? Внешне, только внешне надо уметь распознать, отличить дерьмо
от нектара! Во-первых, бутылка не должна быть поллитровой! Только семьсот
пятьдесят! Ты в своей прокурорской деятельности сталкивался с тем, что
подпольную водку разливали в большие бутылки?
- Да не припомню, честно говоря, - Пафнутьев был сбит с толку неожиданным
напором Халандовского.
- Не помнишь, потому что не было. Дальше... Ты видишь эту золотистую рамку
вокруг этикетки? Она должна быть именно золотистой, посверкивающей, нанесенной
бронзовой краской, а не желтой или коричневой! И на заду у бутылки должна быть
этикетка с бронзовой рамкой! А на косом её склоне этакий полумесяц... Паша, а
пробка!
- Я думаю, её пора уже удалить, - смиренно заметил Пафнутьев.
- Ты прав, Паша! - и Халандовский, словно обессилев, рухнул в кресло и
одним движением с хрустом свинтил пробку. Разлив тягучую, медленную, густую от
холода водку в объемистые хрустальные стопки, он поставил бутылку на стол. На
ней отпечаталась его громадная, властная горячая ладонь, под которой растаял
нежный иней. - Будем, Паша! - Халандовский поднял в приветственном жесте свою
рюмку и, посерьезнев, словно сосредоточившись на чем-то важном, выпил.
Прислушался к себе и, видимо, удовлетворившись тем путем, которым последовала
водка, бесшумно поставил стопку на полированный столик. Потом взял прямо
пальцами котлету и одним махом откусил половину вместе с кружком лимона. - Как
хорошо, ах, как хорошо, - выдохнул он и откинулся на спинку кресла.
- Да, - согласился Пафнутьев. - Ничего котлета... Спиши рецепт.
- А что, твоя не умеет?
- Какие-то они у нее, мелковатые получаются...
- Это годы, Паша... Это по молодости... Пройдет. С каждым прожитым с тобой
годом котлеты у неё будут становиться все крупнее, массивнее, пока не достигнут
такого вот размера... Так что там случилось спозаранку?
- Ты же все знаешь!
- Я знаю внешнюю сторону, то, что всем позволено знать... А у тебя - скрытая
сторона, более приближенная к истине... Давай, Паша, выкладывай... Глядишь, и я койчего
добавлю.
- Значит, так, - Пафнутьев расправился с котлетой, бросил стыдливый взгляд
на тарелку и, убедившись, что можно не торопиться, что две-три котлеты его
дождутся, какой бы аппетит ни разыгрался у Халандовского, отложил вилку в
сторону. - Значит, так... Ресторан "Леонард"...
- Неважное заведение.
- Почему?
- Репутация чреватая какая-то... Если бы я ничего не знал, а ты бы сказал,
что в ресторане произошло смертоубийство... Я бы сразу спросил - у "Леонарда"? У
него и должно такое случиться. И в дальнейшем будет случаться. Извини, я
перебил, продолжай.
- Едва Леонард открыл ресторан, у него уж первые посетители.
- Знаю, Вовчик Неклясов со своими боевиками.
- Вот-вот... И только они расположились и сделали заказ... Автоматная очередь
с улицы. Странное какое-то нападение... Очередь пришлась по окнам, будто
автоматчик стрелял не столько в неклясовских ребят, сколько стремился произвести
побольше шума, понимаешь... Если бы Неклясов сел чуть в глубине, то кроме звона
стекол ничего бы и не было... А так - один труп, один при смерти...
- Выживет, - сказал Халандовский.
- И это знаешь?
- Говорю же - по телевидению трижды передавали. Времена, Паша, настали
такие, что скоро будут сообщать, сколько женщин забеременело за ночь, сколько из
них по желанию, сколько по недоразумению, от кого и в котором часу. Свободой
слова называется. Демократия. У них там, за бугром, только так. Значит, и нам
негоже отставать, - свое раздражение, гнев, восхищение Халандовский мог выразить
единственным способом - он брал бутылку и наливал по полной стопке. - Вот вышла
отсюда Наденька полчаса назад, а я уж боюсь телевизор включать... Вдруг чего про
нас с ней скажут, вдруг глаза мне откроют на что-то такое, чего знать не желаю.
Выпьем, Паша, и пожелаем друг другу крепкого здоровья, любви, молодости и
красоты.
- И неиссякаемого благосостояния, - добавил Пафнутьев.
- Когда у нас будет все, что я перечислил, благосостояние, Паша, никуда от
нас не денется. Пробьемся. Вперед! - и Халандовский двумя уверенными глотками
выпил обжигающе холодную водку.
На некоторое время друзья замолчали, увлеченные котлетами размером с
подошву не менее сорокового размера.
- Негуманные у тебя котлеты какие-то, - проворчал Пафнутьев с набитым
ртом.
- Это как?
- Пьянеть не дают.
- Дадут, - уверенно заверил Халандовский, бросив неуловимо быстрый взгляд
на бутылку, в которой оставалось ещё не менее половины. - Дадут, - повторил он.
- А теперь скажи мне, Аркаша, - совсем другим тоном проговорил Пафнутьев,
- что происходит в городе?
- Третья сила, Паша, - лицо Халандовского, освещенное светом от розового
абажура, сделалось значительным и почти скорбным. - Появилась третья сила.
Можешь назвать её третьей бандой. Все было тихо и спокойно, все, что можно было
поделить, поделили между собой Неклясов и Фердолевский. Обложили налогом банки,
магазины, рынки... Им, по-моему, даже отделения милиции платят.
- Но-но! - предостерегающе произнес Пафнутьев. - Говори, да не
заговаривайся!
- Платят, Паша.
- И Шаланда?!
- А куда ему деваться? Он тебе не признается, совестно ему... Но если
уловишь момент, поймаешь хорошее такое доверительное настроение... Спроси. И он
признается. Милиция платит Неклясову. А суды взял себе Фердолевский.
- О, Боже! - простонал Пафнутьев.
- Не надо, Паша... Ты знаешь об этом. Может, тебе не говорили впрямую... Как
это делаю я... Но ты знаешь. А если бы не знал, то я бы тебя не уважал так, как
уважаю, не любил бы так, как люблю... Не преклонялся бы перед тобой...
- И что же третья банда?
- Неклясов с Фердолевским поделили все, что можно. И доля каждого их
устраивала. Они не ссорились и не убивали друг друга. Они водку вместе пили. А
если кого и убивали для порядка, то чужаков, которые лезли на их территорию. И
чужаки, если они хоть немного соображали, понимали, что дело будут иметь с
обоими.
- И появляется третья сила...
- Да, Паша. Она уже появилась. Бросила вызов и одному, и второму.
- Послушай, а если все проще? Может быть, один из этих ребят, Неклясов или
Фердолевский, напал на другого, не объявляя войны? И, чтобы избежать собственных
потерь, валит все на некую третью силу, которой и в помине нет?
Халандовский некоторое время задумчиво смотрел на Пафнутьева, потом взял
бутылку, иней с которой уже успел стечь прозрачными струйками, и снова наполнил
стопки. Осторожно поставив бутылку на стол, чтобы не спугнуть собственные мысли,
он сходил на кухню, принес лимон, не торопясь нарезал его и положил на каждую из
оставшихся котлет по два кружка. И только после этого поднял глаза на
Пафнутьева.
- Сомневаюсь, - сказал он. - Сомневаюсь, Паша.
- Почему?
- Видишь ли... Эти ребята... Неклясов и Фердолевский... Они не дураки. Они очень
не дураки. И есть тысячи способов узнать о коварных замыслах, которые питает
другая сторона.
- Например?
- У каждого из них во вражеском лагере есть свой надежный человек. И если
бы тот же Неклясов затеял войну против Фердолевского, тот будет знать об этом до
того, как прозвучат первые выстрелы. Они больше доверяют своим разведчикам, чем
Иосиф Виссарионович. Хотя и тот был не дурак. Я подозреваю, что и он доверял
своим разведчикам... Но на каком-то этапе ему было выгоднее делать вид, что он им
не доверяет...
- Не будем о Сталине, - перебил Пафнутьев.
- А я о нем и не говорю, - невозмутимо ответил Халандовский. - Я говорю о
Неклясове и Фердолевском. Они тоже могут делать вид, прикидываться и валять
дурака... Но когда появляются трупы... Это уже невозможно.
- Что произошло сегодня утром у Леонарда?
- На одиннадцать была назначена встреча Вовчика Неклясова и Кости
Фердолевского. Неклясов прибыл вовремя, Фердолевский опаздывал. Поэтому от
автоматчика досталось ребятам Неклясова.
- Почему опаздывал Фердолевский?
- У него есть оправдание. Его машину в пригороде остановили на
железнодорожном переезде. Он простоял там около часа - сошел вагон с рельс. Пока
вызвали кран, ставили вагон на место... Неклясов сам поехал и все проверил. И
только тогда снял подозрение с Фердолевского.
- У Фердолевского тоже есть потери?
- Нет, - Халандовский покачал головой. - Но неделю назад взорвалась
машина... Никто не пострадал. Он должен был ехать в этой машине, но что-то
помешало...
- Как объясняют взрыв?
- Твердого мнения нет. Он не оставляет машину без присмотра ни на минуту.
В ней постоянно кто-то находится. Днем и ночью, утром и вечером... Как в
президентском самолете. Единственное объяснение, причем довольно жидкое... Машину
останавливали гаишники. Обыскивали, заглядывали в багажник, поднимали кресла, в
бардачке шарили... Обычный осмотр на дороге. С каждым случается. У людей много
оружия, везут мины, гранатометы, огнеметы... Идет война, Паша. Все очень просто.
- Надо бы мне повидаться с ними.
- С кем, Паша?
- С этими твоими... Неклясовым и Фердолевским.
Халандовский быстро взглянул на Пафнутьева и, как всегда в затруднительном
положении, рука его невольно потянулась к почти опустевшей бутылке. Потом брови
его вскинулись вверх, открыв удивленные, озадаченные глаза, в которых постепенно
возникало выражение шалости.
- Ну, ты даешь, Паша! - сказал Халандовский, разлив по стопкам остатки
водки.
- А что? Мы с ними коллеги, работаем на правоохранном фронте... У нас
одинаковые проблемы, часто и методы одни. И вот появилась одна проблема - третья
банда.
- Я могу передать им твои слова?
- Можешь и от себя кое-что добавить. Все, что покажется уместным.
- Буду думать.
- Когда появилась третья банда?
- Месяца два назад... Может быть, три, - Халандовский повертел растопыренной
ладонью в воздухе, давая понять, что его слова не следует воспринимать
буквально. - Вначале были телефонные звонки... Неумелые, но отчаянные, как
выразился Неклясов. Звонкам не придали большого значения. Мало ли шелупони
сшивается вокруг любого стоящего дела...
- Деятельность Неклясова и Фердолевского ты называешь стоящим делом? -
усмехнулся Пафнутьев.
- Называй как угодно... Но они ездят на "мерседесах" последних моделей и
ужинают у Леонарда. Ты когда-нибудь ужинал у Леонарда?
- Пока не звал.
- А они не ждут, пока их позовут. Если у тебя нет в кармане миллиона, к
Леонарду можешь не заходить.
- У меня в кармане есть кое-что похлеще.
- Ну-ну?
- Протокол изъятия верхней одежды того же Неклясова. В шкафу у Леонарда
висели несколько пальто и курток. Это не ресторан, а явочная точка.
- Ты изъял пальто Неклясова в кабинете у Леонарда? - Халандовский
побледнел.
- Изъял и оформил документами - протокол, понятые, подпись Анцыферова.
- Паша, послушай меня, - заговорил Халандовский неожиданно тихим голосом,
- Немедленно все верни. Вовчик становится обидчивым, когда дело касается его
личных вещей. Паша, он очень обидчивый, - повторил Халандовский. - Он просто
впадает в неистовство, когда у него пропадает зажигалка, авторучка...
- Штаны? - подсказал Пафнутьев, но Халандовский не был настроен шутить.
- Если вернешь с извинениями... Это будет удачный ход. И тогда я могу
пообещать встречу с ним. Только тогда, Паша.
- Буду думать, - повторил Пафнутьев слова, которые совсем недавно произнес
Халандовский. - Возвращаемся к третьей силе. Итак, какой-то хмырь звонит... И чего
хочет?
- Паша, я говорю только то, что мне известно. Могу и ошибиться, с чьих-то
слов выложить что-то недостоверное... Поэтому предупреждаю сразу - делай поправку.
- Ты сказал - с чьих-то слов... С чьих именно?
- Как я не люблю упоминать имена в разговоре, если бы ты только знал! -
простонал Халандовский. - Неклясов мне говорил, Вовчик.
- Ему платишь?
- Ему.
- Сколько?
- Это важно?
- Конечно. По сумме я могу оценить степень вашей близости, вашей
заинтересованности друг в друге.
- Трешку в месяц отдаю.
- Три миллиона?!
- Да.
- А он?
- Охраняет.
- От кого?
- От всех неприятностей, которые могут принести как государственные, так и
бандитские формирования. Кстати, если тебе это интересно, государственные органы
становятся все более бандитскими, а бандитские приобретают характер
государственных.
- Понятнее можешь?
- Могу. Всевозможные контроли обладают, Паша, какой-то животной
ненасытностью. Сколько бы ты не дал - мало. Это от алчности и невежества. Они
полагают, что если у меня магазин, то деньги текут рекой. Они не текут, Паша,
рекой, рекой они вытекают. А бандиты более скромны, грамотны, обязательны. Они
знают, как достаются деньги, как приходится вертеться, чтобы товар достать,
завезти, сохранить, продать, сколько нужно отдать, чтобы откупиться от
чиновников... Поэтому ведут себя более достойно. И они отрабатывают. Да, Паша, да.
Отрабатывают эти три миллиона. Стоит кому-нибудь наехать на меня, потребовать
денег, доли... Я спокоен. Я говорю - вот вам телефон Вовчика, звоните и
договоритесь. И больше я этих людей не вижу.
- А вообще их кто-нибудь после этого видит?
- Да, встречают иногда в других, совсем в других местах, городах,
республиках... Но если они оказываются непонятливыми, непочтительными... Вполне
может случиться так, что их вообще никто никогда уже не увидит.
- Крутой ты стал, Аркаша, - вздохнул Пафнутьев и, взяв свою стопку, выпил.
- Я говорю о крайних случаях, - смущенно пояснил Халандовский. - Итак,
третья банда. Ты, Аркаша, не уведешь меня в сторону от нее. Звонит хмырь, так? И
Вовчик твой понимает - шелупонь. Так? На этом ты остановился. Продолжай.
- Паша... Эти ребята из третьей банды... Не такая уж и шелупонь. Ты сегодня
выезжал на место происшествия? Видел последствия? Это шелупонь? Нет, это автомат
Калашникова. И выстрелы не в воздух, не по стеклам, не по Леонарду, будь он
неладен... Пули предназначались Вовчику... Это серьезно и очень опасно.
- Все?
- Подожди, я не сказал главного... У этих ребят из третьей банды, как ты их
называешь... Очень хорошая осведомленность, - Халандовский в упор посмотрел на
Пафнутьева. - Они отлично знают, кто был у тебя на допросе, что сказал, кого
выдал...
- Знают, кто был у меня на допросе? - отшатнулся Пафнутьев.
- Ну, Паша... Нельзя же так буквально! Не у тебя лично, не у твоего Дубовика
или у Шаланды... Не об этом речь. Может быть, они блефуют... Но для хорошего блефа
тоже нужны кое-какие знания... Так вот, в общих чертах они знают, что происходит в
ваших коридорах. И когда какой-то хмырь сообщает Неклясову по телефону, что взят
его боевик, а Вовчик этого ещё не знает... Такие вещи убеждают, Паша. Не говоря
уже о том, что узнать телефон Неклясова непросто. Я не уверен, что и ты его
знаешь.
- Утечка информации? - напрямую спросил Пафнутьев.
- Называй это, Паша, как тебе удобнее, как ты привык. Может быть, утечка
информации, может, в твоем заведении завелся человек не слишком преданный... А
скорее всего, люди с должностями, удостоверениями, с хорошей осведомленностью,
технически вооруженные, грамотные и безрассудные...
- Ну?! - не выдержал Пафнутьев. - Ну и что?
- Может быть, они последовали всеобщему увлечению и сами сколотились в
банду, а, Паша? Они могут перестрелять и Неклясова, и Фердолевского вместе с их
ребятами. Еще и награды за это получат, поскольку борются с организованной
преступностью... Это их святой долг! А? И перестреляют! Уж если ты на законном
основании к тому же Неклясову или Фердолевскому не можешь подступиться, не по
зубам они тебе... Уж если это так, Паша, а?
- Неужели мы и до этого дожили? - печально спросил Пафнутьев. - Неужели и
к этому пришли?
- Не знаю, пришли ли, - Халандовский повертел в воздухе растопыренной
ладонью, - но идем, Паша. Идем. Семимильными шагами движемся именно в этом
направлении.
- Наливай, - сказал Пафнутьев.
Пафнутьев, не торопясь, брел по улице, стараясь как можно больше выдохнуть
из себя алкогольных паров и прийти домой в пристойном состоянии. Мокрый, густой
снег продолжал валить, но теперь, когда совсем стемнело, видно его было только
возле светящихся окон, у светофоров и уличных фонарей.
Стояла непривычная вечерняя тишина. То ли город засыпал раньше обычного,
то ли снег разогнал прохожих, а может, тот же снег приглушил городские звуки.
Уже к прозрачным сумеркам люди старались добраться до дома, чтобы не искушать
судьбу и не подвергаться бессмысленному риску быть зарезанным одичавшими
подростками, раздавленным пьяным водителем" поймать собственным телом шальную
пулю дурной перестрелки.
Проходя мимо леонардовского ресторана, Пафнутьев попристальнее всмотрелся
в него. Ресторан был закрыт, уцелевшие два-три окна светились тускло и далеко не
празднично - видимо, внутри продолжалась работа по устранению последствий
утреннего нападения. Все выбитые окна были закрыты прессованной стружкой, но
Пафнутьев нисколько не сомневался, что уже завтра все будет восстановлено в
прежнем виде. Слишком большие деньги были на кону, слишком дорого обходился
каждый день простоя. Да и посетителей нельзя было отпугивать, они должны знать,
что никакие неприятности не смогут нарушить привычную работу заведения, что
ресторан "Леонард" - это надежно, постоянно, навсегда. Как восход луны, как
рассвет или закат.
Мерно и неторопливо Пафнутьев шагал по пустынным улицам, пытаясь
разобраться в сегодняшних событиях и найти им какое-то разумное объяснение,
чтобы уже завтра, с утра, можно было что-то предпринять. Итак, попытаемся
прокрутить сегодняшние события, проговорил про себя Пафнутьев. Утреннее
нападение... Подъезжает гражданин на мотоцикле к самому роскошному ресторану
города, ресторану, которым владеет твой старый друг Леонард, и дает полновесную
автоматную очередь. Кстати, Павел Николаевич, это не первый случай, когда
расследование начинается со стрельбы с мотоцикла, что-то такое в твоей жизни уже
было, причем совсем недавно... Ладно, разберемся. Стекла вдребезги. Убыток
серьезный, но поправимый. И тут выясняется, что за столиком в столь ранний час
сидели крутые ребята - банда Неклясова.
Так... Продолжим. Судя по заказу, который получил официант, ожидались ещё
гости... Однако уважительные причины не позволили им явиться вовремя. Зато поспел
шустрый мотоциклист. Один убит, второго еле живого отправили в больницу на
третий, охраняемый этаж, куда простому человеку попасть невозможно. Сейчас такие
этажи появились, наверно, при каждой приличной больнице. И залечивают,
зализывают там свои раны недорезанные, недодавленные, недобитые.
Хорошо, второй выжил. Но что выясняется, Павел Николаевич! Удача это или
наоборот? В кошельке выжившего недобитка обнаруживается остро отточенная крышка
консервной банки. Та самая крышка, которая упоминается чуть ли не в дюжине
уголовных дел по вымогательству, угрозам, похищениям и так далее... И находится
человек, который крышку опознает. Жертва. Безухая жертва по фамилии Бильдин.
Оказывается, крышку преступники использовали по новому её назначению - отрезали
людям уши. А уши, поджарив, скармливали собакам. Да ещё грозились отрезать коечто
более необходимое для жизни любого мужчины. Кто устоит?
Да никто. Кто угодно дрогнет. И подписывают люди дарственные на квартиры,
соглашаются платить дань, как тот же Халандовский, выкладывают доллары из
длинных чулков, платят выкупы за детей, жен, любовниц. Короче, жизнь течет в
нужном направлении.
Но... Появляется третья сила...
А вот тут ты, Павел Николаевич, должен крепко задуматься и усомниться. В
городе, где давно все обжили и мирно существуют две мощные группировки, или,
говоря точнее, две банды - Вовчика Неклясова и Кости Фердолевского, - в этом
городе находится наглец, который решает их обоих убрать? Чушь. Этого быть не
может. Опять же стрельба по окнам, телефонные угрозы... Чушь. Скорее всего нарушил
перемирие кто-то из этих двоих - Неклясов или Фердолевский. А чтобы не терять
людей и подольше оставаться неуязвимым, он придумывает третью силу... Если сегодня
из ресторана унесли двоих и оба неклясовские... Значит, затеял все Фердолевский.
Повидаться бы с ними, - вздохнул Пафнутьев, остановившись на перекрестке и
пережидая жидкий поток машин. - Повидаться бы с ними порознь...
Как бы там ни было, начался отстрел. Неклясов... Чрезвычайно подозрительный,
истеричный до беспамятства, какой-то запредельный человек. Его ничто не
остановит, никакая кровь. Консервная крышка, уши собакам - его изобретение.
Случалось, и яйца отрезал, тоже на глазах у жертвы скармливал собакам. Но своего
добивался - человек показывал, где у него доллары спрятаны. Человек-крыса. Ведет
ночной образ жизни, поедает своих же, спокойно и убежденно, едва заподозрит
измену, а иногда просто для устрашения. Пафнутьев с ним не встречался, не
приходилось, но словесный портрет знал хорошо. Невысокий, худой, бледный до
болезненности. Очень белые искусственные зубы, слабая, вечно влажная ладонь,
тридцать восьмой размер обуви, в одежде признает только черные и белые цвета.
Иногда может появиться в белоснежном костюме и черной рубашке, но чаще наоборот.
Осторожен, на людях почти не появляется. Он потому и пришел в ресторан к
одиннадцати - знал, что в это время зал будет пуст. Несколько раз его
задерживали, как-то даже Шаланда прихватил, но, в конце концов, вынужден был
отпустить. Ничего, ну совершенно ничего не смог пришить. Оружия при нем не было,
подписей своих нигде не ставит, ни в одной разборке не замечен, хотя знали -
здесь он, где-то рядом, из машины руководит по радиотелефону, из окна наблюдает,
в толпе любопытных стоит.
Сегодняшнего нападения Вовчик не простит. А виноватых найдет. Анцыферов
должен крепко подумать, прежде чем решиться отвечать на вопросы Неклясова. А
вопросы будут. Но есть у Леонарда и небольшой козыришка - он на виду, не
скрывается да и не может скрываться.
Теперь Фердолевский...
По внешности полная противоположность Неклясову - высокий, полноватый, с
замедленными движениями, барскими манерами, лакированными ногтями, четкий
пробор, смазанные бриолином волосы. Месяц назад вернулся из Лондона - летал за
костюмами. В декабре отдыхал на Канарских островах, со свитой ездил, девушек с
собой не брал, кто-то его заверил, что тамошние Не хуже.
Вспыхнул зеленый светофор, Пафнутьев шагнул на проезжую часть, но тут же
спохватился, остановился. Зеленый свет - это хорошо, но нет никакой уверенности,
что водитель, ошалев от водки, от наркотика, от безнаказанности, не рванет на
красный. Убедившись, что перекресток действительно свободный, Пафнутьев перешел
через дорогу.
Так, Анцыферов задержан за укрывательство. Повод несерьезный, но для
человека, недавно вернувшегося из-за колючей проволоки, даже такое задержание
может оказаться сильным потрясением. Пафнутьев оказался прав. Анцыферов дрогнул
и не лукавя, не тая рассказал об утреннем происшествии, о своих гостях, которых
в знак уважения раздел в собственном кабинете.
Идем дальше... Раненый, кажется, выкарабкивается, усиленная охрана
приставлена, Овсов предупрежден о нежелательности встречи палача и жертвы,
которые оказались в одном коридоре больницы. Теперь Неклясов... Этот в бешенстве.
Ему предстоит выяснить отношения с Фердолевским... Думаю, пока без оружия, оружие
будет потом.
Повидаться бы с ними, познакомиться... Клиентов надо знать в лицо. И им тоже
не мешает знать меня. Хотя тут я напрасно - знают они меня, наверняка знают...
Звонить Пафнутьев не стал, открыл дверь своим ключом. В глубине квартиры
раздавались молодые веселые голоса. Все понятно - у Вики гости. Пафнутьев снял
мокрую куртку, встряхнул её, освобождая от мокрого снега, глянул на себя в
зеркало, удрученно отвернулся - не понравился себе. Красная морда, - подумал. -
Поганая, мясистая морда. Смотреть противно.
Обычно он спокойно относился к своей внешности, и не могли его сбить с
толку никакие едкие замечания, как бы точны и уничижающи они не были. Но когда у
Вики собирались её друзья, Пафнутьев невольно останавливался у зеркала и отходил
от него, только взяв себя в руки, волевыми усилиями заставляя быть улыбчивым,
молодым и оживленным. Это удавалось настолько, что никто и не подозревал о его
терзаниях у зеркала в прихожей.
- Привет, Пафнутьев! - приветствовала его Вика, оторвавшись от разговора.
- Привет, Пафнутьева! - отвечал он и радостно поднимал руку, приветствуя
двух её подруг. - Что хорошего случилось в вашей жизни?
- У нас все хорошо! - ответила бойкая девушка с короткими волосенками. - А
у вас?
- И у нас! Небольшая перестрелка, один в морге, второй в больнице. Пока
живой. Так что все отлично.
- Это вы о перестрелке в ресторане? Весь город только об этом и говорит.
- Да! Теперь там от посетителей отбоя не будет. Людям нравятся места, где
льется кровь, особенно если это чужая кровь, верно?
- А что произошло? - у девушки были такие искренне-испуганные глаза, что
Пафнутьев не мог отказать себе в удовольствии ответить подробнее.
- Ну, как... Обычное дело. Схлестнулись две крупные бандитские группировки.
В ход пошли автоматы, огнеметы, был, правда, и гранатомет, но пустить в ход не
успели. В результате один убит на месте, второй на операционном столе, остальные
дают показания под гипнозом.
- Под гипнозом?!
- Конечно! Мы только под гипнозом допрашиваем. Иначе они ничего не скажут.
- А кто гипнотизирует?
- Самим приходится. Людей не хватает, зарплата маленькая, работа опасная.
Да и не каждый бандит добровольно отдает себя в руки гипнотизера, приходится
применять специальные меры...
- Какие?
- Газ, электрошок, наркотики...
Вика с трудом сдерживалась от хохота, но её подруги все воспринимали
всерьез и, кажется, даже с осуждением.
- А как это согласуется с правами человека? - спросила одна из них.
- Ничего о таких правах не слышал. В уголовно-процессуальном кодексе о них
нет ни слова. - И Пафнутьев прошел в ванную. А когда вышел, девушек уже не было.
- Ужинать будешь? - спросила Вика.
- С Халандовским повидался.
- Понятно. Невродов звонил.
- Да? Уже? Быстро работают ребята, - проговорил Пафнутьев озадаченно и тут
же набрал номер областного прокурора. - Валерий Александрович? Приветствую вас в
этот прекрасный вечер! Сегодняшний снег вызвал в моей душе, в моем сознании
воспоминание о тех давних временах, когда я был молод, влюблен и хорош собой.
Как сейчас помню...
- Остановись, Паша, - проворчал Невродов, и было в его голосе не столько
недовольство болтливостью Пафнутьева, сколько нетерпение. - За что Анцыферова
посадил?
- Сажает суд. А я задержал на сутки до выяснения обстоятельств.
- Каких?
- У него в кабинете, в шкафу обнаружена одежда Неклясова...
- Ну и что?
- Как?! Вам не знакомо это имя?
- Отпусти его, Паша.
- Прямо сейчас? - спросил Пафнутьев, уверенный в том, что Невродов,
конечно же, скажет, что отпустить можно и утром. Но тот ответил нечто
неожиданное.
- Да, Паша. Немедленно.
- Правосудие не пострадает, Валерий Александрович?
- Паша, ты не поверишь, но правосудие только выиграет.
- Вы хотите сказать, что...
- Да, - ответил Невродов, не дав возможности Пафнутьеву закончить вопрос.
- Да, Паша. И хватит об этом. Мы договорились?
- Как всегда.
- Павел, - просипел Невродов в трубку, - мне известны случаи, когда ты не
торопился выполнять обещания, данные начальству...
- Все в прошлом, Валерий Александрович, все в прошлом.
- Я могу спать спокойно?
- И видеть сны среди весны, - закончил Пафнутьев. - Вы не боитесь вечером
подходить к окну?
- Почему я должен этого бояться? - спросил Невродов заинтересованно, но
прозвучала в его голосе и некоторая обида. Слишком уж вольно разговаривал с ним
Пафнутьев, посдержаннее бы ему немного, попочтительнее.
- Стреляют, - ответил Пафнутьев.
- Не боюсь.
- Тогда выключите в комнате свет, подойдите к окну и посмотрите, что
творится прямо перед вашими окнами.
- А что там творится? О чем ты?
- Валерий Александрович! Снег идет! И все вокруг чего-то ждет!
- Ну, ты даешь, Павел, - проворчал прокурор улыбчиво и положил трубку.
Но знал Пафнутьев, твердо знал, что именно в это время областной прокурор
действительно выключает свет и идет к окну. Душа Невродова, несмотря на суровую
должность, оставалась трепетной и влюбчивой, жаждущей впечатлений чистых и
возвышенных.
Но дал понять Невродов - Анцыферов работает не только на Неклясова и
Фердолевского, он и на Невродова работает. А потому задерживать его,
присматриваться к нему пристально и подозрительно не следует. Ну что ж, подумал
Пафнутьев, это задержание работает на Анцыферова, его криминальные друзья
убедятся ещё раз, что с правоохранными органами тот шашни не крутит, что и сам
рискует быть покаранным. До позднего вечера Анцыферов давал показания в
отделение у Шаланды, там и был оставлен ночевать. Поэтому Пафнутьеву было совсем
не сложно выполнить просьбу областного прокурора - для этого достаточно
позвонить Шаланде. Что он и сделал, не отходя от телефона.
Еще через час снова позвонил Невродов.
- Спасибо, Паша, - сказал он без приветствия, - Все получилось наилучшим
образом. Наш клиент выражает тебе искреннюю благодарность.
- Он уже дышит свежим воздухом?
- И любуется снегопадом, - ответил Невродов, улыбаясь, из чего Пафнутьев
заключил, что был прав - подходил прокурор к окну по его совету, подходил всетаки.
Когда Пафнутьев уже поздним вечером прошел в спальню, он столкнулся с
ясным взглядом Вики - она уже лежала под одеялом.
- Павел Николаевич, - проговорила она, - позвольте обратиться?
- Слушаю вас внимательно.
- Я полагаю, что уже и моя очередь подошла, уже и я могу рассчитывать на
какое-то к себе внимание, как вы считаете? Уделите часок, а?
- Да, - кивнул Пафнутьев. - Придется уделить.
- Боже! - воскликнула Вика. - Неужели - дождалась?!
Пафнутьев присел на край кровати, провел ладонью по щеке Вики, наклонился,
опустив лицо в её волосы. Они, как всегда, пахли травой, скошенным сеном.
- Кажется, выжил, - прошептал он. - Сегодня я выжил...
- Это ещё неизвестно, - шало улыбнулась Вика, расстегивая на нем рубашку.
- Самое главное впереди.
- Пощадишь?
- И не надейся! Ишь, размечтался!
Пафнутьев придвинул телефон, пробежал глазами по ориентировке, которую
только что взял у секретаря, взглянул на календарь - не намечено ли чего
срочного, поднял глаза на скрип двери. На пороге стоял Дубовик. Его обычно
скорбное лицо было озадачено.
- Паша... Тут к тебе посетитель рвется... Может, примешь?
- Кто?
- Неклясов. Собственной персоной с двумя телохранителями.
- Что ему нужно?
- По поводу вчерашнего происшествия... Жалуется. Убит друг, отобраны вещи,
где второй его человек, он не знает, может, говорит, ему нужна помощь,
лекарства, корм...
- Как он к тебе попал?
- Я раньше пришел... Тебя ещё не было. Он уже сидел в коридоре. А по обе
стороны два амбала...
Пафнутьев машинально перевернул листок календаря, взглянул в окно, на
заснеженные ветви клена, повернулся к Дубовику. Тот все это время стоял у двери
и, склонив голову, ждал решения начальства. Пафнутьев не был готов принять
первого, точнее, одного из первых бандитов города. Но, с другой стороны, и
уклоняться от встречи не хотелось.
- Как он настроен?
- По-моему, скандально. Но не угрожающе. Дурака валяет.
- Он всегда дурака валяет.
- На мой взгляд... Легкая истерика.
- Он всегда в легкой истерике. - Пафнутьев опять посмотрел на заснеженные
ветки за окном, словно советуясь с ними. - Ну что ж... Пусть будет, как он хочет.
Зови.
- Мне присутствовать?
- Конечно... Ты же ведешь дело... Вдруг возникнет вопрос, на который никто,
кроме тебя, не ответит... Зови, - решительно сказал Пафнутьев, сбрасывая со стола
в выдвинутый ящик все бумаги, записки, вырванные листки календаря.
Дубовик вышел, и через две-три минуты в дверь раздался деликатный стук.
- Входите, открыто! - громко сказал Пафнутьев.
Дверь тихонько приоткрылась и в узком просвете показалась худая, сероватая
физиономия Неклясова. Он улыбался, показывая неестественно белые вставные зубы.
- Позвольте, гражданин начальник?
- Позволяю.
Неклясов вошел игривой походкой, куражливо осмотрелся. Пафнутьев сразу
представил, как тот входил в камеру, получая очередной срок. Вот так же,
наверно, просовывал голову в дверь, осматривая камеру, заглядывая во все углы и
улыбаясь её обитателям. На Неклясове был черный костюм, белоснежная рубашка,
черно-белый галстук в косую полосу, блестящие остроносые черные туфельки. Следом
за Неклясовым вошли двое ребят, по размерам своим явно крупнее средних. Лица их
были спокойны, даже слегка сонные, но заметил Пафнутьев беспокойный блеск в
глазах - знали, что не в простом кабинете оказались, к начальнику следственного
отдела прокуратуры пожаловали. Остановившись за спиной Неклясова, они вроде бы
остались безразличными, но скосили глаза в сторону Пафнутьева - как тот
отнесется к их появлению.
- Неплохое помещение, - проговорил наконец Неклясов, закончив осмотр.
- Встречались и похуже? - поддержал разговор Пафнутьев.
- О! - восхитился Неклясов тонкостью воспитания Пафнутьева и в то же время
давая понять, что шутку понял. - Побросала меня жизнь, поносила по белу свету.
- Вы как, с коллективной жалобой? Или у каждого что-то свое?
- У нас одно дело.
- А кто эти граждане? - только сейчас вошел Дубовик, видимо, подбирал
документы для разговора. В руках его была папка со вчерашними протоколами и уже
готовыми снимками.
- Мои друзья, - небрежно махнул тонкой ладошкой Неклясов. - Позвольте
сесть?
- А почему вы без женщины? - спросил Пафнутьев.
- Какой женщины?
- И непонятно, где ваши родители?
- Родители? В деревне... На Брянщине. При чем здесь моя женщина, мои
родители? - Неклясов был явно растерян, таких вопросов он не ожидал.
- Ну, я подумал... Что уж если вы захватили с собой друзей, то почему бы не
привести заодно и любимых женщин, родителей... Детей... Соседей...
- А! - рассмеялся Неклясов, поняв, наконец, что имел в виду Пафнутьев. - Я
смотрю, вы шутник! Это мне нравится.
- - Очень рад, - суховато ответил Пафнутьев.
- Не понял?
- - Я говорю, чрезвычайно рад, что понравился вам. Но принимаю по одному.
Скажите" пожалуйста, своим приятелям, чтобы подождали в коридоре.
- А у меня от них нет секретов! - нервно рассмеялся Неклясов. Он явно
волновался, не зная, как себя вести, но при своих ребятах не мог уступить,
показать зависимость. Стоя у стола Пафнутьева, Неклясов делал гораздо больше
движений, чем требовалось - выкидывал в сторону одну ногу, потом другую,
поддергивал плечами, будто пиджак никак не мог сесть на нужное место, руки его
тоже метались, то взлетая к волосам, то ныряя в карманы.
- Ладно, Володя... Садись, наконец, - Пафнутьев показал на стул. - А они
пусть подождут в коридоре. У них, кстати, есть разрешение на оружие?
- Не понял?
- Я смотрю, пиджаки топорщатся... То ли мышцы накачали великоватые, то ли
другая причина...
Неклясов несколько секунд неподвижно смотрел Пафнутьеву в глаза, поигрывая
маленькими остренькими желваками, сделал судорожное глотательное движение и
повернулся к своим амбалам.
- Подождите меня там, - он кивнул на дверь. И те молча, так и не проронив
ни слова, вышли, осторожно притворив за собой дверь.
- Хорошие ребята, - сказал Пафнутьев. - Вежливые, послушные,
исполнительные... У них, наверно, есть и другие достоинства?
- Есть, - улыбнулся Неклясов белозубо, но на этот раз в улыбке
проскользнуло недовольство: его вынудили совершить нечто такое, чего он делать
не собирался.
- Слушаю, Володя, - Пафнутьев безошибочно решил, что именно такая вот
дружеская доверительность наиболее уместна, она лишает Неклясова какой-то своей
злобной уверенности.
Видимо, у Неклясова было что-то с психикой, не мог он вот так просто
сказать, зачем пришел, не мог. И когда Пафнутьев предложил сразу изложить суть
дела, тот некоторое время молчал. Обеспокоенно оглянулся на Дубовика, который
пристроился с папкой у окна, склонил голову, словно прислушивался к самому себе.
Положив на стол ладони, он внимательно осмотрел свои лакированные ногти, искоса,
даже как-то игриво взглянул на Пафнутьева, но в его шаловливости ощущалась
угроза, может быть невнятная, ещё не сложившаяся, но угроза. Неклясов привык
видеть в людях опасность, знал, что его побаиваются, а встретив здесь спокойное,
даже снисходительное внимание, растерялся. Да ещё этот - Пафнутьев - он явно
посмеялся над ним, спросив о женщинах, родителях, детях.
- Вчера убили моего человека, - произнес наконец Неклясов. - Вам известно
об этом?
- Да, - ответил Пафнутьев и не добавил ничего больше, решив, что будет
лучше, если не давать Неклясову никаких подсказок.
- Второй тяжело ранен... Его увезли на "скорой помощи". Где он, я не знаю,
неизвестно, жив ли...
- Жив.
- Его можно увидеть?
- Конечно.
- Когда?
- В любое время. Как только врачи скажут, что он в состоянии хотя бы
узнать вас.
- Так, - что-то в словах Пафнутьева не понравилось Неклясову. Он
почувствовал, что не во всем идут ему навстречу, что, несмотря на вежливый
разговор, его тихонько отшивают.
- Но вы можете сказать, куда его увезли?
- Разумеется... Надо будет уточнить, - повернулся Пафнутьев к Дубовику.
- Уточним, - кивнул тот.
- Что еще? - спросил Пафнутьев, и в этих двух коротких словечках
прозвучало напоминание о том, что гостю пора убираться.
- Одежда, Павел Николаевич... Я правильно назвал ваше имя?
- Что у вас случилось с одеждой?
- Ее изъяли... Мое пальто стоит три миллиона рублей. Павел Николаевич... Я бы
хотел его вернуть. И у моих людей тоже изъяли куртки, пальто.
- Изъяли? - Пафнутьев удивился так искренне, что у Неклясова не возникло
даже сомнений в том, что гражданин начальник действительно ничего не знает. - Не
понял? - Пафнутьев снова повернулся к Дубовику. - Что произошло?
- Дело в том, что вчера этот господин так быстро покинул ресторан и своих
умирающих товарищей, что не успел одеться... Убегая впопыхах, не всегда вспомнишь
о пальто, даже за три миллиона рублей.
- Что значит впопыхах?! - взвился Неклясов, побледнев.
- Это значит, что вы покинули ресторан так быстро, что даже не успели
предупредить владельца... Он ничего не мог сказать об одежде, которая висела в
шкафу. А поскольку начались оперативно-следственные действия, наше внимание
привлекла одежда... Тем более, что содержимое карманов наводило на размышления, -
занудливо тянул Дубовик, перебирая листочки в своей папке.
- Что обнаружили? - спросил Неклясов. Дубовик, не торопясь, подошел к
столу и положил на полированную поверхность блестящий металлический кружок.
- Что это? - вскинулся Неклясов. Он взял крышку, повертел её в пальцах и
бросил на стол. Дубовик тут же, проявив сноровку, ухватил кружок с двух сторон и
осторожно опустил его в целлофановый пакет. Теперь на нем были отпечатки пальцев
Неклясова.
- Орудие преступления, - удовлетворенно ответил Дубовик. - Этим предметом
у некоторых граждан нашего города были отрезаны уши... А также другие органы.
- Какие?
- Яйца, - ответил Дубовик все так же занудливо.
- А при чем тут я?
- Ни при чем, - улыбнулся Пафнутьев. - Вы спросили, что обнаружено в
карманах одежды, которую никто из находящихся в ресторане не признал своей...
Обнаружена вот эта остро заточенная крышка от консервной банки. Она была
предъявлена потерпевшим, и они её опознали как орудие преступления.
- А вы не исключаете, что эта крышка... Или как там ее... Может быть просто
подсунута? - спросил Неклясов.
- Все производилось в присутствии понятых, владельца ресторана,
оперативных работников... Протокол изъятия всеми участниками и свидетелями изъятия
подписан. И стал, таким образом, юридическим документом, который обладает всеми
доказательными признаками для суда.
- Будет суд? - улыбнулся Неклясов, показав свои потрясающе белые зубы, но
улыбка его была слишком уж похожа на оскал.
- Обязательно, - кивнул Пафнутьев.
- Теперь, когда вы изъяли все, что пожелали... Когда обшарили мои карманы... Я
могу получить свою одежду?
- Хоть сейчас, - беззаботно ответил Пафнутьев. - Есть, правда, небольшая
формальность... Вам необходимо написать расписку.
- А это ещё зачем?
- Ну, как же... Вы сами напомнили, что пальто стоит миллионы... Да и другие
вещи... Я не могу рисковать такими ценностями. Придется написать расписку. Так,
мол, и так, я, такой-то и такой-то... Получил принадлежащее мне пальто, укажите
отличительные признаки пальто, уточните, что оно было изъято на месте
преступления, в кабинете владельца ресторана Леонарда Леонидовича Анцыферова...
Ну, и так далее. Отсюда выйдете уже в своем пальто. А то погода сырая, недолго и
простудиться, - улыбнулся Пафнутьев.
- Шутите?
- С вашего позволения.
- Если я все это напишу... Моя расписка тоже ляжет вон в ту папочку? -
спросил Неклясов, кивнув в сторону Дубовика, сидящего с серой картонной папкой.
- Конечно.
- Хм, - Неклясов задумался. В этот момент дверь открылась и заглянул
Андрей.
- Можно? - спросил он у Пафнутьева.
- Заходи... Что у тебя?
- С заправкой все в порядке, я тоже готов. Когда выезжаем?
- Через полчаса.
- Я посижу здесь?
- Садись, отдыхай. Мы заканчиваем. Так что вы решили? - спросил Пафнутьев
у Неклясова.
- Я напишу расписку, если уж без этого нельзя... Хотя что-то мне
подсказывает, что этого лучше не делать... Я ведь таким образом подтверждаю, что
был в ресторане, что разделся в кабинете, что знаком с Анцыферовым...
- А все это и так подтверждено, - Пафнутьев пожал плечами. - Вы ничего
нового не добавляете. Решайте.
- Напишу.
- Очень хорошо, - и Пафнутьев протянул лист бумаги. Неклясов даже не
взглянул на ручку, которую протянул Пафнутьев, - вынул свою, с золоченым
колпачком. Придвинув бумагу, остро взглянул на следователя, словно бы разгадал
его хитрость.
Пафнутьев как-то с неожиданной остротой отметил его тонкие, синеватые
пальцы, старательный пробор, выдающий некую зависимость от собственных
представлений о себе. Неклясов тянулся к какому-то своему придуманному образу,
тянулся из последних сил, но нет, не достигал, как человек, пытающийся
подпрыгнуть к перекладине.
- Знаете, вы лучше диктуйте, а я буду писать. - Неклясов вынужден был
признать собственную беспомощность перед листом бумаги.
- Хорошо, - Пафнутьев усмехнулся, посмотрел на Дубовика - вот так,
дескать, вот с кем дело имеем. - Пишите... Я, Неклясов Владимир Геннадиевич,
настоящим подтверждаю, что мое пальто, оставленное вчера в ресторане "Леонард",
в кабинете владельца.., мною получено...
Неклясов все старательно записал, поставил дату, подпись, придвинул лист
Пафнутьеву. Тот прочел и передал расписку Дубовику. Тот убедился, что все
указано правильно, положил документ в папку.
- А теперь, Павел Николаевич, позвольте задать вопрос, ради которого я и
пришел сюда... Ведь не думаете же вы, что я за пальто пришел, - рассмеялся
Неклясов, хотя ничего смешного и не произнес, да и все остальные в кабинете
оставались сумрачно серьезными.
- Слушаю.
- К чему склоняется следствие? Кто стрелял? С какой целью?
- Крутые вопросы, - воскликнул Пафнутьев. - Знай мы все это, тогда и в
следствии нет никакой надобности. Если у вас есть подозрения, поделитесь.
- Во дожили! - опять расхохотался Неклясов. - Я... Я помогаю следствию!
Попробую... Стреляли, конечно же, в меня...
- Сомневаюсь, - сказал Пафнутьев. - Стрелять сквозь толстое витринное
стекло, не видя цели... Ведь вы к тому же сидели ещё и за шторами... Кто-то знал,
что вы в ресторане?
- Да.
- Кто?
- Фердолевский.
- Думаете - он?
- Или он... Или вы, - Неклясов в упор посмотрел на Пафнутьева. - Я имею в
виду вашу службу. - Неклясов не сводил взгляда с Пафнутьева, будто ждал, что тот
как-то выдаст себя, разоблачит.
Хмыкнул в своем углу Андрей, удивленно склонил голову Дубовик, не
сдерживаясь, рассмеялся Пафнутьев.
- У меня другие методы, - сказал он.
- Вроде конкуренты у вас появились, - обронил Андрей. - Появились ребята
куда покруче вас с Фердолевским.
- Конкуренты? - переспросил Пафнутьев, взглянув на Андрея. - Это точно?
- Говорят, - уклончиво ответил Андрей.
- И мне говорят, - фыркнул Неклясов. - Но я не верю. Это невозможно. Везде
действуют свои законы, а у нас законы суровее, чем где бы то ни было. Так не
бывает. Вот что, Павел Николаевич, - Неклясов повернулся к Пафнутьеву, потеряв
интерес ко всем остальным в кабинете. - Надеюсь, вы не думаете, что я пришел
сюда из-за этого пальто... Мне нужно было убедиться, что это не ваших рук дело.
- Убедились?
- Вы ведете себя спокойно... На вас не похоже. И новые ребята так не станут
себя вести...
- Остается... - начал Пафнутьев.
- Да, - Неклясов склонил голову, уставившись в стол. - Да. Вы правы, Павел
Николаевич. Павел Николаевич, - просяще заговорил Неклясов. - Отдай мне моего
Ерхова.
- Это кто?
- Раненый. Я ему получше уход организую... Отдай, Павел Николаевич.
- Да нет его у меня! В больнице, наверно.
- Была сложная операция, - пояснил Дубовик. - Сейчас он без сознания.
- Не отдашь? - тянул свое Неклясов.
- Операция прошла успешно, но парень в очень тяжелом состоянии, - опять
ответил Дубовик...
- Ну ладно... Смотрите, - проворчал Неклясов. - На вашу ответственность.
- Не привыкать, - махнул рукой Пафнутьев. - Ответим.
Некоторое время молчали. Необходимые слова были сказаны, а двусмысленность
происходящего была для всех очевидной - глава местной мафии и начальник
следственного отдела сидели за одним столом и оба понимали, что наверняка им ещё
придется встретиться, правда, в другой обстановке. Усмехался Пафнутьев, понимая,
что нет у него оснований взять сейчас Неклясова, это сознавал и сам Неклясов,
тоже усмехаясь нервно и неопределенно.
Через некоторое время в дверь заглянул Худолей.
- Павел Николаевич... Вопрос... Одно пальто брать или все четыре... Андрей
просил уточнить...
- Он в кладовке? - спросил Пафнутьев.
- Да, я оставил его постеречь.
- Одно... У вас какого цвета пальто? - спросил Пафнутьев у Неклясова.
- Черное, - ответил тот, удивленный вопросом. - Конечно, черное.
- Тащите его сюда, - сказал Пафнутьев Худолею, провожая его взглядом, в
котором была и досада, и озадаченность. Что-то насторожило Пафнутьева в
происходящем, что-то было не так, но он и сам не осознал, что именно ему не
понравилось. - До скорой встречи, - сказал Неклясову, увидев, что тот
поднимается.
- Думаете, увидимся? - рассмеялся тот.
- Обязательно. Мир тесен, - Пафнутьев просто вынужден был пожать
протянутую руку бандита.
Странные иногда вещи происходят со здоровыми, молодыми людьми, не
испытавшими в своей жизни ни затяжных тягостных болезней, ни почечных колик, ни
сердечных приступов, жившими до какого-то времени, не задумываясь о собственном
здоровье, принимая его как нечто само собой разумеющееся, вроде бы иначе и быть
не может. И вдруг попадают они с неожиданной хворью в больницу, видят вокруг
себя искалеченных, искромсанных бандитскими ножами и хирургическими скальпелями
людей, видят стонущих, умирающих, измученных... И мужество им изменяет. Они
убеждаются, что и их, никогда ни на что не жалующихся, тоже подстерегает смерть,
и умереть они могут если не к вечеру, то к следующему утру уж обязательно. Когда
слабые и хилые, но закаленные бесконечными своими болезнями и мучениями лишь
усмехаются, сильные стонут, прощаются с жизнью, доводят близких до полного
изнеможения. И ужас их охватывает, и только тогда они в полной мере понимают
собственную уязвимость, недолговечность" зыбкость существования.
Нечто похожее произошло и с Ерховым, отчаянным боевиком Неклясова. Его
привезли к Овсову вместе с товарищем, но тот умер по дороге, на глазах у Ерхова,
тот самый, который всего полчаса назад был здоров, нагл и бесстрашен. А теперь
вместо него лежит в машине окровавленная туша.
- Как он? - спросил Пафнутьев, заглянув через несколько дней к Овсову.
- Знаешь, слабак, - Овсов пожал плечами. - Не часто таких приходится
видеть. Если бы ты не сказал, что это крутой боевик, взят в перестрелке, я мог
бы подумать, что он из тех, кто в подземных переходах кошками торгуют.
- В чем же дело? Если он попал к Неклясову, то уже прошел какой-то отбор...
- Что-то на него повлияло. Может, смерть напарника, может, полная
беспомощность, больничная обстановка... Знаешь, многие теряют сознание от вида
бинтов, от запаха йода... Знаю одного парня... Ну, какой парень, ему уже за
пятьдесят, всю жизнь водителем проработал, в переделках бывал... Пришел он ко мне
по какому-то совсем не больничному поводу... И увидел на столе скальпель... Обычный
скальпель, но, знаешь, сточенный почти до шила, представляешь, шило с режущей
боковой поверхностью? Вот примерно такая железка на столе лежала. Он спросил,
что это, дескать, такое? Скальпель, говорю, тонкие жилы перерезать... Мой водитель
побледнел и тут же со стула на пол и соскользнул... Вот что-то похожее произошло и
с Ерховым.
- С ним можно говорить?
- Вполне. Только не затрагивай больничных тем, лекарств, операций... Он ведь
не знал, не догадывался, что люди его профессии рано или поздно попадают ко мне
в руки... В лучшем случае, - усмехнулся Овсов.
- Почему в лучшем?
- В худшем случае они попадают в другие руки... Знаешь наш больничный
анекдот... Приходит в палату человек в белом халате и начинает обмерять больного
рулеткой. Больной спрашивает: "Доктор, вы что, решили новую пижаму выдать?" А
тот и отвечает: "Я не доктор, я столяр".
- Какие-то анекдоты у вас туг... - поежился Пафнутьев. - Веди меня к нему.
Хочу видеть этого человека, - Пафнутьев поправил во внутреннем кармане диктофон,
ещё раз нащупал пусковую кнопку, поскольку не часто ему приходилось прибегать к
помощи этой изощренной техники. Да и в качестве доказательства подобные записи
стали признаваться совсем недавно.
Поднявшись на этаж выше, Пафнутьев сразу ощутил себя в родной обстановке -
в конце коридора маячил омоновец в пятнистой форме и с автоматом, второй
прохаживался вдоль палат, третий маялся на лестничной площадке. Все они с
подозрением проводили его взглядами, и, не будь рядом Овсова, вряд ли ему
удалось бы вот так просто преодолеть эту преграду.
- Были попытки? - спросил Пафнутьев, кивнув в сторону пятнистой охраны.
- Были, - кивнул Овсов.
- Отразили?
- Отрезали, - поправил хирург.
- Это как?
- Просочился один как-то... Не знаю, то ли белый халат на себя напялил, то
ли ещё как... В общем, просочился на этот этаж, но как-то себя выдал... Ты не
смотри, что ребята выглядят немного сонными... Это обманчивое впечатление. Ну,
рванулся мужик в какую-то палату, однако оказался недостаточно шустрым... Омоновец
дал короткую очередь, гуманную такую, по ногам...
Вот одну и пришлось отрезать. Ему повезло, что все в больнице произошло, а
то бы от потери крови скончался.
- Важную жилу перебили?
- Вену, - поправил Овсов.
- Будет жить?
- Будет... Но что это за жизнь?
- Да, с протезами тяжело. Закупать приходится, - сочувственно проговорил
Пафнутьев. - Я слышал, несколько эшелонов заказали в Германии. Сейчас, кстати,
вся Европа работает на нас - протезы штампуют тысячами, миллионами, детские,
взрослые, женские. Даже по национальностям как-то различают.
- Остановись, Паша... Пришли.
Ерхов лежал, глядя в потолок. Лицо его было покрыто рыжей щетиной, белесый
взгляд казался отрешенным. Увидев Овсова, он оживился, чуть сдвинулся, попытался
подтянуться повыше на подушку.
- Ну что, доктор? - спросил он и одними лишь этими словами подтвердил все,
что Овсов говорил о нем Пафнутьеву. - Надежда есть?
- Надежда умирает последней, - неловко пошутил Пафнутьев и, только
произнеся эти слова, понял, что промахнулся. Ерхов затравленно взглянул на него,
побледнел, хотя, казалось, куда ему дальше бледнеть.
- А сам-то как? - спросил Овсов.
- Да вроде держусь... Или это только кажется?
- Везет тебе, старик! - решительно заявил Пафнутьев, нащупав, наконец,
тон, которым можно говорить здесь, в этой палате, с этим больным. Овсов с
удивлением посмотрел на него, но вмешиваться не стал.
Для себя он уже определил состояние Ерхова по его вопросам, цвету лица, а
температуру и прочие показатели состояния организма он знал по донесениям
сестричек.
- Что значит везет? - насторожился Ерхов.
- Ну, как же! Твой приятель уже в лучшем мире обитает, похороны
состоялись, народ свое отрыдал... А ты здесь балдеешь, на снегопад любуешься...
Конечно, везучий.
Овсов только головой крутнул, услышав слова Пафнутьева, но опять
промолчал, не приходилось ему ещё видеть друга при исполнении обязанностей.
Овсов понял - Пафнутьев решил не успокаивать Ерхова, не лишать его трепетного
состояния и страха за свою жизнь. Видимо, так ему проще было задавать вопросы.
- Это из прокуратуры, - пояснил Овсов. - Хочет с тобой поговорить...
Побеседуйте пока, а я пройдусь по палатам.
- Это.., обязательно? - спросил Ерхов.
- Это более важно, чем твое выздоровление, старик! - опять брякнул
Пафнутьев что-то несусветное, и Овсов поспешил выйти.
- Почему более важное?
- Потому что твое выздоровление - дело решенное. А я здесь представляю
многих людей, для которых все испытания впереди. И потом, ты же должен подумать,
что будет с тобой, куда отправишься, чем займешься после того, как выйдешь
отсюда, если выйдешь, конечно.
- А почему могу не выйти?
- Некоторых выносят.
- Что... К тому идет?
- Старик, какой-то ты запуганный... Так нельзя. Это плохо. Держись, и все
будет в порядке. Ты попал в руки лучшего врача этого города.
- Точно? - с надеждой в голосе спросил Ерхов.
- Сам не видишь?
- Вообще-то да...
- Он показывал пулю, которую вытащили из твоего бездыханного тела? Нет?
Значит, не хотел тебя расстраивать. А мне показал. Даже подарил на память.
- А почему вам, а не мне?
- Потому что она мне нужнее. Я по этой пуле узнаю, кто в тебя стрелял, из
какого ствола, в кого ещё стрелял или намеревался выстрелить.
- Баллистическая экспертиза?
- Не совсем, но уже где-то рядом бьешь... - Пафнутьев придвинул табуретку и
в тот момент, когда повернулся к Ерхову спиной, изловчился нажать в кармане
кнопку диктофона. - Поговорим, - сказал он, усаживаясь плотно и всем своим видом
давая понять, что разговор будет неторопливый и обстоятельный.
- Ну что ж... - пробормотал Ерхов" - Пусть так...
- Пару дней назад имел подробную беседу с Вовчиком, - сказал Пафнутьев как
бы между прочим.
- Неклясовым?!
- Да, - Пафнутьев махнул рукой, давая понять, что это событие для него не
столько уж и важное.
- Его взяли?
- В собственном кабинете с ним беседовал, - сказал Пафнутьев чистую
правду. Лукавил Павел Николаевич, но что делать, это все-таки лучше, чем врать и
постоянно бояться разоблачения. Даже в беседе с отпетым бандюгой не мог
Пафнутьев скатиться к откровенной лжи, даже в таком вот положении не забывал он
о собственном достоинстве. Гордыня это все, гордыня, но он не собирался
отказываться от нее.
- О чем? - спросил Ерхов, глядя в потолок.
- На столе перед нами лежал железный кружочек. - Пафнутьев вынул из
кармана и показал Ерхову крышку в целлофановом пакете.
- А почему в мешочке? - с нервной улыбкой спросил Ерхов. - Порезаться
боитесь?
- Потому в мешочке, что все самые ценные вещи человек склонен прятать в
мешочек, - рассмеялся Пафнутьев. - А если серьезно - отпечатки пальцев хочу
сохранить.
- Понятно, - кивнул Ерхов. - Я как-то забыл, с кем разговариваю.
- Потолкуем? - спросил Пафнутьев.
- Попробуем...
- Нет, начнем без проб... В соседней палате лежит человек, которому ты уши
обрезал... Бильдин. Помнишь такого?
- Не может быть! - Ерхов с ужасом уставился на Пафнутьева.
- Привести?
- Не надо... Я прошу... Не надо его приводить. Не хочу его видеть.
- А он не возражает... Всегда, говорит, рад встретиться...
- Нет, не сейчас, только не сейчас, я вас прошу! - шепотом закричал Ерхов.
- Как скажешь, - легко согласился Пафнутьев. - Поговорим без него... Скажи,
будь добр, на фига ты ему уши отрезал?
- Неклясов...
- Нет-нет! Про Вовчика потом... Уши Бильдину оттяпал ты. Вопрос - зачем?
- Деньги мы с него требовали... Он упирался. Обещал, а потом стал упираться...
Нету, говорит, разошлись, говорит... Неклясов рассвирепел... Он легко свирепеет, вы
знаете?
- Наслышан.
- Ну, что... Приказал похитить мужика. Похитили... У того и охраны-то не было...
Водитель с газовой хлопушкой... И все. Водителя устранили.
- Как?
- Ну, как, очень просто... Из баллончика в лицо прыснули. Он и вырубился. А
Бильдину велели в машину садиться. Сел, не сопротивлялся. Побледнел только,
дурным стал.
- Это как?
- Ну, как... То ткнется не туда, то дает мне портфель подержать, то говорит,
у него на спине зачесалось, потом стал просить, чтоб позволили ему девочке
позвонить... Поплыл мужик. Это бывает.
- Часто?
- Со всеми бывает, только по-разному... - без выражения продолжал
рассказывать Ерхов. - Один в одно ударится, другой в другое... Один, помню,
уделался... Стоит, а у него из штанины течет... По-разному, - Ерхов лежал,
откинувшись на подушку, глядя в потолок. Лоб его покрывала испарина, рыжеватое,
веснушчатое лицо казалось безжизненным.
- А Неклясов? Участвовал в похищениях?
- Нет, ему доставляли человека... Для последнего разговора.
- Он тоже уши отрезал?
- Пробовал как-то... Перемазался весь, рубашка в крови оказалась... Он очень
переживает за свои шмотки... Как увидел, что рубашка в крови, тут же в истерику
впал, содрал её с себя, в камин затолкал и сжег.
- - А это зачем?
- Ну... - протянул Ерхов, и легкая улыбка тронула его бесцветные губы. - С
виду он вроде крутой мужик, он и в самом деле крутой, но у каждого есть свой
пунктик... Неклясов боится следы оставлять. Если есть возможность - перчаток не
снимает, даже ест в перчатках. Тонкие у него такие перчатки, черные. Лайковые...
Если есть возможность не подписать бумагу, никогда не подпишет... Если надо
записку передать, так напишет, что не сразу поймешь, о чем речь идет... Пунктик у
него такой. Если вы с ним говорили, то, наверно, знаете, - Ерхов быстро взглянул
на Пафнутьева.
- Знаю, - кивнул тот. - Воды попросил, а потом побоялся стакан взять...
Видно, вспомнил Штирлица - как немцы на стакане отпечатки пальцев засекли...
- Во-во, - обрадовался Ерхов тому, что его поняли, что разговор идет
честный, открытый, и он ничего нового для этого человека не сказал, а значит, и
в предательстве его никто не упрекнет.
- Бильдин говорил, что после того, как уши ему оттяпал, ты ещё и на
сковородке их поджаривал? - спросил Пафнутьев.
- Да ну, поджаривал... Это он с перепугу. Опять же, когда человек без ушей,
ему что угодно может показаться... Было дело, бросил его уши на сковородку... Кто же
думал, что на него это так подействует... Ну, в общем, как увидел свои уши на
сковородке, сразу и отключился. Неклясов говорит, а ну-ка ему нашатырь под нос...
- А где взяли нашатырь?
- Был у нас...
- Приготовлен?
- Да, в аптечке стоял.
- А что ещё было в аптечке?
- Ну... Йод, бинты, лекарства всякие...
- Приспособления?
- Кое-какие...
- Какие именно? Утюги? - подсказал Пафнутьев.
- Да что утюги... Одна дамочка не хотела поделиться... - Ерхов усмехнулся. -
Поделилась. Неклясов где-то вычитал про китайскую пытку... Берется трехлитровая
стеклянная банка, туда помещается голодная крыса... Потом эту банку привязывают к
животу горловиной. И крыса начинает вгрызаться в живот...
- Кошмар какой-то! - передернулся от ужаса Пафнутьев.
- Но до этого не дошло... Дамочка как увидела крысу у себя на животе, как
почувствовала её лапки с коготками... Все отдала. Но, по-моему, она после этого
немножко дурная стала.
- Это как?
- Рассказывали ребята... Только кто к ней прикоснется легонько, к руке,
например... Она в крик.
- Ее фамилия Забелина? - спросил Пафнутьев.
- Да, кажется, так... Забелина. Эля... Элеонора её зовут.
- А кто это проделывал, с крысой?
- Да все старались, как могли... С ней же, с крысой, не так просто
управиться... Самим бы уцелеть...
- Предложил Неклясов?
- Не то чтобы предложил... Приказал. Эля, как увидела крысу в клетке, сразу
готова была доллары отдать... Но Вовчик говорит, надо попробовать... Попробовали.
- А как вы узнали, что у неё есть деньги?
- Три овощных магазина в городе держит.
- Так... А яйца Веденяпину кто отрезал?
- Саша... Которого у Леонарда убили.
- Перемазался, наверно?
- Да нет, не очень... Как-то все удачно у него получилось.
- Тоже собаке отдали?
- Ну, не самим же есть.
- Поджаривали?
- На сковородку бросили, но так, для куражу... Мы заметили, что как только
бросишь какой-нибудь орган.., не знаю, как сказать... Как только бросишь на
сковородку, человек сразу в отпад.
- И что же, понравились собаке человеческие яйца?
- А, знаете, нет... Понюхала, помусолила, пожевала, а жрать не стала.
- Что же потом с ними сделали?
- В унитаз спустили.
- А Веденяпину показывали, как его яйца в унитаз спускаете?
- Ему тогда плохо было... Он только слышал, что воду спустили.
- Отдал деньги?
- А мы у него денег и не просили... Он подписал дарственную на дачу.
- Кому дача досталась?
- Никому... Дарственная потом пошла как юридическое подтверждение... Неклясов
продал дачу... Вроде хорошо продал. Нам по тысяче баксов отстегнул.
- Каждому?
- Кто в операции участвовал...
- Слушай, ну, а зачем все-таки вот так круто с мужиком обошлись? Можно
было как-то иначе подействовать...
- А уже ничего не помогало... Вовчик в истерику... Да ещё этот Веденяпин чтото
про яйца сказал... Была какая-то шутка... Ну, Вовчик и взвился... Ах так, говорит...
И пошло-поехало.
- Где все это происходило? - спросил Пафнутьев и даже дыхание невольно
попридержал - самый главный вопрос свой задал.
Ерхов помолчал, медленно повернул голову к Пафнутьеву, встретился с ним
взглядом.
- Ну, вы даете, - проговорил он.
- Видишь ли, - ответил Пафнутьев, - то, о чем мы говорили до сих пор...
Крыса в банке, уши на сковородке, яйца в унитазе... Это ведь все было известно из
показаний потерпевших... Мы потрепались с тобой о подробностях, а суть известна... А
вопрос у меня только один - адрес?
- Но вы знаете, что если скажу, то мне уже не жить?
- А так... Жить?
- Не знаю... Как доктор скажет...
- Мы примем все меры безопасности - в этом могу тебя заверить со всей, как
говорится, ответственностью.
- Не надо, - слабо шевельнул рукой Ерхов. - Сами знаете, что все эти меры
безопасности не стоят и... Отрезанных ушей они не стоят. Вот эти ваши ребята в
коридоре с автоматами...
- Откуда ты о них знаешь?
- Заглядывали... Даже сигареткой угостили. Хорошие ребята, но это... Пустое
место... Вовчика они не остановят.
- Неклясова беру на себя, - заверил Пафнутьев.
- Никто его на себя взять не сможет, - вздохнул Ерхов. - Не обижайтесь, но
Вовчик... Это даже не человек, как мне кажется, что-то другое... Вот нас расстреляли
у Леонарда... Так просто он этого не оставит... Готовьте места в морге... Будут трупы...
- Но ещё надо найти того, кто стрелял! - воскликнул Пафнутьев.
- Для него не обязательно, что это будет именно тот... Ему важно, чтоб трупы
были.
- Хорошо, давай поступим так... Я переселю тебя в закрытую квартиру
прокуратуры... О ней знаю только я, Пафнутьев Павел Николаевич...
- Так не бывает.
- Не понял?
- Не бывает, чтобы о служебной квартире знал только один человек...
Наверняка знают ещё несколько...
- Но ведь мои же люди! - вскричал Пафнутьев. - Это не городская больница!
Закрытая квартира. Овсов будет тебя навещать, ты под присмотром... И потом, не
сегодня все это произойдет, не завтра... Окрепнешь, наберешься сил... Через неделювторую
и переселим... А? Опять же не один там будешь, под охраной... Ну?
- Подумать надо.
- Думай. И ещё послушай... Я не всегда поступаю по закону... И сейчас готов
слегка нарушить... Ради тебя. Хочешь - дам тебе паспорт, билет и отвезу на вокзал
за минуту до отхода поезда?
- Обманете, - усмехнулся Ерхов.
- Нет, - сказал Пафнутьев. - Не обману.
- Матерью клянитесь! - с неожиданной твердостью потребовал Ерхов.
- Клянусь. - Пафнутьев не отвел глаз в сторону, не моргнул.
- Хорошо... - вздохнул Ерхов. - Приговор себе подписываю... Ну, ладно...
Запоминайте, - и он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться.
Худолей негромко постучал в дверь, приоткрыл её и из коридора, не смея
даже голову просунуть в дверной проем, не столько голосом, сколько глазами,
спросил:
- Позвольте, Павел Николаевич?
- А, Худолей! - закричал Пафнутьев - он каждого приветствовал так
радостно, будто долго ждал этого человека и вот наконец мечта его заветная
исполнилась и он увидел того, кто принесет ему счастливое известие. - Заходи,
дорогой! Давно тебя жду!
Худолей кивнул, словно проглотил что-то, осторожно перешагнул порог,
закрыл за собой дверь и медленно приблизился к столу какой-то странной походкой
- ставя носки туфель немного внутрь, отчего весь делался несчастным и зависимым.
- Садись! - Пафнутьев широким жестом указал на стул у приставного столика.
- Спасибо... Я постою, - пробормотал Худолей, глядя в сторону. О, как
изменился эксперт за последние полгода! Что делает с людьми трезвость, во что
она их превращает! - мысленно воскликнул Пафнутьев, глядя на Худолея и вспоминая
его горящие хмельные глаза, полные страсти и вожделения, вспоминая, как он
дерзко и убежденно, с порхающими ладошками делился самыми тайными своими
мыслями, желаниями, заранее зная, что они имеют право на жизнь, что достойны они
и приличны, хотя и сводились в конце концов к приличной выпивке, хотя многие
осуждали его за приверженность к коварному зелью, осуждали и даже - кляли.
Сейчас же стояла перед Пафнутьевым бледная тень прежнего Худолея, и её
единственное преимущество перед прежним Худолеем заключалось в трезвости. Очень
сомнительное, между прочим, преимущество - грустно думал Пафнутьев, глядя на
поникшего эксперта.
- Ну, что ж, - сказал он. - Если тебе так больше нравится.., стой.
Порадовать пришел?
- Нет, Павел Николаевич... Огорчить.
- Ну, давай... Огорчай. Опять, наверно, что-нибудь пропало?
- Пропало.
- Что на этот раз?
- Взрывчатка.
- Какая взрывчатка? - встрепенулся Пафнутьев. - Да сядь ты уже, ради Бога,
не могу я смотреть, как ты стоишь и раскачиваешься!
- Может быть, я и раскачиваюсь, Павел Николаевич, может быть... Но не от
пьянства, - с назидательной горделивостью произнес Худо-лей. И добавил ещё более
назидательно:
- Вот так.
- Если бы ты знал, как я сожалею о прежних временах, когда ты раскачивался
от пьянства!
- Я тоже о них сожалею... Но это была молодость, Павел Николаевич.
- Тогда все прекрасно! Молодость вернется" Худолей.
- Вы думаете? - с надеждой спросил эксперт.
- Уверен. Давай подробности - что, где, когда, сколько?
- В нашей кладовке, если вы помните, лежат, вешдоки... Вещественные
доказательства, другими словами...
- Да знаю я, что такое вещдоки! - с раздражением воскликнул Пафнутьев. -
Дело говори!
- Во время обыска, если вы помните, были изъяты взрыв-патроны... Упаковка...
Двенадцать штук...
- Ну? - произнес Пафнутьев, охваченный дурными предчувствиями. Он
прекрасно помнил эти роскошные, красивые в своей убойной мощи патроны,
изготовленные в какой-то чрезвычайно развитой стране. В цилиндр размером с
телефонную трубку были вмонтированы часы, которые позволяли устанавливать время
взрыва. Пришел ты, к примеру, в кабинет к плохому человеку, изловчился, сунул
ему в тумбочку, в корзину для бумаг, в книжный шкаф, в холодильник, в портфель,
под креслом выискал симпатичное местечко - и ушел. А ровно через два часа с
четвертью, или через час с половиной - как ты сам того пожелаешь, раздается
мощный взрыв, от которого мало что уцелеет. Дом, конечно, уцелеет, но от
кабинета и его обитателя останутся одни воспоминания. Упаковку таких патронов
удалось изъять во время одного из обысков в коммерческой палатке, торговавшей
поддельной водкой и отвратительной бельгийской колбасой. Теперь Худолей
докладывает, что патроны пропали. А Пафнутьев сам на них глаз положил, уж больно
они ему понравились, и подумал он, преступно подумал о том, что патроны эти
могли бы в трудную минуту очень пригодиться.
- Значит, так... Открываю я сейчас дверь... В порядке была дверь, замки не
повреждены, следов отжима нет, да там и невозможен отжим, и в кладовке все в
порядке... А пакета нет.
- Но его же невозможно унести в руках!
- Почему? - слабо улыбнулся Худолей. - Очень даже запросто. Этот пакет и в
сумку поместится, и в портфель, а если завернуть его в газету, то он вполне
сойдет за связку книг, коробку от обуви. И потом, знаешь... Он же мог их по одному
выносить, если так легко в кладовку проникает.
- Так, - крякнул Пафнутьев. - Так, - повторил он, положив тяжелые кулаки
на стол. - Когда у тебя пропала фотопленка, мы знали кого подозревать,
правильно?
- Знали, - кивнул Худолей.
- Кого подозреваем сейчас?
- Паша, - Худолей решился, наконец, назвать Пафнутьева по имени, как он
называл его в прежней своей плохой и недостойной жизни. - И тогда, и сейчас
проделал свой... Наш.
- С ключами у тебя порядок?
- Паша! - Худолей прижал к груди худенькие голубоватые ладошки. - Как
перед Богом!
- Не надо так высоко... Опустимся пониже... Кто знал об этих прекрасных
патронах? Ах, какие были изделия! - сам себя перебил Пафнутьев. - Какие патроны!
- простонал он. - Помнишь? Верхний колпачок поворачиваешь, напротив риски
устанавливаешь время, через сколько часов и минут должен произойти взрыв... И
пожалте! Хоть лучшему другу в машину сунь, хоть под воду, хоть в унитаз... Взрыв
произойдет неизбежно! А, - крякнул Пафнутьев. - Жаль! Так кто же все-таки о них
знал?
- За мной тупик, - скорбно сказал Худо-лей. - Со своими приятелями я
порвал... К сожалению. Да они и не интересуются такими вещами, у них другие
забавы.
- Помню, - кивнул Пафнутьев.
- Знать о патронах мог только человек, который участвовал в той операции,
- Худолей исподлобья посмотрел на Пафнутьева, давая понять - от тебя, Паша,
цепочка тянется.
- А кто участвовал? - спросил Пафнутьев. - Ты да я! И все!
- И двое оперативников, - подсказал Худо-лей негромко, но настойчиво. - И
двое понятых, которые протокол подписывали... Оперативники приехали на машине, там
был водитель...
- И нас с тобой Андрей привез...
- Вот-вот, - произнес Худолей, продолжая в упор смотреть на Пафнутьева. -
Уже с десяток набирается...
- Пропала вся упаковка? - уточнил Пафнутьев.
- Да, с коробкой вместе.
- Двенадцать патронов?
- Было двенадцать, - поправил Худолей. - Но два мы использовали, испытали,
так сказать, изделие... В коробке осталось десять. Вот они и пропали. Теперь будем
ждать взрывов. Эти взрывы не спутаешь с другими.
- Так... Наверняка узнаешь?
- Да, Паша. Там очень своеобразная взрывчатка... Есть и ещё признаки. Не
ошибусь, не боись.
- Сегодня заметил?
- Только что.
- А когда их могли взять?
- Если честно - в течение последней недели. Я видел их, когда готовил
заключение. Еще раз сходил посмотреть. Это было пять дней назад. Все они были на
месте. В тот день Неклясов приходил, помнишь?
- Ну что, будем менять замок?
- А чего его менять? - Худолей передернул плечами и грустно уставился в
окно. Но, помолчав, снова в упор посмотрел на Пафнутьева. - Помнишь историю с
банком "Глобус"? Они замки поставили, каких свет не видел. Половину окон
кирпичом заложили. Решетки из нержавейки на окнах поставили. Окна в подвал
бетоном залили. У каждой двери по два автоматчика поставили... Броневик пригнали
из Германии. Все двери заменили на стальные. И сигнализацию установили такую,
что милиция дважды приезжала - мышь где-то пискнула... А чем кончилось? Бухгалтер
взял все деньги и был таков. И до сих пор. Купил где-нибудь в Бразилии ресторан,
балдеет на карнавалах, любуется, как черные красотки задами трясут...
- Ты хочешь сказать, - медленно проговорил Пафнутьев, - что у нас завелся
внутренний враг?
- Да, Паша, - вздохнул Худолей. - Да. Или же у этого человека свои ключи,
или же он воспользовался твоими.., моими. Заменишь замок, он опять использует
твои же ключи, если ему что-нибудь приглянется. Думай, Паша, думай, - Худолей
поднялся.
- Пиши объяснительную.
- Зачем?
- Будем оправдываться. Нам же отвечать за эти патроны. Они во всех
протоколах упомянуты. Мы не можем сделать вид, что их не было.
- Списать их надо, - подсказал Худолей. - Мы с тобой взорвали два?
Взорвали. Напишем, что взорвали все двенадцать. Нарушим закон, сейчас все так
делают.
- Нарушать можно... Но не так же часто!
- Думай, Паша, думай, - повторил Худолей и неслышно выскользнул из
кабинета, осторожно притворив за собой дверь.
Был уже вечер, синие зимние сумерки опустились на город. Вспыхнули фонари,
на машинах зажглись подфарники, и сразу улицы стали наряднее и строже. Пафнутьев
стоял у окна и смотрел вниз. Еще один день, суматошный и бестолковый,
заканчивался, вот-вот должен был подъехать Андрей и отвезти его домой. Отношения
с Андреем в последнее время почему-то сделались сдержаннее, разговоры получались
обостреннее, причем без всяких на то видимых причин. Большого значения этому
Пафнутьев не придавал, и без того хватало хлопот, а когда вспоминал, что надо бы
поговорить с парнем, всегда получалось так, что было не до того. Так и тянулось.
Постепенно он стал привыкать к новым отношениям, они сделались как бы даже
нормальными, вроде иначе и быть не могло.
Пафнутьев увидел, как черная блестящая машина бесшумно вплыла во двор
прокуратуры - приехал Андрей. В этот момент прозвенел телефонный звонок, который
опять бросил его в кучу событий, опять нарушил течение времени, плавное и
размеренное.
Звонил Шаланда.
- Паша? - спросил он. И лишь по одному этому словцу Пафнутьев понял - чтото
случилось. Голос у майора был сипловат от волнения, в трубке слышалось его
возбужденное дыхание, будто Шаланда бежал к телефону. - Опять беспокою тебя.
- И опять некстати, - проворчал Пафнутьев, уже настроившийся на
неторопливый вечерний лад.
- Терпи, Паша, терпи! - Шаланда, казалось, был счастлив, что ему удалось
подпортить Пафнутьеву вечерние планы.
- Ладно, не тяни... Что там у тебя?
- Взрыв.
- Где? - спокойно спросил Пафнутьев, он напрягся, насторожился, потому что
взрывов, неожиданных и непредсказуемых, он ждал каждый день после того, как
обнаружилась пропажа в хранилище прокуратуры.
- В банке.
- Фердолевский? - спросил Пафнутьев.
- Откуда знаешь? - Шаланда был удивлен столь точным попаданием.
- Ждал, - сказал Пафнутьев.
- Давно?
- Уже неделю... Откуда звонишь?
- С места происшествия.
- Сейчас подъеду. - И Пафнутьев положил трубку.
Худолей оказался на месте, тоже не успел ещё уйти. Сидел в фотолаборатории
и с какой-то обреченностью перебирал снимки.
- Знаешь, Паша, о чем я думаю, - сказал он, увидев в дверях Пафнутьева. -
Я думаю о том, что жизнь наша, в конце концов, сводится к одним лишь
воспоминаниям... И живем мы, и совершаем что-то, общаемся и любим лишь для того,
чтобы потом было что вспомнить. Тебе не кажется? - Худолей поднял на Пафнутьева
затуманенный взор и печально улыбнулся.
- А знаешь о чем я думаю? Я думаю о том, что прогремит следующий взрыв.
- А первый уже?
- Полчаса назад.
- У Фердолевского? - и Худолей угадал с первой попытки.
- Почему ты так решил?
- Если был обстрелян Неклясов, то следующее происшествие должно случиться
с Фердолевским. Это как раскачивание маятника.
- Шаланда уже там, Андрей только что подъехал... Одевайся, он нас подбросит.
Ты обещал, что можешь узнать наши взрывы... Давай.., узнавай.
- Быстро он в дело пустил эту штуковину. Если это он...
- Кто он?
- Злоумышленник.
- Жду в машине, - сказал Пафнутьев и вышел из лаборатории.
Андрей поставил машину на привычном месте, и Пафнутьев сразу нашел его на
просторном дворе прокуратуры. Когда подходил, Андрей предупредительно открыл
дверцу, что последнее время случалось нечасто.
- Домой?
- Худолея подождем...
- Его тоже домой отвезти?
- Нет, Андрюша, нет, - Пафнутьеву не понравилось, что парень уже дважды
произнес слово "домой". - Куда-то торопишься?
- Да нет... Куда мне торопиться...
- На место происшествия поедем. В банк Фердолевского.
- А что там?
- Взрыв.
- Надо же, - обронил Андрей. - Есть жертвы?
- Приедем - увидим.
- Давно?
- Не знаю... Думаю, где-нибудь в пределах часа. Шаланда только что позвонил,
он уже там... А вот и Худолей. У него есть какие-то соображения по поводу этого
взрыва, - произнес Пафнутьев слова, которые оказались совершенно неожиданными и
для него самого. Не думал он об этом, не собирался сообщать кому бы то ни было
подробности, слова выскочили как бы сами по себе. Андрея они чем-то зацепили.
Пафнутьев почувствовал, что тот не остался равнодушным. Чуть сдвинулась рука на
руле, Андрей передернул плечами, искоса взглянул на Пафнутьева.
- Прошу прощения, - сказал Худолей, усаживаясь на заднее сиденье.
- Павел Николаевич говорит, что у вас есть какие-то соображения об этом
взрыве? - спросил Андрей, и опять Пафнутьеву не понравился его вопрос. Он не
должен был выдавать Худолею тему их беседы, тем более с подробностями, которые
касались дела.
- Соображения? - удивился Худолей. - У меня? Что-то вы с Павлом
Николаевичем путаете. В своем время у меня были соображения, и я частенько
соображал... Но теперь все кончились.
Какой ни бестолковый человек был Худолей, но во всем, что касалось работы,
неизменно соблюдал чрезвычайную осторожность, и вызвать его на разговор, на
откровенность, обсудить с ним подробности... Это не всегда удавалось даже
Пафнутьеву. Андрей явно взял на себя непосильную задачу.
Банк Фердолевского на первом этаже блочного дома был виден издали.
Вертелась в сумерках милицейская мигалка, светились фары ещё нескольких машин.
Пафнутьев отметил светлый корпус машины "скорой помощи". Толпились и люди, но
немного, а если кто и задерживался, то ненадолго, тут же уходил по своим делам.
И тому были свои причины. Во-первых, и взрывы в городе гремели не так уж редко,
да и к банкирам мало кто испытывал сочувствие в подобных случаях. Многие ощущали
даже удовлетворение, будто свершился наконец акт возмездия, восторжествовала
справедливость и теперь жизнь пойдет куда лучше. За два-три года надсадного
капитализма о банкирах сложилось устойчивое мнение как о мошенниках, обманщиках,
проходимцах. Теперь уже нескоро удастся им избавиться от этого клейма, если
вообще когда-нибудь удастся. Слишком много пострадавших они оставляли на своем
пути в счастливое завтра - обманутых, обобранных, ограбленных.
Выйдя из машины, Пафнутьев решительно направился к входу. За ним семенил
Худолей, перекошенный тяжелой сумкой. Его широкие штанины хлопали на зимнем
ветру, как потускневшие знамена. Последним шел Андрей - из чистого любопытства
решил взглянуть на место происшествия. В узком коридоре Пафнутьеву показалось
даже тесновато, хотя людей здесь было и немного. В воздухе стояла пыль, запах
гари, вонь дымящейся пластмассы. Услышав голос Шаланды, Пафнутьев направился
туда и в конце коридора увидел место взрыва. Вывернутые двери, обгоревшие стены,
дымящаяся аппаратура - факсы, компьютеры, пишущие машинки, телевизор. Вместо
экрана чернела какая-то жутковатая яма, обнажившая прокопченные внутренности
телевизора.
- Ну что, Паша! - воскликнул Шаланда. - Начинаем привыкать к новому виду
преступлений! А?
- Привыкнем, - кивнул Пафнутьев.
- Неплохо рвануло, ох, неплохо! - Шаланда, казалось, был даже в восхищении
от случившегося.
- Есть жертвы?
- Пострадавший один - господин Фердолевский. Владелец банка. Понес большие
материальные убытки. - Шаланда показал на обезображенную технику. - Не знаю
даже, оправится ли, не знаю!
- Оправится, - произнес сам Фердолевский, входя в приемную из своего
кабинета. Был он высок, полноват, в движениях замедленный, в каждом жесте
ощущалась значимость, достоинство, даже состоятельность. Он пожал руку
Пафнутьеву, и тот, сам того не желая, ощутил даже некоторую польщенность, хотя
знал, прекрасно знал, что видит перед собой самого что ни на есть бандюгу и
крупнейшего мафиози в городе, не считая, конечно, Неклясова. И Худолея
поприветствовал банкир, тоже пожал руку, правда, на лице его возникло некоторое
недоумение, уж больно тоща ладошка была у Худолея, неужели, дескать, и такое
может быть? Андрея он попросту не увидел, безошибочно определив, что тот не
относится к числу людей, которых он должен приветствовать. Но Андрей уже привык,
что не везде водителей приветствуют так же, как и руководство. Он лишь
усмехнулся понимающе, мол, знаком я с повадками криминальных банкиров, которые
больше всего озабочены тем, как подчеркнуть собственную значимость.
- Ну, что у вас тут опять случилось? - спросил Пафнутьев, пройдя вслед за
Фердолевским в кабинет. Здесь тоже были признаки разрушения - ввалившаяся внутрь
дверь, сорванные шторы, рухнувшая люстра из хрусталя - видимо, немало потратил
банкир денег, чтобы создать в своем гнезде обстановку уюта, благонадежности.
- Сами видите, - Фердолевский развел руки в стороны и окинул взглядом
следы разрушения. - Громят нашего брата банкира. Видимо, таким образом
добиваются социальной справедливости. - Фердолевский попытался уколоть
Пафнутьева как представителя официальной власти.
- Вы что, в самом деле думаете, что взрыв устроили старушки, которых вы
ограбили?
- Мы ограбили?!
- Константин Константинович, - медленно произнес Пафнутьев, и пока
выговаривал длинное, слишком длинное имя-отчество Фердолевского, тот успокоился
и немного остыл. - Не будем о старушках, не будем о грабежах... Поговорим о
взрыве. Когда это случилось?
- Ну... Теперь уже больше часа назад.
- Кто пострадал?
- Я. Больше никто. Взрыв произошел, когда все уже покинули помещение.
Секретарша уходит в пять, в других отделах могут задержаться... Где-то в половине
шестого и бабахнуло.
- Значит, убытки только материальные?
- А репутация?! Павел Николаевич, а репутация? Теперь все будут знать, что
это банк, который иногда взрывается! Представляете?
- Думаю, основных клиентов не лишитесь.
- Почему вы так решили?
- Потому что ваши основные клиенты больше всего ценят доверительность
отношений, ну и прочие мелкие подробности, о которых мы с вами знаем, но
говорить не будем.
- Нет, отчего же! - в запальчивости воскликнул Фердолевский, но тут же
смолк, поняв, что в самом деле не стоит обострять эту тему.
- А потому, Константин Константинович, - Пафнутьев произносил это имя
старательно, выговаривая каждый слог, - что ваши отношения с основными клиентами
носят криминальный характер. И только общая неразбериха в стране позволяет вам
не только существовать, но и процветать.
- Это вы называете процветанием?! - Фердолевский опять развел руки в
стороны.
- Как вы думаете, кто это сделал? - спросил Пафнутьев.
- Понятия не имею! - Фердолевский взял со стола газету, скомкал её и вытер
со стола пыль. Комок был жестким, по столу скользил с неприятным скрипом, и
Пафнутьев весь содрогнулся от этого звука. Фердолевский сел за громадный черный
стол, выбросил вперед руку, чтобы показался манжет рубашки, и подпер пальцем
щеку, изобразив скорбь и растерянность.
- На прошлой неделе у вас была назначена встреча с Вовчиком, - Пафнутьев
сознательно назвал того воровской кличкой, сразу давая понять банкиру, что знает
о его связях. - Вы на встречу не явились. Пока Вовчик вас ожидал, его
обстреляли... Один человек убит, второй тяжело ранен. Вы не допускаете, что он
нанес ответный удар?
- Ну что ж, - Фердолевский сел попроще, палец со щеки убрал, отъехал на
кресле от стола, закинул ногу на ногу. - Ну что ж, давайте поговорим об этом...
Видите ли-. Тогда произошла накладка... Я опоздал на встречу. Есть уважительная
причина... Когда все это случилось у Леонарда, я тут же связался с Вовчиком по
телефону и все объяснил, заверил в полнейшем моем расположении.
- Он поверил?
- Вовчик никому не верит, - вздохнул Фердолевский.
- Хотите, чтобы мы занялись взрывом всерьез?
Фердолевский внимательно посмотрел на Пафнутьева большими своими навыкате
глазами, отвернулся к окну, потом, сложив руки на столе, навис над ними большим
тяжелым телом и замолк. Наконец поднял голову.
- Если я отвечу утвердительно... Это ведь потребует от меня активного
участия в расследовании? Показания, заявления, протоколы, прочее... Верно?
- Конечно.
- А если отвечу отрицательно...
- Тогда мы не сможем рассчитывать на ваши чистосердечные показания и
вынуждены будем считать происшедшее несчастным случаем.
Фердолевский не успел ничего ответить - в дверном проеме появилась фигура
Худолея. Он медленно приблизился к столу, сел на подвернувшийся стул и уставился
на Пафнутьева, ожидая позволения заговорить.
- Слушаю тебя внимательно.
- Значит, так... Рвануло в приемной... По счастливой случайности в помещении
никого не было. Поэтому нанесен лишь некоторый материальный ущерб...
- Ха! - воскликнул Фердолевский. - Скажите пожалуйста! Некоторый
материальный ущерб! Да мне ремонт обойдется в сотню миллионов! Чтобы ответить
ему должным образом, мне не нужны основания. Они у меня всегда есть, -
жестковато произнес Фердолевский.
- Я пойду? - спросил Худолей.
- Да, - ответил Пафнутьев. - Завтра увидимся. Нам будет о чем поговорить?
- Найдется, - кивнул Худолей и боком, перекошенный своей сумкой с
аппаратурой, вышел в пустой дверной проем, опасливо обойдя остатки люстры.
- Хороший работник? - спросил Фердолевский с улыбкой, кивнув в сторону
ушедшего Худолея.
- Я бы хотел поговорить с вашей секретаршей, - сказал Пафнутьев. Не
позволит он Фердолевскому обсуждать деловые качества и внешность Худолея, своего
надежного помощника, а в недавнем прошлом и собутыльника.
- Она здесь, - Фердолевский попытался кого-то высмотреть в приемной, но,
не увидев секретарши, громко крикнул:
- Наташа!
В дверях возникла молодая девушка в распахнутой дубленке.
- Зайди.
Девушка подошла, села к приставному столику, предварительно постелив на
него газету, вопросительно посмотрела на банкира.
- Это следователь, - сказал Фердолевский. - Он занимается сегодняшним
происшествием. У него к тебе вопросы. Его зовут Павел Николаевич. А её зовут
Наташа, - сказал Фердолевский, повернувшись к Пафнутьеву.
- Хорошее имя, - сказал Пафнутьев. - Мне нравится. Я одно время встречался
с Наташей, она тоже была в дубленке... Очень хорошее имя.
- Спасибо, - девушка покраснела, бросив взгляд на Фердолевского.
- Скажите мне, Наташа, - Пафнутьев помолчал, подбирая слова. - Вы ведете
запись всех посетителей?
- Обычно веду, но сегодня...
- Что сегодня?
- Их почти не было. Константина Константиновича все спрашивали по
телефону... А когда узнавали, что он отсутствует, то и не приезжали.
- Так, - Пафнутьев, собравшийся было переписать всех, кто побывал в
приемной, спрятал блокнот. - Так никто и не появился за весь день?
- Никто. - Наташа силилась вспомнить, моргала тяжелыми ресницами,
беспомощно смотрела на банкира, словно умоляла помочь.
- Но почта была?
- Да... Была.
- Почтальон, курьер или заведующий отделом переписки. Как там у вас это
называется, не знаю... Кто-то ведь принес почту?
- Курьер принес...
- Так, хорошо.
- Он и сейчас здесь, - Наташа поднялась было, чтобы позвать курьера, но
Пафнутьев её остановил.
- Подождите... Кто ещё был?
- Уборщица... Потом заглядывали ребята из охраны...
- Зачем?
- Ну... Они заглядывают иногда...
- Кто именно? - резко спросил Фердолевский. - Кто пристает к тебе в
рабочее время?
- Да ладно, - Наташа опустила голову. - Он больше не будет.
- Так, - Пафнутьев снова выводил разговор на нужное ему направление. - Кто
еще?
- Вроде все... Да, милиционер приходил...
- Какой милиционер?
- Не знаю... Он Константина Константиновича ждал...
- Как это ждал? - спросил Пафнутьев. - Как он мог ждать, если шефа не
было? Вы сказали ему, что шефа нет и не будет?
- Сказала, - кивнула Наташа растерянно. - Но он говорит, что, мол,
подождет немного, вдруг подойдет...
- И подождал?
- Да, в приемной с полчаса побыл, наверно... Хотя нет, меньше. Минут
пятнадцать.
- Вы ждали кого-то из милиции? - спросил Пафнутьев, повернувшись к
Фердолевскому.
- Нет, сегодня не ждал... Но иногда заглядывают.
- Зачем?
- Подпитываются, - усмехнулся Фердолевский. - Жить хотят.
- О чем говорили? - спросил Пафнутьев у Наташи.
- Ни о чем, - улыбнулась девушка. - О чем говорят в таких случаях... Как
зовут, давно ли работаю, не обижает ли начальство... Сколько зарабатываю, спросил.
- А ты? - резковато подал голос Фердолевский.
- Сказала, что это коммерческая тайна. Сказала, что по зарплате секретаря
можно многое узнать о банке...
- Так и ответила?
- Да...
- Молодец! - воскликнул Фердолевский.
- Этот милиционер, - Пафнутьев снова выпрямил разговор. - Он хотел видеть
начальство, поговорить, что-то передать?
- У него какой-то пакет был в руках.
- Он оставил его?
- Нет, унес с собой. Сказал, что должен был лично передать в руки.
- Уж если вы с ним так мило беседовали все пятнадцать минут, скажите,
Наташа, как он выглядел? - спросил Пафнутьев.
- Ну, как... Нормально. Молодой парень, улыбался, зубы на месте... Форма сидит
хорошо, - девушка улыбнулась.
- И никаких отличительных признаков? Кольцо на пальце, бородавка на носу,
шрам на щеке, в ухе серьга? Ну? Хоть что-нибудь отличало его от всех остальных
милиционеров страны?
- Усы, - сказала Наташа. - У него такие... Хорошие усы, большие. Не то что у
некоторых... Шнурочком... Пышные такие усы, красивые. Сейчас таких почти никто и не
носит.
- Чем кончилась ваша беседа?
- Ничем. Он посмотрел на часы, заторопился, попрощался и вышел.
- Вспомните, Наташа... Вы хоть на минуту выходили из приемной? В коридор, в
кабинет, может быть, ещё куда-нибудь по своим надобностям?
- Выходила? - Наташа задумалась. - Вроде нет... А, вспомнила... Закипел
чайник, я чай поставила... И он закипел... Я взяла заварной чайник и вышла, чтобы
выбросить старую заварку... Туалет у нас почти напротив... Я вытряхнула заварку,
ополоснула чайник и вернулась. На это ушло... Ну, минута, ну, две... Не больше.
- И после этого милиционер ушел?
- Да... Я предложила ему чаю, но он отказался. Спросил, надолго ли я ещё
задержусь, не проводить ли... Я отказалась, и он ушел.
- После него кто-нибудь был?
- Рабочий день заканчивался. Нет, больше никто не появлялся. Звонки были,
спрашивали Константина Константиновича...
- По телефону вы всем отвечали, что его сегодня нет и не будет? - спросил
Пафнутьев.
- Да.
- И много было таких звонков?
- Да, наверное, не меньше десятка.
- Все, у меня больше вопросов нет, - сказал Пафнутьев, поднимаясь. - Вас
пригласит наш следователь. Дубовик его фамилия... Пожалуйста, вы ему все и
повторите. Если ещё кого-нибудь вспомните, конечно, расскажите и о нем... Вы
знаете людей Вовчика? - спросил Пафнутьев у Фердолевского. - У него нет в штате
усатого?
- Выясню, - хмуро сказал банкир. - Обязательно выясню.
- Желаю удачи, - и Пафнутьев направился искать Шаланду.
- И я вам желаю удачи, - сказал ему вслед Фердолевский.
- Зайдите к нам завтра, - обернулся Пафнутьев. - Поделимся, находками,
обсудим поиски.
- Зайду.
Пафнутьев ходил по собственной квартире сосредоточенно и угрюмо, ходил не
раздеваясь, не снимая обуви. Еще проходя по двору, он заметил что-то неладное, в
чем было нарушение обычного порядка. Сначала он не придал этому значения, просто
отметил про себя, что его окна почему-то темные, свет не горел ни на кухне, ни в
комнате. Это было тем более странно, что всего час назад он звонил домой и Вика
была на месте, была, как всегда, весела и занозиста. Но когда, позвонив в дверь,
он не услышал в ответ ни звука, когда он позвонил снова и никто не открыл ему,
Пафнутьев насторожился. Он осторожно вставил ключ в замок, повернул его, ключ
повернулся только один раз. Значит, дверь не закрывали, её просто захлопнули.
Вика так не поступает - она обязательно закрывает дверь на все повороты всех
ключей. И правильно делает. Хотя иногда это раздражало Пафнутьева - когда ему
приходилось открывать дверь, используя все ключи.
Объяснить эти маленькие несуразности можно было только одним - Вика
прикорнула где-нибудь и заснула. Но Пафнутьев тут же отбросил эту версию - он
разговаривал с Викой час назад. Ни о каком сне, усталости не было и речи. Она
могла в темноте смотреть телевизор, но не могла не услышать его звонков.
Пафнутьев тяжело вздохнул - он был почти уверен, что его ждут
неприятности. Когда он вошел в квартиру и включил свет, отпали последние
сомнения, угасли последние надежды. В квартире явно побывали чужие... Причем следы
оставлены сознательно, чтобы у него не было никаких сомнений, чтобы все стало
ясно с первого взгляда. Посредине кухни валялась разбитая тарелка, в комнате
лежал опрокинутый стул, в прихожей одежда сброшена на пол. И характер, и размер
погрома Пафнутьев определил сразу. Ущерба почти не было, но беспорядок был
очевидный, не заметить его нельзя. Во всем чувствовалась нарочитость, кто-то
спешно пытался создать видимость разгрома. Причем, как заметил Пафнутьев,
действительного разгрома не было. Ваза, которую подарил Халандовский на свадьбу,
стояла на полу, целая, хотя столкнуть её с полки не составляло труда. Нет, её
сняли с полки и поставили на пол. Из одежды в прихожей, насколько Пафнутьев смог
оценить, тоже ничего не пропало.
Зато пропало главное - в доме не было Вики. Еще раз обойдя все комнаты,
заглянув во все кладовки, окинув взглядом кухню, туалет, ванную, Пафнутьев
принял единственно правильное решение - он включил свет во всех комнатах, давая
знать незваным гостям, что он уже дома, все понял и готов разговаривать.
И тут его взгляд упал на одиноко лежащий туфель, обычный черный туфель на
высоком каблуке. Сколько он не искал - второго не было. И он понял - Вика дала
ему знать, что вышла из квартиры не по своей воле. В одном туфле вышла. Другими
словами, её вывели.
Не раздеваясь, Пафнутьев сел в кресло, поставил перед собой телефон и
приготовился ждать. Но тут же, спохватившись, набрал номер Дубовика. Тот, к
счастью, оказался на месте, к счастью поднял трубку, потому что была у Дубовика
дурная привычка - когда заканчивалось рабочее время, он не поднимал трубки,
сколько бы кто не звонил. А тут поднял.
- Вас слушают, - несколько церемонно произнес Дубовик.
- Именно это мне и требуется. Слушай внимательно...
- Слушаю!
- И не перебивай. На мою квартиру совершено нападение. В комнатах
беспорядок, перевернутые вещи, разбросанная мебель и так далее. Нет Вики.
- В каком смысле?
- Мне кажется, в том смысле, что её похитили. Наверняка будут звонить.
Срочно включай все свои каналы и пусть засекают - кто звонит, откуда, зачем.
Адрес, номер телефона...
- А санкция прокурора?
- Забудь. Понял? Забудь о всех санкциях. Потом получим. Мне будут звонить.
Хочу знать откуда.
- Думаешь, что они такие дураки?
- Я ничего не думаю. Понял? И тебе запрещаю думать точно так же, как
запретил думать себе. Только делай, только выполняй. И больше ничего. Я хочу
знать, откуда будут звонить. О законах и правах человека подумаем потом, если у
нас будет время. Вопросы есть?
- Нет, все ясно.
- Счастливый человек, - проворчал Пафнутьев и положил трубку.
Он разделся, сбросил куртку на диван, рядом положил берет и опустился в
кресло. Посмотрев сейчас на Пафнутьева, вряд ли кто мог предположить, в каком
состоянии находится начальник следственного отдела. Его лицо, как обычно,
выглядело спокойным и невозмутимым, можно было бы его назвать и сонным, поза в
кресле казалась расслабленной, почти ленивой, пальцы с некоторым равнодушием
барабанили по подлокотнику кресла, а голова, склоненная к одному плечу, выдавала
неспешные раздумья. И даже человек, хорошо его знавший, а такого человека, в
общем-то, и не было на земле, так вот, будь такой человек рядом, и он вряд ли бы
догадался, что Пафнутьев находится в крайней степени гнева и нет сейчас в мире
сил, которые остановили бы его, заставили бы от чего-то отказаться. Ни одна
статья уголовного кодекса, ни одно соображение нравственности или совести не
могло его остановить. Если говорить откровенно, в кресле сидел уже не Павел
Николаевич Пафнутьев, над которым могли и посмеяться при случае, ничем не
рискуя, сидело некое чудовище, готовое на самое страшное, чудовище, не знающее
пощады, не знающее сомнений и колебаний.
Когда раздался звонок, Пафнутьев удовлетворенно кивнул. Но ошибся - звонил
Дубовик.
- Все остается в силе? - спросил тот.
- Ты все сделал?
- Да.
- Хорошо.
- Что-нибудь нужно?
- Найди Андрея... И пусть сидит в машине недалеко от моего дома. Он знает
где...
- Подключить Шаланду?
- Позвони и скажи... В общем, ты знаешь, что ему сказать. Как только у меня
будут новости, я сам позвоню... Пусть будет наготове.
- Понял. Мне ещё позвонить?
- Да. Мало ли чего...
- Паша, только ты того... Не очень. - Дубовик, старый следователь, мудрец и
психолог, почувствовал состояние Пафнутьева и, кажется, содрогнулся. Но нашел в
себе и слова, и силы предупредить Пафнутьева, чтобы он хоть немного подумал о
том, что собирается совершить.
- Я в порядке, - ответил Пафнутьев и положил трубку.
Пафнутьев ещё раз прикинул случившееся, пытаясь взглянуть на событие с
одной стороны, с другой. И приходил к одному и тому же выводу - Неклясов. По
наглости, неожиданности, по той безрассудности, которая здесь вылезала из каждой
подробности. Нет, кроме него, вряд ли кто мог решиться на подобное. В конце
концов, он начальник следственного отдела, и позволить поступать с собой вот
так... Время от времени рука его, как бы сама собой, тянулась к левой подмышке и
касалась разогретой рукоятки пистолета. Он даже не вынимал его, не осматривал,
заранее уверенный в том, что машинка в порядке и готова к действию.
Квартира не ограблена, можно даже сказать, что чужаки вели себя с
некоторой деликатностью. Пафнутьев ещё раз взглянул на хрустальную вазу, которая
так и осталась стоять на полу у окна - её не прихватили с собой, не разбили,
поставили на пол с большой осторожностью.
Пафнутьев надеялся, что с такой же осторожностью бандиты отнесутся и к
Вике. Надеялся, предполагал, но в то же время знал наверняка, что надругаться
над женщиной - первое средство давления. Даже если им и не хочется этого, даже
если при этом не испытывают никаких приятных ощущений, они чувствуют себя
обязанными задрать подол. Иначе над ними будут смеяться. Так что это ещё и
способ самоутверждения.
Как ни ждал Пафнутьев звонка, но когда он прозвенел, то заставил его
вздрогнуть. Пафнутьев не торопился. Он выждал три звонка и только после этого
поднял трубку.
- Да, - сказал он. - Слушаю.
- Павел Николаевич? - раздался вкрадчивый голос, и Пафнутьев сразу понял -
они.
- Да, это я.
- Вы все поняли?
- Нет, не все... Я не знаю, с кем говорю.
- Это неважно.
- Что вы хотите?
- Дружить хотим, Павел Николаевич.
- Ну и дружите... Кто мешает?
- Мы с вами хотим дружить.
- И в чем это будет выражаться? Как будет выглядеть? К чему сведется?
- Ничего нового... Законы дружбы вам известны. Друзья помнят друг о друге,
выручают в трудную минуту... Держат совместную оборону против плохих людей,
обстоятельств, событий.
- Это вы побывали у меня дома?
- Заметили?
- Повторяю - вы побывали у меня дома?
- Пришлось таким вот необычным способом привлечь к себе внимание. Дело в
том, что...
- Где Вика?
- С ней все в порядке. Она здесь, недалеко...
- Дайте ей трубку. Хочу убедиться в том, что с ней все в порядке.
- Это невозможно... Я звоню из автомата, а она в помещении.
- Тогда передайте трубку Вовчику. На том конце провода возникла заминка. И
чем больше она длилась, тем увереннее чувствовал себя Пафнутьев - кажется, он
попал в точку.
Если Вовчик здесь не при чем, то почему молчат? Значит, Вовчик
действительно рядом, слушает разговор, и теперь они пытаются понять - где
оплошали, где выдали себя?
- Не понял? - наконец произнес голос все с той же вкрадчивостью, но теперь
в нем была и растерянность.
- Значит так, разговаривать с вами буду только после того, как услышу
голос Вики, - Пафнутьев положил трубку. И тут же пожалел об этом, чертыхнулся,
но делать было нечего. Дело в том, что чем дольше он говорил, тем больше у
Дубовика и Шаланды было бы возможности выйти на похитителей. Но, с другой
стороны, Вовчик теперь будет знать, что никто не пытается его засечь, что игра
идет открытая. Вот если позвонит, тогда можно будет разговор затянуть подольше.
Так и получилось - телефон зазвонил минут через пять.
- Вовчик говорит, - услышал Пафнутьев голос в трубке и сразу узнал его,
это действительно был Неклясов. Нагловатый голос, надломленный, почти скрипучий
тембр и уверенность человека, который знает, что может позволить себе что
угодно, который не привык сдерживать себя ни в чем.
- Слушаю тебя, Вовчик, - Пафнутьев сразу дал себе команду говорить как
можно неопределеннее, чтобы разговор затянулся подольше, чтобы успели, успели
ребята засечь этих звонарей.
- Ну, если слушаешь, то слушай... Баба твоя в порядке...
- Ее зовут Вика.
- А мне плевать, как её зовут. Мне это не нужно вовсе.
- Что же тебе нужно?
- Ерхов. Он мой человек, отдай мне его, Паша.
- А меня зовут Павел Николаевич, - проговорил Пафнутьев, радуясь ещё одной
возможности затянуть разговор. Он никогда не возражал, когда его называли Пашей,
кто бы не обратился. Пафнутьев не оброс ещё административным жирком и легко
сходился с людьми, не чувствуя большой разницы между последним алкоголиком и
первым секретарем. И то, что он сейчас поправил Вовчика, сделал вид, что
оскорблен таким обращением, было продиктовано все тем же желанием затянуть
разговор.
- Я могу назвать тебя даже многоуважаемым Павлом Николаевичем, но Ерхова
отдай. Я понимаю, он тебе нужен для суда, ты ведь посадить меня хочешь?
- Хочу. Это самое большое мое желание.
- Запомни, Паша... Открою тебе тайну... Суда не будет. Не надейся. Осоргин,
этот мудак, а не судья... Не решится вынести мне приговор, если в нем будет хоть
день заключения... Только условный, только условный, Паша. Ерхов откажется от всех
показаний, если я буду в зале суда.
Только без меня, только один на один с тобой он сможет что-то там
провякать. А у твоего потерпевшего Бильдина я в следующий раз отрежу не только
уши, но и кое-что еще... И он об этом знает.
- Что ты хочешь?
- Ерхова.
- Зачем?
- Хочу задать ему пару вопросов.
- Может быть, я смогу ответить?
- Ты ответишь немного позже, Паша.
- Но отвечать придется?
- А куда же ты денешься? - Неклясов рассмеялся. - Некуда тебе деваться,
Паша. Я знаю о прошлых твоих подвигах... Своего же начальника упек, этого недоумка
Анцыферова... Сейчас он мне столы накрывает... Байрамов... Что-то ты там с ним сделал...
Тоже хвалиться нечем... Простая душа, наивный, бесхитростный человек, любитель
шашлыков и полненьких девочек... Дитя гор, как говорится... Мы другие, Паша. Мы тоже
не стоим на месте. Не отдашь Ерхова, верну тебе твою Вику или как ты её там
называешь... По частям верну. Но всю. Себе ничего не оставлю. Хотя у неё кое-что
есть из того, что мне бы хотелось оставить.
- Напрасно ты так со мной, Вовчик, - проговорил Пафнутьев негромко. -
Напрасно.
- А я со всеми так, Паша. И потом, знаешь, Вика... Она меня обидела.
Смеялась, когда я сказал, зачем её к себе пригласил... Очень в тебя верит. Знаешь,
что она сказала? Сказала, что я - труп.
- Так и сказала?
- Представь, Паша. Ну, кто же после этого не обидится?
- Она права, Вовчик, она всегда права.
- Ладно, не будем. Жизнь покажет. Мы сговоримся?
- Придется, - сказал Пафнутьев, стараясь показать, что тяжело ему идти на
такой торг, как крепко взял его Неклясов. - Встретиться надо.
- Зачем?
- Я не могу всего сказать по телефону.
- Есть что сказать?
- Найдется, - опять ответил Пафнутьев вроде вынужденно, но неопределенно.
- А без этого нельзя?
- Нет. Исключено.
- Ты ставишь условия, Паша... Я к этому не привык.
- Вовчик, перестань мне пудрить мозги. Ты ставишь условия. Сейчас я в
зажатом положении. И я предлагаю... Если хочешь разговаривать серьезно, давай
встретимся.
- Где?
- Где угодно. На любом перекрестке, в любой машине... Можем даже к Леонарду
заехать.
- К Леонарду? - озадаченно проговорил Неклясов. - С одним условием... Ты
будешь один.
- Разумеется.
- Хорошо, я подумаю. Сиди и жди моего звонка. Больше говорить не могу,
потому что знаю твои хохмы... Наверняка уже к этому автомату машина с твоими
костоломами несется. А? - расхохотался Неклясов.
- Несется, - подтвердил Пафнутьев. Ответа он уже не услышал - раздались
частые короткие гудки. И Пафнутьев со вздохом положил трубку.
Пафнутьев с Андреем сидели у телефона третий час, но ни одного звонка за
это время так и не прозвучало. Оба маялись - поглядывали друг на друга, и
сомнений в их молчаливых взглядах становилось все больше - правильно ли
рассчитано положение? Верно ли они поняли Неклясова? Однако ничего другого им не
оставалось, и оба продолжали нести тяжкую вахту. Пафнутьев время от времени
уходил на кухню и возвращался со свежим чаем, причем заваривал все круче, все
чернее, так что уже и лимон не обесцвечивал его.
- Ничего, позвонит, - бормотал Пафнутьев. - Позвонит, шкурой чую...
- Будем ждать, - невозмутимо отвечал Андрей. Ждать он умел, Пафнутьев уже
знал, что ожидание, терпение, смирение - самые сильные его стороны. Он умел
ждать, не испытывая никакой тягостности, словно даже наслаждался покоем и
неопределенностью. И Пафнутьев был благодарен ему за это. Если бы ещё и Андрей
вот так же поминутно взглядывал на часы, на телефон, прислушивался бы к звукам
на площадке и во дворе, подбегая к дверям, едва заслышав какой-нибудь странный
звук... Тогда уже вообще можно было бы умом тронуться.
- Анцыферов позвонил два часа назад. И ясно сказал - жди звонка.
- Леонард на них работает, не на нас...
- Он на себя работает. И всегда на себя работал. Но не посмеет со мной
шутки шутить. Просто не посмеет.
- Значит, сказал только то, что ему велели, - невозмутимо проговорил
Андрей.
- Может, позвонить ему.
- Я бы не стал... Он представляет себе ваше состояние... Понимает, чьи слова
передал.
- Дерьмо! - в сердцах сказал Пафнутьев.
- Почему... Нашел мужик свое место, свою нишу... Неплохо себя в ней чувствует...
С деньгами у него неплохо... А что касается дерьма... Он не стал другим. Он стал
более откровенным. И только.
- Андрей, ты в самом деле спокоен или умеешь держать себя в руках?
- И то и другое.
- Это как понимать?
Андрей допил свой чай, отставил чашку, осторожно установив её на блюдечко,
откинулся в кресле и только после этого коротко взглянул на Пафнутьева.
- Неклясов позвонит в любом случае... Другой вопрос - согласится ли он
встретиться этим вечером... Но позвонит. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что
его звонка ждут, что вы на пределе, созреваете потихоньку... Если все состоится,
предстоит рисковая работа... К ней надо быть готовым. И я стараюсь сохранить эту
готовность.
- Трактор хорошо поставил?
- Нормально. Как раз напротив окна.
- Трос не стащат?
- Могут, конечно... Но Леонард настойчиво борется с проявлениями хулиганства
в своем районе... И Неклясов там время от времени гоняет всяких шибздиков... Не
должно, Павел Николаевич. Опять же он спрятан, заперт. Нужно иметь очень
своеобразные интересы в жизни, чтобы покуситься на этот тяжеленный трос,
утыканный стальными иглами оборванных проводков, перемазанный всем липким и
вонючим, что только есть на белом свете... Не думаю.
- А вдруг какой-нибудь идиот поставит свою машину прямо перед трактором и
ты не сможешь сдвинуться?
- Предусмотрел, - ответил Андрей.
- Как?
- Впереди проезд... Если он перед трактором поставит машину, то перегородит
движение... Не поставит. А если уже поставил, там сейчас такое творится... Он своей
машины не найдет.
- И длина троса позволяет?..
- Позволяет, Павел Николаевич.
- А твою машину не загородят?
- Авось, - улыбнулся Андрей.
- Ну, ладно, - вздохнул Пафнутьев и, поднявшись, с тяжелым вздохом
отправился на кухню ставить очередной чайник. - Знаешь, - сказал он, вернувшись,
- только теперь я в полной мере представил твое состояние, когда ты искал свою
девочку... Только теперь...
- Конечно, это была истерика... Но я все сделал правильно.
- Ни в чем не раскаиваешься?
- Нет. Хотя в одном оплошал... Мне нужно было самому отвезти её на запасную
квартиру и выдернуть там телефон.
- Нет, Андрюша... Всего предусмотреть нельзя... Всегда у противника остается
шанс... А задним умом... Что об этом говорить... Задним умом все богаты.
- Не думаю, Павел Николаевич, что с Викой они решатся сделать что-то
похожее.
- Дай Бог.
- Не думаю... С вами связываться опасно.
- Да? - удивился Пафнутьев.
- Вы ещё более безрассудный человек.
- Неужели?
- Взгляните на себя со стороны... Вы хоть представляете то, что мы с вами
затеяли?
- А что мы затеяли? - невинно спросил Пафнутьев.
- Мы вдвоем бросаем вызов банде, с которой не могут справиться
прокуратура, милиция и суд вместе взятые.
- Неужели мы с тобой такие крутые ребята?
- А почему бы и нет? - усмехнулся Андрей. - Главное - не мельтешить. И не
задумываться о последствиях.
- Согласен, не будем задумываться о последствиях. Ты уверен в себе?
- Павел Николаевич, я не отступлюсь, даже если вы дрогнете и я останусь
один. Вряд ли добьюсь успеха, но не отступлюсь.
- Даже так? - озадаченно спросил Пафнутьев. - Почему?
- Две причины... Мне не нравится эта публика... Неклясов с компанией.
- А вторая?
- Мне нравится Вика.
- Ну что ж, - рассудительно произнес Пафнутьев. - Обе причины достаточно
уважительные.
И в этот момент раздался звонок. Пафнутьев тут же бросился к телефону, но
Андрей положил руку на трубку и осуждающе посмотрел на Пафнутьева.
- Не надо торопиться, - сказал он. - Только со спокойным дыханием. И с
легким пренебрежением. И с полной уверенностью в победе, - пока он произнес все
это, прозвучали три звонка. И Андрей убрал руку с трубки.
- Да? - сказал Пафнутьев. - Слушаю.
- Павел Николаевич? Добрый вечер... Неклясов беспокоит. Вовчик.
- Слушаю тебя, Вовчик.
- Вы все ещё хотите со мной говорить?
- Да надо бы...
- Значит, наши желания совпадают, - усмехнулся Неклясов. - О чем будем
беседовать?
- О женщинах.
- Обо всех? Вообще?
- Нет, об одной. И в частности.
- Как я вас понимаю, Павел Николаевич... Как понимаю... Когда пропадает
близкий, нужный, любимый человек... Это печально. Но все в человеческих силах, все
можно исправить. Вы со мной согласны?
- Конечно, Вовчик, конечно. Сегодня мне остается только соглашаться.
- А завтра?
- Будет день, будет пища, - уклончиво ответил Пафнутьев. - Повидаться
надо, Вовчик. Нам с тобой есть о чем поговорить.
- Мы же говорим, а?
- Повидаться надо, - повторил Пафнутьев жестко.
- Мне страшно, - засмеялся Неклясов. - Мне говорили, что человек вы
чреватый, доверяться вам опасно.
- Не надо мне доверяться. Доверься своим ребятам. Встретимся у Леонарда.
Через полчаса. Приду один. Не возражаю, если твои ребята за мной приедут. Чтобы
тебе уж совсем спокойно было. Ну? Подойдет твоя машина, меня отвезут к Леонарду.
Там у тебя все схвачено. И потолкуем.
- Поторгуемся? Отдашь Ерхова?
- Можем и поторговаться, - уклонился Пафнутьев от прямого ответа.
- А у Леонарда уже двадцать твоих оперативников за столиками сидят? -
усмехнулся Вовчик.
- Никого там нет. Я не буду рисковать Викой. И Леонард не будет рисковать.
Он же знает, что шутить с тобой нельзя, что его голова первой покатится.
- А почему не по телефону? - продолжал упрямиться Неклясов.
- Есть причины.
- Понял, - сказал Неклясов. Пафнутьев наверняка мог утверждать, что
ничего, кроме возможного прослушивания, в голову Неклясову не пришло.
- Ну? Высылаешь машину? Неклясов молчал. Потом спросил:
- Хвоста не будет?
- Если будет хвост, не будет встречи. Только и всего.
- Высылаю... Мой "мерседес" знаешь?
- Все они одинаковы, - усмехнулся Пафнутьев, зная, что слова его не
понравятся Неклясову: у того "мерседес" был не такой как у всех, большой какойто,
посольский, что ли.
- Не все, - поправил Неклясов. - Мой узнаешь. Через пятнадцать минут он
перед твоими окнами фарами помигает. Садись и... Ни о чем не думай. Ужин за мной.
- Ну что ж, - Пафнутьев помедлил. - Поужинаем. - Он почувствовал, что
снова настаивать на том, что встреча должна состояться только у Леонарда, было
бы ошибкой, слишком налегать было нельзя, но, подхватив разговор об ужине, он
тем самым ещё раз заставил Неклясова подумать о Леонарде.
- Если аппетит будет, - рассмеялся Неклясов.
- Будет! - заверил Пафнутьев и положил трубку. И посмотрел на Андрея. Тот
как сидел в кресле, так и остался сидеть, не сделав за весь разговор ни одного
движения.
- Ну что? - спросил он.
- Вроде согласился... Но сам знаешь, все, что касается Неклясова,
непредсказуемо, невнятно и истерично. Обещал подослать машину за мной.
- Когда?
- Через пятнадцать минут. Давай так... Ты выходишь прямо сейчас и, не ожидая
неклясовского "мерседеса", дуешь к Леонарду. Если подозревают хвост, они его не
увидят. И все сделаем по плану. Я постараюсь затащить его в кабинет Леонарда.
Авось что-нибудь получится.
- А если он повезет в другое место?
- Значит, операцию отменяем.
- Но тогда у него будет уже два заложника?
- Что делать... Винтовка у тебя есть, патроны тоже... Начинай отстрел.
- С кого начинать? - улыбнулся Андрей. - С Неклясова?
- Думаю, что лучше с его окружения... Оголить его немного. А там решай сам,
по настроению. Сможешь?
- Не привыкать, - Андрей поднялся, направился в прихожую. Пафнутьев как
заправский гардеробщик подал ему куртку, помог надеть, протянул кожаную кепку.
- В машину сразу не садись... Попетляй по дворам. Не исключено, что его люди
уже где-то здесь.
- Авось, - Андрей вышел и, не оглядываясь, побежал по лестнице вниз.
Пафнутьев в раздумье походил по квартире, прикидывая - как бы
подготовиться к встрече с Неклясовым. Начал было вязать кожаные ремни, чтобы
сунуть под пиджак пистолет, но тут же оставил эту затею - люди Неклясова
наверняка обыщут. Нож? И от ножа отказался. Выключив свет, Пафнутьев подошел к
окну. Единственный фонарь, который висел на столбе под его окнами, высвечивал
светлый круг. Снег подтаивал, и следы прохожих получались четкими, в слабом
свете фонаря они вообще казались черными. Но долго любоваться ему не пришлось -
в светлый круг на снегу медленно, бесшумно въехала большая черная машина и
остановилась. Фары погасли, потом вспыхнули снова, опять погасли.
- Все ясно, - вслух проговорил Пафнутьев и направился в прихожую
одеваться.
Дверь он закрыл на два оборота, ключ сунул в неприметную щель под
подоконником, поднял воротник, словно так ему было безопаснее, словно воротник в
чем-то предохранял его. Куртку застегивать не стал, так с распахнутыми полами и
подошел к машине. Передняя дверца предупредительно открылась, и Пафнутьев, не
раздумывая, не спрашивая ни о чем находящихся там людей, сел рядом с водителем.
- Крутой ты мужик, Павел Николаевич, - услышал он сзади голос Неклясова. -
Не боишься, что окажешься в одном помещении с супругой?
- Нет, не боюсь.
- Почему? - в голосе Неклясова было не столько любопытства, сколько обиды.
- Есть основания.
- Поделись.
- Пусть уж лучше они при мне останутся. Куда едем?
- По твоему адресу едем, Павел Николаевич. Ты же хотел поужинать у
Леонарда?
- И ты крутой мужик, Вовчик, - усмехнулся Пафнутьев, наградив Неклясова
немудреным комплиментом. И в то же время почувствовал облегчение - значит,
задуманное может состояться.
- А может, здесь и побеседуем?
- Как скажешь, дорогой, как скажешь.
- Что-то ты настойчиво звал на ужин... Вот я и подумал - не иначе, как
пакость какую затеял, а? - Неклясов, невидимый в темноте машины, говорил почти в
самое ухо Пафнутьеву.
- Жену умыкнул, кормить некому... Вот и хочется хоть раз в день поесть
прилично.
- А, раз так, - ухмыльнулся Неклясов. - Приятное с полезным, да? Ну ладно,
поехали, - Пафнутьев краешком глаза увидел, как тощая ладошка Неклясова легонько
коснулась плеча водителя.
Машина плавно тронулась с места, проехала вдоль улицы до перекрестка, и
тут Пафнутьев почти с ужасом увидел, что едут они совсем не к ресторану
Леонарда, едут в противоположную сторону.
- Есть тут у меня неплохое местечко, мало кто знает о нем, туда и
заскочим, - Неклясов замолк, ожидая, видимо, как откликнется Пафнутьев на это
неожиданное решение. Но Пафнутьев не проронил ни слова. Только чуть наклонился
вперед, чтобы хоть немного быть подальше от Неклясова, от его голоса, от мокрых
губ. - Не возражаешь?
- Поехали, - устало проговорил Пафнутьев. - Что тебе до моих возражений...
- Тебе что, все равно? - Он, казалось, удивился вполне искренне.
- Поехали, - повторил Пафнутьев устало, потому что кончались у него силы,
кончалась выдержка. Слишком много было событий за прошедший день, слишком много
нервотрепки, ожиданий, волнений. - Езжай куда знаешь...
- К Леонарду, - сказал Неклясов водителю, и Пафнутьев почувствовал, что
тот где-то сзади, в большой просторной машине, откинулся на спинку сидения. -
Там смех, веселье и суета, - пропел Неклясов слова из какой-то песенки, которую
Пафнутьев слышал давно и только теперь вот понял, что помнит эти слова.
"Мерседес" миновал парадный вход в ресторан, залитый светом разноцветных
букв, окутанный какими-то светящимися нитями с пылающими точками, проехал мимо
искусственных елочек, усыпанных лампочками, и, въехав в темный двор, остановился
у неприметной двери.
- Приехали, Павел Николаевич, - куражливо пропел в темноте машины
Неклясов. - Пожалте выходить.
В "мерседесе" что-то слабо щелкнуло, и Пафнутьев, нажав на рычаг, открыл
дверь. Всю дорогу он несколько раз пробовал толкнуть дверь - она была заперта.
Едва он ступил на заснеженный асфальт, рядом неслышно вырос детина, всем своим
видом давая понять, что шутить здесь не надо, что шуток не поймут и потому вести
себя следует спокойно, рассудительно. Пафнутьев хотел было повернуться, чтобы
захлопнуть за собой дверь, но наткнулся на грудь уже другого парня, который в
темноте показался ему совсем уж громадным, это был какой-то сгусток темноты, но
настораживающий, таящий в себе опасность.
- Прошу, - Неклясов распахнул дверь, и Пафнутьеву ничего не оставалось,
как пройти в полутемный узкий коридор. Стальная дверь тут же захлопнулась за
ним, а один из неклясовских охранников остался стоять у двери, - Как вам здесь
нравится? - спросил Неклясов обернувшись, и Пафнутьев увидел в неверном
желтоватом свете лампочек его нервное худое лицо, блеснувшие неестественно
белые, какие-то неживые зубы.
- Главное, чтоб не дуло и не капало, - ответил Пафнутьев.
- О! - рассмеялся Неклясов. - Это я обещаю. Будет тепло и сухо.
- Мокроты не предвидится, значит?
- О! - опять рассмеялся Неклясов и даже обернулся, чтобы наградить
Пафнутьева своей жутковатой улыбкой. - Вы же знаете, Павел Николаевич, что
мокрыми делами я никогда не занимался. Разве что в крайнем случае, по
необходимости, для пользы дела! - он опять обернулся, стрельнув в темноте
белками глаз.
- Разберемся, - пробормотал Пафнутьев, споткнувшись в темноте коридора.
- Будем вместе разбираться, - и Неклясов открыл дверь, из которой брызнул
яркий насыщенный свет. Переступив порог, Пафнутьев с облегчением убедился, что
это был служебный кабинет Анцыферова. Сам Леонард сидел за столом, разговаривал
по телефону и при появлении гостей, не прощаясь, положил трубку на рычаги.
- Рад видеть тебя, Паша, - сказал он с вялой улыбкой и протянул руку.
Пафнутьев крепко пожал руку, она оказалась довольно влажной, видимо, и Леонарду
такие вот гости доставляли не много радости.
Пафнутьев выбрал себе место у стены, как раз напротив окна, Анцыферов
снова уселся за стол, Неклясов вышагивал вдоль кабинета нервно и возбужденно,
два его охранника расположились по обе стороны двери. Дверь явно была стальная,
хотя стальной лист замаскировали, обклеили какой-то мебельной бумагой. Окно было
небрежно задернуто шторой. В узкую щель Пафнутьев рассмотрел мощную решетку, по
нынешним временам дорогую, кованую, из толстых металлических заготовок
квадратного сечения. В пересечениях стержни были схвачены петлями, которые
делали решетку вообще неприступной. К тому же решетка была украшена
металлическими листьями, спиралями, завитушками. Сквозь неё не то что сам не
протиснешься - руку не просунешь. И ещё одну подробность заметил Пафнутьев -
решетка была внутри комнаты, она служила ещё и украшением, а уже за ней -
двойные рамы со стеклами.
Анцыферов нервничал точно так же, как когда-то в кресле прокурора -
передвигал бумаги на столе, время от времени выбрасывая руку вперед, смотрел на
часы, но не видел, что они показывают, потому что через минуту опять выбрасывал
руку, опять всматривался в стрелки. Неклясов, побегав по кабинету, пристроился у
стола, поглядывая на всех улыбчиво, словно ожидал какого-то радостного события,
ради которого и прибыл сюда.
- Значит, так, - заговорил, поколебавшись, Анцыферов, - Паша... Послушай...
Эти ребята обратились ко мне с просьбой предоставить помещение на часок... Я не
знал, что встреча будет именно с тобой...
- Да все ты знал, Леонард! - воскликнул Неклясов. - Не надо нам пудрить
мозги.
- Вовчик, мы же договорились! - Анцыферов был сбит с толку, не хотелось,
ох, не хотелось ему показывать Пафнутьеву свои отношения с Неклясовым.
- Никогда ни о чем не договаривайся с Вовчиком! - расхохотался Неклясов. -
Вовчик обязательно тебя подведет.
- Я уже это понял, - проворчал Анцыферов.
- Этого недостаточно, - уже без улыбки, ощерившись в гримасе, назидательно
произнес Неклясов. - Этого недостаточно, Леонард! Напоминать тебе об этом нужно
постоянно. Понял?
- Осознал, - ответил Леонард, хотя бы столь невинным словцом пытаясь перед
Пафнутьевым показать свое достоинство, независимость, но Неклясов закусил удила
и не пожелал дать ему даже этой поблажки.
- И тебе придется доказывать мне это постоянно, - Неклясов ткнул
указательным пальцем в полированную поверхность стола, - Понял? Спрашиваю -
понял?
- Ладно, Вовчик, ладно, - пробормотал Леонард. - Проехали.
- Хорошо, - сжалился Неклясов. - Ты что-то хотел сказать?
- Я хотел сказать, что готов оставить вас двоих... Ведь вам надо поговорить
без свидетелей? О чем, не знаю, но можете чувствовать себя здесь совершенно
спокойно.
Неклясов долго с подозрением смотрел на Анцыферова, прикидывая, как ему
поступить, потом перевел вопросительный взгляд на Пафнутьева - что, дескать,
делать с ним будем?
- Пусть идет, - сказал Пафнутьев.
- Ладно, Леонард, иди, - разрешил Неклясов. - Только не надо, опять же
повторяю, пудрить мозги. О том, что Вовчик похитил бабу у начальника
следственного отдела уже знает весь город. И ты тоже знаешь. Катись!
Анцыферов суматошливо, с облегчением поднялся, что-то смахнул со стола,
обернулся на остающихся в кабинете людей и вышел в дверь, как-то пятясь, выдавая
полную свою зависимость от Неклясова. Один из амбалов поднялся, тщательно запер
дверь и снова сел на свое место, не проронив ни звука. Неклясов пересел на место
Анцыферова, во главу стола, на главное место в кабинете. Пафнутьев остался
сидеть у стены напротив окна.
- Начнем? - спросил Неклясов.
- Только вдвоем, - сказал Пафнутьев.
- Нет, эти ребята останутся здесь. - Неклясов покачал головой.
- Так серьезные дела не делаются, - упорствовал Пафнутьев. - Отсюда мне
некуда деться. Оглянись... Полуподвал, на окне решетка, стальная дверь, пусть они
посидят минут двадцать, полчаса за дверью.
- Оружие есть? - спросил Неклясов.
- Нет.
- Точно?
- Все равно не поверишь... Пусть ощупают, - усмехнулся Пафнутьев.
- Пусть ощупают, - согласился Неклясов и кивнул телохранителям в сторону
Пафнутьева. Тот встал, сделал шаг вперед, чтобы к нему можно было подступиться
со всех сторон, поднял руки. Два амбала подошли к нему, заглянули под мышки -
нет ли пристегнутого пистолета, похлопали по поясу со всех сторон, провели
руками вдоль ног и, отойдя, снова сели на свои места.
- Все в порядке, Вовчик, - сказал один из них.
- Ну что ж, Паша... Пусть будет по-твоему, - медленно произнес Неклясов, не
сводя с Пафнутьева напряженного взгляда, будто ожидая, что тот не выдержит и
как-то выдаст себя. Но Пафнутьев с обычным своим сонно-равнодушным лицом смотрел
на Неклясова, никак не выражая своего отношения к происходящему. - Ладно,
ребята, - повернулся Неклясов к своим телохранителям, - Подождите в коридоре...
Далеко не отлучайтесь.
- А у тебя? - спросил Пафнутьев. - Оружие осталось?
- Конечно.
- Может, и ты отдашь?
- Я лучше себя чувствую, когда при мне что-нибудь есть... И потом, Паша... Ты
чего-то не понимаешь... Место тут мое, ребята мои, оружие тоже при мне... А ты... Ты
сейчас в таком же положении, как и твоя жена. В полной моей власти. Согласен?
- Ну что ж... Может быть.
- Не может быть, а так и есть. Называй вещи своими именами.
- Не возражаю, - кивнул Пафнутьев, понуро сидя у двери. - Назовем вещи
своими именами. Но только когда останемся с тобой вдвоем.
- Валяйте, ребята, - сказал Неклясов и кивком головы отправил обоих
амбалов за дверь. Едва они вышли, Пафнутьев поднялся и опустил дверную щеколду.
Неклясов вскинулся было, но, увидев, что Пафнутьев снова вернулся на свой стул и
уселся все с тем же безнадежно-безразличным видом, спокойно подошел к двери и
откинул щеколду.
- Пусть будет так, ладно?
- Что ты хочешь? - спросил Пафнутьев.
- Ерхова. Отдай мне этого подонка и забирай свою бабу. По рукам?
- Но Ерхов не мой... Как я могу отдать его или не отдать?
- Не надо меня дурить, Паша... Мы оба понимаем?, что происходит, знаем, на
что способны.
- Хорошо, - Пафнутьев почувствовал, как в нем заворочалось что-то
несуразное, злое, неуправляемое. - На что способен ты?
- На все, - сказал Неклясов и доверчиво улыбнулся. - Без исключений. Я
тебе об этом уже сказал. По телефону... Помнишь? Мы о твоей бабе говорили...
Помнишь?
Пафнутьев помолчал некоторое время, словно бы осознавая услышанное,
повернул голову к окну - ему показалось, что там кто-то промелькнул. Тогда он
поднялся, подошел к шторам, раздвинул их на секунду и тут же снова с силой
соединил, чтобы не оставалось даже самой малой щели. Неклясов, наблюдавший за
ним сначала с подозрением, успокоился, увидев, что Пафнутьев просто хочет
плотнее задернул" окно.
- Что там? - спросил он.
- Не люблю, когда шторы плохо задернуты, - пояснил Пафнутьев и снова сел
на свое место - не то сонный, не то недовольный, во всяком случае заподозрить в
нем какие-то резкие устремления, какой-то взрыв... Нет, таких оснований не было. -
Ерхов мне не принадлежит, - повторил он.
- И баба твоя мне не принадлежит, - улыбнулся Неклясов. - Но ведь я могу
поступить с ней плохо, верно?
- Ты уже поступил.
В этот момент в дверь постучали, один из телохранителей заглянул в нее.
- Что там? - крикнул Неклясов капризно.
- Вовчик, у вас порядок? - спросил амбал.
- Отвалите... Все отлично.
- Что-то они у тебя слишком уж нервные, - сказал Пафнутьев.
- Значит, так, - Неклясов положил на стол свои тощие дергающиеся руки. -
Слушай, начальник, меня внимательно... Не все происходит в мире так, как тебе
хочется. Здесь я командую, понял? И не надо ничего говорить поперек. Я
согласился встретиться только для того, чтобы назвать свою цену. И я назвал.
Будешь рыпаться, я её удвою.
- Это как? Ты мне вернешь две жены?
- Не надо улыбаться, понял? Я тебе не верну ни одной жены. Или одну, но за
два раза. Понял? В двух посылках получишь. Это и есть удвоение цены.
- Круто, - сказал Пафнутьев.
- Плохо знаешь Вовчика. Будешь знать лучше. Ты уверен, что выберешься
отсюда? - Неклясов приник грудью к столу и смотрел на Пафнутьева снизу вверх,
будто готовясь к прыжку. - Я ещё не решил, как с тобой поступить, понял?
- Но ты же не поступить со мной плохо? - Пафнутьев поднялся, медленно
подошел к столу, протянул руку к сигаретам, которые лежали ближе к Неклясову.
Тот не увидел в его движениях никакой угрозы и продолжал сверлить Пафнутьева
глазами, чтобы тот осознал, насколько он опасен, насколько рискованно
осмеливаться даже на самое малое возражение Вовчику.
Закурив, Пафнутьев подошел к двери и снова задвинул щеколду - массивную
стальную пластину. Неклясов не успел даже возмутиться.
В этот момент произошло что-то совершенно невероятное. Раздался
неожиданный звон стекла, словно в окно влетел не просто камень, а целая кувалда,
разнеся вдребезги и стекла, и рамы. Шторы дернулись, за ними почувствовалось
какое-то движение, будто там кто-то заворочался, дохнуло холодным воздухом.
Неклясов мгновенно вскочил, отдернул шторы и на какое-то мгновение оказался к
Пафнутьеву спиной. И тот этой короткой секунды не упустил - со всей силы сверху
вниз ударил Неклясова кулаком по голове. Удар получился не жестким, даже мягким,
но сила, с которой Пафнутьев опустил тяжелый свой кулак на не больно крепкую
голову Неклясова, сделала свое дело. Тот не упал в обморок, не потерял сознания,
он сделался каким-то замедленным, словно даже перестал понимать, что происходит.
И вместо хищного оскала, за которым стояла постоянная готовность сделать
наихудшее из всего возможного, на лице Неклясова была полнейшая растерянность,
он даже не понял - ударил ли его Пафнутьев, или это его состояние вызвано
странными событиями за окном.
А там в это время происходило действительно нечто странное - сквозь
вышибленные стекла протянулся мощный железный крюк и, ухватив толстый, кованый
стержень решетки, повис на нем. Потом наступило затишье, передышка. Неклясов
смотрел на Пафнутьева с выражением крайнего удивления. А тот, не медля ни
секунды, обшарил бандита и вынул у того из-под мышки небольшой плоский пистолет,
а потом, повернув его к себе спиной, точно такой же вынул сзади из-под брючного
ремня.
- Что у вас там? - раздался голос из-за двери - забеспокоился один из
амбалов. Неклясов хотел было что-то ответить, но не успел - Пафнутьев снова
опустил ему кулак на голову, и Неклясов медленно осел на пол.
- Отвалите, ребята, - крикнул Пафнутьев. - Все в порядке. Дайте
поговорить.
- А что за грохот?
- Это у вас там грохот, - ответил Пафнутьев, рассудив, что действительно в
коридоре трудно определить наверняка - раздался звон стекла в кабинете
Анцыферова или в соседней комнате.
Провисший на решетке крюк вздрогнул, зашевелился, трос, который тянулся за
ним, натянулся, решетка напряглась и начала медленно прогибаться наружу. Мощные
крючья, вбитые в стену вокруг окна, начали медленно выползать из пазов. Потом
раздался треск ломающихся рам - решетка выворачивала их, крошила и освобождала,
освобождала окно. Пришедший в себя Неклясов с ужасом смотрел в черный провал, за
которым в свете лампочки проносились влажные снежинки. Не теряя времени,
Пафнутьев схватил Неклясова за шиворот, бросил на подоконник, сам выпрыгнул
наружу и выволок своего пленника вслед за собой. Едва он успел оглянуться по
сторонам, как подъехал "жигуленок". За рулем сидел Андрей.
Пафнутьев распахнул заднюю дверцу, вбросил туда хиловатое тело бандита,
втиснулся сам, захлопнул дверцу, и машина тут же рванулась с места. Они проехали
мимо снегоуборочной машины на гусеничном ходу - трос до сих пор был закреплен на
крюке, а на конце троса, прямо посредине пешеходной дорожки, лежала
искореженная, кованая, такая, казалось бы, надежная решетка, хранившая покой
Анцыферова и украшавшая его кабинет. Вокруг валялись планки, остатки дверной
рамы, битые стекла, трепыхалась на весеннем ветру тяжелая штора - её тоже
зацепило каким-то кованым лепестком решетки и выволокло из кабинета.
Уже выезжая со двора, Пафнутьев обернулся - два амбала, тяжело
переваливаясь, бежали к светящемуся окну. Пафнутьев лишь усмехнулся - они увидят
пустой кабинет. Андрей переждал проходящую машину, свернул направо и, не набирая
слишком уж большой скорости, влился в общий поток машин. Даже если на него и
обратили внимание люди Неклясова, им и в голову не придет, что шефа похитили
именно на том невзрачном, неторопливом "жигуленке".
- Он живой? - спросил Андрей.
- И прекрасно себя чувствует, - усмехнулся Пафнутьев.
На свежем воздухе Неклясов пришел в сознание и с недоумением осматривался
по сторонам.
- Куда едем? - наконец спросил он.
- Понятия не имею, - ответил Пафнутьев. - И вообще я ещё не решил, как с
тобой поступить.
- Но ты же не поступишь со мной плохо? - Пафнутьев расхохотался - тот,
оказывается, ещё мог пошутить в такой обстановке.
- Напрасно ты так, Паша, - пробормотал Неклясов, пытаясь поудобнее
расположиться на сиденье. - Ей-богу, напрасно... Могли бы сговориться.
- После того, как ты пообещал Вику частями отдать?
- Неужели так и сказал? - обернулся Андрей.
- Он там много чего сказал...
- Шуток не понимаешь, - проворчал Неклясов.
- Шутки шутками, а хвост набок, - сказал Пафнутьев подвернувшуюся
поговорку из собственного детства.
На этот раз не было в его голосе даже следов улыбки.
Игра пошла всерьез.
Андрей миновал центр города, позади остался проспект с освещенными
палатками, киосками, витринами. Машина свернула раз, другой, каждый раз в
совершенно неожиданном, беспорядочном направлении, и остановилась.
- Где мы? - нервно спросил Неклясов.
- Помолчи! Ну что, - обратился Пафнутьев к Андрею. - Обоснуемся здесь?
- Можно, - ответил тот. - Место тихое, засечь нас невозможно... И потом на
всякий случай будем менять место стоянки. А то и вообще можно все на ходу
сделать.
- Да, это будет наилучший вариант. Представляю, что сейчас там делается, у
Леонарда...
- Вы трупы, ребята, вы трупы, - прошипел Неклясов, в то время как
Пафнутьев защелкивал наручники на его запястьях.
- Да, скорее всего, ты прав, - согласился Пафнутьев. - Но знаешь, что меня
утешает? Наших трупов тебе не видать... А мы на твой ещё полюбуемся... Хотя зрелище,
думаю, будет невероятно отвратительное.
- Это почему же? - насторожился Неклясов.
- Ты и в жизни отвратный, а уж труп твой просто людям показывать нельзя.
- Не показывайте!
- И не будем. Никто не сможет даже плюнуть в сторону этого тощего куска
мяса, - добавил Андрей.
- Это почему же?
- Сам поймешь, - ответил Пафнутьев. - Ну что, полчаса прошло? Все телефоны
уже прослушиваются и, наверно, нет такого номера, с которого мы могли бы
спокойно позвонить.
- Из автомата разве что, - ответил Андрей. - Но они все разбиты...
- Будем звонить из машины, - сказал Пафнутьев, доставая из кармана плоскую
телефонную трубку. - Да и не мы, пусть Вовчик поработает... Ему надо как-то
собственную поганую жизнь спасать.
- Ни фига, ребята, вы меня не заставите! Ни фига! Никогда ещё Вовчик не
работал на ментов!
- И не надо, - спокойно сказал Пафнутьев. - Заставлять тебя не собираемся,
сам просить будешь...
- Не дождетесь, суки!
- Чего ты разволновался? Никто тебя не принуждает. Захочешь - пожалуйста,
не захочешь - опять твоя воля. Только не волнуйся, - Андрей обернулся и в слабом
свете ночной улицы посмотрел на лицо пленника, бледным пятном выделяющееся на
заднем сиденье.
- Что с вами сделают, - Неклясов начал раскачиваться из стороны в сторону,
подвывать, сам себя прерывая не то смехом, не то рыданиями, и опять повторял:
- Что с вами сделают!
Пафнутьев легонько ткнул Неклясова по челюсти, несильным таким, скользящим
ударом, и тот смолк.
- Помолчи, - сказал Пафнутьев. - Позвонить надо в одно место. - И он
набрал номер. - Алло? Семеновна? Здравствуй, дорогая, Пафнутьев приветствует!
Давно не встречались, давно не общались... И слава Богу, что не общались, значит,
жизнь наша не столь уж и плоха, не столь... Семеновна, послушай... Есть тут у меня
небольшой такой человечек... Бывший человечек... Ты как, примешь? - Пафнутьев
помолчал, посмотрел на Неклясова, который с напряженным вниманием вслушивался в
каждое слово, но понять ничего не мог. Разговор получался странным, привычные
вещи были смещены, логика нарушена, и он стал даже подозревать, что Пафнутьев
его разыгрывает, что на самом деле ни с кем он не разговаривает. Но, с другой
стороны, Неклясов не мог уловить ни единого слова угрозы, ничего, что касалось
бы его самого... - Спасибо, Семеновна. Спасибо, дорогая. Ты сегодня всю ночь
дежуришь? Совсем хорошо... Значит, если все сложится, я подъеду... За мной не
заржавеет.
И Пафнутьев щелкнул откидывающейся крышечкой телефонной трубки,
напоминающей пачку сигарет, и сунул её в карман.
- Куда звонил? - не выдержал наступившего молчания Неклясов.
- В крематорий, - буднично ответил Пафнутьев.
- Куда?!
- Да, Вовчик, да, - скорбно покивал головой Пафнутьев. - Ты сам вынуждаешь
нас связываться с такими вот печальными заведениями... В твоем кругу как
избавляются от трупов? То разрубите на куски, по мусорным ящикам разбросаете, то
просто на улице оставляете, то в лесу пытаетесь сжечь и, конечно, бросаете
недогоревшего...
- А вы по-другому делаете? - взвился Неклясов.
- Да, - кивнул Пафнутьев. - Мы все делаем по-другому. Не оставляя следов,
Вовчик. Следы нам ни к чему. Слушай меня внимательно, хмырюга вонючая...
- Что ты сказал?!
- Я сказал, что ты есть сучий потрох, - спокойно и негромко повторил
Пафнутьев. - Сказал, чтоб заткнулся и слушал, что тебе говорят. А говорю я вот
что, козел сраный... В крематорий тебя сейчас отвезу... Там тебя уже ждут. Убивать,
терзать, кровь твою пить не буду... Живым в печь засуну - и весь разговор.
Конечно, руки-ноги придется связать, чтоб не упирался, как Иванушка...
- Какой Иванушка?
- Забыл, что мама в детстве рассказывала? Баба-яга задумала Иванушку в
печь сунуть, а он упирается... А ты вот не будешь упираться. Потому что руки-ноги
мы тебе свяжем, в рот ботинок твой же засунем, туфлю твою лакированную... Ну и,
конечно, к тележке пристегнем... И все. И нет Вовчика. Потом, помолясь, за
Фердолевского возьмемся... А то ведь несправедливо получается... Ты в крематории
сгоришь, а он вроде как на земле останется. Коньяк будет кушать, девочек за
разные места хапать...
- Не сделаешь, сукой буду, не сделаешь! - не столько проговорил, сколько
простонал Неклясов.
- Вот только сейчас у нас с тобой разговор начинается, понял? Только
сейчас, - Пафнутьев посмотрел на часы со светящимися стрелками. - Девять часов
вечера. Слушай меня внимательно, Вовчик... Дам я тебе телефонную трубку... Ты можешь
связаться с кем угодно...
- Ни с кем не буду связываться.
- И не надо... Заставлять не буду. Так вот, не перебивай меня, знаю, что ты
нервный, истеричный, дурной, как и все козлы... Знаю. Но договорю. Я дам тебе эту
трубку, и ты свяжешься со своей шпаной. Последний срок - двенадцать часов ночи.
Твой последний срок. Ровно в двенадцать часов я звоню домой. Могу позвонить и
раньше, но после двенадцати звонить уже не буду... До двенадцати ты можешь
бесноваться, колотиться о разные предметы, которые нащупаешь своей дурной
головой в машине... Так вот, если я позвоню к себе домой и моя жена, Вика, не
поднимет трубку... Едем в крематорий. Там сейчас тихо, почти никого нет, но моя
старая знакомая, хлопотунья Семеновна, на месте. Она выручает меня иногда, когда
нужно избавиться от неподвижного тела... Или слишком подвижного... Ты же сам
понимаешь, что отпускать тебя нельзя, задерживать тоже ни к чему. А когда нет
человека, нет и проблемы, как сказал один очень умный, но тоже неважно
воспитанный человек.
- Это что же получается...
- Подожди. Я не закончил. Так вот, если я позвоню, Вика мне ответит, но
настроение у неё будет неважное, подавленное, угнетенное, просто раздраженное...
Едем в крематорий. Она должна поднять трубку с улыбкой на устах. Только это
спасет тебе жизнь и ты сможешь ещё некоторое время повонять на этой земле.
- Хочешь сказать, что я здесь только воняю?
- Да. Только вонь от тебя козлиная и ничего больше. Я все сказал.
Замолкаю. А ты думай, если сможешь. Надумаешь, попроси трубку, - Пафнутьев
постучал себя по внутреннему карману. - Сообщать своим кретинам, где мы
находимся, не надо... Потому что после каждого разговора будем переезжать на
другое место. Извини, я хотел все это время просидеть где-нибудь в теплом и
светлом месте, но нельзя... Твои дебилы уже подключили Анцыферова, тот тоже сделал
десяток звонков, и все мои телефоны прослушиваются. Поэтому я вынужден
воспользоваться передвижным.
- Я хочу в туалет.
- - Можешь наорать в штаны. Тебе это не впервой.
- Ты хочешь сказать...
- Да, именно это я и хочу сказать - ты вечно ходишь обосранный. Все.
Разговоры окончены. Время пошло.
Пафнутьев откинулся на спинку сидения, тяжело вздохнул, вытолкнув из себя
весь воздух, снова вдохнул, чуть приспустил стекло, и свежий ветерок потек в
машину.
- Круто, - обронил Неклясов, но никто ему не ответил. И он замолчал,
иногда взглядывая на торопящихся мимо прохожих. Дверная кнопка была опущена, и
он даже не пытался открыть её - скованными руками сделать это просто невозможно.
- Я не верю, что ты разговаривал с крематорием.
Пафнутьев молча вынул свою коробочку, набрал номер, нажал какую-то
кнопочку, и частые длинные гудки зазвучали в машине.
- Алле! - послышался дребезжащий старческий голос. - Алле? Кто это?
- Семеновна? Опять я... Водитель мой не знает, как добраться... Объясни ему,
он слышит твой голос.
- А чего тут думать-то. По южной шоссейке за город, мимо птицефабрики,
потом свалка будет с левой стороны, а ещё через два километра и наше с тобой
заведение, хе-хе! - старушка засмеялась собственной шутке. - Как увидите
квадратные трубы, считайте, что приехали... Справа в полкилометре мы и находимся.
Там железные ворота, но погудите малость, я и выйду... Сегодня у меня смена не
тяжелая, что-то маловато завезли товару...
- Спасибо, - сказал Пафнутьев. - Где-нибудь ближе к двенадцати подскочим.
- Буду ждать, - произнесла старушка с легкой игривостью, будто с
собутыльником говорила, которого действительно ждет с нетерпением.
Пафнутьев молча захлопнул крышечку на своем аппарате и сунул его в карман.
На Неклясова он даже не посмотрел и слова ему не сказал. Вопрос был снят.
- Я завтра с утра задержусь немного, - сказал Андрей. - Надо будет
заправиться.
- Деньги есть?
- Совсем немного, Павел Николаевич. Пафнутьев порылся в кармане, поднеся
деньги к окну, чтобы в свете фонаря рассмотреть их, отсчитал несколько купюр и
протянул Андрею. В темноте нервно шевельнулся Неклясов. Разговор Пафнутьева и
Андрея о вещах, которые никак к нему не относились, похоже, подействовал на него
куда сильнее, чем прямые угрозы. Он понял вдруг, что эти люди не шутят, что
между собой они все уже решили, обо всем договорились, что нет у них ни
сомнений, ни колебаний, что и в самом деле могут отвезти его к старушкехлопотушке
и никто никогда не узнает, куда он делся, куда испарился. Неклясов
ужаснулся, только сейчас ужаснулся, представив себе квадратные трубы крематория,
из которых поднимается в ночное небо черный дым, всего несколько минут назад
бывший им, Вовчиком Неклясовым. И это будет, он ясно и четко осознал - его не
пугают, ему все сказали открытым текстом, его не бьют, не уговаривают, не
матерят, ему просто все объяснили. В туалет не пустили? А и в самом деле - зачем
ему туалет, он все равно сгорит со всеми своими одежками, дорогими, между
прочим, одежками, со всеми какашками и писюшками. Если, конечно, Семеновна не
присмотрит кое-что для себя... И тогда где-нибудь в коммерческом магазине вывесят
его черное кашемировое пальто, выставят модельные туфельки итальянского
производства, костюмчик... Кто-то купит, будет носить...
- Повторяю, - заговорил в тишине Пафнутьев. - Если я позвоню, Вика уже
будет дома, но в слезах, расстроена... Едем в крематорий. Семеновна не любит,
когда я её подвожу, для неё это тоже непросто... Она готовится, принаряжается...
Температура должна быть в норме...
Неклясов повернулся к Пафнутьеву, ловя каждое его слово, но тот замолчал и
опять откинулся на спинку сидения.
- Так, - протянул Неклясов. - Так... Я не помню телефонов.
Пафнутьев откинулся от спинки, притянул к себе Неклясова, ухватив его за
одежки на груди, распахнул пиджак, так что с него полетели пуговицы, и, обшарив
карманы, нашел бумажник, который тут же бросил на переднее сидение, нашел
складной нож и, наконец, записную книжку.
- Грабите, ребята? - спросил Неклясов, ощерившись так, что даже в
полумраке машины сверкнули его белоснежные зубы.
- Не о том думаешь, - проговорил Андрей, не оборачиваясь. - Не о том тебе
надо беспокоиться, козел вонючий.
- О чем же?
- Дым-дымок от машин, словно девичьи годы, - нараспев произнес Андрей, но,
не выдержав тона, рассмеялся.
- Что это?
- Стихи, Вовчик, стихи. Поэзия, другими словами. Тебе не понять.
Пафнутьев включил маленький фонарик и принялся листать записную книжку
Неклясова.
- Кого поискать? - спросил он. Неклясов молчал. Он долго смотрел в окно на
улицу, потом перевел взгляд на собственные руки, на наручники, блеснувшие в
темноте, повернулся к Пафнутьеву.
- Прихватили вы меня, ребята, прихватили... А если до двенадцати Вика будет
дома? Тогда что? Отпускаете?
- Конечно, нет, - ответил Пафнутьев. - Вика должна встретить меня с
улыбкой на устах.
- А если встретит с улыбкой на устах?
- Тогда мы передаем тебя в систему правосудия. Переночуешь у Шаланды.
Утром будет видно.
- Ну что ж... Значит, отпускаете, - Думаешь, отвертишься?
- Соедини меня с Леонардом...
- Он что у тебя, диспетчером служит?
- Это неважно... Главное - служит, - усмехнулся Неклясов. - Какой цвет любит
твоя жена?
- Шоколадный. Красный. Белый. Синий.
Пафнутьев позвонил в дверь своей квартиры в половине двенадцатого. Дверь
открыла Вика. Она улыбалась, но улыбка у неё была скорее растерянной, чем
радостной.
- Слушай, - сказала она, - я ни фига не понимаю... Они привезли меня на
каком-то громадном "мерседесе", когда вышла из машины, набросили на плечи вот
это манто, - она показала на роскошную шубу, брошенную на диван, - следом внесли
розы. Смотри - красные, белые... Там не менее полусотни. Купили у какого-то
торговца в подземном переходе, миллион отдали, потом внесли ящик шампанского... Ни
фига не понимаю, - повторила она, встревоженно глядя на Пафнутьева.
- Они хотели, чтобы ты улыбнулась.
- Господи, им-то это зачем?
- Хочешь жить - умей вертеться, - Пафнутьев, не раздеваясь, обессиленно
опустился прямо на манто шоколадного цвета. - Присядь, - и он похлопал ладонью
по сверкающему, струящемуся меху.
Это произошло через несколько дней. Подняв в середине дня телефонную
трубку, Пафнутьев услышал попискивающий смех Неклясова. Вначале он не поверил
себе, подумал, что ошибся, но первые же слова далекого собеседника убедили его -
никакой ошибки. Звонил Вовчик Неклясов.
- Здравствуй, Паша! Как здоровье?
- Очень хорошо. Кто говорит?
- Не узнаешь? Ай-яй-яй! Лучших друзей не узнаешь... Нехорошо, Паша... Вовчик
беспокоит.
- По моим сведениям, звонишь из камеры? - спросил Пафнутьев.
- С камерой я распрощался, - довольно рассмеялся Неклясов.
- Как же тебе это удалось?
- Судья вынес постановление... Пришлось подчиниться.
- Просто отпустил? - удивлению Пафнутьева не было предела.
- Да, дорогой! Да! Отпустил! Я же говорил, что как только из твоих цепких
лап вырвусь, считай меня на свободе. Да! Едва вышел из ворот, тут же с ребятами
помчался в крематорий, к Семеновне!
- Познакомился?
- Да, мы понравились друг другу. И теперь я, Паша, могу обещать, что ты
больше не будешь находить рук, ног, голов в снегу... В самом деле, надо работать
аккуратнее. Семеновна сказала, что готова принять меня в любое время. Спасибо за
подсказку, Паша. Сам бы я никогда не додумался. Ты же хорошо знаешь, что когда
нет следов, искать намного труднее... Верно?
- Какое постановление вынес судья?
- Осоргин? Это называется под залог... Ребята положили ему на стол кое-что...
Хорошо положили. И он вынес постановление... Отпустил меня до суда. Да и судить-то
будет не за что, если уж откровенно. Так, невнятные подозрения - и больше
ничего.
- Да пара отрезанных ушей, - добавил Пафнутьев. - И похищение заложниц...
- А для этого свидетели нужны, Паша.
- Есть потерпевший, - заметил Пафнутьев. - Он может стать неплохим
свидетелем. Да и твой Ерхов неплохо держится.
- Забудь о них, Паша! - визгливо прокричал в трубку Неклясов, потеряв
самообладание. - Забудь, понял?! Забудь!
- Согласен. Но о тебе, Вовчик, я не забуду.
С некоторых пор прокурор области Невродов неплохо относился к Пафнутьеву,
во всяком случае, принимал он его в любое время и по любому поводу, поскольку
знал - зря Пафнутьев не придет, клянчить не будет и на жизнь жаловаться тоже не
станет. Если позвонил, напросился на встречу, значит, что-то произошло
чрезвычайное, или же чрезвычайное вот-вот произойдет. А Пафнутьев обладал
способностью, которая выдает людей, успешно занимающихся своим делом, - он
предсказывал события, а поскольку занимался в основном событиями криминальными,
то и предсказания его чаще всего были печальны и беспросветны.
Пафнутьев со своей стороны тоже не злоупотреблял прокурорской любовью,
помня в то же время, что может встретиться с Невродовым, как только ему это
понадобится.
И в это утро, промаявшись час в кабинете, насмотревшись на прохожих внизу,
на подтаивающий снег, он подошел, наконец, к телефону и набрал номер, который
всегда помнил.
- Валерий Александрович? Пафнутьев беспокоит.
- А, Паша... Как здоровье?
- Очень хорошо.
- А дела?
- Все лучше с каждым днем. Просто блестяще.
- Если будешь так отвечать, знаешь, чего добьешься? У тебя никто не будет
спрашивать о здоровье, никто не поинтересуется твоими делами. Люди ведь не для
того спрашивают, чтобы ты радостным голосом заверял их, будто у тебя ничего не
болит... Скажи, что болит... Сердечко, дескать, пошаливает, ногу последнее время
подволакиваешь, бессонница извела, пьянство одолело, начальство помыкает и гонит
в шею...
- Валерий Александрович! - воскликнул Пафнутьев потрясение. - Откуда вам
все это обо мне известно?!
- О себе рассказывал! - рассмеялся Невродов. - Свои боли выдавал
опрометчиво и преступно! Ладно, чего тебе?
- Повидаться бы, Валерий Александрович.
- Когда?
- Вчера.
- Понял... Вчера надо было и приходить.
- Робею!
- Это ты, что ли?
- С годами, Валерий Александрович... Опять же оплошать боюсь, не оправдать,
огорчить...
- Подъезжай. Жду, - и Невродов положил трубку.
Пафнутьев вошел в приемную через пятнадцать минут. Секретарша посмотрела
на него с таким видом, будто заранее была уверена, что меньше десяти лет ему не
дадут. Впрочем, Пафнутьева это нисколько не смутило, потому что все секретарши
встречали его одинаково снисходительно, если не сказать пренебрежительно. Что-то
было в нем такое, что сразу убеждало их в бесконечном собственном превосходстве,
что-то давало им право разговаривать с ним свысока, осуждающе, намекая, что
место у него в жизни незавидное и другого он недостоин.
- Слушаю вас, - сказала девушка, и на лице её не отразилось ну совершенно
ничего. Вот так она могла бы смотреть на трещину в стене, на дохлую муху между
рамами окна, на собственное утреннее изображение после бурной ночи. Впрочем, эта
девушка вряд ли проводила бурные ночи, иначе она больше понимала бы в жизни,
лучше разбиралась бы в людях. Ночи её, скорее всего, были безмятежны и бездарны.
- Зима недаром злится, - ответил Пафнутьев с непроницаемым лицом. - Прошла
её пора.
- Что-что? - девушка улыбнулась бы, если бы умела, но поскольку этой
способности была лишена, то смогла изобразить лишь осуждение.
- Весна в окно стучится, - пояснил Пафнутьев. - И гонит со двора.
- Кого?
- Кого надо, - ответил Пафнутьев. - А кого не надо, приглашает в кабинет
начальства. У себя? - спросил он панибратски, взявшись за ручку двери.
- Да вы что?! - девушка бросилась из-за стола и протиснулась между горячим
телом Пафнутьева и холодящим дерматином двери.
- Доложите, - невозмутимо произнес Пафнутьев. - Павел Николаевич
пожаловали. Так и доложите. Собственной персоной.
Через минуту девушка вышла смущенная и, молча пройдя на свое место, тут же
углубилась в работу. Пафнутьев не сдвинулся с места. Он прекрасно понимал её -
она не привыкла так вот легко смиряться с собственными оплошностями, не привыкла
ещё беззлобно оказываться в дураках.
- Что же вы сидите? - спросила она, не поднимая головы. - Идите.
- Можно, значит?
- Вам можно.
- Если так, - прикинулся Пафнутьев полным кретином, - то можем и вдвоем?
- Отстаньте!
- Кстати, что вы делаете сегодня вечером?
- Вам-то что?
- Ну... Мы могли бы объединить наши усилия, - Пафнутьев прекрасно сознавал,
насколько молодой и прекрасной ощущает себя секретарша, каким старым и поганым
выглядит в её глазах он - не очень причесанный, не слишком выбритый, в костюме,
который никогда бы не надел ни один из бизнесменов, прибегающих иногда в этот
кабинет писать объяснительные, давать показания, оправдываться и откупаться.
- Между прочим, - начала девушка назидательно, но Пафнутьев нанес ещё один
удар, невинный, но болезненный. Не дослушав её, он открыл дверь и вошел в
кабинет.
- Опять пристаешь к моей секретарше? - спросил Невродов ворчливо. - Она,
между прочим, девушка строгих правил.
- Откуда вы знаете?
- Убедился, - просипел Невродов.
- И как? Успешно?
- Да, вполне... Больше не тянет.
- Должен вас, Валерий Александрович, поправить... Ваша секретарша из тех
девушек, общаясь с которыми, никогда нельзя ни в чем быть уверенным до конца.
- Это как?
- Когда вы захотите убедиться в чем-либо ещё раз, она будет вести себя
совершенно иначе. На сто восемьдесят градусов.
- Этого не может быть, - твердо произнес Невродов, но появилось в его
голосе легкое облачко сомнения.
- Попробуйте убедиться, - лукаво улыбнулся Пафнутьев и, опустив голову,
спрятал бесовский свой взгляд.
- Ладно, потрепались и хватит, - проворчал Невродов. - Мне через полчаса
надо быть в нашем Белом доме... Что у тебя?
Пафнутьев основательно уселся к приставному столику, положил на него свою
потрепанную папку, открыл было её, но тут же закрыл, решив, видимо, что для
серьезного разговора документы не понадобятся. Документы нужны для разговора
мелкого, сутяжного, склочного, для разговора, когда выясняется, кто и сколько
кому должен, кто уклоняется от выплаты, кто хитрит и лукавит, кто дурака валяет.
Для их разговора все это будет только помехой.
И Пафнутьев решительно захлопнул папку, сдвинул её на край небольшого
столика. Потом с преувеличенным вниманием посмотрел на то место, где лежала
папка, провел по нему пальцем, всмотрелся в палец.
- Что? - не выдержал Невродов. - Пыль?
- Или чем-то присыпано... Чтобы отпечатки оставались.
- Ладно, Паша... Поехали.
- Значит, так... Возникли некоторые подозрения, соображения... Догадки. Что-то
назревает в нашем городе, Валерий Александрович.
- Назревает? - удивился Невродов и, нависнув обильным телом над столом,
исподлобья посмотрел на Пафнутьева. - Расстреляли ресторан твоего друга Леонарда
- это, значит, назревает? Взорван банк проходимца Фердолевского - тоже
назревает? У Бильдина отрезали оба уха и скормили собакам... У того же Леонарда в
центральном зале на полу труп подобрали, полутруп в больницу отправили... У моего
лучшего друга Пафнутьева жену умыкали, но, говорят, вернули... Не знаю, правда, в
каком состоянии... Как она там, кстати?
- Жива, - кивнул Пафнутьев. - Вернулась домой с улыбкой на устах. Именно
таким было мое условие, - Пафнутьеву не хотелось раскрывать всех подробностей,
но он чувствовал, что эти подробности не только его личное дело, они говорили о
нем, как о работнике.
- Не понял? Какое условие?
- Похитителям я поставил условие... Если она не вернется через три часа
домой с улыбкой на устах... То могу и осерчать.
- Как же ты этого добился?
- Вы лучше спросите, как они добились от неё улыбки.
- Неужели пришла, улыбаясь?
- Да, - Пафнутьев твердо посмотрел на Невродова. - Иначе я бы вообще об
этом не говорил ни слова.
- Молодец. Я верю тебе. Ты можешь.
- Это было мое личное дело, вернее, дело коснулось меня лично. Поэтому я
позволил себе уйти немного в сторону от традиционного правосудия...
- Представляю, - кивнул Невродов. - Расскажешь?
- Не хотелось бы, Валерий Александрович, ставить вас в неловкое положение.
- Тогда не надо. Продолжай.
- Все, что вы перечислили, Валерий Александрович... Как мне кажется... Это
цветочки. Дело в том, что подобранный в ресторане полутруп, как вы выразились...
Заговорил. И кое-что рассказал.
- Что именно?
- Не будем уклоняться от главного... Он рассказал о настроениях и намерениях
Неклясова.
- Вовчика? - уточнил Невродов.
- Да, именно его... Я в последние дни довольно плотно общался с этим
Вовчиком.
Истерик. Фанатик. Параноик. Назовите его, как угодно... Говорил с ним о
собственной жене...
- Так это он?
- Конечно. Ни перед чем не остановится, все зальет кровью.
- Но ты его взял?
- Взял. Но сейчас он на свободе. Осоргин освободил его до суда.
- Осоргин был у меня.
- Плакался?
- Он в ужасе. Не знает, что делать.
- Зовите судью из другой области.
- Этим сейчас и занят. Понимаешь, Паша, прием, который мы использовали
прошлый раз, когда Анцыферова сажали... Пробуксовывает. Ведь тогда мы тоже
пригласили судью со стороны... Той женщине нечего было бояться там у себя, после
того как она вынесла приговор здесь. А эти Вовчики... Для них нет расстояний, нет
транспортных и прочих препятствий. Поэтому возьмем мы судью со стороны, или же
уломаем своего, местного... Это не имеет слишком большого значения. И разницы
большой тоже нет. Они просто боятся выносить приговор этой публике.
- Как же быть? - спросил Пафнутьев.
- Судить. Несмотря ни на что судить.
- То, что Вовчик сейчас на свободе... Он ведь не сидит, сложа руки...
Запугивает всех свидетелей, потерпевших, судей...
- Ну, почему всех... Тебя ведь не запугал?
- А Осоргин? Он же в штаны наделал!
- Приходил, объяснил мне свое решение. Нашел какие-то зацепки, исключения,
статьи. Я спросил у него - ты-то сам понимаешь, что все это чушь собачья?
Понимаю, говорит. Знаешь, они выстрелили в его гараж из гранатомета.
Представляешь, что такое нынешние гаражи? Это маленькие склады. Там есть все на
двадцать лет вперед, все, что может понадобиться машине, хозяину, его детям -
внукам. Железные ворота не предназначены для боевых действий с применением
гранатометов. Что собой представлял гараж после того, как там взорвался снаряд,
вообразить нетрудно. Но самое интересное в другом... Когда этот Жора Осоргин
ступил на свою территорию, он нашел записку такого примерно содержания... Дескать,
а если бы в это время в гараже была машина? - вопрос такой задали неизвестные
благодетели. А если бы в этой машине был ты сам, Жора Осоргин? Только два
вопроса. И дальше приписка в том духе, что такие, мол, счастливые случайности не
могут происходить слишком часто... Другими словами, дали понять, что если будет
вести себя плохо, то следующий раз пальнут из гранатомета прямо по его машине, в
центре города, средь бела дня с небольшого расстояния, может быть, даже из
соседней машины, которая на минутку остановилась перед светофором... Тебе все
понятно?
- У меня нет машины.
- Но у тебя есть жена, Паша.
- И ещё мне нравится ваша секретарша.
- Больно строга.
- Вы оба с ней заблуждаетесь насчет её строгости. Вас обоих ждут
чрезвычайно неожиданные открытия в её характере, возможностях и устремлениях.
Это будет просто взрыв.
- Еще один? - усмехнулся Невродов.
- Кстати... Вы упомянули взрыв в банке Фердолевского. Неклясов отрицает, что
это его рук дело.
- А что ему остается?
- Обычно он гордится своими подвигами... И понимает, что не надо бы этим
хвастаться, а удержаться не может. Так вот, оба они поговаривают о появлении в
городе третьей банды. Крутые ребята бросили вызов и Неклясову, и Фердолевскому.
- А может, все проще? Может, они сами себе, друг другу бросили вызов?
- Я тоже к этому склоняюсь, но тогда тем более будут новые разборки. С тем
и пришел.
- Что предлагаешь?
- Срочно судить Неклясова. И присмотреться к Фердолевскому.
- Присмотреться - это как? - Невродов настороженно взглянул на Пафнутьева,
опасаясь услышать предложение, которое потребует от него не только мужества, но
и пренебрежения к закону.
- Задержание, допрос, обыск, арест банковских документов... Очные ставки.
Изъятие лицензии.
- Основания? - хмуро спросил Невродов.
- Валерий Александрович, - медленно проговорил Пафнутьев. - Давайте
назовем вещи своими именами... Прежнее время кончилось. Думаю, оно не вернется. А
если и вернется что-то обнадеживающее, это не будет прежнее время. Это опять
будет что-то новое. Вы сами говорили, все идет к тому, что мы с вами останемся
последними воинами...
- Продолжай, Паша.
- Мы ничего не добьемся, если будем действовать только по закону.
- Предлагаешь его нарушать?
- Я предлагаю перестать на него оглядываться, прежде чем сделать самый
робкий шаг.
- Упрекаешь?
- Не надо, Валерий Александрович, не надо... Вы же знаете, что я не могу вас
упрекнуть ни в чем. Не будем говорить ни о вас, ни обо мне, ни о ком другом.
Только о деле. Давайте вернемся к прежним нашим договоренностям... Победа - ваша,
поражение - мое. Нам нечего ждать! Нам никогда не будет проще. Нам будет все
сложнее.
- Хочешь, открою секрет? - спросил Невродов.
- Хочу.
- Мне предложили подыскать место. И дали понять, что мои деловые качества
к этому отношения не имеют, речь идет о политическом решении - так это теперь
называется. Мои убеждения не всех устраивают. А если они подсекут меня ещё и на
нарушении закона...
- На этом можно подсечь в любой момент.
- Я его так часто нарушаю?
- Нет, закон - это такая вещь, которая позволяет любого обвинить в
неуважении к закону. Еще Сократа заставили яд выпить. Именно за это. За
неуважение закона.
- Вывод? - хмуро спросил Невродов.
- Подняться из окопа. Да, вызовете огонь на себя, привлечете к себе
внимание наших славных снайперов, да. Но и многие люди повернутся к вам лицом...
- Предлагаешь пройтись по лезвию ножа?
- Пройдемся вместе. Самое приятное место для прогулок, Валерий
Александрович, - это лезвие ножа. Холодок опасности наполняет легкие, ваша
непредсказуемость заставляет сторониться и друзей, и врагов, а вы идете себе,
идете... Одинок, спокоен и улыбчив. А?
Невродов потер мясистое лицо тяжелыми ладонями, а когда Пафнутьев снова
увидел его глаза, в них уже плясали огоньки шалые и почти хмельные.
- Выпьем чаю? - спросил Невродов.
- А она умеет? - Пафнутьев кивнул в сторону приемной.
- Не умеет - научим, не хочет - заставим! - отчаянно произнес Невродов и
решительно нажал кнопку звонка, вызывая секретаршу в кабинет.
- Вот это мне нравится, - Пафнутьев подвигал плечами, стараясь расположить
на себе пиджак так, чтобы он в этом пиджаке выглядел стройным и привлекательным
для юных глаз, которые уже заглядывали в дверь.
Неклясов нервничал. Все валилось из рук, да что там валилось - он все
бросал, едва что-то попадалось под руку. Давно таким его не видели. И за всем
этим чувствовалось - Вовчик издерган, задумал что-то Вовчик и не решил ещё
исполнить задуманное или отказаться. А отказаться было ещё тяжелее, чем
исполнить, потому что сразу его охватывала неуверенность, с которой он всю жизнь
боролся, наваливалась угнетенность, а то и обычный страх. С некоторых пор страх
стал посещать его гораздо чаще.
В черном распахнутом пальто, с длинным белым шарфом, концы которого
болтались где-то возле колен, в остроносых блестящих туфельках, бледный и худой,
метался он по квартире, по великоватому для него "мерседесу", метался по городу,
и охранники только пожимали плечами за его спиной, разводили руками и просто
ждали, когда закончится эта истерика.
А истерика, похоже, только набирала силу, набирала обороты и, наконец,
прорвалась несколькими приказами.
- Надо расслабиться, ребята, - говорил он время от времени. - Надо
расслабиться. А? - и показывал неимоверно белые свои зубы, вставленные не то в
Германии, не то в Швейцарии - он и сам этого не помнил. Улыбался Неклясов
протяжно и многообещающе. И понимали приближенные - что-то задумал Вовчик, чтото
затеял.
Несколько дней после схватки с Пафнутьевым он бился в бешенстве от
перенесенного унижения и все подыскивал, придумывал способ расслабиться, как он
выражался, и восстановить душевное равновесие. Вспоминая, как из анцыферовского
кабинета с треском выламывалась рама вместе с кованой решеткой, выламывалась не
просто во двор, а в ночь, в опасность, в бесконечность, открывая небо, метель,
холод, вспоминая себя, вдруг оказавшегося беспомощным и беззащитным перед лицом
этого хмыря Пафнутьева... О, как он улыбался, как он выволакивал наружу, как вез в
провонявшем бензином старом "жигуленке"...
Пальто до сих пор отдавало бензином и какими-то дешевыми маслами,
пепельницами, окурками. И он, Вовчик Неклясов, вынужден был звонить по своим
телефонам и отменять, отменять, судорожно и спешно отменять свои же указания и
требования. И заставлять своих ребят покупать эти розы, эту шубу... А Пафнутьев
сидел, откинувшись на сиденье, и был хозяином, о, каким он был хозяином. А он,
Вовчик Неклясов, мельтешил перед ним, ползал и унижался, умоляя не сжигать его в
провонявшем трупами крематории...
Едва только вспомнив об этом, Неклясов сжимал маленькие острые кулачки и
колотил ими по всему, что только подворачивалось в этот момент - по
подлокотникам "мерседеса", по ресторанному столику, по собственным коленкам. Все
мысли его при воспоминании о той кошмарной ночи сбивались, и он не мог
произнести ни единого внятного слова. Только тонкая пена возникала вдруг в
уголках его губ, глаза судорожно цепенели и шарили по сторонам - что бы это
такое сделать, что бы сотворить и снять, снять с души это напряжение, и убить в
себе это воспоминание. И все его окружение затихало, как бы залегало в окопы,
приникало к земле, пережидая неклясовский гнев, который, все это знали, может
быть страшный и кровавым, и все шло к тому, что он и будет страшным и кровавым.
- Ты прав, Вовчик, - сказал ему Анцыферов, подсев как-то за его столик в
углу ресторана. - Надо расслабиться.
- Есть предложение? - спросил Неклясов раздраженно, поскольку последнее
время он вообще разговаривал раздраженно.
- Один мой приятель недавно вернулся из Таиланда, - Анцыферов улыбнулся
мечтательно - видимо, рассказы приятеля ему нравились. - Но с трудом вернулся, с
большим трудом.
- Денег не хватило?
- Не в этом дело... Возвращаться не хотелось.
- Оставался бы! - передернул острыми плечами Неклясов.
- А вот для этого уже не хватало денег, потому что деньги там идут так
хорошо, так быстро и легко, что совладать с ними нет никаких сил.
- Сидел бы дома! - буркнул Неклясов.
- Вот и сидит. Вспоминает.
- И что же он вспоминает?
- Есть в Таиланде такое местечко, вроде бы курортное, Патайя называется.
Люди оттуда возвращаются до того уставшие, до того изможденные, что после этого
всю свою жизнь только и делают, что собирают деньги, чтобы снова оказаться там
хоть на денек, хоть на часок.
- Надо же! - Неклясов заинтересованно взглянул на Анцыферова. - Что же
измождает?
- Любовь, Вовчик, только любовь может довести человека до такого
состояния. Или же стремление к любви, что ещё более накладно, ещё более
изнурительно и тягостно.
- Говори, Леонард, говори, - произнес Неклясов. - Внимательно слушаю.
- Значит так, Вовчик... Женщины там необыкновенно маленького роста, тайки
называются...
Национальность у них такая, не потому что они все Таисии, а по
национальности. И красоты неописуемой. А страсть у них любовная, как у... Ну, как
тебе сказать...
- Как у пэтэушниц, - подсказал Неклясов.
- Да, наверно. И все там поставлено так, что нет никаких сил сохранить
хотя бы один доллар на обратную дорогу. Есть там у них три вида массажа...
Предлагают на выбор любой...
- А если я захочу все три сразу?
- Вряд ли получится, потому что тайки будут вокруг тебя суетиться и друг
дружке мешать.
- Вот и хорошо! - воскликнул Неклясов. - Тем больше у них будет азарта.
- Не думай об этом, Вовчик, азарта у них и без того достаточно. Хватило бы
этого азарта у тебя! Так вот, три вида массажа... Самый невинный первый... Ты спишь,
а она тебя массирует, все тело твое массирует тоненькими своими, нежными
пальчиками, полными любви и страсти.
- А я сплю? - недоверчиво спросил Неклясов.
- Да. А ты спишь.
- А ты бы заснул?
- Там кто угодно заснет, потому что касания ихних пальчиков приходятся как
раз на самые чувствительные твои точки тела, на самые трепетные...
- А если я её трахну?
- Нет проблем, но тогда это будет уже второй вид массажа.
- А третий?
- Когда ты будешь заниматься только этим... Поскольку европейские тела
большие, а тайки маленькие, то одно тело обычно обслуживают несколько таек...
- Надо же, - Неклясов был явно озадачен бесконечностью проявлений жизни на
земле, разнообразием нравов и обычаев. - И, это... Вое красавицы?
- Других не берут, - твердо ответил Анцыферов. - Другие у них на кухне
работают.
- Правильно, - одобрил Неклясов. - Разумно... А это... Как насчет цены?
- Вовчик! - воскликнул Анцыферов. - Копейки! Пятьдесят долларов - и ночь
твоя.
- А напитки? За мой счет?
- Они не пьют! Вовчик! Что ты говоришь? Им же нужно форму соблюдать.
Выдержать всю ночь - это тебе не фунт изюма.
- Вообще-то да, - согласился Неклясов. - Надо ехать, - проговорил он с
каким-то затуманенным взором, - Надо ехать. - И с тем же выражением лица, с теми
же затуманенными экзотической любовью глазами он взял Анцыферова за галстук,
притянул к себе и широко улыбнулся белоснежной своей улыбкой. И тут же глаза его
сразу стали другими. Затуманенность в них осталась, но это было уже нечто
другое, - это была уже поволока не совсем здорового человека, и Анцыферов с
ужасом это понял. - Скажи, Леонард, ты же в прокуратуре работал?
- Работал, - Анцыферов сделал попытку освободиться, но Неклясов ещё цепче
ухватился за галстук.
- Ты же знаешь всякие секреты? Да? До того, как тебя посадили за
мздоимство, пользовался всякими благами?
- Вовчик! - Анцыферов очень не любил, когда ему напоминали о работе в
прокуратуре, о его бывшей должности. Он вдруг ощутил острую уязвленность,
униженность - пройдоха и вор держит его за галстук, притянув к себе и сдавив
горло, а он вынужден в таком положении с ним разговаривать... Анцыферов резко
дернулся, распрямился, но Неклясов, тоже уловивший перемену в его настроении,
отпустил галстук, и Анцыферов с трудом удержался, чтобы не опрокинуться
навзничь.
- Какой-то ты нервный стал, Леонард, - улыбчиво произнес Неклясов. -
Какой-то возбужденный... Даже не знаю, что с тобой происходит последнее время.
- Веди себя приличней! И тогда не будет ни с кем ничего происходить! -
ответил Анцыферов, пытаясь хоть этими словами восстановить достоинство.
- Будет, - сказал Неклясов. - С моими друзьями всегда будет что-то
происходить, нравятся тебе это или нет. До тех пор, пока я живой.., будет.
- Это уже твое дело!
- Нет, Леонард, - Неклясов покачал тонким, искривленным какой-то болезнью
указательным пальцем перед самым носом Анцыферова. - Нет, - повторил он,
раскачивая пальцем от одного зрачка бывшего прокурора до другого, и Анцыферов,
сам того не замечая, помимо своей воли следил за этими мерными раскачиваниями
корявого пальца убийцы. - Это наше общее дело. С некоторых пор, да? Согласен?
- Как скажешь, Вовчик, как скажешь, - усмехнулся Анцыферов, пытаясь и
смягчить собственное унижение, и отстоять независимость суждений.
- А я вот так и говорю, - ответил Неклясов, улыбаясь сочувственно и
безжалостно. Он прекрасно понял смысл сказанного Анцыферовым и тут же отрезал
ему все пути к отступлению.
Есть в нас какое-то невытравляемое чувство слова, как-то умудряемся мы
понимать так много, так много в обыкновенном хмыканье, пожимании плечами, игрой
глазками, не говоря уже о словах. В наших бестолковых перебранках присутствует
такая тонкость в передаче мыслей и чувств, состояний и взаимоотношений, что,
право же, нет другого столь же богатого языка на белом свете. И образование у
Неклясова не больно высокого пошиба, если у него вообще было какое-то
образование, и мир он воспринимает далеко не красочно и многозначно, ограниченно
воспринимает, и словарный запас у него беден и убог, но вот находит он
интонации, находит простенькие вроде бы словечки. И уже нет Анцыферова, нет его
самолюбия, образования, опыта большого человека... И никакого мата не требуется,
более того, мат все скрадывает, смягчает, человек, который не матерится,
воспринимается жестким, сухим, бессердечным.
Да, это так!
На такого человека смотрят неодобрительно, в нем видят врага, который не
просто кичится, этот человек не может и не желает, видите ли, смягчить парой
хороших матюков собственное мнение. А бесконечные "извините", "пожалуйста",
"будьте добры" ещё более ужесточают его слова, подчеркивают если и не злобность
натуры, то уж во всяком случае все ту же неумолимость, несговорчивость,
превосходство.
Однако и у самого подавленного и униженного неизбежно вдруг встанет
однажды колом хвост, вдруг напряжется что-то внутри, вздрогнут возле мягких
мочек ушей кулаки желваков... И тогда он тоже может наговорить достаточно. Именно
это и произошло с Анцыферовым, именно до этой стадии бешенства и довел его
Неклясов.
- Ты чего хочешь, Вовчик? У тебя что-то болит? - спросил Анцыферов,
прекрасно понимая, что второго вопроса задавать не следовало - у Неклясова
всегда что-то болело, ныло, постанывало в организме. Анцыферов был достаточно
проницателен, чтобы догадаться об этом. Но плохо было не то, что догадался, а
то, что он открылся, сказал всем сидящим за столом о его недомоганиях.
И услышав вопрос, Неклясов удовлетворенно кивнул. Именно этого он
добивался, теперь ему все позволено, теперь он может с этим человеком поступать,
как заблагорассудится.
- Что у тебя с ушами? - спросил Неклясов с невинным видом.
- А что там? - не понял Анцыферов и машинально потрогал одно ухо, потом
второе.
- На месте?
- На месте, - ответил Анцыферов, мгновенно побледнев. Он понял намек. И
знал, хорошо знал, что Неклясов ничего не говорит попусту. Не потому, что такой
уж обязательный, по другой причине - произнеся что-то, он уже чувствовал себя
обязанным это исполнить, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его твердости и
решимости.
- Хорошие уши, - пробормотал Неклясов и, подняв фужер белого сухого вина,
выпил его залпом.
- Так что же тебя все-таки беспокоит? - спросил Анцыферов, слегка смягчив
вопрос, но оставив в нем и прежний смысл.
- Меня беспокоит Ерхов. По моим сведениям, он стал очень разговорчивым.
- Откуда ты знаешь? - спросил Анцыферов не столько из интереса, сколько из
простого желания поддержать разговор, механически спросил, думая о другом.
- Могу сказать, если тебя это так волнует... Могу... Но общие знания нас ещё
больше свяжут, Леонард.
- Не говори, подумаешь, - спохватился Анцыферов, но было уже поздно.
Удавка все плотнее стягивалась на его горле, и он это остро почувствовал.
- Осоргин сказал... Судья. Знаешь такого?
- Встречались.
- Вот он и доложил обо всех подробностях уголовного дела, которое
подготовил твой приятель Пафнутьев.
- Меня это не касается, - Анцыферов уже не просто отступал, он бросился
наутек, но Неклясов цепко держал удавку в своих крючковатых пальцах.
- Леонард... Ты попросил меня поделиться знаниями, закрытыми знаниями... Коекто
за это большие бы деньги отвалил, а кое-кто и головы, кресла, стола лишился
бы... Но ты спросил. Ведь спросил? А желание друга - для меня закон. Я тут же
ответил. А ты после этого делаешь вид, что тебе это вовсе и не нужно... Не надо
так, Леонард. Ты не прав.
- Да, - вынужден был согласиться Анциферов, - Виноват.
- Это другое дело. За тобой должок.
- Я чувствую, что за мной всегда будет должок! - напряженно рассмеялся
Анцыферов.
- Конечно, - кивнул Неклясов. - Потому что я всегда опережаю тебя в
услугах, постоянно озабочен - чем бы порадовать друга Леонарда, чем бы
отблагодарить за доброе отношение... И тайные связи открываю, и гостинцы привожу
из-за морей, - Неклясов отвернул рукав пиджака Анцыферова и всмотрелся в
"ролекс". - Поздно уже, пора собираться, ребята. - Намекнул Анцыферову,
напомнил, что золотой "ролекс" тоже из Швейцарии, как и белоснежные зубы. - Где
Ерхов? - спросил он, неожиданно переменив тему и снизив голос, почти шепотом
спросил.
- Не понял? - отшатнулся Анцыферов.
- Все ты понял. Мне нужен Ерхов. Не будет Ерхова, не будет суда. Понял?
- А откуда мне знать, где он?
- Это твое дело. Ты прокурор, большой человек, решаешь судьбы, выносишь
приговоры, - куражился Неклясов. - Тебе положено знать.
- Вовчик, ты что-то путаешь...
- Не надо, Леонард, дураком прикидываться. Ты в этом не нуждаешься...
Докладываю, есть информация... Ерхов на служебной квартире. Раны зализывает и
показания строчит. Прокурору положено знать, где находятся служебные квартиры,
как охраняются, какие там телефоны и прочие средства связи.
- После меня все сменилось... - неуверенно проговорил Анцыферов. - Прошло
столько времени...
- Сменились только телефоны. Но они мне не нужны. Адрес нужен. И Ерхов,
живой или мертвый. И еще, - Неклясов приблизил свое лицо к Анцыферову так, что
тот уловил запах какого-то приторного лекарства со сладковатым привкусом. - Если
состоится суд, ты уже пойдешь по другой статье и окажешься в местах, где сидят
далеко не бухгалтеры, менты и ваш брат прокурор. В тех местах, куда ты попадешь,
сидит наш брат - убийца и насильник. Я там выживу, а ты... Сомневаюсь. Крепко
сомневаюсь? Усек?
Анцыферов знал, что рано или поздно такое требование прозвучит. И если
Неклясов не говорил о служебной квартире раньше, то только потому, что не знал о
ней, или же этот ход не приходил ему в голову. И понял бывший городской
прокурор, что вот сейчас, именно сейчас решается его судьба. Все его шашни с
Неклясовым или с Фердолевским были достаточно условны и недоказуемы, при любом
обвинении можно было сослаться на характер его новой деятельности, можно было
просто валять дурака, зная, что ни Фердолевский, ни тот же Неклясов не продадут,
он им ещё будет нужен.
- Леона-а-ард! - пропел Неклясов, прерывая глубокую задумчивость
Анцыферова. - Ты не забыл обо мне?
- Это самая большая моя мечта - забыть о тебе, - улыбнулся Анцыферов. -
Но, боюсь, неосуществимая.
- Не о том думаешь, Леонард, ох, не о том.
- О чем же мне думать?
- О собственных ушах.
- Не надо, Вовчик, не переигрывай. Ты об ушах уже говорил, - жестко сказал
Анцыферов. - Не повторяйся. Или с памятью худо?
Неклясов удивленно посмотрел на Анцыферова, встретился с его взглядом,
твердым и непреклонным, и понял, что не случайно оказался Анцыферов в
прокурорском кресле, не все выветрилось из него, да и лагерный опыт у Анцыферова
уже был.
- Ерхов нужен, - повторил Неклясов, смягчаясь. Он даже похлопал ладонью по
руке Анцыферова, как бы прося не принимать слишком близко к сердцу угрозу.
Друзья, дескать, не будем обострять.
- Он наверняка охраняется.
- Это моя забота.
- Опять трупы? - спросил Анцыферов.
- Если для тебя это важно, могу пообещать... Трупов не будет.
- Будут, - обронил Анцыферов. - У тебя иначе не бывает.
- Ерхов нужен, - повторил Неклясов.
- Да на фига он? Тебя отпустили, паспорт есть, дуй на Кипр и отдыхай там
сколько влезет, а? На Таиланд, в Патайю, к маленьким девочкам, будут они ползать
по тебе...
- Там скучно... Мне этот воздух нужен. Там я дерьмо, понял? Там я полное
дерьмо... Пляжник с бумажником. И больше ничего.
- А здесь? - усмехнулся Анцыферов.
- Здесь, Леонард, я не пляжник. И ты это знаешь. Мне здесь интересно.
Здесь ты, Ерхов, прокуратура, Фердолевский, эта гнида прыгучая... Мне здесь
интересно жить. И я буду здесь, пока меня не прихлопнут. Нужен Ерхов, Леонард!
- Ты меня переоцениваешь, Вовчик. Я не так силен, как тебе кажется.
- Нет, Леонард, это ты себя недооцениваешь. А потом, знаешь, мне
безразлично, что ты представляешь на самом деле. Ты мне нужен таким, каким я
тебя воображаю. Как в песне поется? Ты вот не поешь песен и не знаешь... Если я
тебя придумала, стань таким, как я хочу. Понял? И только в этом случае твое
заведение, твой паршивый кабак будет работать, несмотря на то, что здесь гибнут
мои люди и сам я подвергаюсь смертельной опасности. Хочешь, поделюсь своими
тайными мыслями, самыми дикими подозрениями? Хочешь?
- Делись, - вздохнул Анцыферов.
- Я думаю, что ты тоже участвовал в заговоре против меня, ты хотел от меня
избавиться. Хотел, Леонард. У тебя сейчас на морде мука. Ты страдаешь от того,
что я сижу напротив.
- Я страдаю от того, что ты несешь чушь.
- А почему наш столик обстреляли? Как они с улицы узнали, что мы сидим
именно за тем столиком? Не надо отвечать, я сам отвечу. Они знали, потому что ты
им сказал, за какой столик меня с ребятами посадишь. Вот он и палил, прицельно
палил по нашему столику. Мне повезло, я выжил... Не знаю только, выживешь ли ты...
Но у тебя есть возможность доказать свою непричастность... Да, Леонард, да! Ты
раздел нас в своем кабинете, потом усадил за столик у окна, а когда пришел этот
хмырь Пафнутьев, тут же выдал наши одежки, вот, дескать, кто тут сидел, берите
его тепленького...
- Ты сам не веришь в то, что говоришь, - ответил Анцыферов, но только
сейчас в полной мере осознал, как опасен Неклясов и как причудливы извивы мыслей
в его дебильной голове.
- Есть только один человек, который может тебя спасти, - сказал Неклясов,
сверкнув сумасшедшими своими зубами.
- Ну? - спросил Анцыферов.
- Ерхов.
- Я жалею, что связался с тобой.
- Не надо, не жалей. От тебя ничего не зависело. Это я связался с тобой,
Леонард. И я об этом не жалею. Готовят у тебя не то чтобы вкусно, но съедобно. И
туалет у тебя есть, не надо тысячу рублей платить вон в той вонючей конуре, -
Неклясов ткнул пальцем куда-то за спину. - И копеечкой у тебя удается иногда
разжиться...
- Эти миллионы ты называешь копеечкой?! - взъярился Анцыферов.
- А как же их называть? Их иначе и не назовешь!
- Не бери!
- Так ты же не отстанешь, пока не всучишь! - рассмеялся Неклясов и опять
похлопал Анцыферова по руке. Не обижайся, дескать, шучу. И даже вслух произнес:
- Шучу.
- Таких шуток не бывает, - медленно проговорил Анцыферов.
- Все бывает... Когда со мной дело имеешь, все бывает, Леонард. Знаешь, что
тебя подводит? Ты никак не можешь забыть, кем был в прошлой жизни. Забудь.
Проехали. После приговора, после лагерей, ты ещё мог стать прокурором. Мог, -
Неклясов воткнул палец в стол, показывая, как он уверен, в том, что говорит. -
Ошибка, мол, судебная случилась, недоразумение... Но ты никогда уже не станешь
прокурором, побывав владельцем ресторана. Все, шлагбаум упал.
Анцыферов смотрел на Неклясова со смешанным чувством озадаченности и
искреннего удивления. Он обнаружил вдруг в этом опереточном Вовчике здравый
смысл. Неклясов действительно был прав - после лагерей он мог вернуться в свой
кабинет, это нетрудно было сделать, достаточно было опубликовать покаянное
письмо Халандовского, который бы признался в провокации и покаялся... Были
способы, были. Но после ресторана...
- Я прав? - спросил тот, словно читал мысли Анцыферова.
- Похоже, что да...
- Теперь ты наш, Леонард... Да ты и всегда был наш, - пропел Неклясов.
- Хочешь сказать...
- Ты всегда мыслил и действовал криминально. И не случись этой позорной
взятки, ты подзалетел бы на другом, может быть, более неприятном... Например, на
развращении малолеток...
- Ей уже двадцать! - почти взвизгнул Анцыферов.
- Будет, - поправил Неклясов. - А когда у вас это дело начиналось, ей и
шестнадцати не было... Она, конечно, выглядела не таким уж и ребенком, но была
все-таки ребенком... И ты знал, сколько ей лет.
- Не знал.
- Кто помог ей получить аттестат? А аттестат получают в школе. А школу
заканчивают в шестнадцать, в семнадцать...
Анцыферов был подавлен. Единственное чистое, святое и неприкосновенное
место в его душе, место, где обитала прекрасная парикмахерша, было истоптано и
загажено.
- И что же? - спросил он растерянно, - Что из этого следует?
- Леонард... Я, конечно, дебил, я это знаю... Папа с мамой крепко выпили перед
тем, как меня зачать... Они мне сами говорили. Я мутант, не совсем человек. Если
говорить точнее, то я и не человек вовсе. Нет во мне ничего святого. Честно тебе
признаюсь. Нет ни жалости, ни сочувствия... Нет, что делать... Мутант. С виду вроде
человек, а загляни ко мне в мозги - отшатнешься в ужасе. Вот я смотрю на тебя,
улыбаюсь, слова какие-то, не задумываясь, произношу, а знаешь, что у меня перед
глазами... Сказать? Я вижу, как из твоего вспоротого горла кровь хлещет... Вижу, как
заливает она твой красивый галстук, как закатываются твои глаза, изо рта язык
выпирает... Как ты ногами сучишь на этом полу... Вот ты из нормальных, скажи, у вас,
у людей, такое бывает?
Анцыферов молчал, глядя на Неклясова и делая над собой невероятные усилия,
чтобы не вскочить и не броситься бежать от этого чудовища.
- Еще вопрос, - печально проговорил Неклясов, опустив глаза, чтобы не
видеть залитого кровью Анцыферова, не видеть, как сереет его обескровленное
умирающее лицо. - У меня есть один знакомый корреспонденток... Ничего так
парнишка, шустрый, на хорошем счету в своей газете... Я иногда ему информацию
подбрасываю... Для криминальной хроники... Так вот, ты знаешь, сколько он возьмет за
то, чтобы напечатать статью о тебе и твоей преступной любви? Со снимками, между
прочим... Я же мутант, Леонард, я дебил, и обладаю чрезвычайно испорченной
нравственностью... И предусмотрительностью. И осторожностью. Есть снимки, Леонард,
есть. И потом, знаешь... Я знаком с одним фотографом, который насобачился делать
всякие фокусы со снимками... Берет из какого-нибудь вонючего зарубежного
журнальчика снимочек, такой, что страшнее не бывает. То мужик на бабе, то баба
на мужике... И впечатывает в них физиономии своих приятелей и приятельниц...
Результат просто потрясающий. Я как-то подбросил ему твои фотки, и, конечно,
фотки твоей девочки... Леонард, ты не поверишь... Что-то потрясающее... Хочешь
посмотреть? - Неклясов, не ожидая ответа, сунул руку в карман, вынул несколько
снимков размером с открытку и протянул Анцыферову.
Тот, поколебавшись, взял, и Неклясов с улыбкой заметил, как дрогнула рука
бывшего прокурора. Анцыферов смотрел на снимки - и ничего не отражалось на его
лице, никаких чувств. Можно было только заметить, как смертельно побледнел
Анцыферов. Молча, не проронив ни слова, ни звука, он посмотрел все снимки,
аккуратно сложил их и протянул Неклясову, - Зачем они мне? - рассмеялся тот. -
Они тебе нужнее. Дарю.
- А негативы?
- Негативы у меня.
- Отдашь?
- При одном условии...
- Ну?
- Ерхов. И тогда не будет статьи со снимками.
- Хорошо, - сказал Анцыферов. - Пусть будет по-твоему.
- Когда все закончится благополучно, - проговорил Неклясов, - я куплю тебе
билет в Патайю. И пусть там тебя массируют ихние тайки, пока ты окончательно не
придешь в себя.
- Спасибо, - кивнул Анцыферов. - Большое спасибо.
Анцыферов поднялся и чуть пошатывающейся походкой направился в глубину
зала. Прежде чем свернуть в свой коридорчик, оглянулся. Неклясов сидел на месте
- черное пальто до пят, полы лежали на полу, из-под них поблескивали
остроносенькие черненькие туфельки. Вовчик улыбался. Издали, как-то
преувеличенно четко Анцыферов отметил поблескивающие белые зубы.
Войдя в свой кабинет, он заперся и поступил так, как поступал чрезвычайно
редко. Не колеблясь, все делая неспешно и безостановочно, открыл сейф, вынул
бутылку коньяка какого-то французского разлива, диким, вульгарным способом,
ударяя ладонью по донышку, вышиб пробку, налил полный стакан и медленно выпил до
дна. Потом поставил бутылку на место, чуть прикрыв горлышко пробкой, закрыл
сейф, но не запер, имея где-то в глубине своего организма утешительную мысль о
том, чего он ещё раз наполнит этот тонкий стакан и выпьет его вот так же,
большими свободными глотками, как пьют воду в жару.
В дверь кто-то поскребся, и Анцыферов, поднявшись, тут же её открыл, не
спрашивая, кто там его решил потревожить. Едва услышав тихое поскребывание, он
сразу догадался - бывшая юная парикмахерша, ныне не менее юная кассирша Леночка,
единственная его утеха и отрада в многотрудных делах и тяжких испытаниях. Иногда
таких вот девочек показывают в телевизионных заставках - в тот неуловимо
короткий трепетный момент, когда перед съемкой на пляже операторы пудрят им
нежными кисточками загорелые ягодицы.
Леночка прошла к столу, взяла стакан, понюхала, поставила на место.
- Это он тебя достал? - она кивнула в сторону зала.
- Угу, - кивнул Анцыферов. - Он.
- Хочешь, я его убью? - спросила Леночка, садясь в кресло.
- Хочу.
- Готова.
- Я тоже.
- Я даже знаю как, - Леночка смотрела на Анцыферова исподлобья, и
твердость её слов можно было истолковать как явную шутку, готовность в самом
деле поступить жестко, как предварительный сговор. И охотное, легкое согласие
Анцыферова тоже можно было истолковать как угодно.
- Как? - спросил он.
- Взорвать вместе с машиной.
- Хороший способ, - кивнул Анцыферов, поднимаясь и подходя к сейфу. -
Надежный, следов не оставляет, наносит существенный материальный ущерб... И все
можно объяснить неосторожным обращением со взрывчаткой.
- Я даже знаю, как можно её подложить.
- Интересно, - Анцыферов опять наполнил свой стакан.
- Не пей весь, - сказала Леночка. - Оставь мне половину, - садясь, она так
поддернула коротковатую юбчонку, что Анцыферов просто не мог не увидеть розовых
её трусиков, и сердце его тяжело дрогнуло, сбилось с ритма, - Я напрошусь, чтобы
он меня подбросил куда-нибудь... Сяду на заднее сиденье... И пока будем ехать,
оставлю у него в машине между спинкой и сиденьем какую-нибудь штуковину. Она там
хорошо поместится.
- Откуда ты знаешь?
- С прокурором общаюсь... Общее направление мыслей - криминальное, уголовно
наказуемое... Как-то ехала с ним, рука сама собой нырнула в это пространство... Ведь
твоя рука ныряет от времени в то или иное пространство? - улыбнулась Леночка, и
сердце бедного Анцыферова опять сбилось с привычного ритма. - Вот и моя нырнула.
Между спинкой и сидением.
- Тебе опасно так долго общаться с прокурором.
- Что делать... Некоторым прокурорам тоже опасно общаться со мной...
- Я заметил, что прокурорам, даже бывшим, вообще опасно общаться с кем бы
то ни было. - Анцыферов снова выпил коньяку. Как и просила Леночка, половину
оставил, и она не заставила себя ждать.
- Твое здоровье, Леня, - сказала она и, сделав небольшой глоток, поставила
стакан на стол. - Я, конечно, в этих делах соображаю мало, но здравый смысл
иногда меня посещает.
- Что он подсказывает тебе сейчас?
- Его надо убирать. Срочно.
- Похоже на то, - согласился Анцыферов.
- Я не шутила, - Леночка поднялась и направилась к двери.
- Ты о чем?
- Сегодня, здесь, сейчас... - Она улыбнулась от двери. - Дальше будет ещё
хуже, Леня. Как бы тебе не вернуться в те места...
- Он тоже меня об этом предупредил.
- Значит, решение принято? У нас с тобой?
- Будем считать, что мы согласовали позиции, - осторожно ответил
Анцыферов.
- Долго зреешь, Леня, - жестковато ответила Леночка и вышла из кабинета.
Анцыферов поднялся, запер за ней дверь и, вернувшись к столу, допил
коньяк. После этого набрал номер Пафнутьева, а едва услышал его голос, тут же
положил трубку. Не мог он сейчас звонить Пафнутьеву, не имел права. Это было
смертельно опасно для него же, Анцыферова. Это было равнозначно тому, что он
просто подписывал себе приговор.
Промаявшись несколько часов, Анцыферов позвонил Пафнутьеву уже после
обеда, после трех часов. Ни на что не надеясь, ничего не желая, просто
подчиняясь чувству вины, смутному ощущению - звонить надо, иначе будет плохо. Не
ему плохо, а плохо вообще, в мире.
И опять судьба не дала Анцыферову поблажки, не позволила отступить,
промолчать, слинять не позволила - Пафнутьев оказался на месте и поднял трубку
после первого же звонка.
- Да! - закричал он с непонятной дурной радостью. - Слушаю вас
внимательно! - казалось, он давно ждал звонка в полной уверенности, что ему
сообщат что-то радостное.
- Паша? - спросил Анцыферов, хотя прекрасно узнал, с кем говорит. Голос
Пафнутьева, его бывшего подчиненного, нельзя было спутать ни с каким другим.
- Да, Леонард! Это я! - Пафнутьев тоже сразу узнал Анцыферова.
- Как поживаешь?
- Очень хорошо! - не задумываясь ответил Пафнутьев.
- Здоровье? Самочувствие?
- Прекрасно! - орал Пафнутьев, сбивая Анцыферова с толку, тот никак не мог
перейти к главному, к тому, из-за чего и позвонил. - А у тебя?
- И у меня, - кисло ответил Анцыферов.
- Скажи мне, Леонард... Давно собираюсь спросить... Давно меня это тревожит...
Как Леночка?
- Паша, - решился наконец Анцыферов. - Паша... Неклясов знает адрес твоей
служебной квартиры. И я об этом сообщаю... Это все, что я могу для тебя сделать...
- Ты ему сообщил? - напористо спросил Пафнутьев все тем же тоном, хотя
радости в его голосе резко поубавилось.
- Да, Паша... От меня он узнал.
- Зачем ты это сделал?
- Так уж получилось... Жизнь, Паша, это...
- Я знаю, что такое жизнь, Леонард. Я, видишь ли, сам немного иногда вижу...
Объяснять мне, что такое жизнь, не надо. Скажи лучше - как понимать?
- Ты ведешь дело Бильдина, общаешься с Ерховым... Ты немного знаком с
методами Неклясова?
- Немного, - Значит, мне нечего объяснить.
- Вон ты как, - озадаченно проговорил Пафнутьев. - Но это... Твое мужское
достоинство при тебе?
- Похоже, при мне... Хотя до сих пор хочется время от времени в этом
убеждаться.
- Тогда привет юной парикмахерше.
- Спасибо... Лена больше не стрижет, она у меня кассиром работает.
- Значит, все равно стрижет! - уверенно заявил Пафнутьев. - Но теперь уже
зелененькие, а?
- Можно и так сказать, - уныло согласился Анцыферов, чувствуя тягостность
и от выпитого коньяка, от которого он начал уже трезветь, а это состояние всегда
ему было особенно неприятно, и от бестолковости разговора, в котором Пафнутьев
куражился, злился и поддевал, как в былые времена. - Я тебе немного помог, Паша?
- Ты помог Неклясову. А меня угробил.
- Ну... Так уж угробил...
- Когда сообщил Вовчику адрес? - жестко спросил Пафнутьев.
- Сегодня утром.
- Посмотри на свои золотые часы, Леонард! Сколько они показывают?
- Четвертый час.
- Ты дал Неклясову на проведение операции не меньше пяти часов. Правильно?
- Где-то так, - вяло проговорил Анцыферов. - Где-то так...
- А после этого спрашиваешь, сильно ли ты мне помог? Плывешь, Леонард,
плывешь. Лагеря тебя не закалили. Хотя с некоторыми это случается. И раньше ты
был слабаком, и сейчас им остался...
- Если бы я сказал тебе об этом раньше, он бы меня убил.
- Леонард! - вскричал Пафнутьев. - Ты дурак. Ты круглый дурак. Я бы просто
устроил небольшую автомобильную аварию, его роскошный "мерседес" нечаянно
столкнулся бы с мусороуборщиком. Гаишники всех бы задержали на несколько часов,
Ерхов за это время переселился бы в другое место...
- Вообще-то да, - согласился Анцыферов. - Я как-то не подумал...
- Да ты никогда не думал! Ты только думательные позы принимал! Как мне
жаль, как мне её жаль! - простонал Пафнутьев.
- Кого?
- Леночку, твою юную кассиршу. С кем ей приходится жизнь коротать! Бедное
дитя!
- Может быть, ты скрасишь её существование? - с обидой спросил Анцыферов.
- Интересное предложение... Не ожидал... Я подумаю.
И Пафнутьев положил трубку. И тут же набрал номер служебной квартиры, где
залечивал раны Ерхов, где он в тишине и безопасности давал свои показания. Номер
не отвечал. Пафнутьев позвонил снова, чтобы исключить всякую случайность и знать
наверняка, что звонит он туда, куда требуется. Нет, все правильно. Длинные,
безответные гудки были ответом. Положив трубку, он тяжело обмяк в кресле. Ему
все стало ясно. Неклясов нанес удар, Ерхов мертв. Суда не будет. Неклясов
остается на свободе, и все начинается сначала.
- Отошли в предание притоны, - нараспев произнес Пафнутьев слова старой,
забытой песенки, которая в молодости казалась ему чрезвычайно смелой и
крамольной. - Кортики, погоны, ордена... Но не подчиняется законам трижды
разведенная жена... Кортики, погоны, ордена, - со вздохом повторил Пафнутьев и
опустил лицо в ладони.
Все получилось, состоялось, сбылось, как хотелось. Неклясов был нервен,
возбужден и радостен. Быстрой, легкой походкой, едва касаясь земли своими
маленькими, остренькими туфельками, опережая собственное длиннополое пальто,
которое развевалось где-то сзади и едва поспевало за ним, с непокрытой головой и
развевающимися небогатыми светлыми волосенками вышел он из подъезда, откуда
только что, за секунду до этого, два его амбала выволокли бледного Ерхова. Он
был ещё в бинтах и после перевязки пребывал в тошнотворном состоянии. Но был,
вот он, живой и подлый, предавший и выболтавший.
Ерхова с разгона вбросили на заднее сиденье "мерседеса", охранники зажали
его с двух сторон, а Неклясов расположился на переднем сиденье, в последний
момент подобрав полы и захлопнув за собой дверцу "мерседеса". Захлопнул легко,
небрежно, этаким бросающим жестом руки. И откинулся на спинку сиденья. И весело,
шало, обнажив беленькие свои зубки, взглянул в зеркало на поникшего Ерхова. И
вздохнул облегченно, и уронил руки на колени, обнажив белоснежные манжеты.
Выглянув из черных рукавов пальто, они создали в машине какое-то траурное
настроение. Так оно и было, так и было, это понимали все, прежде всего сам
Ерхов. Полуприкрыв глаза, он привалился к одному из охранников, не в силах уже
выпрямиться.
- Здравствуй, Славик! - бодро приветствовал его Неклясов. - Давно не
виделись, а?
- Давно, - прошептал Ерхов. - С тех пор как вы бросили меня истекать
кровью в ресторане и слиняли, как подлые твари.
- Не надо так, Славик, не надо. Мы исправимся. Веришь?
- Верю...
- Мы теперь будем уделять тебе очень много времени, мы уделим тебе все
наше время без остатка... Веришь?
- Верю...
- Поехали, - Неклясов вытянул вперед тощую, слегка искореженную болезнью
ладошку, обнажив на секунду золотой браслет "ролекса". Любил Неклясов роскошь и
по наивности своей, глубинному невежеству полагал, что такие вот вещи
подтверждают власть и вызывают уважение. И был прав, да, он был прав, потому что
люди, окружавшие его, тоже стремились к таким же вещам, тоже мечтали о них и
преклонялись перед теми, кто этими вещами обладал.
Было дело, как-то вошел Неклясов в лавку на Кипре, в столичном городе
Никосии. Долго ходил вдоль витрин, посверкивающих золотом, настолько долго, что
хозяин, заподозрив неладное, нажал невидимую кнопочку и вызвал в зал ещё двоих
сотрудников откуда-то из глубин помещения. А Неклясов, пройдоха, вор и бандюга,
все это видел, все понимал и усмехался тому, что сейчас произойдет. Хозяин
попытался было обратиться к нему на нескольких языках, а он только усмехнулся,
смотрел устало и, наконец, произнес единственную фразу:
- Моя твоя не понимает, иди к такой-то матери...
Но хозяин понял, побледнел от оскорбления и отошел к кассе. А Неклясов
остановился, наконец, у самой дорогой вещицы, у швейцарских часов "ролекс" с
золотым браслетом и золотым корпусом. И молча ткнул пальцем - хочу, дескать.
Хозяин не осмелился ослушаться, покорно подошел к витрине, щелкнул замочком,
снял с полки часы и протянул странному посетителю. Стояла жара, остров задыхался
от зноя, улицы были пусты и раскалены солнцем так, что плиты тротуара жгли
сквозь подошву. И никого, никого больше в лавке не было. Неклясов примерил часы,
повертел рукой - браслет подошел. И, не снимая их, он вынул из кармана пачку
долларов, отсчитал прямо на подоконник десять тысяч, хотя стоили они где-то
десять с половиной, и, сделав небрежный жест рукой, вышел в слепящий жар
Средиземноморья.
Получилось красиво, и он любил рассказывать об этом случае, подвыпив, а
приятели хотя и знали историю наизусть, каждый раз слушали с неподдельным
интересом, прикидывая, как бы и самим в будущем совершить нечто подобное.
- Как здоровье, Славик? - обернулся Неклясов к Ерхову, который все так же
полулежал на заднем сиденье.
- Спасибо, Вовчик, хорошо...
- Говорят, новые друзья появились?
Ерхов промолчал.
Машина выехала из опасного для Неклясова квартала и углубилась в городские
окраины. Теперь найти его будет непросто. Да и хватятся Ерхова тоже не сию
минуту, если, конечно, Анцыферов не продаст. А он не продаст, решил Неклясов. И
трусоват, и повязан. Как он может продать, если сам же и назвал адрес... Теперь
Анцышка завяз навсегда, усмехнулся Неклясов. Он мог отмыться от взятки, даже от
ресторанных своих дел, но вот от этого... Ни перед кем не отмоется и ни от чего не
отвертится.
- Как поживает друг Пафнутьев? - неожиданно прервал Неклясов собственные
мысли, снова повернувшись к Ерхову.
- Спасибо, хорошо, - ответил тот механически, даже не вдумываясь в вопрос
и не пытаясь вспомнить, кто такой Пафнутьев.
- Часто встречались?
- Как придется, - ответил Ерхов, опять не в полной мере сознавая, о чем
идет речь.
- Говорят, скоро суд? - спросил Неклясов.
- Я не судья...
- Знаю, - рассмеялся Неклясов. - По тебе видно. Теперь я судья. Мне и
процесс проводить, и приговор выносить, и исполнять приговор... Верно?
- Как скажешь, Вовчик, - Ерхову больше всего хотелось, видимо, просто
прилечь и замолчать. По всему было видно, что чувствовал он себя неважно, каждую
секунду мог потерять сознание. Злая напористость Неклясова слегка взбадривала,
но он тут же закрывал глаза и голова его клонилось к мощному плечу охранника.
- А знаешь, гнездышко-то наше разорили, - опять обернулся к нему Неклясов.
- Нет уж у нас прежнего гнездышка.
- Новое будет, - обронил Ерхов, едва шевеля губами.
- Правильно мыслишь, молодец! - одобрил Неклясов, - Умница. Ты всегда был
сообразительным. Гнездышко у нас будет, но вот тебя, суки, там уже никто не
увидит.
- Это хорошо...
- Я тоже так думаю.
- Кончать будете? - Ерхов задал первый вопрос за все время, пока Неклясов
со своими амбалами взламывали дверь, брали его под руки, волокли по лестничным
переходам, за все время поездки в машине.
- - Обязательно! - радостно ответил Неклясов. - А нам иначе нельзя. Ну,
посоветуй, как поступить? Ты уже столько наговорил, столько наболтал дурным
своим языком, что поставил нас перед необходимостью... Я читал твои показания,
следователь давал читать... У тебя, Славик, хорошая память, все запомнил, обо мне
мнение имеешь, к хорошей жизни стремишься... Твои стремления осуществятся очень
скоро, получишь хорошую жизнь, не здесь, правда, не на земле, но это уже
досадные и ненужные подробности.
- Подзалетишь, Вовчик...
- Конечно! - с ещё большей уверенностью воскликнул Неклясов. - Конечно, я
на этом сгорю синим пламенем! Но разве ты не заметил, сучий потрох, что именно к
этому я и стремлюсь?! А? Я же дебил, - Неклясов опять заговорил на любимую свою
тему. Видно, терзали его болезни, понимал, что даже при хорошем уходе жить ему
оставалось не очень много. - Хочется напоследок немного расслабиться, чтобы
ребятам было о чем поговорить после моей смерти, чтоб хоть немного у них, хоть
что-нибудь в памяти осталось...
- Останется, - прошептал чуть слышно Ерхов.
Действия Неклясова всегда поражали какой-то болезненностью, изощренной
выдумкой. И отрезанные уши, и девочки, похищенные чуть ли не из детского сада -
он фотографировал их голыми, с голыми мужиками... От этих фотографий мамаши с ума
сходили. То, что он затеял с Ерховым, тоже выдавало натуру не просто преступную,
а больную. Ему мало было пристрелить оказавшегося слишком разговорчивым Ерхова,
хотелось остаться в памяти хотя бы своих же соратников. Его болезненность делала
поступки непредсказуемыми, и предугадать действия Неклясова, принять какие-то
упреждающие меры было совершенно невозможно.
- Как поживает наш друг Бильдин? - неожиданно спросил Неклясов у одного из
охранников.
- Выздоравливает... Иногда появляется на службе... Руководит банком, - хмыкнул
амбал, сидевший рядом с Ерховым.
- Новые уши не выросли?
- Показались Только... Маленькие такие, розовенькие, нежные... Но подрастают.
Уже пушок на них появился.
- Слышишь, Славик? - рассмеялся Неклясов. - Ты вот срезал банкиру уши, а
они опять растут... Придется опять срезать, а?
- Это уже без меня...
- Думаешь, не сможем?
- Научитесь, освоите... Дело нехитрое... Были бы уши.
- Ох, Славик, как мне не хочется с тобой расставаться.
- Ничего, - обронил Ерхов. - Ненадолго...
- Да? - резко обернулся к нему Неклясов. - Это как понимать?
- Да вот так и понимай. Сам же видишь, никак мы с тобой не расстанемся
надолго... Вот и опять свиделись. И опять встретимся... Здесь ли, там ли...
- Разберемся, - прервал неприятный разговор Неклясов. - Так... Ближе к делу...
Этот, как его... Анцышка... Ты понял, да? - Неклясов, не оборачиваясь, обратился к
одному из амбалов.
- Все будет по плану, Вовчик.
- Не промахнись... Чтобы все было именно по плану. И судья, Осоргин его
фамилия... Славик очень хочет его повидать... Может быть, немного не те условия,
может быть, немного преждевременно, но я думаю, нас простят, а, ребята?
- Куда им деваться, - равнодушно произнес охранник. - Простят.
- А поймут?
- И поймут, - так же спокойно, почти сонно произнес он. - Чего тут
понимать? Жить-то хочется всем. И Славику вот тоже хочется. Хоть и нашла его
бандитская пуля, но умелые руки хирурга спасли непутевую жизнь... Ненадолго, но
спасли. Поймут, - охранник вернулся к своей мысли. - Не дураки.
- Время! - предупредил Неклясов. - Чтобы все было до минуты. Ясно? Пять
минут ожидания - и вся затея летит к чертям. Дуем из города, в городе находиться
нельзя. Важно пораньше выскочить, а то через полчаса Пафнутьев уже будет знать о
том, что его лучший друг куда-то делся... Нужно побыстрее проскочить гаишные
посты. Останови здесь, - Неклясов положил ладонь на колено водителя. - Прижмись
к обочине.
Неклясов проследил, чтобы все машины, которые шли за ними, проскочили
мимо. Теперь сзади дорога была свободной - это убедило его в том, что хвоста
нет.
- Выходи, - сказал он одному из амбалов, который сидел с правой стороны. -
Пять часов - очень хорошее время... Это уже сумерки, начинает темнеть... Будет очень
красиво... Мне нравится, когда красиво... А тебе, Славик?
Ерхов не ответил. То ли он заснул, то ли потерял сознание от слабости и
перенесенных волнений.
- Растолкать? - спросил амбал.
- Не надо, - великодушно махнул рукой Неклясов. - Пусть спит, ему нужно
набираться сил... Не можем же мы привезти полутруп... Он нужен нам сильным, молодым
и здоровым... Правильно? - Неклясов засмеялся, но амбал лишь выдавил из себя
кислую улыбку. Похоже, предстоящее и для него было крутоватым.
Около часа на средней скорости "мерседес" шел по трассе, потом свернул на
боковую дорогу. Еще через пятнадцать минут въехал в лес, хороший чистый лес с
мощными соснами, изредка перемежающимися ельником, березняком. Видимо, водитель
был здесь не первый раз, потому что все ехали молча, о дороге не говорили,
повороты не уточняли. Закончился асфальт, и "мерседес" мягко свернул на
заснеженную грунтовую дорогу.
От перенесенных волнений Неклясов притомился, возбуждение, охватившее его
в начале поездки, прошло, и он дремал, откинувшись на спинку сидения. Молчали и
остальные - водитель, охранник на заднем сиденье и Ерхов, который, похоже, был
даже рад этой передышке. Каждое слово давалось ему с трудом, он все время зябко
ежился, стараясь поплотнее завернуться в куртку, которую ему в последний момент,
выводя из пафнутьевской тайной квартиры, набросили охранники. Не из жалости, а
чтобы не вызвать подозрений у соседей.
Наконец, выехав на небольшую поляну, машина остановилась. Сосны, стоящие
вокруг, гудели на весеннем ветру, кричали птицы, потревоженные нежданными
гостями. Неклясов опустил стекло и молча, полуприкрыв глаза, смотрел наружу.
Непонятно было - то ли он не понимает, куда приехал, то ли вспоминает, зачем
приехал. Но и водитель, и амбал на заднем сиденье, прекрасно знали, чем кончится
это его сумеречное состояние, чем обернется недолгое забытье - вспышкой энергии,
внезапной, кратковременной и болезненной.
Неклясов замедленно открыл дверцу, подобрав длинные полы черного пальто,
вышел на снег, прошелся до ближайшей сосны, проваливаясь остроносыми туфельками
в похрустывающий, подмерзший снег. Подойдя к стволу вплотную, он уперся в него
руками, выглядевшими на мощной коре сосны особенно маленькими и даже чуть ли не
фиолетовыми от холода. Неклясов стоял, опустив голову, и смотрел себе под ноги.
Вряд ли он колебался, он никогда не отступал от задуманного, даже когда вдруг
выяснялось, что затея дурная, опасная, обречена на провал. В таких случаях
Неклясов повторял услышанное где-то слова Наполеона о том, что главное -
ввязаться в бой, а там будет видно. Слова нравились ему безрассудной дурью,
освященные именем известного человека, они звучали убедительно, в них
чувствовался непреодолимый соблазн.
Оттолкнувшись от ствола, Неклясов подошел к машине, и только тогда из неё
вышел водитель и амбал, охранявший Ерхова на заднем сиденье.
- Приехали, - сказал Неклясов. - Явились - не запылились... Как он там?
Живой?
- В порядке. Глазками моргает.
- Это хорошо, - Неклясов посмотрел на свои часы, сверкнувшие на закатном
зимнем солнце красноватым бликом, - Три с гаком, - сказал он. - Через час начнут
прибывать гости. Пора начинать подготовку.
- Ничего не отменяется? - спросил водитель.
Неклясов вдруг так резко, с такой ненавистью взглянул на него, что тот
поспешил тут же повернуться к машине, к багажнику и завозился, завозился вокруг
него суматошно и бестолково. Откинув крышку, водитель вынул складной дачный
столик, несколько низких стульчиков с брезентовыми сидениями. Сложив все это на
снег у машины, он вопросительно посмотрел на Неклясова.
- Вот здесь, - сказал тот, указав кривым пальцем на льдистую площадку
метрах в десяти от сосны, у которой только что стоял, приходя в себя после
дороги. - А? - повернулся он с вопросом к амбалу, на все смотревшему не то
недовольным взглядом, не то попросту сонным.
- Годится, - одобрил тот. - Вполне... И видно все хорошо, и безопасно...
- И убедительно! - рассмеялся Неклясов. Ерхов все это время оставался в
машине. Заглянув к нему, Неклясов убедился, что тот спит, забившись в дальний
угол. Воротник его солдатской куртки был поднят, шапка надвинута на глаза, руки
поглубже втянуты в рукава.
- Отдыхай, дорогой, - пробормотал Неклясов, отходя. - Тебе сегодня
предстоит небольшая, но очень ответственная работа.
Водитель тем временем установил перед сосной столик, убедился, что он не
шатается, не скользит по льдистой поверхности подмерзшего снега. Два стульчика
уместились вдоль длинной стороны стола, по одному стулу - у коротких сторон.
Видимо, знакомый с предстоящими событиями, водитель поставил боковые стульчики
не прямо к столу, а как-то боком, с таким расчетом, что люди, севшие на них,
окажутся лицом к сосне.
- Как? - спросил он, закончив.
- Порядок, - кивнул Неклясов. - Сойдет. - Я вот только думаю, не
придвинуть ли все это ближе к сосне? - он обернулся к сонному амбалу.
- Не стоит, - ответил тот. - Мало ли...
- Ладно, - согласился Неклясов. - На твою ответственность.
- Здесь не больше семи-восьми метров.
- А я бы и в трех метрах расположился, - Неклясов вопросительно взглянул
на помощника.
- Нельзя, - тот покачал головой. - Испугаются, обгорят, разбегутся...
Пока они разговаривали, водитель не вмешивался, занятый своими хлопотами.
Он вынул из багажника большую, литровую бутылку "Абсолюта", четыре хрустальных
стакана, все это расположил на столике. Потом принес уже нарезанную свиную
вырезку, баночку с хреном, напротив каждого стульчика аккуратно, с соблюдением
всех требований сервировки, поставил небольшие тарелочки, с правой стороны от
каждой положил по ножу, с левой - вилки. И ножи, и вилки были изысканных
ресторанных форм, скорее всего, и взятые напрокат в каком-нибудь ресторане, а
если попытаться дознаться, то, скорее всего, у того же Леонарда.
- Может, рановато? - спросил водитель.
- Накрывай, - сказал Неклясов. - На холоде не пропадет. Даже лучше будет...
И водка остынет, и мясо, и приправа... У нас сегодня холодный стол... Горячего и без
того хватит.
Он отошел в сторону и побрел между соснами, четко выделяясь в своем черном
пальто на белом снегу. Иногда Неклясов прислонялся спиной к стволу, поднимал
голову, втягивал тонкими, бледными ноздрями холодный воздух, и лицо его было
непривычно печальным, чуть ли не одухотворенным. Видимо, давние воспоминания
посетили его, о тех временах, когда не был он ещё самым крутым бандитом города,
не был таким богатым, злым и больным. В лучах закатного солнца по соснам яркими
искорками вспыхивали белки, почуявшие весну, прыгали, бесшумно проносясь по
ветвям. Глядя на них, Неклясов с горечью убедился, что только одна мысль и
пришла ему в голову:
"А ведь совершенно трезвые белки-то... Иначе шустрости поубавилось бы у
них..."
Вернувшись к месту стоянки, он увидел, что у машины нервно расхаживает
Анцыферов. Неклясов и вернулся, услышав шум приближающейся машины.
- Как понимать, Вовчик! - воскликнул Анцыферов, увидев Неклясова среди
сосен. - Что происходит?
- Здравствуй, Леонард! - Неклясов протянул руку и улыбнулся широко и
радушно. - Рад приветствовать тебя, дорогой друг! Располагайся, обживайся,
наслаждайся!
- Что происходит? - нервно повторил Анцыферов. Впрочем, последнее время он
все события воспринимал нервно, возбужденно, с какой-то пристальной
подозрительностью. - Меня хватают твои бандиты, волокут в машину, куда-то везут,
я оказываюсь в лесу... Здесь ты разгуливаешь весь в черном...
- Преувеличиваешь, Леонард. Никто тебя не хватал, никуда не запихивал...
Посмотри на себя... Одет, обут, при шляпе, в перчатках... Значит, дали тебе
возможность собраться, поцеловать в ушко любимую женщину... Пригласили в машину...
Ты знаешь, сколько это стоит - доставить тебя за город, в лес, к накрытому
столу? Тысяч двести, не меньше. Я же с тебя не требую денег... И прошу только об
одном... Раздели со мной этот часок, поприсутствуй на моем празднике... Выпей со
мной рюмку водки... И все, Леонард! И все! И мы снова с тобой рука об руку идем по
жизни, помогая друг другу, выручая, подставляя локоть в трудный момент...
- Ну, ты даешь, Вовчик! - недоверчиво проговорил Анцыферов.
- Посмотри, вот мои ребята уже стол приготовили, как говорится, поляну
накрыли... Еще кое-что найдется.
- Так вот для чего тебе посуда понадобилась! - озаренно воскликнул
Анцыферов.
- Конечно, Леонард! Конечно!
Да, Неклясов был не очень образован, совершенно невоспитан, но обладал
каким-то звериным чутьем, обостренным криминальной жизнью, болезнью,
непроходящей озлобленностью - да, и озлобленность придает мышлению тонкость и
проницательность. Все это позволяло ему без труда общаться с людьми, куда более
начитанными и просвещенными, более того, он умел их одурачить, обвести вокруг
пальца, выставить на посмешище.
Анцыферов подошел к столу, окинул его взглядом, убедился, что все
достаточно достойно, и хотел было высказать свое мнение Неклясову, но тот уже
шел навстречу ещё одной машине. Когда она остановилась, Анцыферов с удивлением
увидел в ней судью Осоргина.
- Жора, - протянул он озадаченно, и, осознав необычность происходящего.
Одно дело - он, бывший прокурор, а ныне владелец ресторана, оказавшийся в одной
компании с воровским авторитетом, но чтобы здесь появился судья, причем тот
самый, который вынес постановление об освобождении Неклясова из-под стражи,
судья, которому предстояло рассматривать уголовное дело Неклясова...
Осоргин вышел из машины, быстро оглянулся по сторонам. Заметил Анцыферова,
узнал, замер на месте. Был он худ, высок, сед, строен и напоминал вышедшего в
отставку полковника. Седые колючие брови, под ними такие же колючие глаза,
небольшие, голубые, быстрые. Решив, что единственный человек, который его
достоин и с которым он может перекинуться словом, это Анцыферов, Осоргин
направился к нему, решительно, даже с какой-то непримиримостью. На Неклясова,
который шагнул было навстречу, он даже не посмотрел.
- Здравствуй, Жора! - пропел Анцыферов, освоившись быстрее, он чувствовал
даже некоторое превосходство перед возбужденным, разгневанным Осоргиным, - Как
поживаешь?
- Значит так, Леонард, - Осоргин подошел к Анцыферову, взял его под локоть
и повел в сторону. - Я не знаю, как ты здесь оказался, но меня попросту
похитили. Ты понял? Я - похищенный.
- С чем тебя и поздравляю! - рассмеялся Анцыферов. Ему сразу стало легко и
непринужденно, поскольку нашелся человек, гораздо более перепуганный.
- Леонард, я заявляю официально... Я - похищенный! - повторял Осоргин, не
сознавая комичности такого определения. - Меня силой запихнули в машину и
привезли сюда. Представляешь? Я выходил из суда на обед... Ты знаешь, где я
обедаю, у нас небольшое кафе почти напротив. Когда я спустился по ступенькам,
внизу остановилась машина. Водитель ко мне обратился с каким-то вопросом, и пока
я соображал, что к чему, два каких-то... Не знаю, как их и назвать...
- Два амбала, - подсказал подошедший Неклясов.
- Совершенно верно! - покосился Осоргин в сторону Неклясова. - Подходят
два амбала, берут меня под белы руки, усаживают в машину, дверца хлоп - и мы
поехали.
- Ты успел вовремя! - рассмеялся Анцыферов. - Мы ещё не начинали, - он
кивнул в сторону накрытого стола, на котором к этому времени появились куски
копченой полупрозрачной рыбы, темная, матовая приземистая бутылка коньяка с
замысловатыми золотыми надписями.
- Но представляешь мое положение?! - прошипел Осоргин. - Ты представляешь,
что меня ждет?
- Тебя ждет прекрасная выпивка и закуска, - сказал Неклясов, похлопав
судью по плечу. - Не дрейфь, Жора, не пропадем.
Осоргин дернул плечом, будто на него села какая-то тварь, и покосился на
Неклясова с неподдельной опаской.
- Напрасно ты так, Жора, - сказал Неклясов. - Компания у нас подбирается
неплохая даже с профессиональной точки зрения. Смотри... Прокурор есть, преступник
на месте... Как ты думаешь, я сойду за преступника? Судья прибыл, народные
заседатели стол накрывают... Не хватает только адвоката, но и он вот-вот подъедет...
А? - Неклясов расхохотался, взглянув на оцепеневшего от изумления Осоргина - тот
только сейчас понял назначение каждого гостя и самого хозяина.
- Я не понимаю, - сказал он растерянно. - Я сразу должен...
- Если хочешь сразу, давай, - Неклясов сделал приглашающий жест к столу.
- Нет-нет, вы меня не правильно поняли, Владимир Аркадьевич...
- Называй меня Вовчиком, - Неклясов доверительно похлопал судью по плечу.
- Я так больше привык. - Вот когда приговор будешь зачитывать, можно и
Владимиром Аркадьевичем, а пока - Вовчик... Заметано?
- Право, не знаю, - Осоргин задыхался в дружеских жестах, словах, улыбках,
похлопываниях, беспомощно оглядывался по сторонам, словно искал, кто бы спас его
и избавил от этого человека. И он совсем растерялся, пошел красно-бледными
пятнами, когда увидел, что один из тех, кто привез его сюда, один из амбалов
Неклясова, сидит в машине и, свесив ноги из распахнутой дверцы, без устали
фотографирует его беседу с Неклясовым и Анцыферовым. - Нас снимают? - повернулся
он к Неклясову.
- Еще нет... Пока оставляют на занимаемых должностях. Но могут и снять, -
Простите, но...
- Шучу, - Неклясов доверительно приник к Осоргину, и в этот момент опять
раздался ещё слышный щелчок фотоаппарата. - Простите, должен вас оставить... Едут
гости, я должен их поприветствовать... Кстати, это уже последняя машина, -
Неклясов показал на "жигуленок", который, переваливаясь с боку на бок,
приближался к поляне. - Вы пока беседуйте, - и Неклясов быстрой, возбужденной
походкой, в развевающемся пальто, в длинном до колен белоснежном шарфе зашагал к
остановившейся машине.
Осоргин проводил его взглядом, повернулся к Анцыферову и вопросительно
уставился на него.
- Жора, минут двадцать назад я оглядывался по сторонам с таким же
выражением, какое сейчас написано на твоей физиономии. Я тоже ничего не понимаю.
Но смирился с происходящим и попросту жду, когда нас пригласят к столу. И больше
ни о чем не хочу думать.
- Да, Леонард, тебе хорошо...
- Конечно, мне хорошо! - раздраженно подхватил Анцыферов, - Изгнанный,
проклятый, неприкасаемый... А ты ведь чистенький, весь при исполнении, весь в
надеждах на продвижение по службе... Мне легче. А тебе тяжелей. Но скажи мне,
пожалуйста, кто выпустил Неклясова из-под стражи? Кто взял у него подписку о
невыезде?
- Видишь ли, Леонард...
- Ответь на мой вопрос... Кто?
- Я. Ну и что?
- Ничего. Больше вопросов нет. И на все твои последующие недоумения я
отвечаю коротко - не знаю. Меня привезли точно так же, как и тебя. И привезли
ещё кого-то... Мне, например, сейчас интересно - кто следующий? Потому что
компания подбирается довольно странная... Смотри... Это Бильдин.
Да, из машины вышел бледный как снег, такой же серый и, похоже, такой же
холодный от ужаса... Бильдин. Человек, который прославился в городе тем, что ему
отрезали уши, требуя денег.
Выбираясь из машины, он пошатнулся, Неклясов подхватил его под локоть,
помог стать на ноги.
- Не ожидали? - радушно улыбнулся он, заглядывая в глаза полумертвому
банкиру.
- Что вы решили отрезать на этот раз? - спросил тот, справившись с
неожиданностью.
- Ха! - расхохотался Неклясов. - Ну, ты даешь! Молоток парень! Одобряю.
- Так что же? - настаивал Бильдин.
- На этот раз мы решили ничего не отрезать... На этот раз мы пришивать
будем.
- О Боже! - Бильдин, кажется, упал бы навзничь, если бы Неклясов снова не
подхватил его.
- Шучу! - поспешил исправить он свою оплошность. - Шутка, понимаешь? Милая
такая, непосредственная, немного наивная шутка... Ну? - он похлопал Бильдина по
щекам. - Уже лучше?
Скрывая отсутствие ушей, Бильдин отпустил длинные волосы, оказавшиеся, на
его счастье, достаточно густыми, да ещё и вьющимися. Когда он, откинувшись
назад, чуть было не упал на снег, а Неклясов подхватил его, волосы обнажили
место, где когда-то росли уши, и Анцыферов, увидев это, невольно содрогнулся. Но
Бильдин уже взял себя в руки, а когда заметил Анцыферова и стоящего рядом
Осоргина, снова чуть было не потерял сознание.
- Как... - прошептал он. - Как.., вы - одна банда?
- Конечно! - весело согласился Неклясов. - Теперь и ты будешь с нами...
Крещение прошел, испытание выдержал... Будем работать вместе, дорогой.
- Лучше ещё что-нибудь отрежьте, - слабо улыбнулся Бильдин посеревшими
губами.
- За этим дело не станет! Только скажи, дорогой, что тебе мешает жить? Тут
же и оттяпаем, не сходя с места, как говорится!
- Шучу, - ответил Бильдин словечком Неклясова. - Шутка, понял?
- Понял! - охотно согласился Неклясов. - Теперь, дорогой, побеседуй, будь
добр, с ребятами, - он показал на Анцыферова и Осоргина, которые оцепенело
наблюдали за ними. - О жизни, о женщинах... Леонард много чего о них знает
занятного... Он поделится. А мне нужно отдать последние распоряжения... И тогда
начнем.
- Что начнем? - остановился Бильдин.
- Веселиться, - ответил Неклясов, обернувшись на ходу. И Бильдину ничего
не оставалось, как побрести к поджидавшим его бывшему прокурору и действующему
судье.
За это время сгустились сумерки, окутали стволы сосен, а темнеющая
невдалеке за оврагом стена елей казалась какой-то зовущей, манящей, словно там
происходило в эти минуты что-то важное, что-то такое, чего ты долго ждал и уже
не надеялся увидеть. Верхушки сосен гудели над головами, там вверху был ветер,
уже почти весенний ветер.
Сбившиеся в кучу Анцыферов, Бильдин и Осоргин изредка перебрасывались
незначащими словами, глядя на продолжавшуюся суету неклясовских парней. Стол был
уже готов, сам Неклясов, как черная птица в своем распахнутом пальто, неслышно
проносился от "мерседеса" к другим машинам, что-то говорил парням и, наконец,
как бы взмахнув черным большим крылом, как бы всколыхнув воздух, остановился
перед своими гостями.
- Ну что, дорогие, - произнес Неклясов с какой-то вульгарно прозвучавшей
светскостью. - Прошу к столу!
- Спасибо, я не голоден! - быстро ответил Осоргин, опять проявив нечто
полковничье - проговорил заготовленные слова. Похоже, он ждал этих слов, этого
приглашения и выкрикнул свой ответ скорее для Анцыферова и Бильдина, чтобы
убедить их в том, что с Неклясовым у него дружбы нет, что хотя и отпустил он его
под подписку, но сделал это по долгу службы, в полном соответствии с
законодательством, а уж никак не по дружбе.
- А разве я спросил, голоден ли ты? - удивился Неклясов. - Я предложил
подойти к столу, чтобы не стоять посреди поляны, чтобы не обдували тебя холодные
ветра... Чтобы сказать, наконец, зачем ты здесь... Неужели неинтересно?
- Нет! - опять быстро ответил Осоргин.
- Ладно, Жора, - Анцыферов взял его за локоть. - Хватит выкобениваться...
Пошли тяпнем по маленькой.
Бильдин молчал. Он решил, что для его достоинства молчание будет наиболее
уместным, и оказался прав. Осоргин не стал возражать, когда Анцыферов потащил
его к столу, чуть упирался, правда, как невеста после свадьбы, когда жених вот
так же под локоток ведет её в спальню. Бильдин пошел следом - в кожаной куртке с
меховым поднятым воротником, насупленный и съежившийся. Вроде и сам пошел, но
дал понять - подневольно он так поступает, не по своему желанию.
Как бы там ни было, все подошли к накрытому столу, оценили качество
закусок, щедрость хозяина и не могли не отметить - все на высшем уровне, стоил
этот стол никак не меньше миллиона.
- Что-то стало холодать! - весело произнес Неклясов и с силой потер
ладошками одна о другую. - Что бы нас ни связывало, а нас кое-что связывает, что
бы нас ни разъединяло, а нас многое разъединяет... Выпить-то мы можем? - И сам
себе ответил:
- Можем.
И Неклясов щедро наполнил стаканы душистой водкой "Абсолют", настоенной на
смородине.
- За что пить будем? - спросил Анцыферов, первым взяв свой стакан и
подавая пример остальным. Все-таки именно Анцыферов по уровню общения,
раскованности, умению вписаться в компанию, в любое, самое дикое положение явно
превосходил и новоиспеченного банкира Бильдина и почти состарившегося судью
Осоргина. Те ещё пыжились, ворочали желваками, поглядывали друг на друга и на
Неклясова, но, скажите, куда им деваться? Глухой лес, город в пятидесяти
километрах, вокруг бродят неклясовские амбалы, которые за их спинами продолжали
какую-то свою суету, чем-то были заняты, хотя, казалось бы, - чем? Стол накрыт,
гости в сборе... Нет, мелькали в сторонке их тени, слышались иногда негромкие,
сдержанные голоса.
- Выпьем за то, чтобы каждый из нас выполнил свой долг, - произнес
Неклясов лукавые слова. - Перед самими собой, перед своими ближними, друзьями... И
чтобы каждый получил по заслугам.
- Вы себя имеете в виду? - спросил молчавший до сих пор Бильдин.
- Конечно! - не задумываясь, подхватил Неклясов. - И себя тоже. Но ведь не
могу же я пить только за самого себя, верно?
- Будем живы! - воскликнул Анцыферов и, подправив тост Неклясова, слегка
изменив его, вынудил остальных гостей выпить. Водка пошла легко, как бы сама
нырнула в глубины организмов и начала там свою неспешную благотворную
деятельность. Острота положения сгладилась, люди уже не казались столь
несовместимыми, все стали ближе друг к другу, терпимее, благодушнее. Опять же на
ветру простояли больше часа, а стол.., стол сам по себе звал и манил.
Неклясов снова наполнил стаканы, водка в громадной бутылке почти не
убывала, и уже никто не обращал внимания на парня, который время от времени
продолжал фотографировать теплую компанию, а вспышки фотоаппарата гости уже
готовы были принимать чуть ли не за иллюминацию в их честь.
Осоргин, не успевший пообедать в городе и до сих пор протянувший на
утреннем чае с пряником, набросился на роскошную закуску куда охотнее, чем можно
было ожидать. А когда Анцыферов взялся произнести второй тост, никто не
возражал, потому что морозный воздух, гудящие сосны, приятные слова, прекрасная
водка делали свое дело. Даже улыбки замелькали на лицах до того хмурых и
неприступных - улыбнулся Осоргин, что-то сказав Анцыферову, не смог удержаться
от улыбки Бильдин.
- Садитесь, гости дорогие! - спохватился Неклясов. - Что же вы стоите... Я
понимаю, когда стоишь, больше в себя поместится... Но лучше мы потом встанем, у
нас будет повод... - и он первым сел, оказавшись во главе стола. За ним
последовали другие, причем, несмотря на выпитое, никто не осмелился переставить
свой стул, каждый сел там, где стоял. И получилось так, что сторона стола,
обращенная к сосне, оказалась свободной, все сидели лицом к сосне.
- Ну что, Жора, будешь меня судить? - спросил Неклясов Осоргина, который
оказался рядом с ним за столом.
- А как же, - ответил тот с набитым ртом. - Положено.
- За что?
- Судить тебя можно за многое, но доказано, например, то, что ты похитил
вот этого человека, - Осоргин показал на Бильдина, который все ещё молчал, хотя
от других ни в выпивке, ни в закуске не отставал. - Держал в заложниках,
требовал денег, допустил бесчеловечные пытки...
- Есть пытки человечные? - усмехнулся Неклясов.
- Не надо словами играться... Это нетрудно, но для дела бесполезно.
- А о каких пытках речь? - продолжал вести свою линию Неклясов с
неожиданной настойчивостью.
- Ну, знаешь.... Вы же отрезали ему уши, скормили у него на глазах собакам...
Город был потрясен этой жестокостью!
- Я не отрезал ему ушей, - невозмутимо сказал Неклясов. Обернувшись назад,
он что-то сказал своим амбалам и снова повернулся к Осоргину. - У вас есть
доказательства, что именно я отрезал уши?
- Таких доказательств нет... Уши отрезал другой человек, но по твоему
приказанию.
- Уж не этот ли? - Неклясов махнул рукой за спину, и все, оглянувшись,
увидели, как двое парней вели под руки Ерхова. От слабости тот не мог идти сам,
но телохранители управлялись с ним без особого труда.
- Я не знаю его лично, мне трудно судить, - смешался Осоргин, торопясь
прожевать.
- А ты, Эдик, узнаешь этого злодея? - спросил Неклясов у Бильдина.
- Да, это он надо мной поработал.
- Ты на него в обиде?
- Нет, Вовчик, я на тебя в обиде. Это ты сказал ему, что надо делать,
чтобы я отдал деньги... Ты велел бросить мои уши на сковородку, а потом сам отдал
их собаке... И она их сожрала. Из чего я сделал вывод, что той собаке частенько
приходится питаться человечиной, - кажется, из всех только Бильдин сохранил
твердость духа и несмотря на выпитое оставался непримиримым.
- Ты прав, Эдик, - согласился Неклясов. - Собака у нас действительно
кровожадная... Она нам помогает, это наше самое мощное орудие по убеждению
некоторых сомневающихся...
- Да, меня она быстро убедила, - кивнул Бильдин.
Ерхова за время разговора усадили под сосной, руки завели за спину и
связали так, что они обхватывали ствол сзади. Усадили Ерхова на какой-то
сдавленный картонный ящик, и он, сидя на нем, не мог сделать ни одного движения.
Разве что подтянуть к себе ноги или вытянуть.
- А дальше? - спросил Бильдин.
- Хочешь с ним выпить? - усмехнулся Неклясов.
- Никакого желания.
- Но со мной ведь пьешь?
- Вынужден... Опять же за компанию... И потом, знаешь, эта пьянка напоминает
мне обрезание ушей... Если я прав, значит, вот-вот должно появиться что-то вроде
собаки?
- Хм, - Неклясов, кажется, смутился. - Ну, ты даешь, - сказал он, глядя на
Бильдина. - Хороший банкир из тебя получится. Со временем, конечно.
- Если выживу.
- Да, - кивнул Неклясов. - Если выживешь. Смотрите, что получается... Мы уж
говорили об этом, но я снова вернусь к любимой теме... Прокурор у нас есть, судья
есть, преступник есть, - Неклясов показал на привязанного к сосне Ерхова. -
Хочешь быть его адвокатом? - спросил он у Бильдина.
- Защищать человека, который отрезал мне уши?
- Я не предлагаю, спрашиваю... Хочешь или нет?
- Не хочу.
- Слышишь, Славик? - громко крикнул Неклясов, обращаясь уже к Ерхову. -
Никто не хочет тебя защищать. И сам ты не сможешь... Как нам быть?
- Пейте водку, - донеслось от сосны. - Только это вам и осталось.
- Нам ещё кое-что осталось.
- Пейте водку, смелее будете...
- А тут смелости и не надо, - ответил Неклясов, и все почувствовали, что
он заводится. Явно истеричные нотки появились в его голосе, назревал срыв. На
него посмотрели не столько удивленно, сколько настороженно, опасливо.
Обернувшись к своим ребятам, Неклясов махнул рукой и снова повернулся к гостям.
- Значит, говоришь, будет суд? - угрюмо спросил он у Осоргина.
- А как же, Владимир Аркадьевич?! Тут уже ничего не зависит ни от вас, ни
от меня. Машина заработала.
- И все только потому, что этот сучий потрох оказался слишком
разговорчивым? - Неклясов кивнул в сторону Ерхова, который к этому времени почти
скрылся в сумерках и еле выделялся темным пятном у основания сосны.
- Ну, это один из факторов.
- А второй?
- Есть порядок судопроизводства, - попытался было Осоргин смягчить
разговор и уйти в теоретические рассуждения, но Неклясов резко его перебил.
- Второй фактор сидит рядом с тобой, Жора. Этот хмырь безухий, банкир
недоделанный! Он ведь тоже дал показания!
- Показания дали многие...
- Он потерпевший, да? Пострадавший? Любимых ушей лишился, да? И готов
рассказывать об этом до конца жизни, да? Ну что ж, пусть рассказывает до конца
жизни... Ждать осталось недолго.
- Вы хотите сказать, - начал было Бильдин, но Неклясов перебил и его.
- Заткнись. И слушай. И вы все слушайте... Суда не будет. Назову причины,
почему суда не будет, - Неклясов замолчал, глядя, как мимо стола прошел к сосне
его парень, неся в руках чем-то наполненную трехлитровую банку. Прошел и скрылся
в темноте у сосны. Все сидели, почти не видя друг друга, лишь контурами
выделяясь на снегу. - Суда не будет, потому что ты, Жора, откажешься вести
заседание... Из уголовного дела пропадут несколько важных доказательств...
- Как они могут пропасть? - удивился Осоргин.
- Ты их оттуда вытащишь.
- Я? - отшатнулся Осоргин.
- Ну, не я же, - усмехнулся Неклясов. И опять замолчал, провожая взглядом
ещё одного парня, который тоже прошел к сосне. Ветерок, дохнувший в сторону
стола, донес явственный запах бензина. Но стояла тишина, да и Неклясов говорил
нечто совсем уж дикое, и поэтому, наверно, никто не обратил внимания на
передвижения парней, на запах бензина, который становился все сильнее.
- И что же меня заставит так поступить? - нервно спросил Осоргин. - Что
меня заставит?
- А ничто, - Неклясов пренебрежительно махнул рукой. - Сам все сделаешь, и
подсказывать не придется.
- Вы уверены? - Осоргин попытался усмехнуться, но ничего у него не
получилось, улыбка вышла какая-то неуверенная, скорее гримаса, а не улыбка.
- Точно так же уверен, как и в этом недорезанном банкире... Он тоже не
явится на суд. И от всех своих показаний откажется. Напишет заявление, что
следователь сам все придумал, а его попросту заставил подписать. Следователь
яйца ему дверью зажал и давил до тех пор, пока он не подписал.
- Ерхов тоже будет молчать? - спросил Анцыферов. Как бывший прокурор, он
сразу оценил ход мыслей Неклясова, его замысел, и уточнил главное.
- Да, Ерхов будет молчать, как могила, - Неклясов поднялся из-за стола. -
У кого есть спички?
Спички протянул Осоргин, он растерялся больше всех. Остальные
насторожились, дали себе внутреннюю команду сжаться и молчать, а он ещё не
успел. И, вынув спички, протянул коробок Неклясову.
- Спасибо, - сказал тот, улыбаясь. - Ты мне очень помог, Жора. Очень тебе
благодарен. Сейчас верну, - подойдя к сосне и остановившись в двух метрах,
Неклясов чиркнул спичкой и, не дожидаясь, пока она разгорится, бросил. И в туже
секунду у сосны с гулом вспыхнуло пламя. Все, сидевшие за столом, оцепенели от
ужаса - в центре пламени судорожно дергался человек. И молча, самое страшное
было в том, что он не произносил ни звука, молча извивался в огне всем телом.
Анцыферов вскочил первым, подбежал и только тогда понял, почему молчит
охваченный пламенем Ерхов - его рот был плотно перетянут широкой липкой лентой.
Глаза его метались, умоляли, тело извивалось в огне, но лента не позволяла ему
даже открыть рот.
Анцыферов остановился в пяти метрах, рядом стоял Бильдин. Осоргин остался
за столом, он не в силах был подняться. Но едва Анцыферов сделал шаг вперед,
непроизвольный шаг, чтобы попытаться прекратить это мучение, как на его пути тут
же оказался один из амбалов. Второй стоял рядом с Бильдиным. Не отрываясь, все
смотрели на пылающего человека, не в силах произнести ни слова, не в силах
сделать ни шага. Жутковатое оцепенение охватило всех.
Неклясов медленно подошел к столу, похлопал Осоргина по плечу, как бы
предлагая ему очнуться.
- Твои спички, Жора, - он протянул коробок. - Большое спасибо, ты мне
очень помог. Без тебя я бы не знал, что и делать, пришлось бы все отложить...
В воздухе запахло паленой шерстью, жареным мясом, над поляной стоял настой
ужаса. Огонь продолжал бушевать у основания сосны, Ерхова уже невозможно было
узнать. Лента на его лице обгорела, но он уже не произносил ни звука. Только
ноги его непроизвольно ещё некоторое время продолжали дергаться с какой-то
затухающей ритмичностью. Снег у сосны растаял, и только когда под ноги
Анцыферову подтекла черная вода, несущая на себе хвойные иголки, он сделал шаг
назад, потом ещё один, вернулся к столу. В горячем свете костра бутылки
"Абсолюта" посверкивали красноватыми бликами. Анцыферов налил себе полный стакан
водки и, стараясь не оглядываться назад, выпил. И тут же рядом, с грохотом
опрокинув стол, упал без сознания Осоргин.
Неклясов подошел к Бильдину и остановился рядом, не отводя взгляда от
Ерхова. Тот уже не двигался, да и не было уже Ерхова - вместо лица можно было
различить только черную головешку.
- Я прав? - спросил Неклясов.
- Прав, - кивнул Бильдин, глядя на черную скорченную человеческую фигуру,
которая продолжала гореть. От неё поднималась густая копоть. - Суда не будет... Но
ты перешел границу, Вовчик... Скорее всего, тебя тоже не будет.
- Ха! - усмехнулся Неклясов. - А меня и так уже нет. То, что ты видишь
перед собой... Это мертвец. На некоторое время поднялся из могилы и скоро опять
уйдет.
- Скорей бы, - вздохнул Бильдин и, не оглядываясь на Неклясова, подошел к
опрокинутому столу, поднял Осоргина, усадил его на шаткий дачный стульчик.
- Машины поданы, гости дорогие! - раздался откуда-то из темноты гнусавый
голос Неклясова. - Вас доставят домой, каждый получит по бутылке водки и легкую
закуску. Мне кажется, что, вернувшись домой, вы захотите пропустить ещё
стаканчик-другой... Это так по-человечески понятно... Приятного вечера! Надеюсь,
никого из вас не постигнет судьба бедного Славика. Я очень на это надеюсь. -
Неклясов нащупал в снегу упавшую бутылку водки, отвинтил крышку, нашел чей-то
стакан и, наполнив его, выпил. - Мир праху твоему, Славик. Скоро увидимся.
Пафнутьев обладал странной особенностью - он радовался любой погоде. Если,
конечно, была возможность эту погоду заметить, увидеть, рассмотреть не торопясь
и без помех. Идет дождь, ливень, гроза - очень хорошо. Стоит жара, каких свет не
видел, и женские каблучки по самые пятки тонут в горячем асфальте - прекрасно.
Валит снег такой, что не видно светофоров - лучше ничего не бывает. Мороз за
двадцать - опять хорошо. Оттепель, все течет, машины ходят по оси в воде, дороги
затоплены, мосты снесены, старики со старухами сидят на крышах и смотрят в ясное
небо, поджидая вертолеты, - просто здорово.
И в этот день была примерно такая же оттепель. В конце февраля, когда её
никто не ждал, а синоптики упорно обещали легкие, но постоянные заморозки,
началось потепление. И Пафнутьев брел по лужам, подставляя под несильное солнце
свою истосковавшуюся по теплу физиономию. В душе его тоже что-то радостно
посверкивало, нежно попискивало, а запах подтаявшего снега и разогретой на
солнце коры деревьев обещал скорое тепло и почти забытые душевные волнения.
Память, решительно отодвинув в сторону ящики с уголовными делами, подсовывала,
казалось бы, навсегда забытые взгляды, бестолковые слова, которые тем не менее
ломали судьбы, трепетные лица, которые тоже, выясняется, хранятся до сих пор в
каких-то потайных щелях сознания...
Пафнутьев медленно, не нарушая внутреннего благостного равновесия, прошел
по прокуренному коридору прокуратуры, с кем-то поздоровался, кого-то выслушал,
но все это было просто колебание воздуха, не затрагивающее ни души, ни ума.
В кабинете он, не глядя, бросил куртку на вешалку, беретку, портфель
вообще запустил в кресло и тяжело опустился на свой стул.
- Разрешите? - на пороге стоял Дубовик, и его пылающий нос был, как
никогда, свеж и ярок.
- А вам, собственно, кого?
- Тебя, Паша, - ответил Дубовик, причем ничто не изменилось ни в его
голосе, ни в выражении лица, ни в цвете носа, хотя как раз нос первым откликался
на шутки, обиды, на всякие неожиданности, которые со следователями все-таки
случаются чаще, чем с прочими людьми.
- Садись, рассказывай, - обронил Пафнутьев и приготовился слушать,
подперев щеки кулаками.
- Неклясов погиб, - сказал Дубовик.
- Что? - нежное состояние души мгновенно покинуло Пафнутьева.
- Его "мерседес" взорвался вчера вечером.
- Вместе с Вовчиком?
- Да, вместе с Вовчиком. Мы не стали тебя тревожить на ночь глядя, но было
суетно.
- Так, - Пафнутьеву требовалось время, чтобы осознать услышанное. - Так...
Он вчера выкрал Ерхова...
- Да, - кивнул Дубовик и, подойдя к столу, присел сбоку. - Ерхов тоже
погиб.
- Что с ним? Взорвался вместе с Неклясовым?
- Нет, Ерхов сгорел. Вернее, его сожгли. Вывезли в лес и сожгли.
- Кто?
- Неклясов со своими ребятами. Это было целое представление... Неклясов
вывез в лес не только Ерхова, но и Осоргина, Анцыферова, Бильдина... Устроил
пикник, все хорошо поддали...
- А меня не позвал, - огорченно сказал Пафнутьев. - Вот так всегда... Одним
все, другим ничего... Ты тоже там был?
- Нет, Паша... Меня тоже не позвали... Да нам с тобой там и делать-то особенно
нечего было... Без нас управились, все у них получилось.
Выпили бутылку "Абсолюта", потом Ерхова облили бензином и подожгли.
- Кричал?
- Нет, они ему рот лентой залепили. Пафнутьев задавал бестолковые вопросы
вовсе не потому, что ему хотелось пошутить над услышанным, вовсе нет.
Случившееся настолько выбило его из привычного состояния, что ему просто
требовалось время, чтобы понять то, о чем рассказывал Дубовик.
- А чем объяснить состав гостей? Анцыферов, Бильдин, Осоргин?
- Вовчик собрал тех, кто мог участвовать в суде, кто мог дать показания,
вынести приговор...
- И Анцыфка?
- Что-то он знает о Вовчике, и тот решил, что и ему не помешает
присутствовать.
- Откуда стало известно?
- Анцыферов позвонил... И обо всем рассказал. Твой телефон не отвечал...
- Да, я отключил его, - ответил Пафнутьев смущенно. - Устал чертовски.
- Бывает, - кивнул Дубовик с таким выражением, будто знал, о чем идет
речь, - И жена Бильдина позвонила... Кстати, его в психушку увезли.
- Что с ним?
- Паша, ну как что... Сначала мужику уши отрезали, едва выжил, в лес
вывезли, на глазах человека сожгли... Да ещё пожелали, чтобы и с ним такое не
случилось... Скажи, после всего этого он даст показания в суде?
- Я бы не дал, - сказал Пафнутьев. - А что Анцыферов?
- Пьяный валяется. А едва протрезвеет, снова за бутылку... Хороший коньяк
пьет... Если б водку пил, уже б помер. Леночку, говорит, жалко... Плачет и опять
пьет.
- Какая Леночка?
- Юная парикмахерша, - Дубовик покраснел от смущения.
- Осоргин?
- Пишет официальное заявление в прокуратуру. Пишет и рвет, пишет и рвет...
- А рвет-то зачем?
- Не он рвет, его рвет.
- А, - протянул Пафнутьев. - Понятно.
- Написал бумагу, отказался вести судебное заседание, от дела отрекся.
Грозится уйти на пенсию.
- Ему и нельзя теперь, - усмехнулся Пафнутьев. - Он уже не судья, он
участник преступления, свидетель, а может, и потерпевший-Место сожжения нашли?
- Выехала опергруппа.
- Так... Твои соображения?
- Ерхов заговорил... И вот результат. Он знал, на что шел. У них не принято
болтать лишнее.
- На нас понадеялся. На меня... Я оплошал.
- Ты, Паша, не оплошал, ты в порядке. Можешь, конечно, себя упрекать с
точки зрения высшей нравственности, высшей ответственности... Но по делу,
конкретно... Ты чист. Анцыферов продал. Вот он виноват, с какой стороны ни
посмотри.
- Поэтому Неклясов и потащил его в лес. Это была акция устрашения.
- И устранения, - добавил Дубовик.
- Он не только заткнул пасть Бильдину, Леонарду, выключил Осоргина... Он и
своим урок преподал. Вот, дескать, что бывает, когда кто много болтает. Теперь
Неклясов... Что с ним?
- Взрыв произошел около девяти вечера. В городе, недалеко от дома, где он
живет. Машина вдребезги. Особенно задняя часть. Багажник, бензобак, заднее
сиденье... Неклясов сидел сзади... Возвращался из лесу. У него не было шансов. Кара
Господня настигла его почти немедленно...
- Думаешь, Господня?
- После автоматной стрельбы у Анцыфки он не оставлял свой "мерседес" ни на
минуту без надзора. Водитель ночевал в машине. И не имел права выйти из-за руля,
если в машине никого не оставалось. Есть надежные сведения о том, что это
требование выполнялось неукоснительно.
Пафнутьев поднялся, подошел к окну, некоторое время бездумно смотрел на
мокрый карниз, провел пальцами по стеклу, будто снимая с него что-то невидимое,
вернулся к Дубовику.
- Худолей был на месте взрыва?
- Да. По худолеевскому заключению, взрыв полностью соответствует тому, что
прогремел в банке Фердолевского. Одинаковая взрывчатка, сила взрыва, даже
детальки какие-то нашел, металлические...
- Так, - крякнул Пафнутьев. - Это, пожалуй, самое интересное сообщение,
самое важное из всего, что ты рассказал.
- Значит, все-таки третья банда? - спросил Дубовик. - Уж если досталось и
Фердолевскому, и Неклясову...
- Андрей подъехал?
- В приемной.
- Что же не заглянет?
- Я его опередил. Видно, не хочет мешать.
- Деликатный какой-то стал... До неприличия.
- С секретаршей беседует, - Дубовик произнес это даже с укоризной.
Дескать, грешно упрекать человека за такие невинные и вполне объяснимые
слабости. - Ты вот, Паша, давно с секретаршами не знаешься... А напрасно. Это не
самая худшая часть человечества.
- Откуда тебе это известно? - усмехнулся Пафнутьев.
- Известно, - ответил Дубовик, и нос его налился такой силой, такими
жизненными соками, что Пафнутьев испугался - не прогремит ли ещё один взрыв, в
его кабинете.
- Хочешь получить по темечку? - спросил Пафнутьев негромко.
- Хочу, - ответил Дубовик без промедления.
- Тогда слушай... Взрыв у Фердолевского, в машине Неклясова... Если, конечно,
Худолей прав и они действительно одинаковы по силе, характеру и прочим
показателям... Они произведены теми самыми взрывпакетами, которые пропали из нашей
кладовки.
- Из прокуратуры?!
- Да... Из нашей кладовки, - повторил Пафнутьев. - Поэтому, если мы говорим
о появлении в городе новой банды, более крутой и могучей, нежели прочие... То мы
уже знаем адрес этой банды. Или хотя бы её возможности... А?
Дубовик после такого ошарашивающего сообщения повел себя совсем не так,
как ожидал Пафнутьев. Он замолчал и потупился, словно боялся, что по его взгляду
Пафнутьев догадается о чем-то важном.
- Это интересно, - наконец произнес он. - Это наводит на размышления...
- Поделись.
- Чуть позже, Паша, чуть позже. Опасаюсь сбить с толку и тебя и себя.
- Ладно, зрей... В машине Неклясова кто-нибудь уцелел?
- Водитель.
- В каком он состоянии?
- Грустит.
- Не понял? - чуть раздраженно спросил Пафнутьев.
- Печалится... Погиб любимый шеф. Друг, товарищ и брат.
- Значит, ом в порядке?
- Немного в шоке, немного контужен. Но здравость суждений сохранил.
- Где он?
- У Овсова. Хочешь с ним поговорить?
- Только с ним. И ни с кем больше. - Пафнутьев быстро встал, путаясь в
рукавах, натянул на себя куртку и почти вытолкал в дверь Дубовика, который все
пытался о чем-то спросить его, что-то сказать. Но в конце концов, видя, что
начальство торопится, умолк и, понурив голову, побрел в свой кабинет. - Ты в
курсе, что нужно делать? - спросил шагавший сзади Пафнутьев.
- Свести вместе все разрозненные сведения последних событий и попытаться
найти им одно простое и ясное объяснение.
- Ты гений. Дубовик! - воскликнул Пафнутьев.
- Ха! - и Дубовик нырнул в свой кабинет. Следующая дверь вела в приемную,
и, заглянув туда, Пафнутьев увидел Андрея. Тот и в самом деле любезничал с
секретаршей. Девушка была молодая, кудрявая, рыжеватая, и волосы её вокруг
головы располагались, как у одуванчика. К тому же звали её Светой, и Андрей при
виде девушки терял всякое самообладание - то некстати смеялся, то замолкал, то
вот так сидел в углу, вроде бы с газетой, и неотрывно поверх бумаги смотрел на
девушку.
- Света, не слушай его, он врет! - сказал с порога Пафнутьев.
- Он не врет, Павел Николаевич, он молчит... Уж лучше бы врал.
- Да, этот человек не врун, его глаза не лгут, они правдиво говорят, что
их владелец плут! - процитировал Пафнутьев, на ходу прижимая руку поднявшемуся
навстречу Андрею. - Едем, Андрей, едем, - и Пафнутьев, ухватив его за рукав,
потащил к выходу. - Света, забираю этого хитрого молчуна! Прости великодушно.
- Да я счастлива, Павел Николаевич!
- Недавно где-то прочитал, что счастливы бывают только куры, да и то... -
продолжать Пафнутьев не стал и, выйдя в коридор, закрыл за собой дверь. Быстрыми
шагами он прошел по коридору, почти выбежал на крыльцо и, не останавливаясь, не
поджидая отставшего Андрея, зашагал к черной "Волге". Но в последний момент
Андрей успел догнать его, и пока Пафнутьев обходил машину, сел за руль и открыл
начальству дверь.
- К Овсову, - Пафнутьев упал на сиденье и с силой захлопнул дверцу. -
Слышал? Неклясов подорвался.
- Да, весь город об этом говорит.
- Что ещё говорит город?
- Разборки идут... Теперь его боевики должны нанести ответный удар по
Фердолевскому.
- А что, этот взрыв.., работа Фердолевского?
- В этом никто не сомневается, - Андрей вывел машину со двора, свернул
направо и влился в поток транспорта.
- Поговаривают о какой-то третьей банде...
- Вряд ли... Эти ребята не допустят. Они ухе обжились, обосновались,
поделили город и окрестности... Не думаю.
- Банда, - задумчиво протянул Пафнутьев. - Появилась ещё одна банда. Это
совершенно ясно.
Андрей промолчал. Машина въезжала в больничные ворота, и это избавляло его
от необходимости что-то отвечать. Андрей остановился, но Пафнутьев не торопился
выходить. Казалось, какая-то неуверенность охватила его, он словно чего-то ждал
или чего-то опасался.
- Неклясова разнесло, а водитель уцелел, - раздумчиво произнес он.
- Да? - удивился Андрей. - А говорят, машина вдребезги.
- А водитель уцелел, - повторил Пафнутьев. - И прекрасно себя чувствует.
- Вы его допрашивали?
- Вот иду... С духом собираюсь.
- Если прекрасно себя чувствует, то почему он здесь? - Андрей кивнул на
больничное здание.
- Поместили, - неопределенно ответил Пафнутьев. - Вроде контужен, вроде в
шоке...
- А что он может сказать? - спросил Андрей, неотрывно глядя в лобовое
стекло.
- Авось что-нибудь скажет... Поделится воспоминаниями... У них вчера был
напряженный вечер.
- Слышал, - кивнул Андрей.
- Сожгли парня... А жаль, - сочувствующе проговорил Пафнутьев.
- Жаль? - удивился Андрей. - Жаль того, кто людям уши обрезал? Павел
Николаевич, я вас не понимаю! Да пусть они все друг друга сожгут, расстреляют,
взорвут... Вам же легче будет жить!
- Может быть, ты и прав, - проговорил Пафнутьев. - Но все равно жаль
Ерхова... Мы с ним подружились. - И словно услышав все, что ему требовалось,
Пафнутьев, не задерживаясь больше, вышел и зашагал к входу в больницу - к
пологой площадке, по которой поднимались машины "скорой помощи", подвозившие
клиентов - растерзанных, порезанных, взорванных.
Водитель лежал в той самой палате, на том самом месте, где совсем недавно,
всего две-три недели назад, маялся и страдал несчастный Ерхов. Только этот
выглядел здоровее и, похоже, был не столько контужен, сколько испуган
происшедшим. Сожжение их же приятеля Ерхова, ночная езда по пустынному шоссе,
неожиданный взрыв, который превратил в месиво не только заднюю часть мощного
"мерседеса", но и хилого Неклясова - он был просто размазан, растерт по
искореженному металлу.
Пафнутьев узнал его - этот амбал входил совсем недавно в его кабинет
вместе с Неклясовым в качестве телохранителя. Не уберег, значит, не от того
оберегал.
- Привет, - сказал Пафнутьев, придвигая табуретку и усаживаясь у
изголовья, - Как поживаешь?
- Ничего...
- Меня помнишь?
- Помню.
- Что, не уберег Вовчика? Не справился с обязанностями, а?
- Как скажете...
- Поговорим?
- Разные у нас интересы, гражданин начальник, - проворчал детина густым
басом. - О чем говорить? Не о чем.
- У нас одни интересы. Я ищу убийцу Неклясова.
- Зачем он вам?
- Как зачем? - удивился Пафнутьев. - Посадить хочу. Упечь. Подальше,
подольше, поглубже. А тебе не хочется знать, кто Вовчика взорвал?
- Не возражал бы.
- Тебя как зовут? Имя, фамилия?
- Круглов я... Серега Круглов.
- Ну что, Серега Круглов... Будем искать?
- Ну... Коли так... Давайте попробуем.
- Хорошо, - Пафнутьев распрямился, оглянулся по сторонам, словно призывая
в свидетели своей маленькой победы всех присутствующих. Но никого вокруг не
было, и потому восхититься ловкостью Пафнутьева никто не мог. Не очень этим
огорченный, Пафнутьев снова повернулся к лежащему на кровати Круглову. - Скажи
мне, будь добр, Серега Круглов... Почему взорвался ваш "мерседес"?
- Понятия не имею, - на круглом, мясистом, молодом, румяном лице Круглова
появилось выражение искреннего недоумения.
- А почему Неклясова размазало, а ты вот без единой царапины выбрался из
обломков?
- Меня подозреваете?
- Да ну тебя! - в сердцах воскликнул Пафнутьев. - Ты что, дурной, больной,
убогий? Как я могу тебя подозревать, если ты в одной машине с Вовчиком ехал!
- Вообще-то да...
- Давай подробно, шаг за шагом, километр за километром... Ерхова при тебе
сожгли?
- Мое дело машину вести, - уклончиво ответил Круглов, дураком прикинулся.
- Ты видел, как Ерхов синим пламенем пылал?
- Ну? - не то согласился, не то опять ушел в сторону Круглов.
- Слушай, так мы не договоримся. Я же тебя ни в чем не уличаю, ни в чем не
упрекаю... Отвечай по-людски. Задаю вопрос второй раз... Ты видел, как горел Ерхов?
- Ну, - начал было Круглов, но тут же поправился. - Видел, чего ж не
видеть, когда он горел как... Как я не знаю что.
- Кто поджег?
- Судья спички дал, Вовчик чиркнул... Решайте, кто из них.
- А кто поливал бензином?
- Поливали, - ответил Круглов. - Без бензина он бы не загорелся.
- Ты так хитро отвечаешь, что мне сразу все становится ясно - ты ведь
поливал его из банки?
- Откуда вы знаете, что из банки?
- Так вы же её на месте оставили. А на ней отпечатки твоих пальцев. Опять
прошу - давай поговорим!
- Там не только мои...
- Конечно, вы все там расписались... И второй ваш амбал, слинял куда-то...
Куда он может слинять с его ростом? Найдется. Ладно, сожгли, сгорел мужик... Хотя
со своим так поступать... Подловато, Серега, подловато.
- Он заложил всех... Что с ним было делать? Вовчик и предложил... Мы, говорит,
не только его накажем, но и всех остальных к порядку призовем.
- Кого это - остальных?
- Судью того же, который поспешил спички сунуть Вовчику. Безухого банкира,
Анцышку-ресторанщика... Вовчик сказал им... Неприятно, говорит, вот так умирать...
Надеюсь, говорит, что вас такая судьба не постигнет...
- Его самого и постигла, - заметил Пафнутьев.
- Вовчик хорошо умер, - покачал головой Серега. - Он и не понял, что
умирает, не успел ничего понять. Лучше смерти не бывает... Всегда везучим был.
- Ладно, - прервал Пафнутьев. - Завидовать чужому счастью нехорошо, не
будем... Сгорел Ерхов, затих, костер потух, водку выпили... Что дальше?
- Почетных гостей он отправил "жигуленком"... Велел всех по домам развезти...
Они там уделались все, вонь стояла, как в вокзальном туалете... А я с Вовчиком
поехал.
- Ерхова оставили догорать?
- А чего там оставлять? Там уже ничего и не осталось. Никто бы и не
догадался, что это Ерхов... Мало ли по лесам, по полям валяется недогоревших,
недогнивших, всплывших... Одним больше, одним меньше...
- Ладно, оставим пока это. Вы с Вовчиком отъехали последними?
- Он проследил, чтобы все гости отбыли, потом приказал мне с Костей
собрать остатки ужина в один мешок...
- Какие остатки?
- Все, что недоели, недопили, что могло навести на него...
- Куда все дели?
- В мусорный ящик сунули.
- Какой ящик? Где? На какой улице?
Круглов посмотрел на Пафнутьева с нескрываемым сочувствием, даже с
жалостью.
- Вы в самом деле думаете, что там что-то осталось? Нищие, все эти бывшие
учителя, ветераны, герои, защитники отечества... С пяти утра, с ночи ещё
обшаривают все мусорки... Кому-то из них крепко повезло с этим мешком... Неделю
будет питаться и месяц водку пить.
- Да, тут ты, наверно, прав, - согласился Пафнутьев. - Продолжим. Итак, вы
поехали... Дальше.
- А что дальше... Ехали без приключений.
Когда въехали в город, когда до его дома оставалось два квартала... Оно и
бабахнуло.
- Вы ехали без единой остановки? Никуда не заезжали? Нигде Вовчик не
похмелялся, не выходил позвонить?
- А зачем выходить? У него в машине телефон. Хоть в Японию, хоть в
Германию... Не выходя из машины.
- Что, в самом деле приходилось в Японию звонить? - простодушно удивился
Пафнутьев.
- В Японию не знаю, не слышал, к слову сказал... А в Германию он частенько...
Ой, - Круглов прижал ко рту большую ладонь в ссадинах, вымазанную зеленкой. -
Проболтался, дурак набитый.
- Да ладно, - Пафнутьев махнул рукой. - Вовчик на тебя не обидится,
наказывать не станет. Продолжаем вспоминать... Вас кто-нибудь останавливал?
- Вы знаете человека, который может Вовчика остановить?
- Нет, я такого человека не знаю... Хотя нет, вру, знаю. Я его останавливал.
Правда, не один, с помощником, но останавливал.
- Это когда вы нас с оконной решеткой облапошили? Неплохо сработано.
Вовчик неделю бесновался...
- Вспоминаем дорогу... Что-то у вас было в дороге. Была помеха, не может не
быть...
- О! - вдруг воскликнул Круглов и даже приподнялся на подушке. - Точно!
Гаишник нас останавливал. Уже в самом городе. Улицы были пустые, Вовчик любит
быструю езду, мы, конечно, нарушали - и на красный шли, и на желтый... Это было. И
он нас остановил.
- Так, - удовлетворенно проговорил Пафнутьев. - Дальше? Остановил,
потребовал документы? Что-то сказал напутственное? Узнал Вовчика?
- Какой-то он был... Привередливый, - Круглов сморщил лоб так, что толстые
молодые морщины протянулись над его светлыми бровками. - Что-то он все время
хотел... Вовчик не возникал, сидел на заднем сиденье, и я понял, что он там
начинает злиться... Но ему нельзя было в этот вечер возникать... Я протянул гаишнику
пятьдесят тысяч, он не взял... Документы посмотрел, сказал, чтоб я открыл
багажник... А у нас в багажнике уже ничего не было, совершенно, потому что мы за
квартал до этого весь лесной мусор ссыпали в ящик...
- Ты показал ему багажник?
- Показал, отчего же не показать...
- Как это произошло? Ты вышел из машины, вынул ключ...
- Из машины я не выходил, - твердо сказал Круглов. - Вовчик не любит,
когда я из машины выхожу...
- Как же ты показал багажник?
- Я сказал, что, дескать, если хочешь - сам смотри... Там не заперто.
- И из машины не вышел?
- Нет.
- А он?
- Он не поленился, откинул крышку, осмотрел багажник, помню, даже
фонариком присветил... Потом захлопнул, вернул документы и махнул своей палкой...
Валяйте, вопросов больше нет.
- Дальше, - тихо сказал Пафнутьев с таким выражением, будто боялся
вспугнуть удачу, вспугнуть птицу, к которой подкрался совсем близко.
- Мы и поехали. Миновали перекресток, выехали на нашу улицу, свернули... И...
- И? - повторил Пафнутьев.
- Тогда оно и бабахнуло.
Пафнутьев некоторое время внимательно рассматривал незамутненное
раздумьями лицо амбала, бывшего борца, каратиста, боксера, кем-то он ещё был,
вроде даже десантником - перед разговором Пафнутьев навел справки о Сереге
Круглове. Он посмотрел в окно, потом начал рассматривать собственные ладони,
будто пытался что-то прочесть по пересеченным линиям, и, казалось, совсем забыл
о Сереге Круглове. Но вскоре просветленным взглядом посмотрел на него, словно
что-то открылось ему за это время.
- Да, - сказал он беззаботно. - А как выглядел этот гаишник? Старый, в
очках?
- Молодой парень, никаких очков, подтянутый... Еще когда он обходил машину,
к багажнику шел, я подумал - крепкий парнишка...
- Бородатый?
- Да нет же! Пацан! Хотя... - Круглов задумался, помял большое свое лицо
мясистой ладонью, взглянул на Пафнутьева. - Хотя.., знаете... Усы! О! У него
большие такие, пушистые усы! Он, видно, любит их, причесывает, на ночь
косыночкой перетягивает... Есть такие чокнутые.
- Он был один?
- Да, рядом я никого не видел.
- Мотоцикл при нем?
- Вроде был... Да, в стороне стоял мотоцикл с коляской. Сейчас вот вы
спросили, я и вспомнил.
- Он был в форме?
- Конечно! Я бы не остановился, если бы он так, кое в чем... И Вовчик
сказал, останови, не возникай...
- Звание его не помнишь?
- Нет, начальник, слишком много хочешь... Какие-то погоны были, точно были,
но знаете, место сумрачное, только фонарь в стороне, да и то какой-то
худосочный, хилый такой фонарь, мигал все время... Так что о погонах ничего
сказать не могу... А это... - Круглов замер и вдруг посмотрел на Пафнутьева почти с
ужасом, - это... Вы думаете, он устроил этот прибабах?
- Как знать, - ответил Пафнутьев, поднимаясь и сдвигая белую табуретку к
окну. - Как знать...
- Я его найду, падлюку! - проговорил Круг-лов, и только теперь Пафнутьев
увидел, что парень далеко не столь добродушен, каким выглядел минуту назад.
Теперь перед ним был настоящий боец, не зря Неклясов постоянно держал его при
себе. Была в нем какая-то звериная готовность к прыжку. А замедленность, вялость
- это маска, это ненастоящее.
- Ну что? - спросил Андрей, едва Пафнутьев сел в машину. - Поговорили?
- Перебросились парой словечек.
- Что-то долго вы перебрасывались...
- Как получилось, - Пафнутьев беззаботно махнул рукой.
- Но все-таки получилось?
Пафнутьев просто не мог не заметить какую-то непривычную настойчивость
Андрея. Обычно он в разговорах вел себя сдержаннее, понимая, что знания,
которыми обладает начальник, имеют все-таки закрытый характер, не для всех они.
А сейчас вот что-то заставило нарушить эти правила.
- Да, - кивнул Пафнутьев, думая о чем-то своем. - Как выражаются в таких
случаях... Оперативным путем получены важные сведения... Оказывается, бомбу им
подсунули уже по дороге.
- На ходу, что ли? - усмехнулся Андрей, трогая машину с места.
А Пафнутьев, о, этот пройдоха, хитрец и простак почему-то сразу подумал,
что вопрос Андрея довольно глупый, в полном смысле слова глупый. Самого же
Андрея глупым никак не назовешь. А если человек задает глупые вопросы, значит, у
него есть свои причины. Он может, например, прикинуться дураком, может
произнести что-то вынужденно, невольно, не понимая вещей, о которых судит... Но
все это для Андрея не подходило. У него скорее всего была другая причина - ему
хотелось знать результат встречи с Серегой Кругловым. Спросить напрямую он не
мог, не имел права, и вот в меру своего разумения пытался как-то вывести
Пафнутьева на разговор об этой встрече. Так, во всяком случае, понял его сам
Пафнутьев. И подумал:
"Ну что ж, это хорошо, что Андрей начал наконец проявлять интерес к
следовательской работе, хватит ему быть водителем, пора выводить парня на
настоящее дело, задания давать, пусть натаскивается".
- Нет, Андрей, - сказал Пафнутьев, - бомбу Неклясову под зад подсунули не
на ходу, Сделать это чрезвычайно сложно. Мне даже кажется, если уж откровенно,
что вот так на ходу, в закрытый "мерседес", который идет со скоростью сто
километров в час, а то и больше, сунуть под тощую задницу Неклясова бомбу,
причем так, чтобы он этого не заметил... Невозможно. Я могу, конечно, ошибаться, я
часто ошибаюсь, если уж на то пошло, но здесь... Нет, Андрей, боюсь, это слишком
сложная задача для самого ловкого человека, для человека, который владеет
приемами фокусников, картежников, иллюзионистов... Тут даже карманный вор ничего
не сможет сделать, - Пафнутьев нес такую откровенную чушь, что сам готов был
расхохотаться, но слова выскакивали за словами, он продолжал развивать свою
идиотскую мысль, а Андрей, как ни странно, его не перебивал, вслушивался с видом
самым серьезным, проникновенным, будто Пафнутьев и в самом деле делился важной
следственной версией. А тот всего лишь оттолкнулся от допущения, которое сделал
Андрей. Шутливое допущение, провокационное, если уж назвать его точнее.
Пафнутьев охотно его подхватил - то ли от хорошего настроения, то ли из шалости,
которую ещё не вытравили из него годы следственной работы.
- Да, - кивнул, наконец, Андрей. - Действительно, на ходу это сложно.
- Бомбу им подсунули, когда машина стояла. Уже в городе.
- Это как?
- Андрей, я тебя не узнаю, - Пафнутьев передернул плечами уже в легкой
досаде. - Гаишник останавливает машину, проверяет документы, просит открыть
багажник... Водитель, сознавая, что человек он непростой, что Вовчик, который
сидит на заднем сиденье, тоже чреватая личность... Выходить из-за руля не желает.
Иди, говорит он гаишнику, и смотри сам, если тебе так уж хочется. И гаишник
идет, смотрит - что там такое в багажнике находится... А там ничего не находится.
Следы кровавого злодеяния уже уничтожены. Их нет, они в мусорном ящике. И герои
войны вместе с инвалидами и ветеранами успели расхватать недопитые бутылки,
недожеванное мясо и прочую снедь.
- Это ваше допущение?
- Установленные факты, Андрюша.
- А гаишник...
- Круглов хорошо его запомнил. Он описал этого гаишника во всех
подробностях. Так вот, когда машина отъехала, через пять минут прогремел взрыв.
Неклясова разорвало на мелкие злобные кусочки, а водитель отделался испугом.
Все.
- А гаишник?
- Говорит, что это был молодой парень, спортивного покроя, и примету
назвал - усы. Громадные, говорит, у него, пушистые, ухоженные усы. Как у Карла
Маркса борода.
- Сейчас многие с усами... Наверное, из десяти мужиков семеро...
- С усатым гаишником я уже сталкивался - такое у меня ощущение, - медленно
проговорил Пафнутьев.
- Вы его знаете?
- Может быть, и знаю... Он был в банке Фердолевского... За два часа до взрыва.
Там, в банке, тоже запомнили усы... Смотри, что получается... Ты говоришь, что
больше половины мужиков нашего города усатые, правильно?
- Ну?
- Следовательно, к усам все привыкли, и человека, у которого под носом
завелись клочки шерсти, никто не должен замечать. Ведь все усатые. Усы перестали
быть отличительным признаком. Это все равно, что сказать кому-то, что приходил
человек с двумя ушами. Но ведь все люди с двумя ушами, или, скажем, почти все. И
наличие пары ушей не является отличительной приметой. Правильно?
- Ну?
- Перестань нукать. Нехорошо. Некрасиво. Невежливо. Так нельзя.
- Виноват, Павел Николаевич.
- В приличном обществе не нукают. А мы с тобой все-таки приличное
общество.
- Виноват.
- Так вот, продолжаю... Усы - дело привычное, естественно, обыденное. А мне
все говорят - был мужик с усами, был гаишник с усами, был мотоциклист с усами...
- Еще и мотоциклист?
- Который из автомата по ресторану Анцышки полоснул...
- Он тоже усатый? - спросил Андрей.
- Конечно, - твердо ответил Пафнутьев, хотя ни единый свидетель того
происшествия ничего не сказал ему об усах. Но что-то заставило его и автоматчика
занести в ряды усатых.
Движение на дороге было насыщенным, машины неслись так, будто их
владельцам где-то пообещали большой кредит при малых процентах и они очень
боялись опоздать. Андрей напряженно смотрел на дорогу, сцепив зубы, и, кажется,
побледнел от напряжения.
- Вот я и думаю, - продолжал Пафнутьев рассуждать на заданную Андреем
тему. - Вот я и думаю... Что же это за усы такие, если все только о них и говорят?
- И каков же вывод? - усмехнулся Андрей, не отводя взгляда от дороги.
- А вывод простой - это и не усы вовсе.
- Что же это? Брови такие?
- Мочалка, - сказал Пафнутьев, не обращая внимание на подковырку. - Это не
настоящие усы, они накладные. Мочалка, другими словами. Нам не надо искать
усатого гаишника, усатого автоматчика, усатого минера, который посетил заведение
господина Фердолевского. Этот человек гладко выбрит, подтянут, прекрасно владеет
собой, не лишен артистических данных... Я уже сейчас многое о нем мог бы сказать,
я, кажется, вижу его... - Пафнутьев тяжко вздохнул. - И я его найду.
- Подключайте меня, - попросил Андрей.
- Ты уже подключен.
Пафнутьев сошел с машины за квартал до своего дома и медленно побрел по
мокрому асфальту. Солнце уже село, и в городе установились весенние сумерки. Уже
начался март, и оттепель, которая неожиданно свалилась на горожан, грозила
постепенно превратиться в весну. Что-то произошло в воздухе, в атмосфере, что-то
случилось с запахами, с ветрами, что-то сместилось в душах людей - потянуло
весной и захотелось чего-то такого-этакого. А может быть, не захотелось, а
просто вспомнилось то, чем владел когда-то, что не ценил, чем пренебрегал. И
вдруг открылось - оно-то и было в жизни главным, для того-то ты и появился на
этом свете, а нынешняя твоя жизнь... Ну, что это за жизнь... Затянувшееся пребывание
на земле. Это напоминает захмелевшего гостя, которого оставляют переночевать,
чтобы не выгонять на улицу, оставляют, хотя праздник давно кончился, посуда
вымыта, пол протерт, и только неприкаянный и бестолковый гость бродит по
комнатам в ожидании первых трамваев, чтобы тут же выйти и исчезнуть в темноте...
Грустно было Пафнутьеву, и самое грустное в его грусти было то, что не
было для неё никакой видимой причины. Только вот эта оттепель, лиловая полоска
заката да будоражащий гул голых ветвей над головой. И сумятица в душе, ноющая
несильная боль в груди и такое состояние, когда во всем видишь какое-то скрытое,
важное для тебя предзнаменование! И девушка выглянула из-под зонтика, словно
хотела что-то сказать, спросить, напомнить о чем-то, и это вот многозначительное
перемигивание светофоров, и чуть слышное журчание ручья вдоль проезжей части...
Бросив привычный взгляд на свои окна, Пафнутьев с неожиданно возникшей
радостью убедился - светятся. Это хорошо. Значит, будет вечер, будет жизнь. Он
хотел про себя добавить, что будет и любовь, но не добавил, остановил себя, хотя
мыслишка кралась, подползала к сознанию, лукавая и улыбчивая.
Позвонив в дверь, он остался стоять, не торопя Вику лишними звонками.
Вика открыла дверь, убедилась, что на пороге Пафнутьев, и тут же ушла в
комнату, не дожидаясь, пока он войдет, разденется. Когда же он выглянул из
прихожей, она сидела на диване, в халате, закинув ногу на ногу, и смотрела на
него с явной требовательностью. Пафнутьев подмигнул ей, хорошо подмигнул,
сильно, чуть ли не половиной лица. Вика не ответила. И он вернулся в прихожую,
чтобы раздеться и разуться.
- Пафнутьев! - услышал он звенящий голос Вики и понял, что она напряжена,
что ждала его с нетерпением и теперь поторапливает, чтобы не задерживался он в
прихожей, - Пафнутьев... Ты меня любишь?
Пафнутьев повесил куртку, бросил на полку берет, сковырнул с ног туфли,
даже не расшнуровывая, и в носках прошел в комнату. На ходу повесил пиджак на
спинку стула, приспустил галстук, взглянул на Вику протяженно и понимающе.
- Слышал, о чем я спросила?
- Я обдумал твой вопрос, - медленно проговорил Пафнутьев. - И знаешь... И
так прикинул, и этак... И получается, что да. Отвечаю тебе утвердительно, - он
подошел к дивану, сел рядом с Викой, взлохматил её короткие волосы.
- Скажи... А ты и в самом деле смог бы Неклясова живьем в крематорий
отправить? Если бы он не вернул меня домой... А?
- Конечно, - ответил Пафнутьев, но как-то буднично, словно речь шла о
яичнице. Не услышала Вика в его голосе гнева, огня, страсти, заверений.
- Из-за меня? - допытывалась Вика.
- Весна, да? - спросил Пафнутьев. - Одна девушка только что как глянула на
меня из-под зонтика... Не поверишь - содрогнулся. И только тогда дошло - весна.
- Неужели содрогнулся?
- До пяток.
- И пятки содрогнулись?
- По ним прямо изморозь пошла.
- Наверно, хорошая девушка?
- Взглянула хорошо. Саму я, честно говоря, и не рассмотрел... Но ветра гудит
голубой напор, и кто-то глядит на тебя в упор...
- Пафнутьев! - вскричала Вика. - Ты читаешь стихи?!
- И очень часто, - скромно проговорил следователь. - Как тебя увижу, так и
начинаю... И не могу остановиться.
- Пафнутьев!
- Ну?
- Я тебя люблю.
- И правильно делаешь. Ты полюбила настоящего человека, порядочного... Он не
даст тебя в обиду. Опять же взаимностью отвечает... И это.., пить бросил.
- Почти.
- А ты не кори его, ты восхищайся... Почти - это тоже немало, это очень
много, дочь моя, - наставительно произнес Пафнутьев.
- Пафнутьев! Ну что ты за человек?! Ну нечему ты не можешь поговорить со
мной трепетно, страстно, с горящими глазами, чтобы слезы из тебя катились.
- Я очень часто плачу, - тихо проговорил Пафнутьев. - Особенно по ночам...
Когда ты спишь.
- Боже! Отчего?
- От любви, - прошептал Пафнутьев, смущаясь и казнясь.
- Да ну тебя... - Вика резко встала, но как-то радостно, словно сняла с себя
сомнения. Она понимала - не сможет, не станет Пафнутьев говорить ей о любви со
слезами на глазах. И знала - не отступи тогда Неклясов, сжег бы его Пафнутьев в
крематории, не задумываясь о последствиях сжег бы. И всю его банду запихнул бы,
затолкал бы в печи живьем. И это ей было приятно. - Крутые вы ребята, -
произнесла она на ходу. И Пафнутьев понял, кого она имела в виду, - Андрей тоже
не дрогнул, когда жизнь прижала, когда и от него что-то зависело.
- Между прочим, ты знаешь, какая сейчас температура воды на Кипрском
побережье Средиземного моря?
- Понятия не имею.
- Двадцать три градуса.
- Надо же, - вежливо удивился Пафнутьев.
- И меня это вполне устраивает, - с вызовом сказала Вика. - А тебя?
- Лишь бы тебе было хорошо, - ответил Пафнутьев. И добавил:
- Дорогая.
- Паша, смотаемся, а? На недельку? Говорят, это сейчас даже дешевле, чем в
Крым...
- Сегодня уже поздновато, не успеем, - Пафнутьев посмотрел на часы.
- Да ну тебя! Иди умывайся, буду кормить Телефонный звонок раздался
поздним вечером, когда Пафнутьев, сидя на диване, внимательно, через лупу
рассматривал карту Кипра. Ему нравились названия городов - Лимасол, Ларнака,
Пафос...
- Надо же, - пробормотал он. - Город Пафос. Там должны быть неплохие
ресторанчики на берегу моря...
- Паша, разве ты никогда там не бывал?
- Только Пафоса мне и не хватало!
- Совершенно с тобой согласна, - ответила Вика. - Пафоса тебе всегда не
хватало.
И в этот момент раздался звонок. Звонил Шаланда.
- Господи, Шаланда! Ну почему тебе не спится среди ночи? - простонал
Пафнутьев, охваченный дурными предчувствиями.
- Главное, Паша, чтоб тебе и елось, и спалось! - произнес Шаланда с легкой
обидой. - Главное, чтоб тебе снились сны счастливые и безмятежные. А мы уж
побегаем, мы уж попрыгаем, чтоб ничто не потревожило тебя в эту ночь!
- Ну, что там у тебя?
- Ты знаешь, что господин Фердолевский не только банкир, но и бандюга?
- Догадывался.
- А что у него целые склады со жвачкой и прочими материальными ценностями?
- Ишь ты! - восхитился Пафнутьев.
- Так вот, должен тебе, Паша, доложить, что этот самый Фердолевский -
очень хитрый человек.
- Надо же!
- Прямо не знаю, чем тебя и удивить, - проворчал Шаланда, но понял
Пафнутьев по голосу майора, что все-таки есть у того, чем удивить, чем
заинтересовать Пафнутьева в этот вечер.
- Ну, поднатужься уж, удиви!
- Паша.., это... Опять взрыв.
- Где?
- На складах у Фердолевского.
- Горит?
- Очень ярко. Хорошо так горит, светло вокруг... Красиво. Недалеко мотоцикл
стоит... С коляской. Хозяина нет.
- Где же хозяин?
- На складах.
- Тоже горит?
- По-моему, он погорел. Фердолевский со своей бандой окружил склады.
Оттуда нет выхода.
- Но там же и дома, и строения какие-то...
- Он все окружил, Паша. Говорит, знал, что рано или поздно на складе чтото
взорвется. И принял меры. Знаешь, какие меры он принял?
- Не думаю, что он придумал что-то новое, необычное, смелое. Фердолевский,
он и есть Фердолевский... Банкир и пройдоха. Брать может только количеством.
Денег, женщин, товара... Естественно, и количеством охранников.
- Как ты прав, Паша, как прав, - пробормотал Шаланда смятенно. - Ты попал
в самую точку. Он утроил количество охранников, но сделал вид, что сократил их.
- Другими словами, спровоцировал нападение?
- Да, Паша, да.
- А от меня ты чего хочешь?
- Ничего, - Шаланда улыбался широко и безмятежно. Это чувствовалось даже
на расстоянии, даже по его дыханию в телефонную трубку, - Минутка вот выпала
свободная, кругом люди бегают, ловят друг друга, палят из чего только можно
палить, а я смотрю - телефон стоит. Трубку поднял - гудит, работает, значит.
Дай, думаю, позвоню лучшему своему другу, дай, думаю, порадую, душу его усталую
утешу...
- Утешил, - проворчал Пафнутьев. - Ой, Шаланда... Какой ночи ты меня лишил,
какой ночи...
- Не плачь, Паша, не надо... Ты лучше подумай, какую ночку я тебе подарил...
На всю жизнь запомнишь.
- Если выживу.
- Держись меня...
- Ладно, Шаланда... Еду.
Положив трубку, Пафнутьев тут же снова поднял её и набрал номер Андрея -
тот последнее время оставлял "Волгу" у себя во дворе, это было удобно - всегда
легко было вызвать его в случае надобности.
Трубку подняла мать Андрея.
- Павел Николаевич? Ох, а Андрюшеньки нет... Недавно отлучился куда-то... А я
подумала - и ладно... Что же он все вечера дома сидит, нехорошо это...
- А машина на месте? - спросил Пафнутьев.
- На месте, под окном стоит... Какая-то девушка ему позванивает, наверно, к
ней и пошел... Она с час назад и позвонила. Женить его надо, Павел Николаевич,
подсобили бы, а?
- Женим, - заверил Пафнутьев. - Мелочевку немного разбросаю и займусь.
Найдем невесту. Румяную, кудрявую и чтоб при теле была!
- Да ну вас, Павел Николаевич, скажете такое... Они, которые толстые, больно
неряхи... Может, я и ошибаюсь...
- Обсудим, - сказал Пафнутьев. - Извините, тороплюсь.
И положил трубку. Отсутствие Андрея его расстроило, значит, придется
добираться на перекладных.
- Только в городе Пафосе, только в Пафосе мы сможем с тобой провести
нормальную ночь, - проговорила Вика, стоя в дверях.
- Заметано, - крикнул Пафнутьев из прихожей. - Летим в Пафос. Немедленно.
- Собирать чемоданы?
- Купальник не забудь! - и Пафнутьев выскочил за дверь.
Частник подвернулся сразу, правда, запросил пятьдесят тысяч. Но Пафнутьев
не торговался, это была нормальная цена. Учитывая ночное время, мог запросить и
всю сотню.
Место происшествия было заметно издали, пожар получился на славу, весеннее
небо над городом было хорошо подсвечено огненными бликами. Пламя отражалось в
лужах, в окнах домов, в лобовых стеклах машин - почему-то немало машин мчалось
именно в этом направлении.
- Склады горят, - произнес водитель после долгого молчания.
- Знаю, - откликнулся Пафнутьев.
- Теперь рост населения нашего города резко пойдет вверх, - усмехнулся
водитель.
- Это почему же?
- Фердолевский горит... Главный поставщик презервативов... И прочих предметов
интимного быта... Женщины у него надувные, члены всех цветов и размеров... Хочешь -
львиный себе купи, хочешь - ослиный... Говорят, даже была какая-то установка по
отливке членов по образцам... Здорово, да? Муж в командировке, а у тебя точная
копия его хозяйства под подушкой...
- Не может быть! - ужаснулся Пафнутьев.
- А запах слышите? Резиной горелой воняет... Там сейчас все члены
расплавились... Получится один, но очень большой, - расхохотался водитель. - Можно
как памятник ставить...
- Да ну тебя! - отмахнулся Пафнутьев, подавленный странной фантазией
водителя.
- А, что? Вовчика Ленина в центре города спихнули, постамент остался
свободный... Вот на него и установить розовую стеллу... А? Даже справедливо... Такая
стелла и будет олицетворять все наши несбывшиеся надежды, а? Это все, что мы
получили от демократов... Большой, как говорится...
- Стоп! - закричал Пафнутьев. - Вот тебе деньги, дорогой, я выхожу,
большое спасибо, много доволен, до скорой встречи! - и он выскочил из машины, с
силой захлопнув за собой дверцу.
В воздухе действительно сильно тянуло запахом горелой резины. Водитель,
скорее всего, был прав - горели интимные товары Фердолевского. Может быть, это и
неплохо, а то уже у первоклашек в портфелях стали находить все эти розовые
сувениры, друг дружке на день рождения приносят, и что самое дикое - у девчонок
изымают ошалевшие учителя. Они уже с резиновыми болванками спать ложатся, как
раньше с куклами, с невинными пупсиками... Если кто-то сознательно поджег, то
благое дело сделал. Вот ему надо если не памятник, то хотя бы мемориальную доску
при жизни, - закончил Пафнутьев свои рассуждения и увидел в толпе милиционеров
плотную тяжелую фигуру Шаланды.
- Привет, Паша, - Шаланда тоже заметил подходившего Пафнутьева и шагнул
ему навстречу. - Видишь, как полыхает?
- Красиво, - кивнул Пафнутьев. - Фердолевский здесь?
- Где-то прыгал... Очень огорчен. Чуть не плачет.
- Перебьется. Слушай, Шаланда, покажи мне мотоцикл, о котором ты говорил
по телефону.
- А, мотоцикл, - Шаланда искоса глянул на Пафнутьева, но ничего не сказал,
молча направился в темноту. - Пошли, пошли, - раздался его голос, и Пафнутьев
заторопился следом. За поворотом бетонного забора в тени они действительно
увидели невзрачный мотоцикл с коляской. Пафнутьев обошел его со всех сторон,
приложил руку к мотору.
- Еще теплый. Значит, стоит не так уж и долго.
- Знакомый мотоцикл? - спросил Шаланда.
- Нет, впервые вижу... И номера незнакомые... Областные номера... Твои ребята
записали?
- И сфотографировали. Я ещё и пост выставил... Если хозяин подойдет, его тут
же и прищучат.
- Уехать не успеет?
- И об этом подумали. Не заведется.
- Понятно... Твой вывод? Поджог? Замыкание?
- Только поджог. Да ещё и со взрывом.
- Кто-то круто взялся за Фердолевского... Сначала его контора на воздух
взлетела, теперь склад... Как бы с ним самим чего не случилось.
- Случится, - Шаланда произнес это с такой уверенностью, будто только от
него зависело - уцелеет Фердолевский или нет. - Обязательно случится.
- Есть сведения?
- Голова есть на плечах. Этого достаточно, - назидательно произнес
Шаланда, постучав себя кулаком по лбу.
- Голова - это хорошо... А пожарные...
- Да что там пожарные! - Шаланда махнул рукой. - Они только довершили
дело... Там же какой товар? Сигареты, жвачка, водка, презервативы, прочие резинотехнические
изделия определенного пошиба... Когда все это разогрелось, а потом
попало под холодную воду... Утром здесь понадобятся только мусоровозы.
- Пойду посмотрю, - сказал Пафнутьев и шагнул на ярко освещенное
пространство двора. От крыш поднимался пар, копоть, под ногами хлюпала вода,
где-то в темноте переругивались пожарные, неслышными тенями бродили охранники,
подавленные происшедшим - в этом была и их вина, не справились, проморгали.
Перешагивая через ручьи, через брезентовые шланги, твердые от напора воды,
Пафнутьев пересек двор, постоял у ангара с обрушившимся пролетом. Никто не
узнавал его, все были заняты делом, и он без помех передвигался по складу.
Горелой резиной воняло так, что хотелось заткнуть нос, но он поймал себя на том,
что этот запах не кажется ему отвратительным, даже что-то было в нем
привлекательное, как в запахе керосина, гуталина, конского навоза. Хотя
признаваться в том, что эти запахи нравятся, вроде бы и неприлично.
Пафнутьев обратил внимание, что обстановка на складе не столько уж и
безмятежная, как показалось в самом начале. Его неотступно преследовал один из
охранников, потом оказалось, что тот не один, а здание, к которому он
направлялся, окружено - войти в него и выйти незамеченным, скорее всего,
невозможно. Мимо промчался запыхавшийся детина с коротким автоматом, следом за
ним побежал милиционер с пистолетом. Значит, кого-то искали, кого-то пытались
поймать.
Став в тень от распахнутой железной двери и скрывшись на какое-то время от
слепящего пламени пожарища, Пафнутьев получил возможность понаблюдать за
происходящим. Мимо несколько раз пробежал охранник, видимо, тот самый, который
следил за ним. Возле скопления машин с синими мигалками промелькнула фигура
Шаланды - он продолжал исполнять свое дело. Быстро и нервно, в распахнутой
куртке, с непокрытой головой прошел Фердолевский. За ним суетливо пробежали
несколько человек, похоже, из его команды. Подъехали ещё несколько пожарных
машин, но во двор пока не въезжали.
Дождавшись, когда вокруг не было ни одного человека, Пафнутьев
проскользнул в здание. Скорее всего, это была контора. Устойчивый запах
прокуренных коридоров, бумажных залежей, какой-то невытравляемый учрежденческий
дух почувствовался сразу. Он складывается из запахов дешевых духов, которыми
заливают прелые подмышки, из вони окурков, заношенной обуви, недоеденных
бутербродов. Убедившись, что на первом этаже все двери заперты, а скорее всего
даже и заварены, Пафнутьев осторожно поднялся на второй этаж. Лестница была
старая, скрипела под его весом, и он вынужден был смириться с тем, что если в
здании и был кто-либо, то о нем уже, конечно же, знал, лестница своими стонами
всех оповестила - кто-то идет.
Окно в конце прохода выходило как раз в сторону пожара, и поэтому коридор
был освещен зловещими красноватыми сполохами. Пафнутьев медленно двинулся вдоль
коридора, рассудив, что если кто и вынырнет из-за поворота или из двери, он тут
же его увидит. Все двери были, к его удивлению, не заперты. Он заглядывал в них,
но подробно осматривать не мог, и шел дальше. Потом решил применить ещё раз уже
опробованный прием - спрятавшись за распахнутую дверь в тень, он на какое-то
время замер, стараясь не сделать ни единого движения, не скрипнуть доской пола.
Простояв минуту, вторую, он уже готов был двинуться дальше по коридору, но
услышал, все-таки услышал осторожные шаги - в той комнате, до которой он ещё не
успел дойти, кто-то был. Причем там затаился человек, который не хотел, чтобы о
нем знали, это был прячущийся человек, не из тех, кто, грохоча каблуками,
носились сейчас по всем уцелевшим помещениям склада.
Языки пламени, которые до сих пор змеились над крышей соседнего здания,
создавали в коридоре какой-то мечущийся полумрак, в котором трудно было увидеть
что-то ясно и четко. Но Пафнутьев был даже рад этому, в таком неверном свете и
его самого увидеть было невозможно. Коридор был выкрашен масляной краской, её
холод он ощущал ладонями, прижатыми к стене.
Человек в соседней комнате тоже, видимо, замер, тоже прислушивался. Что-то
мешало Пафнутьеву броситься вниз, позвать людей, окружить это небольшое
конторское здание, что-то ему мешало. Он и сам не мог бы, наверно, объяснить
свое ощущение, но у него не возникло чувство опасности. Возможно, это было
ложное состояние, может быть, его смерть находилась в двух шагах, но он
продолжал, затаившись, ждать. Пафнутьев был уже в том возрасте, когда человек
понимает, что ожидание, терпение, молчание - очень сильное оружие. Резкий,
нетерпеливый, поспешный чаще всего терпит поражение. Пафнутьев снова услышал
слабый шорох и догадался - тот, в соседней комнате, моложе его.
Пафнутьев не пошевелился - не исключено, что человек просто вызывает его
на себя, дескать, иди, я здесь, бери меня. Пафнутьев остался стоять в своем
убежище, казалось, надежном и удобном - от света пожарища его прикрывала дверь,
а с другой стороны была глубокая темнота, рассмотреть что-либо за дверью было
совершенно невозможно. И он остался стоять, стараясь даже не переступать с ноги
на ногу. Пафнутьев знал, что стоит ему только перенести тяжесть тела с одной
ноги на другую, как доски под ним тут же скрипнут.
Со стороны двора слышались крики людей, гудели моторы, пожарная машина,
опустошив свой бак, выехала, и на её место тут же протиснулась в узкие ворота
вторая. Но звуки со двора резко отличались от внутренних, еле слышных звуков и
не заглушали их.
И наступил момент, когда Пафнутьев просто вынужден был перестать дышать -
дверь в соседнюю комнату медленно и беззвучно пошла в сторону коридора - кто-то
пытался выйти. Пафнутьев представлял, о чем думает сейчас тот человек, он хочет
знать, кто здесь - случайно забредший охранник, милиционер, пожарник? А может
быть, никого нет, и потому в коридоре стоит такая тишина.
Выигрышность положения Пафнутьева была ещё и в том, что он мог
просматривать коридор, не высовываясь из-за двери. Щель между дверью и рамой
позволяла ему видеть проход до самого конца, тем более, что на фоне светлого
окна можно было различить самое незначительное движение.
И наконец он увидел этого человека - чуть согнувшись вперед, тот шагнул в
пространство коридора. Узнать его было невозможно - на человеке была надета
десантная маска. Таких боевиков показывают по телевизору - на голове вязаная не
то шапка, не то маска с прорезями для глаз. Она хороша тем, что в ней невозможно
увидеть человека, а скрытое лицо всегда вызывает ощущение ужаса, невольно
представляешь под маской не испуганные, растерянные глаза мальчишки, а холодную
физиономию профессионального убийцы. Похолодел Пафнутьев - неужели третья банда?
Неужели Халандовский прав и люди с должностями и удостоверениями подключили
десантников для своих шалостей?
У человека в руках была небольшая сумка на ремне и короткий автомат. Об
автомате Пафнутьев уже был достаточно наслышан, мелькали последнее время
короткие автоматы в том или ином сообщении. Но у человека обе руки были заняты,
он не сможет слишком уж быстро что-то сделать. Для этого ему придется бросать
или сумку, или автомат, или то и другое.
Человек медленно шел в сторону Пафнутьева. Это было, в общем-то, понятно,
он пробирался к темному окну в конце коридора, надеясь, видимо, уйти тем ходом.
На какую-то секунду он оказался совсем рядом с Пафнутьевым, на расстоянии
вытянутой руки, и поза его в это время была настолько соблазнительно
беспомощной, что Пафнутьев не удержался. Чуть подавшись в сторону, оттолкнувшись
от холодной стены, он схватил человека сзади под горло, сразу лишив его
возможности сопротивляться. И тут же, не теряя ни мгновения, второй рукой
сдернул с него маску, этот длинный вязаный чулок с прорезями. Получилось так,
что именно это его движение сразу парализовало человека, но только на секунду,
не больше. С необыкновенной ловкостью он выскользнул из смертельного захвата
сзади под горло, выскользнул вниз, под ноги, что тоже было совершенно
неожиданно. А когда Пафнутьев попытался в темноте нащупать человека, тот уже
успел вскочить и теперь стоял, освещенный полыхающим пламенем из окна.
- Здравствуй, Андрюша, - сказал Пафнутьев почти без удивления.
- Павел Николаевич? - и Андрей бессильно прислонился спиной к стене.
- А матушка твоя сказала, что ты к девушке пошел... Кого-то из нас троих ты
обманул.., или меня, или матушку, или девушку... А может, всех троих?
- Вас я не обманывал.
- Боюсь, Андрюша, что только меня одного. В этот момент с грохотом
распахнулась входная железная дверь и на лестнице раздались частые шаги.
Поднимался явно не один, поднималось не менее пяти человек. Послышались
возбужденные голоса, среди других Пафнутьев услышал надсадный сипловатый голос
Шаланды. Это он вел сюда своих ребят. Видимо, Андрея кто-то заметил раньше - в
окне или на крыше.
- Это за мной, - сказал Андрей. - Недолго музыка играла, - проговорил он,
- недолго фраер танцевал...
На принятие решения у Пафнутьева было всего несколько секунд. Он глянул в
один конец коридора, в другой. С Андреем они явно не успевали добежать ни до
освещенного окна, ни до темного. А кроме того, окна были заперты.
- Быстро сюда, - Пафнутьев затолкал Андрея в первую попавшуюся открытую
дверь, выбросил вслед за ним вязаный чулок с прорезями и оставшуюся на полу
сумку. Автомат Андрей так и не выпустил из рук.
В сумеречном красном свете Пафнутьев рассмотрел стол, стулья, какие-то
шкафы со стеклянными дверцами, в которых плясали отражения пламени - пожар был
как раз напротив окон. В углу он увидел небольшой телевизор. Судя по всему, они
оказались в приемной, тем более что дальше вела обитая черным дерматином дверь.
Голоса шаландовских ребят уже слышались в коридоре - они, видимо, осматривали
все комнаты подряд.
- Похоже, влип я, Павел Николаевич, - Андрей с растерянной улыбкой стоял
посредине комнаты.
Пафнутьев обернулся в сторону коридора, глянул в окно, на Андрея, увидел
собственное красноватое отражение в стеклянной дверце шкафа. Дальше он, не теряя
ни секунды, только действовал. В два прыжка оказался возле розетки, вырвав шнур
из гнезда, схватил телевизор, подбежал к окну и с размаха швырнул в стекла.
Телевизор выломал не очень прочные рамы и вместе с ними рухнул вниз. После
этого Пафнутьев схватил автомат и вышвырнул его в окно, вслед за ним вниз
полетела и вязаная маска. Сумку Пафнутьев забросил на шкаф.
- Сюда! - приказал Пафнутьев Андрею, - К окну!
- Прыгать?
- Сдурел? Становись к окну... Вот здесь рядом со мной... Так... Смотри вниз...
Свешиваемся, ложимся животами на подоконник! Видишь? - громко спросил Пафнутьев.
- Вон он! - и Пафнутьев показал куда-то в темноту.
- Где? - спросил Андрей, не понимая, в чем дело.
А Пафнутьев уже знал, чувствовал, что в дверях стоит Шаланда и с
подозрением смотрит на происходящее.
- Только что выпрыгнул, - сказал Пафнутьев, оборачиваясь. - К забору
побежал!
Шаланда вышел в коридор и, увидев свою команду, заорал:
- Быстро к бетонному забору! Он только что был здесь!
И снова по лестнице застучали каблуки, но теперь уже вниз, к выходу.
Шаланда вошел в приемную, нащупал у двери выключатель, включил свет. Внимательно
осмотрел окно, выглянул наружу, увидел внизу битое стекло, остатки телевизора,
автомат, лежавший прямо на асфальте. После этого повернулся к Пафнутьеву с
Андреем - те были всклокочены, возбуждены, на Шаланду старались не смотреть.
- А ведь он мог и прошить вас, - сказал Шаланда.
- Мог, - кивнул Пафнутьев. - С автоматом был...
- А ты откуда здесь взялся? - спросил Шаланда у Андрея.
- Мы вместе сюда пришли, - ответил за него Пафнутьев. - Если бы не он, не
знаю, чем бы все кончилось.
- Да? - Шаланда внимательно посмотрел на Пафнутьева. - А тебя какие черти
сюда занесли?
- Любопытство, - усмехнулся Пафнутьев, он ещё не был уверен, что затея
удалась. - Я очень любопытный, Шаланда, разве ты не знал?
- Не знаю, насколько ты любопытный, но... - он замолчал и вышел из приемной.
В дверях оглянулся, окинул взглядом Пафнутьева, Андрея, постоял, склонив голову,
но так ничего и не добавил. Осторожно прикрыл дверь, и в коридоре раздались его
тяжелые удаляющиеся шаги. Он, казалось, сознательно старался шагать громче,
убедить Пафнутьева и Андрея, что уходит.
Пафнутьев упал в продавленное кресло, Андрей опустился рядом в такое же
кресло - заеложенное, растресканное, в прожженных пятнах от сигарет.
- Кажется, пронесло, - сказал Пафнутьев.
- Опять вы меня спасли, Павел Николаевич...
- Не знаю вот только зачем...
- Значит, такая у вас судьба.
- У меня?! - вскричал Пафнутьев.
- Ничто не происходит случайно... Все уже задумано, все уже было... Как вы
здесь оказались, Павел Николаевич? Почему вы здесь среди ночи?
- Не знаю... Сдуру.
- Высшие силы прислали вас.
- Какие силы! Мне Шаланда позвонил!
- Но вы могли и не прийти, - мягко сказал Андрей, и в его голосе
прозвучала восточная вкрадчивость.
- Ладно, разберемся с высшими силами, - ответил Пафнутьев, чтобы хоть чтото
ответить.
- Ты скажи мне вот что... Этот пожар... Ты?
Андрей молча кивнул.
- Так... А из автомата по Леонарду?
- Тоже...
- Ни фига себе! И Неклясова взорвал?
- Взорвал, - кивнул Андрей.
- А в банке у Фердолевского?
- Я...
- Что же получается... Ты и есть та третья банда, которую все мы дружно
ловим уже почти полгода?
- Получается, что так, Павел Николаевич, - Андрей сидел в низком кресле,
зажав ладони в коленях, исподлобья глядя на Пафнутьева.
- Где взрывчатку взял?
- В кладовке.
- В нашей кладовке?
- Да... В прокуратуре...
- Ни фига себе...
- Мне кажется, вы догадывались, Павел Николаевич... Вы потому и здесь
оказались, что догадывались... И когда у меня за спиной оказались... Не по голове
ударили, а маску сдернули... Вы знали, кто под маской.
- Ну, ты даешь, Андрюха... А почему без усов?
- Вы же догадались, что они накладные. Когда все стали рассказывать про
усатого злодея, вы так странно на меня посмотрели... Я обмер весь... Но пронесло. Вы
видели усы у меня дома... Они с Нового года остались... Помните, мы как-то заехали
ко мне домой чаю выпить... А на столе лежали усы. Вы подняли их, даже, кажется,
примерили и снова бросили на стол... И я подумал, что вы, наверно, вспомните...
- Вспомнил, - сказал Пафнутьев. - Здесь ты допустил просчет, это была
ошибка.
- Это была не ошибка... Я для вас оставлял след, я знал, что рано или поздно
вы вспомните усы, которые примеряли у меня дома.
- Вспомнил, - опять кивнул Пафнутьев. - Но скажи мне, ради Бога... Зачем
все?
- Мне показалось, что кто-то должен это сделать... Вернее... Мне показалось,
что я должен хоть что-то сделать...
- А я?! - взвился Пафнутьев. - Меня ты уже списал? Полностью?
- Нет, - мягко, даже смиренно произнес Андрей, - Не полностью.
- Но списал?
- Павел Николаевич... Вы же видите, что правосудие бессильно против этих
людей... Вы ничего не могли сделать ни с Неклясовым, ни с Фердолевским... Они в
мертвой зоне правосудия. Ваши снаряды или не долетают, или пролетают у них над
головами. Нужно что-то другое... Нужно, чтоб они постоянно знали - есть третья
сила. И как бы ни были они круты... Под Богом ходят.
Андрей замолчал, прислушиваясь, - по коридору, грохоча каблуками, шел ктото
большой, шумный, даже разгневанный. Дверь распахнулась, и в приемную ввалился
Шаланда.
- Вот, - сказал он, с преувеличенным гневом кладя автомат на стол. -
Бросил, негодник, и дал деру... - Сверху на автомат Шаланда положил вязаную маску.
- А теперь ищи-свищи!
- Не догнали? - спросил Пафнутьев.
- Что? - Шаланда круто повернулся, наклонился вперед, сощурив глаза. - Что
ты сказал, Паша?
- Я спросил, не догнали его твои ребята? Шаланда постоял ещё немного в
такой же гневно-изогнутой позе, потом повернулся, вышел из приемной и с грохотом
захлопнул за собой дверь. И снова послышались его гневные, затихающие шаги.
- Что это он? - спросил Андрей.
- Догадался.
- О чем?
- Обо всем. О третьей банде...
- Не может быть!
- А зачем тогда автомат принес? - улыбнулся Пафнутьев.
- В самом деле, зачем он его принес?
- Чтобы ты отпечатки пальцев стер. А маску брось в огонь. Наверняка на ней
найдутся и твои волосы, и частицы кожи, и реснички... Худолей все это без труда
обнаружит.
- Как же он догадался? - прошептал Андрей. - Шаланда...
- Умный потому что... А знаешь.., эта твоя новая роль... Не безупречна. Если
ты раньше, в прежней своей жизни, все брал на себя, действовал от своего имени,
рисковал только собой... То сейчас ты ведь из-за моей спины выныривал время от
времени... Ты и мной рисковал.
- Это удручает меня больше всего, - прошептал Андрей. - Но я не видел
иного выхода... Я делал все, чтобы обеспечить вам алиби.
- Ты взрывал, полосовал автоматными очередями, поджигал и думал о моем
алиби?! - Пафнутьев вскочил, не в силах сдержать возмущение и восторг. - Ты
поднял на ноги город, а сам мне алиби обеспечивал?
- Да, - медленно протянул Андрей, - не понимая возмущения Пафнутьева.
- О Боже, Боже! - Пафнутьев упал в кресло и, закрыв лицо руками, принялся
завывать и раскачиваться из стороны в сторону. - Как же я напьюсь сегодня! Если
бы только кто-нибудь знал, как я сегодня напьюсь!
- Вы меня прогоните? - тихо спросил Андрей.
- Тебя? - не понял Пафнутьев. - Прогоню? Я могу оставить тебя, если ты
выполнили два условия...
- Выполню.
- Первое... Завтра утром сдашь Худолею оставшуюся взрывчатку. - Пафнутьев
показал на сумку, все ещё лежавшую на шкафу. - А сегодня вечером напьешься
вместе со мной. Один я не смогу.
- Ну что ж... Придется вас выручить в очередной раз.
- О Боже, Боже! - опять завыл Пафнутьев, обхватив голову руками.
1995 г.
Виктор Пронин
Банда 4
"Банда-4" — это продолжение нашумевших романов В. Пронина о следователе
Пафнутьеве, его друзьях и врагах. И снова схватки на грани жизни и смерти и
снова борьба, и победа, когда казалось бы нет уже никаких сил, никакой надежды.
И снова любовь, тяжелая, вымученная, но все-таки выжившая. Она не принесла
Андрею радости и счастья, но дала надежду.
А "банда", захватившая город... С каждым новым романом В. Пронина эти
банды становятся все более ожесточенными, изощренными, неуязвимыми — в полном
соответствии с тем, что мы видим за своими окнами каждый день.
Часть первая.
ВСЕ ОНИ ПОЧЕМУ-ТО УМИРАЛИ...
Не верь, не бойся, не проси.
Народная мудрость 1996 года
Весна наступила ранняя, причем какая-то бурная, самоуверенная, и уже через
несколько дней после первого мартовского потепления по улицам бежали
пружинистые, мускулистые ручьи, а солнце играло в лужах, обещая горожанам все,
чего только они сами могут себе пожелать. На то и весна, чтобы обещать
несбыточное. А того, чего можно добиться легко и просто, никому не хотелось.
Хотелось чего-то из ряда вон — почувствовать себя молодым и встревоженным,
увидеть улыбку на лице встречной красавицы, посетить человека, который давно
тебя ждет и готов принять в любом виде, придешь ли ты с бутылкой водки, или же
ему придется доставать свою, вручишь ли ты букетик жеванной мимозы,
доставленной в город кавказскими беженцами, или раскошелишься на розочку,
которая по цене явно тянет на пенсию средних размеров.
Ручьи бежали по обочинам дорог, посверкивая радужными от бензиновых
разводов бликами, бесстрашно уходили в темноту канализационных люков,
выбирались на поверхность где-то за городом среди заснеженных еще полей и
лесов, ныряли в тяжелые серые сугробы и продолжали, неудержимо продолжали свой
путь к далекой речке, чтобы влиться в нее и исчезнуть в мутных весенних водах,
наполненных щепой, прошлогодними прелыми листьями, а то и жутковатыми какими-то
предметами, которые каждую весну неизбежно появляются из-под тающего снега,
из-под сошедшего льда.
Да, напряженная криминальная жизнь в городе не затихала и зимой, поэтому
многие зловещие отходы этой жизни возникали перед глазами только по весне,
когда весело журчали ручьи, блистало в лужах солнце и хотелось пусть самого
малого, но несбыточного.
Павел Николаевич Пафнутьев, гладко выбритый, но сонный и не вполне
причесанный, медленно брел по улице, щурился на солнце, поддавал ногой камешки,
которые изредка попадались на его пути, а сам напряженно и опасливо
всматривался в себя, прислушивался к себе — отзовется ли в душе хоть
что-нибудь, хоть маленькая какая-нибудь несчастная струнка на приход весны.
Почему-то всегда это его волновало — вздрогнет ли нутро, запросит ли
несбыточного?
И не сразу, далеко не сразу смог он себе ответить: что-то отозвалось,
что-то слабо, почти неслышно зазвенело в его истерзанной кровавыми
преступлениями душе — захотелось теплой лунной ночи, узкой девичьей ладошки,
мерцающего в темноте взгляда захотелось и собственного страха. Но не того,
когда холодит тебе висок ствол бандитского пистолета или пляшет у горла лезвие
ножа, захотелось страха, который испытываешь, столкнувшись лунной ночью в
зарослях сирени со взглядом таинственным и зовущим...
— Ох-хо-хо! — вслух простонал Пафнутьев и тут же оглянулся по сторонам —
не застал ли кто его за мечтаниями глупыми и запоздалыми. Но нет, никто не
смотрел в его сторону, никого не интересовал странный тип с припухшей после сна
физиономией, с выражением, которое если не было туповатым, то каким-то
простоватым наверняка. Такое лицо может быть у сантехника, которого собираются
выгнать за пьянство, у ночного вахтера к концу смены, у водителя тяжелого
грузовика, переночевавшего у спущенного колеса, у пустого бензобака.
Но Пафнутьев не был ни сантехником, ни вахтером, ни водителем, он был
начальником следственного отдела прокуратуры, и ему, наверное, положено было
иметь выражение лица совершенно другое — быстрое, уверенное, пристальное. Во
всяком случае так думали многие из тех, с кем ему приходилось сталкиваться по
службе, в какой бы роли они не выступали. Однако Пафнутьева устраивала
собственная физиономия, и он не торопился подстраиваться под убыстряющийся бег
жизни, и, как ни странно, ему удавалось поспевать даже там, где другие, шустрые
и несущиеся, постоянно запаздывали и растерянно хлопали глупыми своими глазами.
Весеннее настроение затронуло Пафнутьева куда сильнее, чем ему вначале
показалось. Прошло совсем немного времени как он, сам того не замечая, запел,
замурлыкал себе под нос что-то давнее, полузабытое...
— Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя приводил, и все биндюжники
вставали, когда в пивную он входил,— Пафнутьев улыбнулся, осознав вдруг ясно и
четко, куда он идет, к кому и по какому поводу...
Шаланда сидел за своим столом и, уставившись в пыльное стекло, под которым
были выложены календари за последние несколько лет, телефоны начальства, морга,
странная девица, вырезанная из какого-то журнала — видимо, чем-то тронула она
сердце Шаланды, чем-то она его растревожила. Отвлекаясь на секунду от своей
опасной многотрудной деятельности, Шаланда встречался с ней взглядом, и глаза
его теплели, в них снова возвращалась жизнь. Девица была почти раздета, а
обильные ее формы уже не первый год утешали Шаланду и давали ему какие-то
надежды на будущее. Судя по тому, что снимок был достаточно замусоленным,
Шаланда общался с девицей не только через стекло.
— А, Паша,— Шаланда со вздохом оторвал взгляд от красавицы и накрыл ее
папкой уголовного дела.— Как поживаешь, Паша?
— Весна,— ответил Пафнутьев, присаживаясь у стены.— Природа оживает от
зимней спячки... Душа выбрасывает робкие зеленые побеги... Всем хочется любви и
ласки...
— Это хорошо,— кивнул Шаланда.— Вчера из-под снега вырыли два трупа.
— И что же?
— Опознаем. О чем и сообщаю. Тебе положено об этом знать. Какой-никакой, а
все следователь,— не удержался, кольнул Шаланда.
— Да уж сообщили, порадовали.
— Это только начало. Еще одного выловили в речке. Но тот хоть с
документами.
— Везучим оказался,— сказал Пафнутьев.
— Не очень... Сообщили родне... А те ни в какую не хотят своим признать.
Не похож, говорят. А как он может быть похожим, если всю зиму в речке отмокал?
Он и в самом деле не похож ни на одно земное существо. Не хотят забирать.
— Почему?
— Хоронить не на что, обычная канитель. Сейчас вот начнут из-под снега
показываться руки-ноги, они ведь, Паша, того... Не все убитые, не все
замученные. Половина своей смертью померла. Хоронить дорого, разорение...
Вынесли, снегом присыпали и будь здоров, не кашляй, как говорится.
— Значит, и до таких времен дожили мы с тобой, значит, и в этих временах
нам побарахтаться придется.
— А дальше? Паша, что будет дальше? — Шаланда поднял на Пафнутьева
маленькие глазки и посмотрел на него с нескрываемой растерянностью.— Это же
ведь полный отпад, а?
— Еще не полный,— усмехнулся Пафнутьев.
— Будет круче?
— Конечно! — беззаботно ответил Пафнутьев. Поднявшись, он подошел к столу
Шаланды, сдвинул уголовное дело в сторону, всмотрелся в игривую улыбку
красавицы под стеклом.— Пора менять,— сказал он.— Не надоела? А то нынче другие
в моде... Показывали вчера по телевизору — сиська в ведро не помещается, на
полтора ведра сиська. Одна!
— Да я к этой уже привык,— смутился Шаланда и снова сдвинул серую папку,
будто стесняясь показывать чужим людям наготу своей избранницы.— Пусть будет.
— А то мне недавно попали очень смелые снимки,— улыбнулся Пафнутьев.— Могу
подарить.
— Не надо,— нахмурился Шаланда, словно его склоняли к чему-то дурному,
безнравственному.— И оставим это. Тут у меня другое... Я тебе поэтому и
звонил,— Шаланда испытующе уставился на Пафнутьева, словно все еще колебался —
стоит ли говорить все, что знает, не проболтается ли, не выдаст ли важную
государственную тайну.
— Давай, Шаланда, не тяни,— сказал Пафнутьев.— Можешь мне довериться...
Шаланда смахнул со стола какие-то крошки, видимо, перед приходом
Пафнутьева перекусывал наспех, положил тяжелую руку на папку с уголовным делом,
подержал ладонь на картонном переплете, как бы наливаясь какой-то злой силой,
и, наконец, в упор посмотрел на Пафнутьева.
— До чего, Паша, дело дошло, не поверишь...
— Поверю.
— Старики звереют.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Пацаны — уж ладно, к этому я привык... Все эти юные
алкоголики, наркоманы, нюхачи... Ладно. Злобное племя растет. Не представляю
даже, что будет делать, как будет вертеться тот мужик, который когда-нибудь на
мое место сядет... Ошалеет.
— Не ошалеет,— Пафнутьев махнул рукой.— Он будет из той же стаи. Он сам из
них будет, из юных и злых... Поэтому не надо его жалеть. Пусть вертится. Так
что твои старики?
— Один старик, Паша. Но до чего злобный... Я его боюсь. Он и меня чуть не
порешил. Глаза у него вроде даже подслеповатые, но до того звероподобные,
Паша...— большое лицо Шаланды выражало искреннюю растерянность.
— Что же он натворил, этот дед?
— Человека хотел зарезать.
— И все? — усмехнулся Пафнугьев.— Читай оперативки, Шаланда! Нет ночи, нет
дня, чтобы кто-то кого-то по пьянке не зарезал, не зарубил, не расчленил. И тут
всего лишь попытка?
— Подожди смеяться, Паша. Попытка ладно, но это... Есть труп в наличии, и
шило, которое отняли у старика, очень уж хорошо входит в ту дырку, которую на
трупе обнаружили. Так хорошо входит, так хорошо, что просто лучше не бывает.
— А что говорят эксперты?
— Вот то и говорят, что я тебе доложил.
— А старик?
— Молчит. Ни слова, Паша, ни звука.
— И ни взгляда? — усмехнулся Пафнугьев.
— А вот тут ни фига, Паша! Взгляды он такие бросает, что я не решаюсь с
ним в кабинете один на один оставаться.
— Крепкий старик? Гигант? Монстр?
— Опять же, ни фига. Хилый старикашка, занюханный дальше некуда,
пенсионер, бывший дорожный рабочий. Живет здесь недалеко, шатается по этим же
вот улицам.
— Обыск?
— Пусто.
— Оружие? Наркотики? Взрывчатка? — перечислил Пафнутьев обычные находки, с
которыми он сталкивался едва ли не каждый день, едва ли не при каждом обыске.
— Коробка из-под фотоаппарата
Зенит
, а в ней ордена и медали. За взятие
Будапешта, Варшавы, Берлина, Парижа, Лондона, не знаю, что он там еще брал в
своей жизни. Если бы не остановили, наверняка и Вашингтон бы взял запросто. И
это... победитель соцсоревнования... Большим ударником был, оказывается, Сергей
Степанович Чувьюров. Ты когда-нибудь слышал такую фамилию — Чувьюров? Что-то в
ней слышится чреватое, а, Паша? — Шаланда приник тяжелой грудью к столу и
уставился на Пафнутьева с таким напряжением, будто и в самом деле фамилия
задержанного таила в себе опасность.
— А ты когда-нибудь слышал фамилию Пафнутьев? — спросил Пафнутьев.— А
фамилию Шаланда слышал?
— Да ладно тебе! — Шаланда махнул тяжелой ладонью.— Старику седьмой
десяток. Парень, который его скрутил и доставил, настаивает, что тот порешил и
его друга. Неделю назад. Понимаешь? Друга зарезал, а теперь и за ним охоту
начал. Безнаказанность, она, знаешь, к чему приводит?
— К чему? .
— К беспределу! Она толкает все на новые и новые преступления. Понял? —
сурово спросил Шаланда.
— Понял. Значит, что же получается? — медленно проговорил Пафнутьев,
начиная, наконец, проникаться заботами Шаланды.— Выходит, оба пострадавших — и
тот, недельной давности труп, и свеженький, который доставил к тебе этого
страшилу — знакомы друг с другом?
— Да,— кивнул Шаланда.— Очень хорошо знакомы. И оба знают старика. Паша, я
тебе сейчас такое скажу... Такое скажу... Эти ребята под два метра... Амбалы,
понял? Самые настоящие амбалы.
— Какие ребята?
— Ну эти... Труп и тот, который притащил старика к нам. У парня в боку
дырка от штыка, но он смог. Дырка оказалась несерьезной... Малость промахнулся
старик, понял? Промахнулся. А намерения были еще те...— Шаланда выдвинул ящик и
со стуком положил на стол длинный черный штык времен второй мировой войны. Штык
был заточен до такой остроты, которую можно было сравнить разве что с игольной.
Лишь у самого основания оставались ребра бывшего штыка, только по этим
выступающим ребрам и можно было установить, что это все-таки не заточенная
арматурная проволока, а самый настоящий штык, боевое оружие. Рукоять
представляла собой намотанную на утолщенную часть штыка изоляционную ленту. Но
она была очень удобна, поскольку позволяла обхватить рукоять намертво. Лента
просто прилипала к руке, сливаясь с ладонью, и заточенный штык становился
смертельно опасным оружием даже в немощной руке старика. Нетрудно было себе
представить, как он входил в тело — с такой легкостью, будто проникал в
подтаявшее масло.
Пафнутьев взял штык, взвесил на руке, повертел перед глазами, а когда
положил на стол, увидел на своих пальцах черные следы изоляционной ленты.
— На экспертизу отдавал? .
— Никаких следов крови... Прежней крови,— уточнил Шаланда.— Лента совсем
свежая. Если это действительно он, то старик сменил ленту. Представляешь, Паша,
какая хитрость, какая сатанинская предусмотрительность! Мы ищем следы крови, а
их и быть не может! Лента-то новая.
— А при обыске?
— Нашли ленту, эту самую. Но Чувъюров и не отрицает, что это его штык. Он
ничего не отрицает. И ничего не подтверждает. Он молчит. И сверкает глазами. И
все. Да, и желваками ворочает. У него такие бугристые, выступающие желваки. По
ним только и можно догадаться, что он все-таки слышит мои вопросы.
Пафнутьев помолчал, что-то прикидывая про себя. Мелькнувшая невнятная
мысль тут же ускользнула, и он мучительно пытался понять, вспомнить — что же
промелькнуло сейчас перед ним? Не то догадка, не то вопрос, который мог бы все
поставить на места...
— Значит, ты говоришь,— начал он медленно, но Шаланда, не поняв его
состояния, перебил:
— Старика сейчас доставят сюда. И ты можешь сам с ним поговорить, если
тебе, конечно, это удастся.
— Подожди, Шаланда, заткнись,— поморщился Пафнутьев. Приближающаяся
догадка опять растворилась в воздухе.— Не суетись. Значит, ты утверждаешь, что
труп... Что старик был знаком с трупом? Разумеется, когда тот еще был живым
человеком? И со вторым пострадавшим, которого он поцарапал, тоже знаком, так?
— Да. Он знал обоих.
— Хорошо. Идем дальше... Оба парня тоже были друг с другом знакомы?
— Да, Паша! Ты правильно понял. Они, можно сказать, друзья.
— Что же объединяло двух молодых амбалов и старика? Почему они все
оказались знакомы? Что их связывало? И нет ли в этой связке кого-либо еще?
Может, они все друг за дружкой охотятся?
— Оба парня работали в одной фирме.
Фокус
называется.
— И оба под два метра?
—Да.
— В эту фирму набирают людей по росту?
— Паша! — Шаланда неожиданно обиделся и покраснел, решив, что его
недооценивают или же пытаются выставить придурком. С кем бы ни разговаривал
Шаланда, он постоянно подозревал, что с ним хотят поступить именно так —
выставить придурком.— Если ты не знаешь, так я тебе скажу... Сейчас в любой
фирме набирают по росту. И чтоб были у людей твердая рука и верный глаз. И чтоб
знали они десяток-другой приемов из разных там единоборств. Эти ребята служили
в
Фокусе
не то телохранителями, не то снабженцами, а скорее всего занимались
и тем, и другим.
— Может быть, в этом фокус?
— Паша, ты так удачно шутишь, что общаться с тобой — сплошное райское
наслаждение. Но ты вот что пойми: этот старик — маньяк. Злостный убийца,
который просто тронулся умом, крыша у него поехала. Он зарезал одного человека,
пытался зарезать другого. По чистой случайности парни оказались из одной фирмы.
Я наводил справки — фирма в порядке. Все в норме — лицензии, допуски,
регистрации.
— И с налогами полный порядок?
— Да. Я специально наводил справки.
— Но так не бывает! — усмехнулся Пафнугьев.
— Бывает, Паша, все бывает! — с неожиданной горячностью заверил его
Шаланда.— Бывает. Эти ребята жили в одном подъезде и только поэтому стали
жертвами маньяка.
— Они братья? — спросил Пафнутьев.
— Нет.
— Родственники?
— Нет.
— Квартиры по соседству?
— Они жили в одной квартире.
— Понял,— кивнул Пафнутьев.— Гомики.
— Нет! — выкрикнул Шаланда с таким гневом, будто его самого заподозрили в
позорном мужеложстве.— Они просто жили в одной квартире. Так бывает.
— В этой квартире еще кто-то живет? Кроме них?
— Не знаю,— покраснел Шаланда.— Не устанавливал. Пока не занимался этим. В
конце концов, они пострадавшие. Жертвы. Меня больше интересовал преступник. Вот
о нем спрашивай, о нем могу рассказать побольше.
Пафнутьев подошел к окну и долго вслушивался в перезвон капель, которые
срывались с мокрой крыши и падали на жестяной карниз. Эти весенние звуки,
видимо, нравились ему, что-то напоминали или пробуждали в его душе, и он
простоял так несколько минут, склоняя голову то к одному плечу, то к другому.
— Весна,— наконец, выдохнул Пафнутьев с печалью в голосе.— Ручьи бегут,
девушки прыгают через лужи... Ты заметил, Шаланда, как укоротились юбки за
последний год?
— Я заметил, как с каждым годом укорачивается у людей жизнь,— мрачно
ответил Шаланда, не желая поддаваться на весенние призывы Пафнутъева.
— Все в мире взаимосвязано, Шаланда,— вздохнул Пафнутьев и вернулся на
свой стул.— Не замечая укороченных юбок, Шаланда, ты очень многое упускаешь в
своей жизни и в своей служебной деятельности. Печально, Шаланда, но это так.
— Ты убедился в этом на собственном опыте? — усмехнулся Шаланда, радуясь,
что и ему удалось укусить Пафнутьева.
— Ну, не на твоем же,— Пафнутьев поставил локти на колени и подпер щеки
кулаками.— Где нашли труп?
— На лестничной площадке. Он истек кровью. Его утром обнаружил какой-то
жилец, который первым собрался на работу.
— А где было совершено нападение на второго амбала? На той же лестничной
площадке?
— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросил Шаланда.— Я тебе этого не
говорил.
— Почему-то подумалось... Странный маньяк у тебя завелся... Обычно маньяки
так себя не ведут. Знаешь, как они себя ведут? Никогда не догадаешься, что
разные нападения совершает один и тот же злодей. Эти маньяки, оборотни,
нетопыри, вампиры меняют районы города, меняют оружие — то удавкой сработают,
то ножом, то вдруг туристский топорик на работу прихватят... Кошмар какой-то! А
этот... Одним и тем же штыком, в одном и том же, причем, своем подъезде, на
одних и тех же ребят, которые его хорошо знают... Как понимать?
— А вот так и понимай! Жизнь, она, знаешь, какая бывает?
— Какая?
— Непредсказуемая.
— Да? — удивился Пафнутьев.— Ну, ладно. Наверно, ты прав. Труп давно
нашли?
— С неделю,— вяло ответил Шаланда, видимо, осознавший странности
преступления.— Я уже тебе говорил.
— Зачастил твой старик, зачастил... Так нельзя. Это плохо.
— Да уж хорошего мало.
— А как он у тебя оказался? Как ты вышел на этого злостного вампира?
— Да не выходил я на него! — отчего-то разозлившись, закричал Шаланда.—
Говорил же тебе! Он
напал на парня, тот увернулся, скрутил старика, отобрал штык и приволок
сюда. Затолкал в мой кабинет, положил штык на стол, задрал свой пиджак... А там
рана. Проникающая, между прочим, рана. Вызвали врача, составили протокол,
изъяли штык... Со свидетелями опять же, с понятыми. Не сомневайся, все сделано,
как положено.
— А как положено?
— По правилам! — Шаланда вынул из тумбочки стола рыхлый
уголовно-процессуальный кодекс и с такой силой бросил его на стол, что из
кодекса выползло медленное облачко пыли.
— Ох, Шаланда,— вздохнул Пафнутьев и опять направился к окну, но на этот
раз оставался там недолго.— Старик один жил в квартире? — неожиданно обернулся
он.
— Откуда знаешь? — подозрительно спросил Шаланда.— Ты уже занимался этим
делом, а? Признавайся, Паша.
— Я всю жизнь этим делом занимаюсь, Шаланда. Что там у тебя намечено? На
какое мероприятие ты меня зазвал?
— Очная ставка. Хочу провести допрос старика в присутствии потерпевшего.
Может, он при нем заговорит, как ты думаешь?
— Может и заговорит,— пожал плечами Пафнутьев.— Кто ж его знает... Чужая
душа потемки.
— Глядишь, и ты какое словечко кстати вставишь,— усмехнулся Шаланда,
словно заранее был уверен в том, что уж от Пафнутьева-то наверняка никакой
помощи он не дождется.
Пользуясь своим положением, Пафнутьев мог, конечно, сесть за стол Шаланды,
принять начальственный вид и взять очную ставку в свои руки, провести ее так,
как сам счел бы необходимым. Но он поступил иначе — зажался в угол между
батареей парового отопления и фанерным шкафом вдали от стола, за которым
неприступно возвышался сам Шаланда. Для постороннего человека Пафнутьев мог
вообще показаться случайным здесь человеком. Может быть, водителем, который
дожидается Шаланду, может быть, дальним родственником, которому позволили
поприсутствовать при необычном для него деле — очной ставке между опасным
преступником и невинной жертвой. Мешковатый костюм, сонная физиономия,
простоватое выражение надежно маскировали начальника следственного отдела.
Первым пришел пострадавший.
И хотя Пафнутьев в упор, не отрываясь, рассматривал его, гость скользнул
по нему равнодушным взглядом, сразу вынеся Пафнутьеву приговор как человеку
недалекому, ненужному, незначительному. На госте был малиновый пиджак, черные
брюки, лакированные туфли на тонкой кожаной подошве, из чего Пафнутьев
заключил, что гость прибыл на машине — невозможно было в такую мокрую,
сочащуюся снегом погоду пройти даже несколько шагов в таких вот туфельках.
Гость был и без пальто, конечно же, пальто осталось в машине. Машину тоже
представить было нетрудно — какой-нибудь
джип
или, на худой конец,
мерседес
. Любая другая машина унизила бы достоинство этого амбала. Пожав руку
Шаланде, он тут же болезненно скривился, напоминая, что человек он раненый, что
перенес опасное для жизни бандитское нападение и нуждается во внимании и
сочувствии.
И Шаланда, о, простая, бесхитростная душа, дрогнул, склонился в поклоне,
руку пожал полыценно, и даже в улыбке его, во взгляде промелькнула зависимость.
Он хотел было представить потерпевшему Пафнутьева, но тот успел замахать руками
— не надо, упаси Боже, дай посидеть спокойно и неузнано. Шаланда недоуменно
пожал плечами, как хочешь, дескать. И, выйдя из-за стола, с какой-то слоновьей
галантностью предложил гостю стул. Тот сел, небрежно закинул ногу на ногу, но,
вспомнив, что у него страшная рана в боку, тут же прижал к ней ладонь и закусил
губу, сдерживая готовый вырваться стон.
Пафнутьеву достаточно было бросить беглый взгляд на двухметрового детину,
чтобы сразу понять, что за человек пожаловал в кабинет Шаланды. Малиновые
пиджаки отошли года два назад, но парень, видимо, не мог насладиться им в то
время, не позволяли финансовые возможности. Скорее всего, деньги у него
появились недавно, и, конечно же, он немедленно исполнил свою мечту, не
считаясь с тем, что ни один уважающий себя фирмач такой пиджак не наденет.
Значит, со вкусом у него дела неважные, со здравым смыслом тоже, да и умишко,
похоже, слабоват. Декоративный малый, решил про себя Пафнутьев. Скорее всего,
шестерка, даже на семерку не тянет. Но тогда как понимать Шаланду, который уж
не знает, каким боком повернуться к гостю, какой улыбкой его одарить, о чем
таком трепетном спросить?..
Не вслушиваясь в вежливую беседу Шаланды со своим уважаемым гостем,
Пафнутьев поднялся, бочком протиснулся к окну и выглянул во двор. Так и есть —
на служебной площадке стоял
мерседес
цвета мокрого асфальта. На месте
водителя сидел еще один малиновый пиджак в черных очках и с таким же тяжелым,
выстриженным затылком.
Видимо, и труп, который лежал где-то в морге, был таким
же, разве что без малинового пиджака
,— подумал Пафнутьев, но тут же устыдился,
осознав, что не ощущает жалости к безвременно погибшему молодому парню от руки
престарелого маньяка.
— ...рана оказалась глубокая, но хирург сказал, что ничего важного не
затронуто,— донеслись до Пафнутьева слова парня.— Я об одном только жалею — что
не добил этого поганого старикашку там же, в подъезде! — неожиданно громко
произнес парень и оглянулся на Пафнутьева — хоть и пустой человечишко сидит
где-то в углу, но пусть и он знает, кто пожаловал к начальнику милиции, пусть и
он оценит силу его гнева и ненависти.
— Не стоило пачкаться,— заметил Шаланда,— Это был бы самосуд. Вы правильно
поступили.
— Я полностью уверен, что и Коляна он порешил!
— Этим занимается следствие,— проговорил Шаланда, смущенно косясь в
сторону Пафнутьева, который, конечно же, слышал этот пустой разговор.
Откуда у
Шаланды, самолюбивого и тщеславного, может быть зависимость от этого красавца?
— озадаченно думал Пафнутьев.— Наверняка тот что-то подарил моему другу
Шаланде, наверняка что-то сумел ему сунуть. Или поприжал? Нет, из-за подарка
Шаланда не станет вот так пластаться... И запугать его непросто
.
— А если будет доказано, что именно старикашка Коляна убил, что ему?
Расстрел?
— Суд решит,— промямлил Шаланда, хотя мог бы совершенно твердо сказать,
что за подобное расстрела не полагается, за подобное можно, в худшем случае,
получить лет десять. Но, видимо, не хотел расстраивать гостя.
— А я бы таких стрелял на месте! — парень оглянулся на Пафнутьева,
догадавшись, наконец, что не зря сидит в углу этот человек, не зря его терпит
Шаланда.
— Кажется, ведут,— сказал Шаланда и выразительно посмотрел на Пафнутьева —
для него он произнес эти слова, хотел предупредить, дать время подготовиться.
Но Пафнутьев никак на его слова не отозвался — его лицо оставалось таким же
сонным. Откинув голову к шкафу, он, кажется, даже немного подремывал.
— Ваш человек? — вполголоса спросил парень у Шаланды, кивнув в сторону
Пафнутьева.
— Наш,— сдержанно ответил тот.
В это время открылась дверь, и на пороге возникла сухонькая фигурка
невысокого человека со сведенными назад руками. Был он сутул, седые волосы
всклокочены, смотрел исподлобья из-под густых, кустистых бровей. Конвоир,
видимо, подтолкнул его сзади, и старик резко шагнул в кабинет, но тут же
попятился.
— Ну что, батя, фазу тебя добить или постепенно? — поднялся парень во весь
свой громадный рост.
Старик не ответил, но и не отвел глаза в сторону, не попятился.
— Спокойно, спокойно,— Шаланда наконец проявил решительность и, выйдя
из-за стола, оттеснил парня от старика.
— Все равно ему не жить! — во весь голос заорал парень.— Найду и через
десять лет, и через двадцать... Вот этими руками задушу, чтоб знал, от кого
смерть принимает и за что! — парень потряс растопыренными ладонями перед лицом
старика.
— Начнем очную ставку,— проговорил Шаланда, усаживаясь за стол.—
Потерпевший, скажите, этот ли человек совершил на вас нападение в подъезде
дома, где вы живете?
— Он самый! — кивнул парень.— Этого вонючего старикашку я и среди ночи
узнаю. Я его на ощупь узнаю! Почему мне не удавить его там, на лестнице, понять
не могу!
— Не все же тебе давить,— хрипло проговорил старик.— И на тебя управа
найдется.
— Ха! Заговорил! — не столько возмутился, сколько обрадовался парень.—
Надо же! Голос прорезался!
— Скажите, гражданин Чувьюров,— вмешался Шаланда.— Признаете ли вы, что
совершили нападение на присутствующего здесь Оськина Евгения Николаевича?
В этот момент старик пошатнулся и, чтобы не упасть, оперся рукой о спинку
стула. Справившись со слабостью, он снова распрямился.
— Сядь! — Шаланда властно указал на стул, за который только что держался
старик. Не глядя, тот нащупал спинку стула и осторожно опустился на него,
сложив руки на костистых коленях.— Отвечайте, Чувьюров! Это вы нанесли рану
гражданину Оськину?
— Было дело,— кивнул Чувьюров.
— И Коляна ты убил, дерьмо собачье? — взвился Оськин.— Признавайся, сучий
потрох! Ты убил Коляна неделю назад?!
Старик поднял голову, в упор посмотрел на красного от злости Оськина и
негромко, почти шепотом произнес:
— Сам ты сучий потрох.
Оськин, не сдержавшись, вскочил, шагнул к старику, захватил на его груди
все одежки, приподнял так, что ноги старика оторвались от пола, и прошипел в
лицо:
— Я тебе этого не забуду! Понял? Подыхать будешь, а меня вспомнишь!
Собственными кишками удавишься!
Рванувшийся из-за стола Шаланда разнял их и снова усадил на стулья.
— Предупреждаю! — заорал он.— Друг друга не касаться! Иначе обоих рассажу
по клеткам.— Понял? — обернулся он к Оськину, решившись, наконец, повысить
голос. Но тот, кажется, не заметил перемены в поведении Шаланды.— Повторяю —
рассажу по клеткам!
Шаланда с грохотом выдвинул ящик стола, вынул штык с черной ручкой и
припечатал его к столу рядом со стеклом.
— Твой штык? — спросил он у Чувьюрова.
Тот в ответ лишь криво усмехнулся и отвернулся к окну, где сидел
Пафнутьев, молча наблюдавший происходящее.
— Отвечай — твой штык?
— У тебя же спрашивают, пидор ты позорный! — Оськин опять вскочил,
бросился к старику, но тот увернулся, попытался было шагнуть к двери, но Оськин
догнал его, схватил сзади за лицо и поволок обратно к столу Шаланды. Он так
захватил старика, что ладонью перекрыл ему и рот, и нос. Не в состоянии
вдохнуть, тот лишь умоляюще вращал глазами. Но Шаланда, видимо, решив проучить
гонористого преступника, не торопился придти ему на помощь.
И тут произошло нечто совершенно неожиданное — когда парень волок старика
мимо стола, тот в последний неуловимый момент успел схватить штык со стола и,
не глядя, наугад, с силой несколько раз ткнул им за спину, в то место, где
должен был находиться Оськин.
То ли старик так удачно рассчитал направление ударов, то ли находился в
таком положении, что просто не мог промахнуться, но все три или четыре удара
достигли цели — штык каждый раз до рукоятки погружался в полноватое, мясистое
тело Оськина, мимо распахнутого малинового пиджака, сквозь белую рубашку, уже
после первого удара покрасневшую от хлынувшей крови.
Оськин замер на какой-то миг, на лице возникло выражение бесконечного
удивления, которое тут же сменилось гримасой страшной боли. Выпустив Чувьюрова,
он схватился руками за то место, куда несколько раз вошло длинное, отточенное
лезвие штыка. Постояв несколько секунд, медленно опустился на колени и тут же,
смертельно побледнев, опрокинулся навзничь вдоль прохода, у самого стола
Шаланды.
Кровь продолжала хлестать из ран, подбежавший Пафнутьев вырвал штык у
Чувьюрова, впрочем, тот и сам протянул штык, с облегчением освобождаясь от
этого самодельного, но страшного оружия.
Шаланда в полной растерянности, постанывая, метался по проходу, потом
опустился на колени перед Оськиным, попытался перевернуть его на спину, но тут
же вскочил, бросился в коридор, заорал, что было мочи, призывая в кабинет всех,
кто оказался поблизости.
Когда вбежавший дежурный увидел дергающегося на полу, залитого кровью
человека, он тоже остолбенел, не зная, что делать, как себя вести. Кажется,
один лишь Пафнутьев сохранил хладнокровие. Сунув штык обратно в ящик стола, он
поднял трубку, набрал номер и вызвал
скорую помощь
.
Когда два врача вошли в кабинет Шаланды, было уже поздно. Оськин умер в
луже собственной крови, так и не отняв руки от ран. Чувьюров сидел в углу на
том самом стуле, который недавно освободил Пафнутьев, и почти в такой же позе —
вжавшись между батареей парового отопления и фанерным шкафом. Прошло еще
какое-то время, пока Шаланда догадался вызвать конвоира и тот защелкнул на
руках убийцы стальные наручники.
Ко всему происходящему Чувьюров отнесся, казалось, совершенно спокойно.
Лишь выходя из кабинета, осторожно переступив растекшуюся по полу кровь, он
оглянулся и произнес странные слова:
— Дело прочно, когда под ним струится кровь...
И вышел, ссутулившись, глядя себе под ноги.
Санитары вынесли охладевшее тело Оськина в малиновом пиджаке, залитом
кровью, конвоиры увели старика, Шаланда еще раз убедился, что штык спрятан в
ящике письменного стола. Повертев в руках серую папку с несколькими страничками
уголовного дела, он и ее сунул в стол. Посидел, нависнув над столом, и принялся
медленно рисовать толстым пальцем причудливые узоры на пыльном стекле. Вздохнул
раз, другой, все тяжелее, безысходнее и лишь после этого решился поднять глаза
на Пафнутьева, вернее, на его спину — тот стоял у окна и вслушивался в перезвон
весенних капель по жестяному карнизу.
— Что скажешь, Павел Николаевич? — спросил Шаланда каким-то осевшим
голосом.
— Если такая погода простоит еще неделю — деревья зазеленеют, травка
покажется.
Пафнутьев повернулся, окинул взглядом кабинет, где только что разыгрались
кошмарные события, и присел там же, у окна, поджав под себя ноги, как бы
опасаясь впачкаться в густую оськинскую кровь.
— И это все, что ты можешь сказать?
— Ты знаешь, Шаланда, что есть жизнь человеческая?
—Ну?
— Жизнь человеческая — это яркий, благоуханный цветок на солнечном
весеннем лугу... Пришел козел и съел.
— Ну? — не понял Шаланда.
— Убрать бы надо,— проговорил Пафнутьев.— В кровище тут все у тебя...
Ступить негде.
Шаланда мгновенно обиделся, налился краснотой, но сдержался, промолчал.
Через некоторое время, видимо, дошло до него, что не издевается Пафнутьев, не
насмехается над его бестолковостью, а дело предлагает, единственное, что сейчас
действительно необходимо сделать.
Подняв трубку, Шаланда набрал короткий номер внутренней связи и,
дождавшись, когда кто-то откликнется на том конце провода, коротко бросил:
— Зайди.
Через минуту вошел дежурный и остановился в дверях, стараясь не опускать
взгляда, чтобы не видеть залитого кровью пола.
— У нас там есть кто-нибудь, в клетке? — спросил Шаланда.
— Сидят двое...
— Бомжи?
— Не похоже... При галстуках.
— Это хорошо,— мрачно кивнул Шаланда.— Аккуратные, значит.
— Да, чистоту любят. Жаловались, что в камере не очень чисто. Грозились
прокурору жалобу накатать. Блефуют, говноеды вонючие. Нет у них оснований для
жалоб и нареканий.
— Дадим,— сказал Шаланда, не отрывая взгляда от собственного пальца,
который продолжал выписывать на поверхности настольного стекла заковыристые
узоры, отражающие сложный, непредсказуемый внутренний мир начальника милиции.
— Простите?
— Основания, говорю, надо бы им дать... Чтоб было что прокурору написать!
— вдруг рявкнул Шаланда, подняв голову.— Живут, понимаешь, у нас, пользуются
нашим гостеприимством, кров у них над головой, скамейка под жопой... Пусть
поучаствуют в наших хлопотах. Дай им по швабре и приведи сюда. Убрать надо!
Павел Николаевич, вот, тоже жалуется — грязно, говорит, тут у вас, кроваво,
говорит.
— Вы имеете в виду...— побледнев, дежурный замолчал.
— Кровь положено смывать!
— Это... Один из них доцент, второй вчера диссертацию защитил... Вот и
расслабились ребята... Может, не надо их, а? Неприятности могут быть...
Нарекания опять же...
Шаланда некоторое время молча смотрел на дежурного, перевел взгляд на
сидевшего в углу Пафнутьева, потом, обхватив голову руками, начал раскачиваться
из стороны в сторону, производя какие-то странные звуки — не то плакал, не то
смеялся, не то завывал по-звериному, тоскливо и безнадежно, как может завывать
одинокий волк в ночной заснеженной степи.
— Неприятности, говоришь? — Шаланда оторвал руки от лица и посмотрел
мокрыми глазами на дежурного.— Нарекания? А это, по-твоему, что? — он указал
коротким пальцем, покрытым редкой жесткой растительностью, на кровавую лужу,
растекшуюся на полу.— Что это?
— Кровь,— неуверенно произнес дежурный.— Вроде как кровь... Во всяком
случае похоже.
— Значит так,— Шаланда выпрямился в кресле и сложил по-школьному руки на
столе.— Давай сюда своих доцентов-шмоцентов вместе с их галстуками, запонками и
прочими знаками отличия! Со всем, что у них есть. И каждому по швабре. Они
надолго запомнят эту свою защиту диссертации, долго она им икаться будет! Ха! —
Шаланда горько расхохотался своей шутке.— Паша, скажи, я прав?
— Ты всегда прав.
— Да? — Шаланда остановил на Пафнутьеве долгий подозрительный взгляд, но,
видимо, решил на этот раз не обижаться.— Пошли, Паша, в другой кабинет, пока
тут ученые люди займутся устранением следов преступления...
— Часто у тебя такое случается? — невинно спросил Пафнутьев, когда они
вышли в коридор.
— Каждый день,— не задумываясь, ответил Шаланда.— А в некоторые дни и по
нескольку раз! — Шаланда опять громко расхохотался на все отделение милиции.
Это было настолько неожиданно, что из распахивающихся дверей начали выглядывать
озадаченные лица паспортисток, секретарей, учетчиков. Пафнутьев понял — у
Шаланды начиналась истерика.
В конце коридора им встретились два странных существа. Робко прижимаясь к
стенам, они шли, держа в руках швабры, причем, держали их как-то кособоко, было
ясно, что до этого дня никогда в жизни швабрами они не пользовались и вряд ли
подозревали, что есть в мире такие вещи. Оба действительно оказались при
галстуках, зеленовато-бледные их лица и неуверенные движения говорили о бурно
проведенном вечере. Один был с рыжевато-седой бородкой, щеки второго покрывала
клочковатая щетина. Увидев Шаланду и сразу угадав в нем начальство, оба
задержанных остановились, почтительно отступили в сторону, прижавшись спинами к
стене и взяв швабры, как новобранцы впервые берут в руки винтовки — прижав
стволами к груди.
— Здравствуйте,— почтительно поздоровались существа.
— Здравствуйте, граждане алкоголики! — весело приветствовал их Шаланда, и
в той его неуместной радости Пафнутьев опять услышал истерические нотки.—
Творческих вам успехов! Радости бытия! Пусть всегда ваши уста украшает
счастливая улыбка!
— Спасибо,— прошелестело за спиной, и Шаланда первым шагнул в небольшую
комнату, которая, видимо, служила ему для отдыха. Убедившись, что Пафнутьев
прошел вслед за ним, Шаланда запер дверь, дважды повернув ключ. После этого
шагнул к столу, распахнул дверцу тумбочки и вынул початую бутылку водки. Бросив
мимолетный взгляд на этикетку, Пафнутьев с облегчением убедился, что водка
хорошая, местная водка. Больше всего он опасался всех этих голландских,
бельгийских, немецких водок с этикетками, исполненными на серебристой,
золотистой и прочей фольге, призванной одурачить простодушного выпивоху
заморским шиком. Видимо, учитывая наклонности потребителя, алчные европейские
бракоделы назвали свою отраву именами значительными и достойными —
Орлов
,
Распутин
,
Демидов
,
Потемкин
... Но обман немедленно раскрылся, и теперь
эти выжимки импортной жизни уже никто не хочет брать, несмотря на
соблазнительно низкие цены. Разве что у совсем уж отощавшего бомжа душа
потянется к прекрасному и дрогнет перед посверкивающей этикеткой или литровой
емкостью посудой.
— По глоточку? — мрачно спросил Шаланда.
— Надо,— коротко ответил Пафнутьев.
— За упокой невинной души, которая, наверное, все еще мечется по этим
коридорам,— проговорил Шаланда. И невозможно было понять — шутит ли он, всерьез
ли озабочен блужданиями оськинской души в его милицейских владениях или
продолжает терзаться и маяться собственной виной в случившемся.
— Не знаю, насколько невинна его душа, но водка у тебя, похоже, неплохая.
Где брал? — спросил Пафнутьев.
— Сама пришла! — не задумываясь, ответил Шаланда, и опять не понял
Пафнутьев — шутит ли потрясенный начальник милиции или уже дает показания.
Вслед за бутылкой Шаланда вынул из тумбочки стола банку с солеными огурцами, со
стуком поставил ее на стол, развернул пакет с подсохшими кусками хлеба. Разлив
водку в два подвернувшихся на подоконнике стакана, Шаланда поднял свой и остро
взглянул на Пафнутьева.
— Удачи тебе, Оськин, в неземных условиях! — и, не дожидаясь согласия
Пафнутьева на столь своеобразный тост, Шаланда залпом выпил водку до дна. После
этого опустил толстые свои пальцы в банку, нащупал там в соленом растворе
огурец, вынул его и тут же сунул в рот, не обращая внимания на Пафнутьева,
которому пришлось добывать себе закуску точно таким же способом.
— Хорошие огурцы,— сказал Пафнутьев.
- Можешь и рассолу выпить,— Шаланда невидяще смотрел в стену и яростно
жевал похрустывающий огурец.
— Так ты же вроде пальцы там помыл! — усмехнулся Пафнутьев.
— Тогда не пей,— Шаланда равнодушно передернул плечами, взял банку и
сделал несколько больших глотков, показывая безвредность напитка.— Как ты
думаешь, Паша, меня выгонят?
— За что?
— Не уследил... Смертоубийство в собственном кабинете... Это тебе не хвост
собачий, не ус моржовый!
— Убийца задержан? — спросил Пафнутьев.
— Ты же видел.
— Спрашиваю — задержан?
— С поличным! По горячим следам! — воскликнул Шаланда, и во взгляде его
возникла слабая надежда на понимание.
— Тогда все в порядке,— успокоил Пафнутьев.— Преступник задержан, орудие
убийства изъято, труп увезли, кровь смыли. Ты чист, Шаланда, и можешь дальше
исполнять свои служебные обязанности. Орден за заслуги перед Отечеством вряд ли
получишь, но звезда на погоны тебе обеспечена. Твои действия отличались
грамотностью, оперативностью, решительностью. И потом, в конце концов, во время
схватки с убийцей ты рисковал 'собственной жизнью. На это не каждый способен. А
ты подтвердил высокое профессиональное мастерство и личное мужество.
— Ты же видел, Паша! — плачущим голосом проговорил Шаланда, растроганный
пафнутьевским сочувствием.— Ты же все видел... Подтвердишь?
— Заметано,— Пафнутьев похлопал осунувшегося за последние полчаса Шаланду
по плечу.
— Повторим? — Шаланда протянул руку к бутылке.
— Чуть попозже, чуть попозже,— остановил его Пафнутьев.— А то, не дай Бог,
я рухну на то самое место, куда упал несчастный Оськин.
— Как знаешь,— обиделся Шаланда и спрятал бутылку в стол, со стуком
захлопнув дверцу.
— Пошли в кабинет, я задам тебе один вопрос,— сказал Пафнутьев,
направляясь к двери.
— А здесь не можешь?
— Уголовное дело там осталось? Пошли, Шаланда, пока у тебя его не сперли
прямо со стола.
— Что ты хочешь узнать?
— Оба трупа работали в фирме
Фокус
?
— Ну? — Шаланда исподлобья взглянул на Пафнутьева, и в глазах его
промелькнула настороженность.
— У тебя есть данные об этой фирме?
— Зачем они тебе?
— Тебе известно, кто ее владелец, телефоны знаешь, адреса... Способ
сокрытия доходов, налоговые хитрости... Ты же все это знаешь?
— Ничего я не знаю! — резко ответил Шаланда, и Пафнутьев в ответ лишь
удивленно вскинул брови. Если до этого выкрика Шаланды между ними было
понимание и желание помочь друг другу, то последними словами Шаланда как бы
отрекался от всего, ранее сказанного.— На фига мне знать что-то об этой фирме,
если ее сотрудники не убийцы, а жертвы?
— И тебе неважно, кого убили? — вкрадчиво спросил Пафнутьев.
— Мне важно, кто убил.
— Но зная, кого убили, ты можешь установить причину.
— Это, Паша, уже твое дело. Устанавливай!
— Пошли в кабинет,— настойчиво проговорил Пафнутьев.— Мне надоело в этой
твоей забегаловке. Вилки бы завел, что ли! Так и будешь заставлять гостей
пальцами огурцы из рассола вылавливать?
— Будут тебе вилки,— проворчал Шаланда.— Все тебе будет,— он открыл дверь,
выпустил Пафнутьева в коридор и повернул ключ в двери.
Не успев сделать несколько шагов по коридору, они увидели идущую навстречу
процессию. Впереди с двумя швабрами в руках шел бородатый доцент, а следом
дежурный волок, подхватив под мышки, второго алкоголика. Лицо его было
серовато-зеленым, руки-ноги безвольны и расслаблены.
— Что с ним? — спросил Шаланда.
— Вырубился,— пояснил дежурный.— Кровь увидел и по стенке на пол
соскользнул. Кажется, немного в штаны наделал. Неприятно...
— Кому?
— Ему,— почему-то оправдываясь, пояснил дежурный.
— А второй? — Шаланда спрашивал напористо, громко, пытаясь погасить в себе
неуверенность и ужас от разыгравшейся в его кабинете трагедии.
— Держится.
— А дело сделали?
— Да, кровь смыли. Мы с Петром. Эти ученые мужи чуть было сами не улеглись
в лужи.
— Наука,— с издевкой протянул Шаланда и, не оглядываясь, прошел в кабинет.
Пол был влажный, но чистый. Плотно усевшись, Шаланда решительно вынул из стола
папку уголовного дела, полистал ее, шумно переворачивая страницы, поднял глаза
на севшего напротив Пафнутьева.— Так что тебя интересует?
—
Фокус
.
— Телефоны, адреса, имена, банковские счета?
— Примерно так.
— Теперь послушай меня, Паша,— Шаланда сцепил пальцы и положил сдвоенный
кулак на папку уголовного дела.— Когда к врачам попадает раненный, умирающий
бандит, что они делают?
— Лечат его, охламона,— улыбнулся Пафнутьев, сразу представив все, что
скажет Шаланда, к какому выводу придет.
— Правильно. Когда престарелый убийца, отсидевший десять или двадцать лет,
входит в троллейбус, где все места заняты, ты что делаешь?
— Я уступаю ему место.
— Молодец. Когда ко мне обращается человек с сомнительной репутацией и
просит защитить, сохранить жизнь, рассказывает об угрозах и преследованиях, я
что делаю?
— Ты бросаешься его спасать.
— Паша, я просто обязан защитить этого человека.
— У тебя, правда, это получилось не очень хорошо.
— Да. Упущение. Не учел, что этот дряхлый преступник столь злобен и
свиреп. Впервые в жизни увидел старца, который бросается на людей с ножом даже
в кабинете начальника милиции. И ты тоже раньше не видел такого, Паша. Не пудри
мне мозги и не говори, что ты все бы предусмотрел. Не надо! Все предусмотреть
невозможно. Можешь мне поверить.
— Верю,— кивнул Пафнутьев.— Но упрекнуть тебя можно.
— В чем? — вскинулся Шаланда.
— Ты допустил избиение подозреваемого со стороны потерпевшего. Если бы
твой Оськин не трогал старика, тот бы не схватил со стола штык. А он его
тронул. Ты же при этом спокойно оставался в своем кресле, полагая, что пара
лишних зуботычин поможет тебе разговорить старика.
— Так,— крякнул Шаланда.— Понял. Мнение твое уяснил.
— Ни фига ты не уяснил. Я сказал все это только для того, чтобы ты не
думал, что чист и ясен, как месяц в лунную ночь. Ты должен был ждать
неожиданностей. И получил.
— А ты уж и рад!
— Возвращаемся к моим вопросам. Ты даешь сведения о
Фокусе
? Я не
настаиваю, только спрашиваю.
— Паша... Послушай меня... Это очень крутые ребята. Среди твоих клиентов
таких еще не было. Прекрасно понимаю, что во всей это истории есть второе
дно...
— И третье тоже.
— Может быть... Чувьюрова я задержал и спрятал за решетку только для того,
чтобы его не пришили в том же подъезде. Но видишь, как получилось.
— Так что
Фокус
?
— О
Фокусе
я тебе ничего не скажу! Ни единого слова! — к удивлению
Пафнутьева, Шаланда, произнеся эти суровые слова, приложил палец к губам, дав
знак молчать.— Не твоего ума это дело! Позволь мне самому с ними разобраться! —
Шаланда опять приложил палец к губам. Потом этим же пальцем показал на папку
уголовного дела и многозначительно подмигнул, желая, видимо, дать понять, что
там Пафнутъев найдет все необходимое.
— Подожди меня здесь,— сказал Шаланда, направляясь к двери. Обернувшись,
он опять указал на папку, оставленную на столе. И лишь после этого вышел,
заперев дверь на ключ со стороны коридора.
— Так,— крякнул Пафнутьев.— Крепко же эти оськины запугали бедного
Шаланду, если он в собственном кабинете не решается говорить вслух, если он
только в своей забегаловке осмеливается произнести что-то внятное.
Пафнутьев подошел к столу, уселся в шаландинское кресло, вынул свой
блокнот и раскрыл уголовное дело. Ему хватило десяти минут, чтобы выписать
данные об Оськине, о его убитом приятеле, о старике — адреса, служебные и
домашние телефоны, место работы. Все сведения были на первых страницах
протоколов допросов, очных ставок, свидетельских показаний.
Хорошую работу провёл Шаланда, полную и добросовестную. Трусоват он всегда
был, но обвинять его в этом Пафнутьев не торопился, неизвестно, какому давлению
тот подвергся, как разговаривали с ним и чего требовали. Может, и в самом деле
жучок
установили с согласия хозяина кабинета, а то и без такового.
Минут через десять ключ в двери повернулся, вошел сумрачный Шаланда, молча
сунул папку уголовного дела в стол, потер ладонями не очень выбритые щеки и
показал Пафнутьеву на дверь. Тот молча пожал Шаланде руку, крепко, сочувствующе
и благодарно. Уже выходя, оглянулся и со значением потряс в воздухе кулаком.
Не дрейфь, дескать, МЫ им еще покажем!
Поддавшись его настроению и довольный, что ему удалось выпроводить
настырного гостя, Шаланда в ответ тоже поднял над головой плотно сжатый кулак.
Его жест означал несколько иное:
Держись, Паша! Можешь на меня надеяться!
Обыск заканчивался, но ничего интересного обнаружить не удалось. Квартира
старика представляла собой настолько обычное нищенское жилище, что здесь,
собственно, и искать-то было негде — все на виду, все открыто. Правда, в
диван-кровати можно было что-то спрятать, но его нутро вскрывали уже дважды —
когда Шаланда был здесь со своими ребятами и вот сейчас, все с тем же
результатом.
Худолей уныло переходил из прихожей в комнату, кухню, щелкал
фотоаппаратом, но не потому, что увидел нечто любопытное, нашел, обнаружил, а
просто для того, чтобы потом не упрекали за бездействие. И он покорно снимал
кухню со старым холодильником, вешалку, встроенный шкаф, в котором на гвоздях
висели старые пиджаки, фуфайка, замусоленная нейлоновая куртка, заношенное
пальто с длинными, кажется, уже вечными вертикальными складками. Скорее из
чувства добросовестности, чем из служебной надобности Худолей сфотографировал
кухню, стараясь захватить и холодильник, и угол газовой плиты, и мойку, чтобы
дать о помещении представление хотя и полное, но никому не нужное.
Повинуясь какому-то внутреннему, не до конца осознанному порыву, Худолей
заглянул в холодильник. Лампочка перегорела, внутри мерзлого железного ящика
было сумрачно и пустынно. Покрытые плесенью сосиски, початая бутылка кефира,
куски селедки в стеклянной банке, закрытой капроновой крышкой — это все, что он
увидел. Была у Худолея слабая надежда, что найдется здесь и бутылка водки, но
его ожидало жестокое разочарование. А глоточек холодной, пусть даже и не очень
хорошей водки очень бы ему сейчас помог, просветлил бы его разум, прибавил сил
и желания послужить на пользу правосудию.
— Пусто? — услышал он за спиной голос Пафнутьева.
— Кефир, Паша, только кефир,— Худолей понял, что Пафнутьев прекрасно знает
его самочувствие, может быть, даже соболезнует, но помочь не может.
— Это печально,— произнес Пафнутьев до обидного равнодушным голосом,
видимо, тайные муки Худолея нисколько его не тронули.— Это печально,— повторил
он, думая о чем-то своем.
— Не в тех домах мы, Паша, обыски проводим, не в тех! — горько простонал
Худолей, захлопывая дверцу холодильника.
— А где надо проводить?
— Помнишь, на прошлой неделе у одного хмыря оружие искали? Оружия, правда,
не нашли, но холодильник, Паша, его холодильник до сих пор стоит у меня перед
глазами как голубая мечта. И выпить там было, и закусить, и запить, и
похмелиться, а хозяин-то какой хороший попался, какой хороший хозяин! Я сразу
почувствовал к нему непреодолимое душевное расположение.
— Чем же он тебе так понравился? — спросил Пафнутьев, заглядывая в
кухонный шкафчик, в котором не было ничего, кроме нескольких тарелок и чашек с
отбитыми ручками, надколотыми краями, стершимися рисунками — каждая вещь в
квартире, каждая подробность выдавали жизнь бедную, непритязательную, если не
сказать полуголодную.
— Умом он мне понравился,— ответил Худолей, чуть повысив голос.—
Проницательностью. Высокими человеческими качествами, которые никому бы из нас
не помешали в этой трудной жизни, полной тягот и невзгод! Да, Паша, да!
— Красиво говоришь! — восхитился Пафнутьев.
— Ведь он тогда сразу догадался, зачем я фотографирую внутренности его
холодильника, Паша, сразу! Я не успел щелкнуть ни единого раза, а уж все, что
требовалось, стояло на столе! Налитое, нарезанное, обильно поданное! В этом,
Паша, проявился не только финансовый достаток, но и настоящая душевная
щедрость!
— Хороший был человек,— вздохнул Пафнутьев. - Почему был?
— Взорвался вчера вместе со своей машиной.
— Сам или...
— Конечно, помогли.
— И тебе сразу все стало ясно? — тонким от внутреннего волнения голосом
спросил Худолей.— И не осталось ни единого вопроса? Никаких сомнений и
колебаний? — продолжал наворачивать обличения Худолей, явно намекая на
поверхностность Пафнутъева, на его пренебрежение к истине.
— Не понял, к чему ты клонишь?
— Как к чему? У него надо срочно провести повторный обыск! Мы наверняка
что-то упустили! Не может такого быть, чтобы человек взорвался вместе с
машиной, а у него дома не осталось никаких следов! Мой многолетний опыт старого
сыщика подсказывает мне, что...
— Все понял,— перебил Пафнутьев.— Опыт подсказывает тебе, в его
холодильнике еще много чего осталось. Примерно, этак обысков на пять-семь, а?
— Как ты можешь, Паша, так думать обо мне, о старом твоем и самом верном
соратнике? — плачущим голосом спросил Худолей.— Ты не поверишь, у меня руки
дрожат от нетерпения, когда мы идем с тобой на дело!
— Почему же, охотно верю! —рассмеялся Пафнутьев.— У тебя руки дрожат
задолго до того, как мы идем на дело! Я даже знаю причину этой дрожи. Сказать?
— Горько, как горько к концу жизни встретить такое вот непонимание, такое
оскорбительное пренебрежение! — разновеликими своими шагами Худолей отошел к
окну и ссутулился там, не оборачиваясь, чтобы не видели люди его лицо, лицо
человека, потрясенного равнодушием и черствостью ближних.
— Не переживай,— Пафнутьев положил руку на сухонькое плечо эксперта.—
Сегодня же исправлюсь.
— Да? — живо обернулся Худолей.— Сегодня же?! — его глаза радостно
сверкнули, в них вспыхнули огонь жизни, готовность все перевернуть вверх дном,
но найти хоть что-нибудь такое, что порадовало бы любезного гражданина
начальника и позволило бы ему, талантливому и неутомимому работнику правосудия,
разоблачить страшные преступления, которые...
Ну, и так далее.
Андрей в это время, не торопясь, перебирал содержимое книжного шкафа.
Собственно, его-то и книжным можно назвать лишь условно, поскольку из
нескольких полок лишь одна оказалась занятой книгами — все они были изданы лет
двадцать, тридцать назад, все о войне, в которой, судя по коробке с орденами и
медалями, хозяин квартиры Чувьюров Сергей Степанович принимал активное участие
от подмосковных до берлинских схваток. Среди книг была засунута картонная
папка, тоже сработанная, видимо, не менее тридцати лет назад, когда жизнь и у
старика, и в стране была повеселее, а здоровье позволяло зарабатывать чуть
больше, чем требовалось на хлеб, и он мог купить дешевенький фотоаппарат и
снимать домочадцев, когда еще были у него эти самые домочадцы. Теперь же, судя
по содержимому кухонных шкафчиков, встроенного шкафа, старик жил один, или,
лучше сказать, доживал один.
Раскрыв папку, Андрей присел на диван и принялся перекладывать снимки,
внимательно всматриваясь в каждый из них. Ничего особенного они не
представляли. Чувьюров, как фотограф, не достиг вершин мастерства, и все снимки
хотя и были достаточно большими, размером в школьную тетрадь, выглядели
сероватыми, нерезкими, с обломанными, надорванными краями.
И вдруг Андрей наткнулся на снимок, который явно отличался от прочих, он
был новее, с четкими фигурно обрезанными краями, а изображена на нем была
девушка или, скорее, молодая женщина. Снимок сделали, похоже, в каком-то
ателье. Так и есть, перевернув фотографию, Андрей увидел фиолетовый! штамп —
телефон и адрес ателье. Глядишь, кто-то обратит внимание, кому-то понравится, и
он тоже придет сфотографироваться. Но больше всего зацепил Андрея взгляд
женщины — уж больно он был какой-то подавленный, хотя сама она выглядела
достаточно броско — подсвеченные волосы, правильные черты лица, тоже
вырисованные грамотно установленным светом. Да, снимал человек с
профессиональной хваткой.
И еще одно обращало внимание: грудь у женщины была обнажена гораздо
смелее, чем это обычно бывает на подобных фотографиях.
И очень неплохая, между
прочим, грудь
,— подумал Андрей. Сам того не замечая, он тянулся к таким вот
женщинам — с некоторым нервным надломом. А здесь это просто невозможно было не
заметить. Кто она старику? Родственница? Знакомая? Соседка? Дочь? Подруга
дочери?
— Какая красавица! — сказал Пафнутьев, беря снимок в руки.— Крутая. Можно
даже сказать, отчаянная. Где взял?
— В этой папке. Там на обороте адрес ателье и телефон.
— Хочешь заняться? — спросил Пафнутьев, возвращая снимок.
— А надо ли?
— Конечно! — усмехнулся Пафнутьев.— Такая женщина! Украшение любого
уголовного дела,— но тут же спохватился, увидев, как замкнулось лицо Андрея.—
Сможешь раскрутить?
—Ателье найду, наверняка и фотограф ее запомнил... А если нет...
Что-нибудь придумаю. Негативы у них хранятся достаточно долго.
— Можно и у старика спросить.
— Если заговорит.
— Куда он денется, конечно, заговорит. Шаланда не с того конца начал. Он
ведь уличал его, а тут другая история... У меня такое ощущение, что он из
категории народных мстителей. Их с каждым годом становится все больше...
Объединяться им пора и начинать широкомасштабные военные действия по
освобождению занятой врагом территории. Мужики они отчаянные, опыт есть, терять
нечего. Справятся. А?
И только сейчас Пафнутьев обратил внимание на тишину, наступившую в
квартире. Обычно Худолей достаточно шумно исполнял свои служебные обязанности,
всегда находя повод чем-то восхититься, возмутиться или на что-то обидеться.
Воодушевленный обещанием Пафнутьева сегодня же исправиться и восполнить Худолею
все, чего ему не хватало для жизни и счастья, а в этот день ему не хватало пары
глоточков водки, так вот, подстегнутый обещанием Пафнутьева, он с удвоенной
бдительностью принялся осматривать все, что уже осмотрел не один раз. Едва
Пафнутьев ушел в комнату, как Худолей опять распахнул холодильник, словно
подтолкнула его к этому какая-то сатанинская сила. И снова, в который раз, он
сфотографировал початую бутылку кефира, стеклянную банку с кусками нарезанной
селедки, подвядшие сосиски, создав еще один натюрморт, который вряд ли
когда-нибудь ляжет в том уголовного дела по причине полнейшей своей ненужности.
Закончив с этим делом, Худолей распахнул дверцу морозильника. Но и тут его
ожидало разочарование. Сначала он вынул завернутую в газету высохшую тараньку,
которая, похоже, не один год ожидала, пока у старика появятся деньги на бутылку
пива. Тем не менее, он сфотографировал и недожеванную рыбешку. В глубине
морозильника остался еще один сверток. Худолей, не задумываясь, выволок наружу
и его.
Развернув сверток, он онемел, зажал рот обеими своими красноватыми
полупрозрачными ладошками, чтобы готовый сорваться крик не получился слишком уж
кошмарным. В газету была завернута высохшая человеческая рука. По всему было
видно, что от туловища ее отделили не скальпелем, руку просто отрубили топором.
Но больше всего Худолея потрясло не это — пальцы мертвой руки были свернуты в
кукиш, смотревший прямо ему в глаза.
Прошло не менее минуты, прежде чем Худолей смог оторвать руки ото рта, и
тогда небольшую однокомнатную квартиру огласил его тонкий, истошный вопль, на
который тут же прибежали Пафнутьев и Андрей, готовые спасать эксперта от
неведомой опасности. Но и они замерли в дверях, уставившись на ссохшийся
мертвый кукиш, лежавший на полу в комке старой газеты,
— Ни фига себе,— прошептал потрясенный Пафнутьев и обессиленно опустился
на кухонный табурет.
Фотоателье располагалось на первом этаже длинного дома, который все в
округе называли не иначе, как
крейсер
. Весь его первый этаж занимали
всевозможные маленькие магазинчики, аптека, часовая мастерская, винно-водочный
отдел, пошивочная, где можно было укоротить или удлинить штаны, наложить латку
на шапку или заменить стершийся зад на старой шубе. Среди всего этого
разнообразия втиснулось и фотоателье с витриной, где были выставлены изделия,
которые выполнялись в его красноватых сумерках при свете фотофонаря — снимки
для документов, свадебные фотографии, портреты на керамических плитках для
могил.
Протиснувшись сквозь тесный коридорчик, Андрей оказался перед прилавком,
за которым сидела Девчушка с невероятно пышной прической — во все стороны от ее
головки торчали мелко-мелко завитые волосы откровенно рыжего цвета. В ее задачу
входило оформление заказов. Тут же висело кривоватое зеркало, в котором можно
было увидеть себя во весь рост и попытаться срочно исправить недостатки,
допущенные природой и родителями.
— Слушаю,— сказала девчушка, не отрывая взгляда от толстой амбарной книги
с данными о заказчиках.
— Ваша работа? — Андрей положил на прилавок фотографию, найденную при
обыске у старика.
Не взглянув на портрет, девчушка перевернула снимок и, увидев фиолетовый
штамп, равнодушно отодвинула фотографию подальше от себя.
— Наша... А что?
— Кто это?
— Понятия не имею.
— Где мастер?
— Николай Иванович! — громко крикнула девчушка куда-то в темное
пространство ателье.— К вам из милиции!
— С чего ты решила, что я из милиции? — спросил Андрей, невольно оробев от
такой потрясающей проницательности.
— Да ладно тебе! — махнула рукой девчушка и скривилась с этакой милой
вульгаринкой.— Не надо мне мозги пудрить. Понял? — наконец-то она подняла
голову и взглянула на Андрея.
— Я бы тебе другое место напудрил,— проговорил тот с досадой.— С помощью
хорошего ремня.
— Другим будешь пудрить! — девчушка явно нарывалась на знакомство.
Откинув черное покрывало, из лаборатории вышел мастер — с тяжелым лицом,
потный от духоты где-то там, в маленькой комнатушке без окна. На мастере был
серый халат с выжженными растворами пятнами, в руке он держал мокрый отпечаток,
с которого падали капли воды. Он подошел к окну и, внимательно рассмотрев
снимок, снова унес его за черную ширму. И лишь через несколько минут, когда он
появился снова, взгляд его остановился на Андрее.
— Ну? — спросил он и устало опустился на стул.— Чего случилось в жизни?
Андрей протянул ему снимок. И мастер тоже, как и девчушка, прежде всего
взглянул на обратную сторону снимка. Узнав свой штамп, всмотрелся в портрет.
— А,— протянул он.— Помню. Так что случилось?
— Ничего,— Андрей как можно равнодушнее пожал плечами.— Найти надо эту
красавицу.
— Зачем?
— Познакомиться хочу.
— Не надо с ней знакомиться.
— Почему?
— Не советую. Могу я тебе посоветовать? Могу. Вот и советую. Открытым
текстом говорю — не надо. Хлопотно тебе будет с ней. Чревато. Может быть, даже
опасно.
—Спасибо, конечно... Но совета принять не могу.
— Обязанности не позволяют?
— Вроде того.
— Ладно, зовут ее Надя. Это все, что я знаю. Мне пришлось несколько раз
переснимать... Сам видишь, в таком жанре я не работаю. Так что справился я с
заданием не с первого раза. То грудь недостаточно видна, то недостаточно
хороша, то...
— А было именно задание? — уточнил Андрей.
— Да,— усталый мужчина вытер ладонью пот со лба и твердо посмотрел на
Андрея.
—Чье?
— Ха! — мастер покачал головой.
— У вас ведь заказы регистрируются?
— Не все.
— Почему?
— Коммерческая тайна.
— Ну, а все-таки?
— Господи... Молодой человек, зачем нам говорить о таких вещах? Все вы
знаете и без меня... Самая простая причина — чтобы уменьшить налоги, утаить
хотя бы часть доходов... Потому что, если я не буду этого делать, то заведение
мне придется закрыть с завтрашнего утра. Меня постигнет полное и окончательное
разорение.
— Есть и другие причины?
— Конечно,— мастер вынул из нагрудного кармана мятую пачку сигарет,
выловил одну, сунул в рот, протянул Андрею, но тот отрицательно покачал
головой.— И правильно,— сказал мастер,— Одобряю. А что касается причин... Не
все хотят оставлять о себе какие-то сведения, адреса, телефоны... Я и не
настаиваю.
— Мне необходимо ее найти,— Андрей положил руку на снимок, найденный при
обыске у старика Чувьюрова.
— Они у меня даже негативы изъяли,— сказал мастер.
—Кто?
— Заказчики.
— Выходит, она не сама к вам пришла, а был заказ некоей фирмы или
отдельного человека?
— Оплата пришла по перечислению,— неожиданно влезла в разговор кудрявая
девчушка из-за прилавка. Она, похоже, чувствовала себя уязвленной — разговор
проходил без нее, ею как бы пренебрегли, вот она и решила напомнить о себе.
— У вас и такое бывает? — удивился Андрей.— Обычно за фотографии
расплачиваются наличными, разве нет?
— Когда заказчиком выступает частное лицо, то наличными. Если же заказ
делает организация, фирма... Мы не возражаем против перечислений. А им это
гораздо проще.
— И часто такое случается?
— Чрезвычайно редко. Школа может заказать альбом для выпускников, завод —
по случаю какого-нибудь своего юбилея,— фотограф был несколько растерян
неуместным вмешательством рыженькой приемщицы. Но вскоре оправился, и к нему
вернулась обычная его устало-безразличная манера разговора.— Если у вас больше
вопросов нет,— фотограф поднялся, снова всмотрелся в мокрый отпечаток и уже
хотел было скрыться за черной шторой, но Андрей остановил его.
— Простите,— сказал он торопливо, пока фотограф не успел скрыться.— Если,
как вы говорите, подобные заказы случаются чрезвычайно редко...— он говорил
медленно, подбирая слова, понимая, что каждое его неосторожное слово может
попросту оборвать разговор.— А на этом снимке не завод, не школа, здесь
полуголая красавица... То вы наверняка запомнили, кто же захотел иметь такие
снимки, какая-такая организация пожелала украсить стены подобными
произведениями...
— Не могу припомнить...
— Господи, Николай Иванович! — опять влезла в разговор приемщица из-за
прилавка.—
Фокус
оплатил нам эти снимки, вы что, забыли? Два месяца тянули,
пока я сама к ним не пошла! Такие жмоты! Ужас! — от охватившего ее гнева
девушка резко отвернулась — есть такая манера у девушек, которые считают себя
красивыми и во всем правыми. Сказав что-либо, они тут же отворачиваются, давая
понять, что нет у них никаких сил разговаривать с такими бестолковыми
собеседниками, обсуждать эту тему, объяснять очевидное.
— Да? — переспросил фотограф, и лицо его на какое-то мгновение окаменело.—
Может быть, не знаю... Мое дело — фокус навести. А кто платит,— он развел
руками,— так ли уж это важно,— и поспешил нырнуть за черную занавеску.
Психологом стал Андрей в последнее время, чертовски проницательным
психологом — по одному только движению сероватой, размокшей в растворах ладони
фотографа, которой он бросил за собой шторку, понял, что тот находится в
крайней степени раздражения. Не понравился ему Андрей со своими вопросами и
поведение глуповатой подчиненной, которая сует свой конопатый нос во все щели,
тоже не понравилось.
—- Чего это он? — спросил Андрей у девушки, кивнув в сторону дернувшейся
занавески. В голосе его прозвучали чисто пафнутьевские простоватые нотки, в
которых можно было уловить и наивное удивление, и сочувствие девушке, которой
приходится работать с таким грубым человеком, и раскаяние в собственной
настырности, если таковая будет ею замечена и осуждена.
— А! — и девушка пренебрежительно махнула ручкой.—Старость —не радость! —
она шало сверкнула подведенными глазками.
Простые вроде бы, непроизвольно сорвавшиеся слова с ее почти детских,
неумело, но ярко накрашенных уст, но все понял Андрей и даже устыдился. Почти
открыто сказала ему девушка, что уж он-то, Андрей, никак не стар, он молод и
нравится ей, не то что прокисший в этих проявителях и закрепителях склеротик,
который не помнит даже того, что с ним случилось вчера.
— А то я уж подумал, может, сказал чего не того,— растерянно пробормотал
Андрей и опять слукавил, понимая, что колется приемщица, на глазах
раскалывается.
Девушка поманила Андрея пальцем, подзывая его поближе, а когда он
приблизился, прошептала на ухо:
— Чем-то припугнули его эти
фокусники
. Он в штаны и наделал.
— Может, заплатили маловато? — тоже вполголоса предположил Андрей. .
— И это тоже,— заговорщицки кивнула девушка и в этот свой кивок сумела
вложить даже восторженность проницательностью Андрея, дескать, уж мы-то с тобой
прекрасно понимаем, в чем тут дело.
— Валентина! — раздался из глубин лаборатории нарочито требовательный
голос фотографа.— Иди сюда!
— Сейчас такое начнется,— сказала она Андрею на ухо и уже громко крикнула:
— Иду!
— Пока! — Андрей от двери махнул рукой, но Валя и здесь сумела пойти
дальше — послала воздушный поцелуй. И уже когда он хотел выйти, настигла его с
ручкой и клочком фотобумаги.
— Запиши свой телефон! Мой у тебя же на фотке. Если чего узнаю про
красотку — позвоню.
— Тоже верно,— согласился Андрей и быстро нацарапал на полоске бумаги
домашний телефон. И приписал внизу имя.
— Андрей! — восторженно прошептала Валя.— Ой, до чего мне нравится это
имя! Балдею! Представляешь? От одного имени балдею!
— У тебя тоже имя ничего,— улыбнулся Андрей.
— Нравится?!
— Балдею!
— Жди! Позвоню! Сдохнуть мне на этом месте, позвоню! — и, озорно подмигнув
чуть ли не половиной лица, девушка скрылась за черной занавеской.
Направляясь в морг, Пафнутьев и так, и этак прикидывал события,
происшедшие в последние несколько дней. Он оказался втянутым в них так быстро и
необратимо, что не успел даже спохватиться, оглянуться по сторонам.
Убийство в кабинете начальника милиции... Такого действительно еще не
было. Какую нужно иметь ярость в душе, злобу, ненависть, чтобы, не заботясь о
собственной судьбе, заколоть человека, который наверняка втрое крупнее старика,
втрое моложе. Эти удары за спину, наискосок, чуть вверх оказались столь
убийственно точными, что громадный, полный сил детина рухнул на пол и умер в
течение нескольких минут. Да, конечно, штык был довольно длинным, и хотя
сантиметров десять пришлось на рукоять, все равно в нем оставалось не менее
тридцати сантиметров. А если учесть ту остроту, до которой он был доведен, то
от Чувьюрова много сил и не требовалось. В рыхловатое тело Оськина штык входил
почти без сопротивления.
Но и это не все, далеко не все... Дело идет к тому, что первого парня тоже
заколол старик. Что могло его заставить? Жил себе и жил, кефир хлебал, но
праздникам плавники тараньки сосал, орденами любовался... Вот и все. Больше
ничего по результатам обыска о старике сказать было невозможно.
Теперь эта кошмарная находка в холодильнике... Может, он людоед?
Но где остальные части тела?
Съел?
А почему пальцы свернуты в кукиш?
Это что, такие забавы нынче пошли?
Может, он и первого парня заколол, чтобы обеспечить себе пропитание на
весну, а учитывая, что тот оказался при теле, да с жирком, старику на все лето
его хватило бы при скромном расходовании...
Если все это так, то тогда понятно, почему он заколол парня в собственном
подъезде — старик попросту не смог бы притащить его с улицы, силенок бы не
хватило. Атак — дверь рядом. Но почему все-таки не затащил? Кто-то помешал? Ну
да, Оськин и помешал. В первом случае старик успел скрыться, но, когда вышел на
второго парня, удача ему изменила.
А рука? Как понимать руку в холодильнике?
От нищеты и беспросветности сейчас многие умом трогаются, людоедов
отлавливают по всей стране едва ли не каждый день — то детишек кушают, то девиц
забивают, то собутыльников на закуску зазывают... Говорят, счастливые времена
настали, свобода слова наступила, теперь каждый может о ком угодно самое разное
произнесть... Теперь уж никого за крамольные мысли и безнравственные желания не
посадишь, да и надобности нет, все мысли, самые дикие, дозволены, все желания,
самые злобные и продажные, законны... В этом нас убеждают с утра до вечера все
телевизионные дивы... Ладно, разберемся с дивами. Нам бы только людоедов
маленько отловить.
Шагая по лужам, Пафнутьев некоторые слова проговаривал вслух, прохожие
оглядывались на него с улыбкой, повело, дескать, мужика. А Пафнутьев никого не
замечал, он перепрыгивал через ручьи, когда успевал их заметить, а если
запаздывал, то шагал прямо по сверкающим солнечным бликам, сунув руки в карманы
куртки, натянув клетчатую кепку на брови, снова и снова прокручивая в уме все
те сведения, которые удалось ему получить за последние два дня.
Единственный просвет, который удалось высмотреть Пафнутьеву, был связан с
фирмой
Фокус
— оба убитых парня были сотрудниками этой фирмы, и опять же
Фокус
оставил свои следы в квартире Чувьюрова, да фотография красотки,
слишком легкомысленная для домашнего снимка, каким-то образом оказалась в
семейном альбоме.
Ничего, успокоил себя Пафнутьев, заговорит Чувьюров, никуда не денется.
Пройдет шок, он успокоится, не надо только слишком уж давить на него, торопить,
требовать показаний полных и чистосердечных.
Завтра же с утра возьмусь за
старика
,— решил Пафнутьев и рванул на себя тяжелую низкую дверь морга.
Патологоанатом, или, как его называли проще, эксперт, был на месте и
встретил его обычным своим взглядом — громадные белесо-голубого цвета глаза,
увеличенные до кошмарных размеров толстыми стеклами очков, смотрели не то
осуждающе, не то изучающе — будто видел не живого человека, а труп на каменном
своем столе.
— Здравствуйте,— сказал Пафнутьев гораздо громче, чем требовалось, чтобы
хоть самим голосом разрушить мертвенную тишину помещения и как-то расшевелить
этого маленького человека с печальными глазами и пересохшими от частого мытья
руками.
— Здравствуйте,— ответил тот и почтительно склонил голову.
— Я не слишком рано пришел? — произнес Пафнутьев дежурные слова, но уже
потише, поняв, что криками он здесь никого не расшевелит и не поднимет.
— В самый раз,— ответил эксперт.— Знаете, у меня для вас хорошая новость.
— Боже! — вскричал Пафнутьев.—Хорошая новость из морга? Мне страшно.
— Обнаружилась вполне определенная вещь,— впервые в глазах эксперта
Пафнутьев увидел искорки радости, будто тот действительно хотел сообщить нечто
забавное.
— Говорите же,— простонал Пафнутьев.
— Оказывается, руку, которую вы мне принесли, отделили от туловища, когда
человек был уже мертв.
— Думаете, это хорошо? — осторожно спросил Пафнутьев, боясь обидеть этого
странного человечка.
- Конечно! Представьте себе, что руку отрубили бы у живого.
— В самом деле,— согласился Пафнутьев.— Скажите, это совершенно точно, что
руку именно отрубили, а не отделили скальпелем, что проделали это с мертвецом,
а не с живым человеком, что...
— Остановитесь, пожалуйста, а то я забываю ваши вопросы. Да, можно сказать
вполне определенно, что рука отрублена. Топор ли это, или что-то другое, но
оборванные мягкие части тела, сосуды... Все это позволяет мне сделать
достаточно уверенное предположение.
— И когда это произошло?
— Сие есть тайна великая. Непознаваемая.
— И даже предположить нельзя?
— Предполагать можно все что угодно, но ведь вам нужны даты, цифры,
имена... Дело в том, что после отделения от туловища рука хранилась несколько
небрежно, в неприспособленных для этого условиях.
— В холодильнике лежала. В морозильном отделении.
— В таком случае, холодильник был не очень хорош.
— Да, холодильник следовало давно выбросить.
— Должен вам заметить, что нынешние холодильные установки, в том числе и
импортного производства, внешне могут выглядеть довольно привлекательно, но с
другой стороны...
— Простите, а можно что-нибудь сказать о хозяине этой руки, если можно так
выразиться?
— Хозяином ее был мужчина. Он не чурался физического труда ни в молодые
годы, ни в более старшем возрасте...
— А сколько ему было лет?
— Сие есть тайна великая.
— Да, я знаю, тайна сия непознаваема! — Пафнутьев начал раздражаться, но
все-таки держал себя в руках и ему воздалось, потому что эксперт вдруг произнес
и нечто существенное.
— Согласен с вами, уважаемый Павел Николаевич,— эксперт так проникновенно
посмотрел на Пафнутьева, что тот устыдился своей короткой вспышки,— Есть одно
обстоятельство, которое позволяет если и не установить точный возраст хозяина
руки, то достаточно обоснованно об этом судить,— глаза эксперта колыхнулись за
стеклами очков, как две медузы в аквариуме.
— Вам удалось...
— Удалось,— кивнул человечек.— Видите ли, мне пришла в голову удивительная
мысль... Я просветил эту руку на рентгеновской установке. Вы ни за что не
угадаете, что я увидел на экране! Я был потрясен!
— Что-то таинственное? — слабым голосом спросил Пафнутьев.
Не отвечая, медэксперт полез в свой стол, вынул небольшой бумажный пакетик
и осторожно, боясь дохнуть на него, развернул и короткими движениями руки
придвинул к Пафнутьеву. Заглянув в пакетик Пафнутьев увидел что-то маленькое,
черное, продолговатое, неопределенной ломанной формы.
— Что это? — спросил он.
— Осколок.
— Не понял, какой осколок?
— Это осколок времен Великой Отечественной войны, которая закончилась
полным и сокрушительным разгромом фашистской Германии в тысяча девятьсот сорок
пятом году. Тогда наши доблестные войска взяли Берлин и заставили агрессора
подписать акт безоговорочной капитуляции.
Все это эксперт произнес негромко, но торжественно, а при последних словах
даже встал, словно говорить о такой войне сидя было кощунством. Подчиняясь его
волнению, поднялся и Пафнутьев и невольно склонил голову.
— Садитесь,— скорбно сказал эксперт и первым опустился на свое место.—
Правда, несколько лет назад нашелся предатель, враг нашего народа, которому
удалось свести на нет эту великую победу...
— А не мог ли этот осколок попасть в руку позже? — спросил Пафнутьев,
боясь оскорбить чувства этого человека.
— Характер шрама позволяет утверждать, что ранение получено все-таки в
сороковые годы. Шрам был почти незаметен, он зарос за полвека. Этот человек был
ветераном второй мировой войны.
— Так,— протянул Пафнутьев.— Значит, ему было где-то около семидесяти?
— Если мне позволительно предположить, то я бы еще пяток лет добавил.
Семьдесят пять.
— Так,— снова протянул Пафнутьев. Его подозрения о том, что этот человек
был съеден, пошатнулись. Вряд ли Чувьюров, который на глазах у кучи народа
заколол амбала из
Фокуса
, стал бы на пропитание заготавливать такого старца.
— Напрашивается еще одно предположение, если позволите,— эксперт несмело
заглянул в глаза Пафнутьеву.
— Слушаю вас внимательно.
— В руке, в предплечье, остался еще один осколок, поменьше этого.
— И что же следует?
— Если вам удастся найти оставшееся тело, то появляется надежда установить
родственность руки и других частей. Не только по анализам, которые не всегда
убедительны и достоверны, а по осколкам. Дело в том, что этот человек попал в
действие разрыва снаряда или гранаты, которые разлетаются чрезвычайно
маленькими осколками. И в его теле наверняка остались такие осколки. И еще...
Между большим и указательным пальцами просматриваются очертания небольшого
якорька... Вполне возможно, хозяин этой руки имел отношение к флоту.
—- Так,— опять крякнул Пафнутьев.
— Уважаемый Павел Николаевич, у меня к вам просьба, если позволите...
— Конечно! — воскликнул Пафнутьев,— Я буду рад выполнить любую вашу
просьбу!
— Когда что-либо выясните о судьбе этого человека, о его личности... Не
сочтите за труд, сообщите мне хотя бы по телефону... Если, разумеется, это вас
не слишком затруднит,— глаза эксперта за толстыми стеклами колыхнулись и
замерли, уставившись на Пафнутьева.
— Договорились. Я сделаю это обязательно. Сразу, как только что-нибудь
станет известно.
— Благодарю вас. Искренне вас благодарю.
— Тогда я напоследок тоже задам один вопрос,— Пафнутьев помолчал,— Пальцы
руки были свернуты в кукиш... Что бы это могло означать?
— Сие есть тайна великая и непознаваемая,— скорбно произнес эксперт, и
после этих его слов Пафнутьев заторопился уходить.— Буду ждать вашего звонка.
— И вы его дождетесь! — заверил Пафнутьев, уже сбежав по ступенькам
крыльца.
— Такие вещи нельзя оставлять безнаказанными.
— Полностью с вами согласен!
Перепрыгнув через лужу, Пафнутьев тут же попал еще в одну, но это его даже
не огорчило. Сведения, которые он получил, показались ему обнадеживающими,
Что-то впереди забрезжило, появился какой-то просвет, пока еще сумрачный и
непонятный, но он уже был. Пафнутьев и самому себе не смог бы объяснить, откуда
у него появилась уверенность в успехе. Может быть, странная просьба эксперта
так повлияла на него, может быть, тот неожиданный порыв, когда, казалось бы,
омертвевший среди бесконечного потока вскрытых, развороченных трупов человек
вдруг встал при упоминании о прошедшей войне. Может быть, может быть...
Вернувшись в прокуратуру, Пафнутьев молча и тяжело прошествовал по
коридору в свой кабинет и плотно закрыл за собой дверь. И все сотрудники поняли
— к начальнику следственного управления сейчас заходить не надо. По-разному
может закончиться такой визит, но вряд ли итог будет хорошим, желанным.
Бросив куртку на диван, запустив вслед за ней кепку, Пафнутьев прошел к
столу и основательно уселся, нависнув над полированной поверхностью. Но
раздумья его оказались куда короче, чем он сам предполагал. Уже через десять
минут Пафнутьев поднял трубку и несколькими звонками включил в работу все
службы, которые только мог — Шаланду, налоговое управление, Андрея, Худолея,
двух оперативников. Задание всем было дано одно — выяснить все, что касается
фирмы
Фокус
.
И каждый раз, с кем бы ни говорил, Пафнутьев повторял с небольшими
отклонениями одни и те же слова:
— Все! Ты понимаешь? Абсолютно все. Слухи, сплетни, домыслы, факты, имена,
даты, жены и любовницы, дети и родители, города и веси! Номера и марки машин,
телефоны, факсы, пейджеры-шмейджеры! Кредиторы и должники! Банковские счета!
Куда кто ездил, когда и сколько отсутствовал! Повторяю — все!
Положив разогревшуюся трубку, Пафнутьев некоторое время сидел, молча
прикидывая — всех ли задействовал, не упустил ли кого. И вспомнил-таки еще
одного человека, его он не мог не вспомнить. И тут же набрал еще один номер
телефона.
— Пафнутьев беспокоит!
— Это прекрасно! — ответил знакомый голос.— Всегда рад слышать тебя, Паша,
всегда рад видеть! Более того, готов наполнить твою рюмку! И чует мое сердце —
очень скоро, может быть, даже сегодня мне представится такая возможность. А,
Паша?
— Представится,— добродушно проворчал Пафнутьев.— Все тебе представится.
— Сегодня?! — захлебнулся от счастья Халан-довский.
— Только сегодня!
— Паша... С этой вот самой секунды жизнь моя обрела смысл. Кончилось
прозябание, кончилось существование, мыканье и смыканье! Я снова почувствовал
себя нужным человечеству! Я снова молод и влюблен!
— Как, опять?
— Паша... Не обижай меня в эти святые минуты! Я ни в кого не влюблен,
никто не потревожил покой моего сердца, я о другом... Общее состояние моего
организма — влюбленное! И я, кажется, ко многому готов.
— Вот это уже хорошо, вот это уже по делу! — подхватил Пафнутьев, поймав
Халандовского на первых же неосторожных словах.— Именно это от тебя и
потребуется.
— Паша, мне страшно... Это не очень круто?
— Для тебя? Аркаша, для тебя есть что-либо слишком крутое?
— Есть, но когда я с тобой, Паша...
— Мы вместе, Аркаша! Мы опять вместе!
— И что... Опять разворачиваем знамена? — спросил Халандовский, и в голосе
его прозвучала тревога.
— Да! — закричал Пафнутьев в трубку.— Разворачивай знамена, Аркаша! И не
только!
— А еще что?
— И шашки вон!
— Паша,— осторожно проговорил Халандовский.— А не хочешь мне сказать, о
чем мы с тобой будем говорить при нашей дружеской встрече?
— О жизни, Аркаша. О чем же еще?
— Я жду тебя, Паша. Приходи.
— Буду,— сказал Пафнугьев и положил трубку.
Недолгий разговор с Халандовским придал сил Пафнутьеву, ушли угнетенность,
подавленность, он распрямился за столом, в окно посмотрел ясно и твердо, ощутив
готовность действовать. Неопределенность, разорванность всего, что он знал о
Чувьюрове, о событиях, связанных с ним, уже не давили его. Казалось бы, он не
узнал ничего нового, но Пафнутьев явственно почувствовал идущую откуда-то
изнутри теплую волну уверенности. Скоро должны пойти первые телефонные звонки,
и с каждым звонком он будет узнавать о
Фокусе
все больше и больше.
Но первым оказался не звонок, первым пришел Худолей.
Осторожно приоткрыв дверь, он просунул в щель свою тощую, измятую жизнью и
пороками мордочку и в скорбном молчании смотрел на Пафнутьева до тех пор, пока
тот не поднял голову и не увидел его.
— Входи! — сказал Пафнутьев.
Худолей приблизился к столу, оставляя на полу за собой редкие капли влаги
— с мокрых еще снимков падала вода.
— Извини, Паша, я тут нагадил у тебя,— извиняюще пробормотал эксперт.— Я
больше не буду.
— Что там у тебя?
— Снимки, Паша... Очень хорошие получились снимки... Вообще-то в приличных
конторах за такую срочную и качественную работу платят премиальные...
— И что?
— Я не намекаю, я понимаю, где работаю. Надеяться здесь на что-то не
приходится...
— Почему же? Надейся!
— Я действительно могу надеяться? — в глазах Худолея сверкнула робкая
искорка зарождающейся жизни.
— Можешь.
— Господи! — Худолей подкатил глаза к потолку.— Как хорошо жить на свете,
когда тебя окружают добрые, нравственные, отзывчивые люди, всегда готовые
придти на помощь в трудную минуту, когда тебе тошно, свет не мил, а в душе
адский огонь, который жжет и испепеляет все, что осталось в тебе чистого и
трепетного...
— Снимки на стол! — приказал Пафнутьев, понимая, что только такие вот
команды, не допускающие никаких других толкований, могут сейчас подействовать
на Худолея. И действительно, он тут же четко и быстро разложил на столе
несколько довольно прилично сделанных снимков.— Что это? — спросил Пафнутьев.
— Это, Паша, фирма
Фокус
... Вот их главное здание...
— Особняк в три этажа?!
— Да, Паша, да... Они его отремонтировали, обязались сохранять как
памятник архитектуры прошлого века... Украсили кованными решетками, внутри
восстановили мраморные камины, на двери навесили бронзовые ручки с львиными
мордами...
— Ни фига себе!
— А это машины перед их подъездом... Обрати внимание, Паша, на эти
машины...
— Уже обратил.
— Ни единого
жигуленка
. Некоторые я вообще никогда раньше не видел.
Сплошные
роллс-мерсы
. Или
мерс-ройсы
, как скажешь.
— А это что за хмыри? — показал Пафнутьев на нескольких амбалов, которые
прохаживались вдоль особняка, лениво прохаживались, это было заметно даже по
снимкам.
— Наверное, Паша, охрана. Я поснимал их немного, думаю, вдруг тебе
пригодятся их физиономии. Они довольно тупые, эти физиономии, на них даже
смотреть противно. Я с трудом заставил себя навести на них фотоаппарат и
установить резкость. Но ты же не будешь вешать их портреты в собственной
спальне? А для дела... Чего не бывает — сгодятся.
— А морду они тебе не набили?
— Пытались.
— Отбился?
— Нет, дураком прикинулся.
— А зачем тебе прикидываться?
— Не обижай, Паша. Я жизнью рисковал, а ты всякие слова непотребные в мой
адрес произносишь. Так это... Ты же ведь хозяин своего слова?
— Хозяин.
— Тогда, Паша, я буду надеяться, начиная с этого вот самого мгновения,
ладно?
— Ладно,— ответил Пафнутьев, всматриваясь в снимки, принесенные Худолеем.
Они и в самом деле были необычно крупные, размером со стандартный лист писчей
бумаги. На снимках можно было рассмотреть и модели машин, и их номера, и
смурные морды амбалов, охраняющих вдоль особняк. Стоянка перед домом была
огорожена невысокой кованной решеткой, и посторонних машин здесь быть просто не
могло. К тому же, в сторонке был установлен небольшой шлагбаум, который
поднимался автоматически, по команде из самого особняка — будки вахтера возле
шлагбаума не было. Значит, действительно все машины, стоящие на площадке, имели
отношение к фирме
Фокус
.
— Хорошая работа? — Худолей безошибочно уловил тот момент, когда он мог
задать вопрос без риска вызвать раздражение Пафнутьева своей настырностыо.—
Нравится?
— Катись. Все помню, все знаю и ничего не забываю. Ты что, засомневался?
— Упаси Боже! — в ужасе замахал руками Худо-лей и даже попятился к двери,
будто само лишь это подозрение Пафнутьева повергло его в ужас.— Упаси Боже!
— Забери снимки, высуши, отглянцуй... А потом приноси. Только это...
Смотри, чтобы пленка не пропала.
- А может?
— У тебя? Конечно.
— Горько, как горько слышать такие слова, Паша, от человека, которого
любишь давно, искренне и преданно,— последние слова Худолей произнес уже в
коридоре, по взгляду Пафнутьева поняв, что нельзя бесконечно злоупотреблять его
терпением. Осторожно прикрыв за собой дверь, он быстро зашагал по коридору
обычной своей походкой — все шаги у него получались разной длины, то он делал
рывок вперед, то топтался на месте, а иногда его резко бросало к стене.
Следующим заглянул опер, который посетил налоговое управление. Короткая
стрижка, худощавое лицо, натруженные, сухие руки боксера сразу выдавали в нем
профессии телохранителя, опера, бандита — что-то в этом роде.
— Что скажешь, Олег? — Пафнутьев показал на стул у приставного столика.
— Все в порядке, Павел Николаевич. В налоговом управлении о фирме
Фокус
самого лучшего впечатления. Налоги платят своевременно, без задержек и
опозданий.
— Так не бывает.
— Конечно,— усмехнулся опер, показав ряд железных зубов — видимо, не во
всех схватках он одерживал победы, ему тоже случалось пропускать удары.— Они
охотно платят и дорожные поборы, и за милицейское обслуживание, и в пенсионный
фонд вносят все, что положено...
— Так не бывает,— повторил Пафнутьев еще более твердо.
— Бывает,— поправил опер,— но только у очень уж крутых мошенников.
— Ты их расколол?
— Немножко,— улыбнулся опер.
— Как?
— Приемчик довольно простой... Я вошел к начальнику налогового управления
с небольшой сумкой. А в ней магнитофон. Самый обычный, на стандартных кассетах
работает. Сумка, естественно, закрыта на замочек, а магнитофон, естественно,
включен. Наш разговор продолжался пятнадцать минут, а кассета работает все
сорок пять.
— Неплохо,—одобрил Пафнутьев.
— Когда он ответил на все мои невинные вопросы, я раскланялся и вышел; А
вернулся через десять минут. Извинился за оставленную сумку... Ну, и так далее.
— Он удивился?
— Он сделался белым, как... Как дерьмо.
— Белое дерьмо? — удивился Пафнутьев.
— Чего не бывает, Павел Николаевич... А сумку я положил на стул у самого
стола. Он ее даже не увидел. Простак.
— Дурак,— поправил Пафнутьев.
— И не без этого,— согласился опер.- Запись получилась отличная. Причем, я
вставил в разговор сегодняшнее число, собственное имя, название его
должности...
— И он не врубился?
— Как вы правильно заметили, Павел Николаевич, он немного дурак. Сразу,
едва я вышел, он позвонил некоему Борису Эдуардовичу и доложил, что его фирмой
интересуется прокуратура. Тот, конечно, поблагодарил.
— Откуда ты знаешь, куда он звонил?
— Из слов того же начальника. Сначала он нарвался на секретаршу.
Спрашивает, это
Фокус
? Попросил к телефону Бориса Эдуардовича... И опять
понес дурь... Не за что, говорит, дорогой Борис Эдуардович. Все равно, говорит,
я ваш должник, дорогой Борис Эдуардович... Ну, и так далее.
— Кто такой этот Борис Эдуардович?
— Не знаю, не успел. Но мой аппаратик записал набор номера, треск
телефонного диска... Отдайте экспертам, они вам через пять минут скажут, по
какому номеру был сделан звонок. Вот телефон этого налогового проходимца,
Фильчиков его фамилия. Фильчиков Александр Яковлевич.
— Он знает, что ты записал его разговор?
— Вряд ли, может только догадываться. Я ему ни на что не намекал.
Извинился, улыбнулся, поклонился на прощание... Ну, и так далее.
— Чем занимается
Фокус
, на чем деньги делает?
— В его уставе упомянуты все виды человеческой деятельности, от разведения
крокодилов до издания книг. По городу разбросана сеть киосков. Торгуют жвачкой,
шоколадными яйцами, презервативами, газовыми баллончиками, женскими титьками,
мужскими делами... Ну, и так далее. Но самое главное — ремонт квартир.
— Это уже кое-что, это уже всерьез. Как ты думаешь?
— Согласен, Павел Николаевич.
— Пленка,— напомнил Пафнутьев. Опер молча вынул из внутреннего кармана
кассету в прозрачной коробочке и положил на стол.
— Здесь и ваш разговор, и его звонок?
—Да.
— Копию снял?
— Конечно,— улыбнулся опер, опять сверкнув металлическими зубами.
— Береги ее. И себя береги!
— Стараюсь.
— Пройдись по киоскам... Поговори о том, о сем... Только осторожно.
Смотри, не подставься.
— Намечается что-то крутое?
— Боюсь, что да.
— Это хорошо.
- Да? — удивился Пафнутьев.
— Руки чешутся, Павел Николаевич.
— Это хорошо,— на этот раз те же слова произнес Пафнутьев.— Предложи
киоскерам товар, поговори о ценах, о поставщиках, взаимоотношениях с
начальством...
- 3наю я эту систему, - сказал опер, поднимаясь.
— Звони мне сразу, как только что-то засветится. Сразу, понял? В ту же
минуту.
— Усек.
Пафнутьев уже был хорошо наслышан о новом промысле — состоятельные люди,
побывав за рубежами, насмотревшись заморских чудес, повально принялись
ремонтировать свои квартиры, переделывать их на западный манер. Меняли двери,
устанавливая вместо картонных дубовые, линолеум заменяли паркетом, ванные и
туалеты покрывали испанским, итальянским кафелем, хрустальные люстры заливали
комнаты радужным переливающимся светом, глубокие кожаные диваны звали к себе в
объятия.
Но деньги, деньги на это требовались несопоставимые ни с годовыми
зарплатами, ни с годовыми пенсиями и пособиями. Внешне, вроде, немногое
менялось в городе, но за старыми стенами шла непрерывная работа, невидимая, а
то и попросту криминальная. Европейская отделка требовала куда больших
площадей, нежели стандартные квартиры, и денежные мужики, не стесняясь,
предлагали соседям выбираться, сулили им другие квартиры, деньги, дачи, машины.
Все это Пафнутьев прекрасно знал и, едва только опер обмолвился о ремонте
квартир, которым занимается
Фокус
, все в нем напряглось, он сразу
почувствовал, как по уголовному делу пробежала искра, объединившая в одно целое
разрозненные подробности, подозрения, улики, обстоятельства...
Перед самым обедом пришел Андрей и молча положил перед Пафнутьевым портрет
красавицы, найденный в квартире Чувьюрова.
— Ну как? Удалось познакомиться? — спросил Пафнутьев, ожидая разговора
легкого и необязательного.
Андрей так же молча перевернул снимок вверх оборотной стороной и показал
Пафнутьеву фиолетовый штамп фотоателье.
— Вот эта контора получила заказ от
Фокуса
на снимок. И оплатила заказ.
Все снимки и негативы изъяты. В ателье говорить на эту тему опасаются.
Пафнутьев выслушал, всмотрелся в лицо женщины, взяв снимок и отведя на
вытянутую руку, всмотрелся пристальнее и дольше.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил он у Андрея.
— В фотоателье работает девица, не столь, конечно, хороша, как эта, но она
положила на меня глаз и, наверное, захочет еще что-нибудь рассказать.
— Так,— проговорил Пафнутьев.
— Надо старика раскручивать.
— Думаешь, пора? — с сомнением спросил Пафнутьев.— А знаешь, кому
принадлежала рука из холодильника? Ветерану войны... Не то моряку, не то
десантнику. Так примерно. И было ему за семьдесят. Как рука могла оказаться у
старика в холодильнике?
— Скорее всего, он сам ее туда положил. Потому и молчит. Раскалывать его
надо.
— Значит так, Андрюша,— Пафнутьев помолчал, посмотрел в окно, вслушиваясь
в весенний звон капель.— Добивай фотоателье, любезничай с девицей, которая
положила на тебя глаз, ты тоже можешь на нее глаз положить, но выпытай все, что
удастся. Чую, что
Фокус
— фирма еще та...
Поздно вечером, когда Андрей уже засыпал, неожиданно раздался резкий
телефонный звонок. В темноте он с трудом нашел трубку, поднес ее к уху вначале
не той стороной, потом повернул и, наконец, услышал возбужденный девичий голос.
— Ты что, уже спишь? — в вопросе была и насмешка, и робость, Андрей это
почувствовал.
— Да как сказать...
— Все понятно. Дрых!
— Виноват.
— Узнаешь?
— С трудом,— попытался выкрутиться Андрей — он никак не мог сообразить, с
кем говорит.
— Ты! Не узнаешь? Меня?! — голос сорвался на крик, но теперь в нем была и
радость.— Меня невозможно не узнать! Ты сам сказал, что балдеешь от одних
только звуков моего голоса!
— Я сказал, что балдею от имени,— Андрей понял, наконец, кто звонит — это
была Валя из фото
ателье.
— Вообще-то да... Ты прав. Но ничего, еще и от голоса обалдеешь.
— Да я уже,— улыбнулся он в темноту.
— Почему не заходишь?
— Только вчера же у тебя был!
— А с утра уже обязан в окна заглядывать! Только так! И никак иначе!
Значит, заскочишь?
— Конечно.
— Слушай, я чувствую, что ты еще не проснулся. Значит, так... Жду. Кое-что
покажу.
— Да, я заметил... Тебе есть что показать.
— Тю, дурной! Не ожидала от тебя такой пошлости... А с виду ничего так,
вроде даже воспитанный. Местами, правда.
— Виноват,— Андрей был посрамлен.
— Значит, так. . . У меня есть для тебя что-то очень интересное, очень
важное, я бы сказала неожиданное. Просто обалдеешь. С места не сойдешь от
потрясения. Я чувствую, что в твоей деятельности тебе нужен хороший, надежный
помощник. Считай, что он у тебя есть.
— Он или она?
— Помощник, конечно, он, но я имею в виду себя.
—Я так и понял.
— Придешь?
— Обязательно.
— Прямо с утра, понял? К открытию. Понял?
— Целую! — и Валя положила трубку.
К открытию Андрей не успел.
Сначала забежал в прокуратуру, потом дожидался Пафнутьева, тот подробно
разжевывал ему какое-то задание, и когда добрался, наконец, до фотоателье, то
увидел картину, которая потрясла его больше всего за последний год.
Вместо громадного витринного стекла зиял черный провал и оттуда тянуло
едким, желтоватым дымом, видимо, горели какие-то химикалии. Мелкие осколки
стекла покрывали асфальт на десяток метров вокруг и уже по этому можно было
догадаться — внутри прогремел взрыв. Судя по всему, это случилось совсем
недавно — толпились люди, невдалеке стояла машина скорой помощи. Внутри, в том
помещении, которое вчера еще было фотолабораторией, трепетали мелкие язычки
пламени, в дымном полумраке смутно различались человеческие фигуры.
Не раздумывая, Андрей шагнул через подоконник внутрь. Воняло гарью, но
дышать было можно и он сделал несколько шагов, пытаясь понять, что произошло.
— Чего стоишь... Бери носилки! — услышал он какой-то злобный крик и,
обернувшись, увидел, что кричал человек в белом халате, стоя у носилок. Андрей
подхватил рукоятки и шагнул к выходу, снова напрямик, через подоконник. Он
понимал, что идти надо к белой машине
скорой помощи
и быстро, почти бегом
направился туда. И лишь, когда поставил носилки на асфальт и обернулся, увидел,
что нес Валю. Лицо ее было черным, волосы дымились, видимо, и от них мало что
останется, правая рука была залита кровью и по странному неестественному изгибу
ее он понял, что переломано предплечье. Девушка была в сознании и, увидев его,
попыталась приподняться с носилок. Но у нее ничего не получилось, голова
обессиленно упала на подушку. Уже теряя сознание, она протянула к нему левую
руку — в ней была зажата свернутая в трубочку газета, тоже залитая кровью.
Наклонившись над девушкой, Андрей услышал, едва услышал шепотом
произнесенные слова:
— Это тебе...
Два санитара подхватили носилки и быстро задвинули их в машину, захлопнули
дверцу.
— Выживет? — спросил Андрей.
— Может и выживет, но это уже не имеет значения... Калека.
Андрей проводил взглядом рванувшую с места машину и снова направился к
черному провалу в доме. Совершенно потерянный, с пустым взглядом из дыма вышел
фотограф. Полы халата его тлели, в руках он держал ящик, видимо, с негативами.
Увидев Андрея, замер, лицо его напряглось, он пытался вспомнить, кто же стоит
перед ним, наконец, вспомнил.
— Принесло тебя на нашу голову,— проговорил он и прошел мимо. Поставив
ящик прямо на подтаявший снег, фотограф тут же снова шагнул в черный дымящийся
провал и скрылся там среди языков пламени и ядовито-желтого дыма.
Ревя мощными моторами, подъехали две красные машины. Пожарники в
нескладных брезентовых куртках начали разматывать шланги. Тут же подскочил
верткий милицейский
газик
, из него тяжело вывалился Шаланда и, хрустя
осколками стекла, решительно шагнул в дымящийся провал, словно надеясь застать
там виновников происшествия. Оперативник, прибывший с ним на машине, направился
к толпе в поисках свидетелей.
Проводив взглядом фотографа, который опять показался из провала с
деревянным ящиком, Андрей пошел в прокуратуру. Пафнутьев выслушал его, не
перебивая, не переспрашивая. Нависнув над столом плотным телом, он смотрел на
Андрея устало и равнодушно, будто тот рассказывал вчерашний сон.
— Все? — спросил он, когда Андрей замолчал.
— Вроде.
— Давай сюда газету.
Осторожно вынув из кармана пропитанную кровью газету, Андрей бережно
развернул ее на столе. Это было полубульварное, полурекламное издание, полное
каких-то странных сведений, гороскопов, рассказов о мертвецах и снежных людях,
которые в конце концов оказывались инопланетянами. Тут же выяснилось, что
газета довольно старая — номер вышел месяца три назад.
— Сейчас этот листок уже не выходит... Спеклись ребята... На колдунах и
мертвецах нынче больших денег не заработаешь. Серьезные фирмы в такие издания
рекламы не дают. Уже месяц, как закрылась.
— Зачем-то она мне дала эту газету...
— Будешь читать ее каждый вечер перед сном, пока не обнаружишь причину,—
усмехнулся Пафнутьев и вдруг замер, замолчал.— Ни фига себе,— произнес он
врастяжку и ткнул пальцем в один из снимков, наполовину залитый кровью.—
Видишь?
— Что? — не понял Андрей.
— Твоя красотка с обнаженной грудью.
— Точно она,— ошарашено произнес Андрей.— Та же самая фотография.
— Интимные услуги, так это называется. Тут и телефончик есть.
Андрей вынул из кармана снимок и положил рядом с газетой. Теперь стало
совершенно очевидно, что это один и тот же снимок, одного и того же человека.
— Не понимаю,— проговорил Андрей озадаченно.— Если снимок опубликован в
газете, если эта газета разошлась по всему городу, то зачем было взрывать
фотоателье... Ведь Валя ничего такого уж тайного и не открыла, а, Павел
Николаевич?
— Открыла,— ответил Пафнутьев.— Она сказала тебе самое важное...
Оказывается, за всеми этими услугами — ночными, интимными, сексуальными, назови
их, как хочешь, стоит фирма
Фокус
...
— Крутые ребята,— проговорил Андрей.
— Многостаночники какие-то... Торговля, ремонт квартир, интимные услуги...
Так не бывает. Вернее, бывает, но только в одном случае...
— Банда?
— Похоже на то, Андрюша, похоже на то.
— Дело разрастается, Павел Николаевич.
— Да уж... Два трупа в малиновых пиджаках, рука в холодильнике, взрыв в
фотоателье... Уверен, что на этом события не закончатся.
Многое изменилось в жизни за последние год-два, очень многое. Стали другое
есть, другое пить, сменили одежду, джинсовые штаны, которые совсем недавно
сдергивали с трупов, чтобы тут же надеть на себя и отправиться на танцы, теперь
пылились ненужными стопками во всех киосках. Срамные безделицы, только
посмотреть на которые ездили в Париж и Амстердам, теперь навалом гнили на
складах и никого не интересовали, кроме психов да семиклассников, у которых
просыпалась жажда ночной жизни и половых свершений.
А сверкающие лимузины!
Государство рухнуло, наверно, только от того, что миллионы вдруг
почувствовали себя обделенными и несчастными без этих лимузинов. Теперь же они,
ободранные, облезлые и простреленные во многих местах, месили отечественную
грязь и при ближайшем рассмотрении оказались такими же тачками, какие болтались
по улицам и раньше, разве что более слабыми на наших дорогах, требующих
мужества и сноровки.
Появились, правда, и машины в самом деле неплохие, с тихим ходом и большой
скоростью, с затемненными стеклами и мощными моторами, с телевизорами и барами.
Но одновременно возникла и какая-то напасть — почему-то они время от времени
взрывались, почему-то падали с мостов, загорались сами по себе, а если им
удавалось избежать всего этого, то в них обязательно обнаруживались трупы,
которые неизменно оказывались хозяевами этих самых машин. Видимо, вместе с
машинами в страну был завезен какой-то страшный вирус, видимо, какая-то еще
неоткрытая зараза просочилась сквозь границы и принялась уничтожать граждан
влиятельных, состоятельных и достойных. А если с их машинами ничего не
случалось, то обязательно что-то случалось с ними самими — то пуля их настигала
в тот самый момент, когда они своим невероятным красавицам открывали
шампанское, вручив предварительно неплохое колье с камушками, билет на
Канарские острова или еще что-нибудь более заковыристое.
А еще эти надоевшие всем контрольные выстрелы в голову! Не обходилось ни
одной ночи, ни одного вечера, чтобы не прозвучали опостылевшие до самых печенок
контрольные выстрелы в голову. Нет, чтобы бабахнуть в живот и уйти восвояси,
нет, чтобы перерезать горло и смыться побыстрее, нет, чтобы пырнуть ножом в
спину и дать деру, нет! Обязательно им требуется этот идиотский выстрел. Что
делать, высокое искусство профессионалов начало проникать в самые неожиданные
области человеческой деятельности.
Банковское ли дело, торговля, строительство, морские круизы или сухопутные
посещения бардаков и казино, даже любовь, пусть оплаченная, пусть продажная, но
все равно любовь, так вот все это стало обязательно сопровождаться контрольными
выстрелами в голову.
Да, многое изменилось в жизни горожан!
Обычные картонные двери начали заменять на стальные, чтобы никакой взрыв
не смог их сокрушить, противоугонные устройства, изготовленные из медвежьих
капканов, заменили электронными, которые сами откликались на приближение
хозяина, за сотни километров слышали крики о спасении, и хозяин, услышав их
отчаянные вопли, нанимал чеченскую бригаду или славных грузинских ребят, или
приобретал по случаю в соседней молочной лавке неплохой гранатомет с боевым
запасом и несся, сломя голову, вызволять свою машину, которая из последних сил
орала в пространство, оглашая эфир криками бели и страдания.
В карманах у прохожих уже не позвякивали медные монетки, поскольку исчезли
они из обращения, теперь в кармане у каждого прохожего сжатый горячей ладошкой,
потел совсем маленький баллончик, готовый каждую секунду выплеснуть в морду
обидчику смертоносную струю газа и навсегда вырубить его из числа здоровых и
сильных, навсегда превратить румяного детину, обронившего неосторожное слово, в
парализованного калеку, стонущего, плачущего, сочащегося слезами и слюнями.
Многое изменилось в жизни людей, но только не застолье у Халандовского.
Как и прежде, как И годы назад, на маленьком журнальном столике, потрясая
невероятным своим запахом лежала свернутая крутыми плотными кольцами домашняя
колбаса, красные помидоры, в которые, казалось, были вживлены маленькие
электрические лампочки, отчего помидоры светились даже в темноте. Да, и
холодное мясо с хреном, домашнего посола огурцы, хруст от которых был слышен в
самых отдаленных уголках квартиры и...
Да, конечно. И бутылка запотевшей водки, вынутая из холодильника в тот
самый момент, когда раздавался звонок долгожданного гостя. И Халандовский,
старый пройдоха, плуг и мошенник, бросался не к двери, нет, упаси Боже! Он
бросался к холодильнику, вынимал литровую бутылку лучшей в мире водки
производства местного завода и устанавливал ее в середине стола. И лишь потом,
не торопясь, чтобы не запыхаться, чтобы выглядеть достойно и невозмутимо, шел
открывать дверь гостю, который уже измаялся на площадке, не зная, что и думать,
начав терять надежду встретить и обнять любимого хозяина этой квартиры...
— Здравствуй, Паша,— произнес Халандовский и отступил в глубь коридора.—
Как я рад!
— Если бы ты не открыл еще минуту,— проворчал Пафнутьев, сдергивая с себя
куртку,— если бы я не услышал твоих шагов,— он бросил кепку на крючок,— если бы
я не так устал и не был так разочарован в жизни...
— То что было бы, Паша? — проникновенно спросил Халандовский, медленно
открывая и закрывая большие печальные глаза.
— Я бы выстрелами из пистолета высадил все твои замки! И вошел бы,
невзирая ни на что!
— И правильно бы сделал, Паша,— тихо проговорил Халандовский.— Следующий
раз, когда меня не застанешь дома — высаживай смело. И входи. Как бы ты ни
вошел — с помощью отмычки, гранатомета или просто позвонишь в дверь, я всегда
буду рад видеть тебя! Проходи, Паша, в комнату... Можешь не разуваться.
— А если разуюсь?
— Разуйся, Паша. Вот шлепанцы. Я поставлю твои туфли в сушилку, и ты
уйдешь от меня в сухих туфлях. Вижу, вижу, Паша, как тяжело тебе сегодня
жилось, как ты день-деньской бегал по улицам за преступниками... А что творится
на улицах, я знаю...
— Ладно. Понял.
Сковырнув с ног туфли, Пафнутьев в носках прошел в комнату. Увидев стол,
он остановился и закрыл глаза. И тихий, еле сдерживаемый стон вырвался из его
груди.
— О, Боже... Неужели это еще возможно? — спросил он слабым голосом,—
Неужели, Аркаша, жизнь продолжается?
— Я скажу тебе, Паша, больше... Она будет продолжаться еще некоторое
время. И этого времени нам вполне хватит, чтобы насладиться плодами земли, воды
и неба. А также дружеским общением.
— Иногда мне кажется, что все давно кончилось, что жизнь на земле
прекратилась и...
— Остались только мы с тобой? — подсказал Халандовский, воспользовавшись
заминкой Пафнутьева.— И ты прав, Паша. Меня иногда посещают точно такие же
мысли.
Пафнутьев опустился в низкое, продавленное кресло, откинулся на спинку,
положил руки на подлокотники. Сделав несколько глубоких вдохов, он посмотрел на
Халандовского, расположившегося в соседнем кресле.
— Кажется, выжил,— выдохнул Пафнутьев.
— Не сомневайся, Паша. Ты выжил. Меня всегда удивляла, Паша, твоя
потрясающая способность произнести тост не просто уместный, а новый, свежий,
дерзкий. Давай выпьем, Паша. Чтоб мы выжили!
— А меня просто потрясала твоя способность все, что угодно, превращать в
тосты.
— Вперед, Паша! — и Халандовский бестрепетной рукой наполнил крутобокие
стопки, в каждую из которых наверняка помещалось не менее ста граммов водки.
Рюмки тут же окутались влажной дымкой, покрылись мельчайшими капельками, один
вид которых в душе усталой и разочарованной рождает надежды и возвращает к
жизни.
Друзья чокнулись. Звук получился сильным и содержательным. Не было в нем
легкомысленного перезвона хрустальных фужеров, многозначительного и пустоватого
стука шампанского, не было мелочного дребезжания рюмок маленьких и спесивых.
Выпив, Пафнутьев снова откинулся на спинку и некоторое время прислушивался
к себе, с каждой секундой убеждаясь в том, что водка прекрасна, закуска на
столе, что жизнь и в самом деле продолжается. Нет, с халандовской закуской не
сравнятся никакие угощения из вымороченных салатов, тягучих соусов, вываренных
непонятно из чего, шевелящихся в животе устриц и дергающихся, царапающих по
стенкам желудка лягушачьих лапок...
Положив на ломоть срезанного мяса щедрую порцию хрена, Пафнутьев сунул его
в рот и застонал от наслаждения. А когда все прожевал, все проглотил и уже
ощутил праздничный фейерверк в своем организме, он поднял глаза и наткнулся на
черный, громадный взгляд Халандовского.
— Тебе чего? — спросил Пафнутьев.
— Паша... Ты не поверишь... Но ведь ты и в самом деле выжил, а! Столько
раз за последние годы ты мог сгореть, утонуть, расчлениться... Паша, ты ведь и
спиться мог! Что же тебя уберегло?
— С такой водкой, Аркаша, с такой закуской, в такой компании... Разве
можно погибнуть? Что ты несешь?
— Ну, что ж... Тоже хороший тост,— Халандовский снова наполнил рюмки.
Опять выпив до дна, Пафнутьев похрустел огурцом, отломил домашней колбасы,
отведал и ее, почтительно склонив голову к плечу.
— Что скажешь? — спросил Халандовский, который похвалу принимал вроде бы и
равнодушно, но ждал, когда похвалят его угощение, а если гости молчали, то
начинал нервничать и переживать.
— Ничего, что я беру колбасу прямо руками? — спросил Пафнутьев.—
Понимаешь, в такую колбасу грешно втыкать железную вилку, ее надо нетронутой,
неповрежденной донести до самого рта.
— Не переживай, Паша,— успокоил его Халандовский.— Короли едят руками.
— Да? — удивился Пафнутьев.— А, знаешь, кажется, ты прав.
— Я всегда прав.
— Почему же в таком случае не делаешь ремонт в квартире? — спросил
Пафнутьев.— Твоя квартира, конечно, прекрасна, но она станет еще лучше,
если...— Пафнутьев замолчал, предлагая хозяину самому решить, что менять в его
квартире, а что оставить как есть.
Халандовский замер на мгновение от столь резкой перемены темы, внимательно
посмотрел на Пафнутьева, поднял бутылку, прикинув количество оставшейся водки,
снова поставил ее на место.
— Я сделал ремонт в своей квартире. Но не в этой.
— У тебя есть еще одна?
— Две.
— Разумно.
— Я купил две квартиры на одной площадке, объединил их и сделал ремонт.
— Но живешь здесь?
— Да. Говори, Паша... Я чувствую холодок в душе, когда вижу, как
подбираешься ты к чему-то главному... Мне страшно, Паша.
— Кому ремонт заказывал? — беззаботно спросил Пафнутьев.
— Это уже горячее,— проговорил Халандовский.— Есть такая фирма —
Фокус
.
Халандовский взглянул на Пафнутьева и тут же опустил глаза, словно
опасаясь, что его друг увидит в них больше, чем следовало. Он взял бутылку,
разлил остатки водки. Убедившись, что бутылка пуста, поставил ее у окна за
штору, как это делали в столовых в период жестокой борьбы с алкоголизмом.
Тяжело поднявшись из кресла, сходил на кухню, хлопнул дверцей холодильника и
тут же вернулся еще с одной бутылкой, тоже покрытой матовым, серебристым инеем.
— Хорошо сидим, да, Паша?
— Я вышел на них.
— Понял.
— И не отстану.
— Знаю. Но победить, Паша, не сможешь. Не потому, что ты стар, слаб или
смелости в тебе недостаточно. Дело в другом. Это. спрут. У него много
щупальцев. И стоит отрубить одно, как на его месте вырастает другое, а все
остальные остаются целыми.
— Ты знаешь, чем они занимаются?
— Всем.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Они занимаются всем. Все, что придет тебе в голову,
самое кошмарное — можешь быть уверенным, что и этим они занимаются.
— Младенцами торгуют? — произнес Пафнутьев самое несусветное, что только
могло прийти ему в голову.
— А, так ты об этом знаешь,— проговорил Халандовский без удивления.— Ну,
что ж... Тогда ты много знаешь. Мне и добавить нечего.
— Не понял?! — откинулся Пафнутьев на спинку стула.— Я от фонаря
брякнул... И что, попал?
— В десятку. Выпьем, Паша... За то, чтоб и на этот раз ты выжил. Такой
тост будет кстати, как никогда.
Друзья чокнулись, подмигнули друг другу, выпили. Пафнутьев уже привычно
потянулся к домашней колбасе, а Халандовский., увидев, что пошла его колбаска,
сходил на кухню и принес еще один кружок.
— Знаю, что ты меня не послушаешься, но для очистки совести скажу...
Отступись, Паша. Не надо. Это даже не банда... Это государство. Бандитское
государство, которое захватило город. Если ты о младенцах действительно брякнул
от фонаря, то... Подозреваю, в руках у тебя оказался кончик нити. Не тяни его,
Паша. Ты никогда не будешь знать, что вытянешь. Думаешь, что на том конце нити
воздушный шарик, а там окажется бомба, в которой уже сработал взрыватель.
Надеешься, что ведешь на поводке кошку, а за тобой идет тигр. Остановись, Паша.
Никто тебя не упрекнет. Ни у кого язык не повернется. Ты уже что-то нашел?
— Руку нашел.
—Где?
— В холодильнике.
— А, ты в прямом смысле... Я подумал, что ты где-то нашел поддержку,
помощь, содействие.— А рука,— Халандовский пренебрежительно скривил губы.— В
городе каждый день из-под снега показывается и кое-что посущественней. Во дворе
моего магазина голову нашли. С осени в листьях пролежала.
— И сколько ему было лет? — спросил Пафнутьев, вспомнив просьбу
медэксперта.
— Почему ему? — пожал плечами Халандовский.— Голова-то бабья. А было ей...
Лет двадцать. Двадцать пять... Не больше, Паша... У них свои боевые отряды,
наемные убийцы, у них везде свои люди. Ни один твой шаг не останется
незамеченным. Могу тебе сказать еще одно... Если им кто-то не нравится, они
делают предупреждение. Одно-единственное. Вежливое, спокойное... Если человек
не внял, его убирают.
— Без следа? — усмехнулся Пафнутьев.
— А что тебе следы? Ты нашел руку? А дальше? Я предпочитаю находить в
холодильнике другие
вещи,— Халандовский широким жестом показал на стол.
— Значит так, Аркаша... Ты обо всем предупредил. Твоя совесть чиста,—
Пафнутьев помолчал.— Но вот, что я тебе скажу... если отступлюсь, не смогу
жить, понимаешь? Я должен уважать себя. Слиняв, я не смогу себя уважать, не
смогу к тебе приходить к такому вот застолью, не смогу к жене в постель Лечь.
Ничего не смогу. Во мне останется только этот мой позор. Я буду думать только о
нем. И ни о чем больше. Это отравит мне всю жизнь. А я хочу еще немного пожить,
Аркаша, хочу еще пожить на этом свете,— повторил Пафнутьев, исподлобья глядя на
Халандовского.— И только поэтому не отступлюсь. Не могу! — с надрывом простонал
Пафнутьев.— Понимаю бесполезность, опасность, безнадежность, все понимаю! Но не
могу,— повторил он почти плачущим голосом и, взяв бутылку, с хрустом, одним
движением свинтил пробку. Разлив водку по стопкам, Пафнутьев поставил бутылку
на стол и, кажется, в первый раз обратил внимание на ее этикетку — она была
совершенно черного цвета и только название водки было выдавлено маленькими
золотистыми буквочками.— Видишь, и этикетка черная, траурная какая-то... Но я
все равно не отступлюсь.
— Ты на этикетку бочку не кати,— строго сказал Халандовский.— В черном и в
гроб кладут, и на свадьбу идут. Ты, Паша, на меня надейся, но не очень. Ладно?
Даже нашего с тобой сегодняшнего милого разговора достаточно, чтобы меня
убрать. Даже этой малости, Паша!
— Как его зовут? — спросил Пафнутьев.
— Кого? — невинно вскинул брови Халандовский.
— Аркаша... Мне больше ничего не надо... Скажи, как его зовут?
— Хорошо... С одним условием...
— Принимаю.
— Никогда, никому, ни во сне, ни наяву ты не скажешь...
— Не скажу.
— Хорошо... Этим маленьким щупальцем, которое называется
Фокусом
,
заворачивает некий человек по фамилии Шанцев. Борис Эдуардович Шанцев. Бывший
спортсмен, участвовал в каких-то соревнованиях, получал медали... Он и сейчас
следит за собой, не пьет, в отличие от некоторых моих друзей, что заранее дает
ему хорошие шансы на победу.
— Не дает,— перебил Пафнутьев.
— Почему?
— Как говорят хохлы... Если человек не пьет, то он или хворый, или
подлюка. Нас с тобой это не касается. Непьющий человек ограниченнее в своих
поступках.
— Не надейся на это, Паша. У Шанцева нет ограничений ни в чем. Полный
беспредел.
— Беспредел — это тоже ограниченность.
— Хорошо, что ты так думаешь, хорошо, что водка не лишила тебя ясности
мышления, твердости убеждений, благородного безрассудства. Значит, ты настоящий
человек. Значит, я угощаю тебя хорошей водкой. Если не возражаешь, я наполню
наши дружеские бокалы.
— Не возражаю. А самый главный?
— Зачем он тебе, Паша? Ты вышел на
Фокус
— вот и воюй с ним, одерживай
заслуженные победы, получай награды...
— Как его зовут?
Халандовский молча разлил густую холодную водку по стопкам, не торопясь
завинтил крышку на бутылке, основательно установил ее на столе, втиснул между
тарелок, вздохнул и, словно решившись прыгнуть в холодную воду, произнес:
— Бевзлин. Анатолий Матвеевич Бевзлин.
— Председатель правления банка?
— Да,— кивнул Халандовский.— Это он.
— Надо же...
— Знаешь, Паша,— медленно проговорил Халандовский,— у меня такое чувство,
что начиная вот с этой минуты жизнь моя пойдет иначе. Печальнее и
беспросветнее. И твоя, Паша, тоже.
— Ты забыл о Бевзлине... А как пойдет его жизнь?
— Немного хлопотнее, нежели прежде... Но его хлопоты будут не слишком
продолжительными. У него давно нет врагов, Паша. Его окружают одни друзья. А
врагов нет.
— Куда же они подевались?
— Знаешь, все они почему-то умирали.
— Съедали, наверное, что-нибудь плохое?
— Свинцом давились. Иногда Бевзлин позволяет себе немного пошалить — дает
возможность милиции найти голову того, руку другого, ногу третьего... Шутки у
него такие. Юмор. Понимаешь, Паша, природа юмором его наделила. Своеобразным
таким, неподражаемым юмором. Будем живы, Паша! — Халандовский поднял стопку,
подождал, пока к нему присоединится Пафнутьев и, чокнувшись, решительно
опрокинул ее в рот, выпив одним глотком.
— Будем,— согласился Пафнутьев.— А он тебе не мешает жить? Не мешает
радоваться весне, солнцу, пробуждающейся после зимней спячки природе?
— Бевзлин? Нет. Нисколько. Скажу больше — он мне очень помогает.
Дороговато, правда, берет за это, почти все забирает, но и помощь его
неоценима.
— В чем же она выражается?
— Жить дает.
— Да на такого человека молиться надо! — воскликнул Пафнутьев.
— Молюсь.
— Ну, что ж... Постараюсь повидаться. О впечатлениях доложу.
— Не доложишь,— тихо, но твердо проговорил Халандовский.— Вашего брата он
не принимает.
— Примет.
— Считай, что тебе крупно повезет, если удастся связаться с ним хотя бы по
телефону.
— Тогда придется его банк брать штурмом.
— Не возьмешь. Его оборонительные силы превосходят твои возможности.
— А танки, самолеты?
— Предусмотрено,— сказал Халандовский без улыбки.— Предусмотрено, Паша.
— Даже так,— озадаченно проговорил Пафнутьев.— А иногда, говоришь, у него
возникает желание пошутить?
— Возникает.
— Так вот откуда появилась рука в холодильнике...
— Не понял?
— Да это я так, с собой беседую.
— С собой можно,— кивнул Халандовский.— Это безопасней.
— А с тобой?
— И со мной можно... Но уже не так безопасно. Я, ведь, Паша, живой
человек. Я и дрогнуть могу.
— Врешь,— с неожиданной жесткостью проговорил Пафнутьев.— Не можешь ты
дрогнуть. И мне не позволишь. И нечего мозги пудрить.
— Спасибо, Паша,— Халандовский приподнялся из кресла, дотянулся до
Пафнутьева и поцеловал его в щеку.— Спасибо,— повторил он, опустившись в кресло
и незаметно смахнул слезинку со щеки. Постарел Халандовский, постарел,
чувствительным сделался, каждое доброе слово вызывало в нем такую волну
искренней благодарности, что доводило до слез, причем, этих своих слез он даже
и не стеснялся. Значит, постарел.
Чувьюров настороженно вошел в кабинет, исподлобья осмотрелся по сторонам и
остановился, сделав два шага от двери. В глазах его можно было увидеть лишь
усталость и боль. И ничего больше. Ни страха, ни надежды. Руки, сцепленные
наручниками, он держал за спиной, но как-то естественно, казалось, ему самому
так захотелось сложить их, чтобы было удобнее стоять. Скользнув взглядом по
Пафнутьеву, он отвернулся к окну, словно лишь там было что-то достойное
внимания.
— Сними наручники,— сказал Пафнутьев конвоиру.
— А мне и с ними неплохо,— произнес старик.
— Сними,— повторил Пафнутьев. — И выйди погуляй, мы тут побеседуем
немного.
Старик действительно оказался не то упрямым, не то капризным — несмотря на
то, что наручники были сняты, он продолжал держать руки за спиной. Не надо мне,
дескать, вашей свободы, перебьюсь. Пафнутьев усмехнулся, и такое ему уже
приходилось видеть.
— Садитесь, Сергей Степанович,— сказал он, показывая на стул у стены.
— Спасибо, постою.
— Долго стоять придется.
— Не привыкать.
Пафнутьев молча поднялся, подошел к старику и, взяв его за руку, чуть ли
не силой подволок к стулу, усадил, надавив на плечи. Вернувшись к столу,
увидел, что старик опять стоит, заведя руки за спину. Смотрел он все так же в
окно, будто видеть следователя у него не было никаких сил.
— Так,— Пафнутьев выдвинул ящик стола, вынул оттуда руку, найденную в
холодильнике, и положил на стол. Он долго думал, как бы расшевелить старика,
заставить хоть что-нибудь сказать, и, в конце концов принял решение, может
быть, не слишком гуманное, но действенное. Сходив к медэксперту, взял у него
руку, которую тот для сохранности обработал какими-то своими растворами.
В кабинете некоторое время стояло молчание. Пафнутьев, сложив руки на
столе, смотрел на Чувьюрова сонным своим равнодушным взглядом, а старик,
продолжая упорствовать, уставился в окно, на весеннюю капель. Его задержали,
когда еще стоял мороз, и оттепель он видел уже из кабинета Шаланды, а теперь
вот из этого кабинета. Пафнутьев его не торопил вовсе не потому, что отыгрывал
какой-то свой хитрый прием, он понимал, что старик должен сам созреть, что
именно неспешность действует на него сильнее всего.
Наконец, не выдержав, старик медленно повернул голову, и тут его взгляд,
скользнув по столу, остановился на руке, которую Пафнутьев положил с самого
краю, подстелив под нее газету. Старик впился глазами в руку, даже сделал шаг к
столу, но остановился. Казалось, ничего в нем не изменилось, но теперь перед
Пафнутьевым стоял совершенно другой человек — встревоженный, беззащитный,
растерянный. А дальше произошло то, чего Пафнутьев никак не ожидал,— старик
подошел к стулу и сел, прижав ладони к глазам. Сквозь корявые пальцы старика
просочились несколько слезинок.
— Мы отдали эту руку на экспертизу,— негромко проговорил Пафнутьев.—
Хотели узнать, кому принадлежала, кто хозяин... Удалось кое-что прояснить,—
Пафнутьев замолчал, давая возможность старику вмешаться. Но тот, не двигаясь,
все так же сидел у стены, закрыв лицо руками.— Так вот, выяснилось, что рука
эта принадлежала при жизни человеку достаточно пожилому, где-то за семьдесят
ему было... Поэтому первоначальное предположение... О том, что вы, Сергей
Степанович, являетесь людоедом... Это предположение отпало, почти отпало,—
уточнил Пафнутьев.— Стариков не едят. Мясо жесткое.
Старик поднял голову, посмотрел на Пафнутье-ва мокрыми от слез глазами и,
ничего не сказав, опустил голову. И столько было в его глазах обычной
человеческой обиды, что Пафнутьев устыдился. Однако деваться было некуда, и он
решил продолжить, хоть и не упоминать людоедство. Но тут и сам почувствовал
обиду. Так бывает, человек часто обижается на то, что кто-то обиделся на него.
В самом Деле, чего это задержанный, который на его глазах убил человека, будет
обижаться? В чем, интересно, я перед ним провинился? — обиженно подумал
Пафнутьев. Ни фига, Сергей Степанович.— Ты, как я заметил, сохранил в себе
некоторые мужские качества, я тоже... Продолжим.
— Руку нашли в холодильнике, где обычно хранятся мясные продукты.— В
морозильнике. Поэтому и возникла такая версия. И она еще не отброшена. Вы меня
слышите?
— Слышу, господин хороший.
— Так вот, господин хороший...— передразнил Пафнутьев.— Мы установили, что
этот человек участвовал в войне, был ранен, скорее всего не один раз...
Возможно, он был как-то связан с морем, на руке обнаружена наколка, маленький
якорек. Сейчас я дал задание многим людям искать остальные части тела. Снег
стаивает, и появляются многие интересные предметы. Найдут, если, конечно, никто
его не съел, этого старого морячка.
— Его звали... Это... Петр Иванович Спиридонов,— проговорил старик
несколько смазанно, не отрывая рук от лица.— В Севастополе его ранило.
— Так,— кивнул Пафнутьев, тут же записав имя, произнесенное стариком.— А
где он жил?
— Сосед мой... Я в тридцать пятой квартире, а он в тридцать седьмой.
— Ага,— Пафнутьев с трудом воспринимал то, что говорит Чувьюров. Все было
как-то смещено, он никак не мог уловить основной стержень, на который
нанизывались события последних дней, они для него до сих пор были разрознены,
единой картины не складывалось. Хотя какие-то связки наметились, что-то
забрезжило и даже, те немногие слова, которые удалось вытащить из старика,
позволяли работать дальше. Можно раскрутить Спиридонова — связи, соседи, образ
жизни, друзья. Много чего можно.— Возникает естественный вопрос... Каким
образом рука Петра Ивановича Спиридонова оказалась в вашем холодильнике? Мы
нашли ее именно там, завернутую в газету, среди других продуктов. Как ее туда
занесло?
— Подбросили.
—Кто?
— А вот те хмырюги, которых я заколол.
— Следовательно, вы признаете, что закололи обоих? Одного неделю назад, а
второго в кабинете начальника милиции? Я правильно вас понял? Вы закололи
обоих?
— Да. И продолжал бы колоть, если...
— Хорошо,— Пафнутьев потряс головой — мысли, которые приходили, были
настолько бестолковы и бессвязны, что он не мог даже задать сразу нужный
вопрос.— Хорошо... Зайдем с другой стороны... Если рука гражданина Спиридонова
в холодильнике, где же он сам?
— Далеко,— махнул рукой Чувьюров.— Отсюда не видать.
— Не понял?
— Там уж Петр Иванович,— старик показал рукой в потолок.— Чего тут
непонятного... Сами же говорили — ищем остальные части тела. Ищите. Сказано
ведь... Ищущий да обрящет.
Задать следующий вопрос Пафнутьев не успел — раздался телефонный звонок.
— Да! — сказал он отрывисто.
— Паша? Шаланда звонит.
— Слушаю тебя внимательно.
— Звоню из автомата. Иначе не могу. Причины знаешь.
— Догадываюсь.
— Значит так, Паша... Тобой заинтересовались мои клиенты в малиновых
пиджаках. Будь осторожен.
— Они тебя маленько потормошили?
— Было дело.
— И ты дрогнул?
— Паша... Если звоню, значит, не очень. Понял? Все гораздо серьезнее, чем
тебе кажется.
— Вас понял.
— У меня вопрос... Скажи, старик заговорил?
— И даже очень,— Пафнутьев сознательно говорил невпопад, чтобы Чувьюров не
догадался, кто звонит и о чем речь, не нужно ему этого знать.
— Ну, что ж, в таком случае я позвонил не зря,— сказал Шаланда.— Если
старик заговорил, значит, ты многое знаешь и становишься опасным для пиджаков.
Значит, тем более тебе нужно быть осторожным. Береги себя, Паша. И еще...
Догадываюсь, что старик сейчас у тебя?
— Да,— кивнул Пафнутьев.
— И его береги.
— Понял. Спасибо. До скорой встречи.
Пафнутьев ожидал, что Шаланда что-нибудь скажет на прощание, но тот,
помедлив, повесил трубку. Похоже, он действительно звонил из автомата.
Неужели
его так плотно обложили, что он не может позвонить из своего кабинета?
—
озадаченно подумал Пафнутьев и впервые осознал, что и он может оказаться в
кольце. Как бы там ни было, пока жив он, пока жив старик, допрос надо провести
не откладывая.
— Продолжим,— сказал Пафнутьев.— Руку Спиридонова вам подбросили два
амбала в малиновых пиджаках. Я правильно понял?
— Не совсем... — Чувьюров некоторое время сверлил Пафнутьева своими серыми
глазами из-под кустистых бровей, словно не решаясь произнести что-то важное.—
Они не подкинули мне руку. Они мне ее вручили.
— Это как? — откинулся Пафнутьев на спинку стула.
— Очень просто. Позвонили в дверь, я открыл, они стоят... Вот, говорят,
возле вашей двери какой-то предмет валяется, может быть, это вы потеряли. И
протягивают мне этот сверток. Я вернулся в квартиру, развернул... Сами
понимаете, чуть было не отрубился. Но отошел, рассмотрел повнимательнее. И,
конечно, увидел якорек, чего уж там, увидел. И сразу все понял.
— А скажите,— помялся Пафнутьев...— Пальцы найденной руки были сложены в
кукиш... Это что-то значит или случайно они так сложились?
— Это надо понимать так, что Петр Иванович мне с того света кукиш
посылает... Добить меня этим хотели. А наутро я достал штык и начал его
готовить к работе.
— К какой работе?
— Серьезной. Я сделал то, что хотел. Петр Иванович не будет на меня в
обиде. Я и за него рассчитался, и за себя.
— В каком смысле за себя?
— Мне не жить, я знаю... Не вы, так они добьют. Для меня это без разницы.
Добивайте. Чтоб руки у вас остались чистыми, можете меня даже выпустить...
Тогда добьют они,— Чувьюров произнес все это без обиды, без гнева, будто
говорил о чем-то само собой разумеющемся.— У них это хорошо отлажено.
— Круто...— Пафнутьев помолчал. Наконец он начал понимать то, что
произошло и, записывая слова старика в протокол, уже знал вопрос, который надо
задать, чтобы вся картина происшедшего выстроилась без просветов и неясных
пятен.— А что случилось с Петром Ивановичем?
— Вы что, в самом деле не знаете?
— Понятия не имею.
— Убили Петра Ивановича.
— За что?
— Подзадержался он на этом свете, подзатянул с уходом. Вот его и
поторопили.
— А вам кукиш от него?
— Да... Намекнули, что и мне пора в дорогу. А я не внял. Не пожелал их
намеки понять.
— А штык откуда?
— С войны еще остался,— голос Чувыорова неожиданно потеплел. — Он был в
хорошем состоянии, я его берег. Все-таки память... А тут еще и для дела
сгодился,— старик улыбнулся и не было в его улыбке ни сожаления, ни раскаяния.
Так может улыбаться человек, который, сделав большую тяжелую работу, усталый и
спокойный присел отдохнуть.
— А теперь, дорогой Сергей Степанович, расскажите толком, что произошло,
что за всем этим стоит?
— А скажите и вы, мил человек, откровенно... Мне что, расстрел светит?
— Нет,— твердо сказал Пафнутьев.
— Почему? Ведь я сознательно и злоумышленно отправил на тот свет двух
молодых здоровых членов общества? — в глазах у старика засверкали озорные
огоньки.
— А потому, мил человек,— ответил Пафнутьев,— что следствие веду я, я же
буду писать и обвинительное заключение. И пока не вижу необходимости предлагать
высшую меру наказания.
— Прокурор вас поправит.
— А поправит — будет другой разговор.
— Ну, что ж,— Чувыоров вздохнул.— Вы и сами обо всем догадываетесь, но
если уж требуется для протокола... Дом наш видели? Сталинской еще постройки.
Когда-то он был на окраине города, а сейчас оказался в самом центре. Большие
квартиры, высокие потолки, удобное расположение... Хороший дом. И жили в нем
люди, которые очень давно, за какие-то свои смешные заслуги, вроде спасения
Родины или разгром фашизма получили там жилье. А сейчас, когда состарились,
многим и жить оказалось не на что, поскольку пришли такие счастливые, такие
свободные времена, что можно и не питаться вовсе. Пенсии хватает на неделю... И
появляются однажды молодые, улыбчивые люди, долго извиняются за беспокойство и,
в конце концов, говорят... Петр Иванович, ну что ты, бедолага, маешься? Хочешь
жить по-человечески? Без забот и хлопот? Хочешь? Живи. Каждую неделю будешь
получать коробку с продуктами, с хорошими продуктами. Штаны прохудились — вот
тебе штаны. Шапка протерлась и облезла — бери новую шапку. И пусть твои
последние годы будут светлы и веселы. А ты сделай самую малость — завещай нам
свою квартиру. И долгих тебе лет жизни. Так примерно говорили очаровательные
молодые люди. Подсунули моему Петру Ивановичу какие-то бумаги, подписали
какие-то обязательства, договоры составили... Туфта все, липа. Да и эти
документы почему-то стали пропадать. То одной не найдет, то другая
затеряется...
— А коробки с продуктами? — спросил Пафнутьев.
— Приносили. Все честь по чести. Первый месяц, второй... Полгода... Цветет
Петр Иванович, щечки румянцем налились, голосом окреп, сделался бодрым,
уверенным. К нему уж и другие старички потянулись, дескать, и нам бы так
устроиться в жизни. А эти самые молодые да улыбчивые уж тут как тут... Ради
Бога, говорят, всегда готовы, понимаем ваши жизненные трудности. И опять
бумаги, договоры, коробки с кефиром и сосисками, мороженной рыбой да пряниками
к чаю.
— А вы, Сергей Степанович, не хотели коробки получать?
— Не хотел. Не хотел и все. Знаю давно и накрепко — бесплатным сыр бывает
только в мышеловках. Признаюсь, была мысль, были колебания, да и Петр Иванович
доставал меня уговорами... А вот что-то в душе стало комом и ни в какую. Вокруг
на площадке уже все договоры позаключали и жили припеваючи, пряниками меня
угощали, когда зайду. Да и эти улыбчивые проходу не давали — моя квартира у
них, как кость в горле... Вся площадка уже, считай, ихняя, можно стены между
квартирами рушить, а моя комната, как помеха непреодолимая. Потом пошло
чудное...
— Что чудное? — негромко спросил Пафнутьев.
— Все они начали умирать...
Пафнутьев замер от напряжения — он совсем недавно слышал эти же слова,
произнесенные с таким же выражением. Где? Кто ему их сказал? Прошло еще
какое-то время, старик продолжал невеселый свой рассказ, магнитофон исправно
записывал каждое его слово, и, наконец, Пафнутьев вспомнил — Халандовский.
Аркаша во время их дружеского застолья произнес эти же слова — все они
почему-то умирали. Но тогда речь шла о врагах Бевзлина Анатолия Матвеевича.
— Вы говорите, что все они почему-то умирали... А как они умирали? —
спросил Пафнутьев.— Что было причиной?
— По-разному... Двое поехали на дачу и угорели. Так было сказано в
заключении. Один утонул. Пошел за грибами и непонятно зачем решил в речке
искупаться... Одежда осталась на берегу, а он остался в речке. Старушку из
соседнего подъезда машина сшибла. Водитель с места происшествия скрылся, его
так и не нашли. Двое исчезли.
— Как исчезли?
— А вот так! Вышли из дому и не вернулись. И никаких следов. И до сих пор.
А Спиридонов вот изловчился с того света весточку прислать, напомнил о себе.
Еще один вроде бы к родне в деревню поехал. Нет его и нет... Приезжает родня,
выясняется — не было его в деревне. Не доехал, видать.
— А улыбчивые?
— А им что? Быстренько оформляют документы, есть у них шустрый такой
юрист, все ходы-выходы у него, везде друзья-приятели... И на законных
основаниях вступают во владение.
— Так это вы улыбчивых порешили? — спросил Пафнутьев.
— Их, родимых, их, касатиков. Ну что,— старик усмехнулся,— задал я вам
работы?
— Разберемся,— Пафнутьев выглянул в коридор и позвал конвоира.— Завтра
опять встретимся, Сергей Степанович.
— Бог даст, встретимся...— Чувьюров тяжело поднялся со стула и заведя руки
за спину, протянул их конвоиру для наручников.
Старика Чувьюрова убили в камере в первую же ночь после его разговора с
Пафнутьевым.
Когда он не поднялся утром, на это никто не обратил внимания, лежит старик
и лежит. Значит, так ему хочется. Но когда и к баланде он не спустился с нар,
кто-то позвал его, кто-то попытался растолкать и только тогда обнаружилось, что
вместо зека Чувьюрова лежит холодное мертвое тело. Глаза его были раскрыты и
смотрели в потолок, руки прижаты к груди, рот полуоткрыт, железные вставные
зубы в тусклом свете камеры посверкивали мертво и жутковато.
При первом осмотре никаких видимых причин насильственной смерти не
обнаружили. Труп положили на носилки и снесли в тюремный морг. Глаза прикрыли,
подбородок подтянули, чтобы придать лицу выражение, приличествующее смерти.
Пафнутьев примчался туг же, едва ему позвонили из СИЗО. Вначале он не мог
поверить в случившееся, но когда перед ним отдернули сероватую простыню, и он
увидел старика, всякие сомнения отпали.
— Так,— крякнул он потрясенно.— Так... Не уберег я тебя, Сергей
Степанович, оплошал. И ведь был звоночек, предупредили меня — проговорил он
вслух.
— Кто предупредил? —спросил начальник тюрьмы, стоявший рядом.
— Свыше был звонок,— Пафнутьев посмотрел на начальника, протяжно
посмотрел, тот даже смешался, будто его в чем-то заподозрили.— Так, Сергей
Степанович,— снова повернулся к мертвому Пафнутьев.— Одно утешает...
Расквитался ты за себя, успел... А я вот оплошал.
— Кто же мог знать,— проговорил начальник.
— Я знал,— жестко сказал Пафнутьев.— Может быть и ты знал.
— Павел Николаевич! — воскликнул начальник,— Не гневи Бога! Не видишь,
сердце не выдержало у старика!
— Разберемся, у кого тут чего не выдержало!
И тут же, не покидая здания тюрьмы, выслал машину за экспертом. Тот
приехал через полчаса со скорбным своим черным чемоданчиком. Увидев Пафнутьева,
поклонился, не протягивая руки, видимо, сознавал, что не всем приятно пожимать
руку, которая каждый день с утра до вечера копается в мертвецах.
— Я выполнил вашу просьбу,— сказал ему Пафнутьев вместо приветствия,— Рука
принадлежала
Спиридонову Петру Ивановичу. Защитнику Севастополя. Преступники известны.
Принимаются меры для их задержания,— последние слова он произнес не столько для
эксперта, сколько для начальника и еще нескольких человек, которые без дела
маячили за его спиной.
— И вы их задержите? — спросил эксперт,— подняв к Пафнутьеву свои
громадные глаза, напряженно замершие за толстыми стеклами очков. Очки, видимо,
были у него не очень хорошего качества, зеленоватые, как в бутылках с плохой
водкой.
— В ближайшее же время.
— Вам не трудно будет сообщить мне?
— Я буду счастлив сделать это! — зло ответил Пафнутьев, видя, как за его
спиной напряженно прислушиваются к разговору.— А теперь я прошу вас
осмотреть...— Пафнутьев помялся, не хотелось ему Чувьюрова называть трупом.—
Осмотрите, пожалуйста, этот объект... Может быть, что-то покажется странным.
Медэксперт осторожно подошел к столу, обошел вокруг, всмотрелся в лицо
старика. Потом вынул из чемоданчика халат, резиновые перчатки, надел все это и
подошел к трупу уже решительнее. Он расстегнул рубаху, осмотрел грудь, шею,
потом перевернул его на живот, обнажил спину и тут же хмыкнул, издал какой-то
торжествующий звук.
— Не берусь утверждать окончательно,— сказал он,— но у меня, с вашего
позволения, складывается такое впечатление, что этот человек был убит.
— Этого не может быть — воскликнул начальник тюрьмы - молодой, мордатый, с
бесконечной уверенностью во всем, что делает и говорит.
— Может,— спокойно ответил эксперт.— Прошу обратить внимание на эту
подробность,— он указал резиновым пальцем на небольшое пятнышко ниже лопатки
старика.— Мне кажется, что сюда был нанесен удар тонким острым предметом. Удар
был направлен в сердце и, по всей видимости, достиг цели.
— Достиг, если уж человек мертв,— проворчал Пафнутьев, рассматривая
пятнышко.— Что это могло быть?
— Что угодно... Велосипедная заточенная спица, вязальная спица, длинная
стальная игла, тонкая отвертка, которая при обыске всегда может сойти за
невинный инструмент... И так далее.
— И каждый может вот так легко и просто убить человека? — почему-то с
возмущением спросил мордатый начальник.
— О, нет, человека убить непросто. Жизнь его защищена надежно. И сие есть
тайна великая, непознаваемая. Чтобы вот так нанести удар, нужны опыт и
сноровка. Я бы, с вашего позволения, назвал убийцу профессионалом. Нужны
дополнительные исследования, вскрытие, но если мое предположение верно, то удар
пришелся в самое сердце, смерть наступила мгновенно, этот человек не мучился,
хотя, конечно, некоторые неприятные ощущения ему пришлось перенести.
— О, Боже! — Пафнутьев с облегчением вздохнул, дождавшись этого
затянувшегося предположения.
— Сейчас же проведу обыск в камере! — решительно заявил начальник тюрьмы.—
Я переверну все! Не то что человека, каждого клопа обыщу!
— Хорошее дело,— согласился Пафнутьев.— Особенно советую заглянуть клопам
под мышки.
— А что там может быть? — не понял начальник.
— Запах.
— Какой запах?
— Потеют клопы под мышками. Как и люди... Значит так, мне нужен список
всех, кто был в камере этой ночью.
— Видите ли, Павел Николаевич, дело в том, что у нас там кое-кто сменился
с утра... Как бы не вышло накладки...
— Обязательно, выйдет,— серьезно произнес Пафнутьев.
— Почему вы так думаете?
— С ваших слов, мил человек,— Пафнутьев невольно закончил разговор
словами, которые еще вчера слышал от старика Чувьюрова. Разговаривать с
начальником не было никакого смысла, хотя, конечно, список он представит. Может
быть, когда-нибудь, когда все прояснится и хоть кто-нибудь останется в живых,
вот тогда этот список может и пригодиться. А сейчас... Только очередная
страница в уголовном деле и не более того, страница, которую он потом будет
пролистывать легко и бездумно, заранее зная, что никаких сведений в ней нет.
Так, пустая бумажка.
Возвращаясь в прокуратуру, Пафнутьев попытался еще раз проговорить самому
себе все, что ему стало известно за последние дни. Он отпустил машину с
экспертом, а сам пошел пешком.
Весна набирала силу, ручьи становились все более говорливыми, во многих
местах появились проталины, запахло корой оттаявших деревьев. Да, наступила
весна, все-таки она наступила. Пафнутьев каждый раз всматривался в нее с
невольным удивлением. После долгой зимы, после снега и мороза просто не
верилось, что деревья снова могут покрыться листвой, что эти корявые,
промерзшие, заляпанные городской грязью ветки кустов оживут и вытолкнут из себя
клейкие, зеленые побеги. И когда почки показывались из почерневших ветвей,
когда они распускались чуть ли не на глазах, он подходил к кустам, касался их
пальцами, удивляясь случившемуся чуду...
— Итак,— пробормотал про себя Пафнутьев, надвинув кепку на глаза и сунув
руки в карманы.— Итак... Полторы недели назад в подъезде дома убит амбал из
фирмы
Фокус
. Некий малиновый пиджак, больше центнера живого веса. Спустя
неделю в том же доме, в том же подъезде при попытке убить второго амбала
задержан преступник, Чувьюров. Задержан и доставлен в милицию вместе с орудием
преступления — штыком, заточенным руками умелыми и старательными. При допросе в
кабинете начальника милиции Шаланды вышеупомянутый Чувьюров, проявив
пренебрежение к человеческой жизни, в том числе и к своей собственной,
закалывает второго, еще одного человека, того самого, который и доставил его в
милицию. Кошмарная сцена, Шаланда в истерике, а ты, Павел Николаевич, в
состоянии очень близкому к такой же истерике.
— Так,— произнес Пафнутьев и перепрыгнул через лужу, которая показалась
ему слишком глубокой, чтобы рискнуть перейти ее вброд.— Так... При обыске в
доме убийцы Чувьюрова обнаружена человеческая рука, спрятанная в холодильнике.
Пальцы вышеупомянутой руки, отделенной от туловища с помощью топора, свернуты в
кукиш, что по утверждению эксперта есть тайна великая и непознаваемая.
— Так,— на этот раз мысль Пафнутьева прервалась, он вынужден был
пропустить мимо мамашу с коляской, в которой отчаянно кричал ребенок. Его
пронзительный визг все еще стоял в ушах у Пафнутьева, а он уже излагал события
дальше.— Во время допроса Чувьюров над некоторыми тайнами приоткрыл завесу
загадочности. Оказывается, существует фирма
Фокус
, которая берет у стариков
квартиры в обмен на пожизненную заботу о них, в обмен на кормежку, если уж
назвать вещи своими именами. И некоторые клюнули. Но потом со стариками стали
происходить всякие неприятности, клиенты
Фокуса
начали вымирать. Естественно,
оставляя свои квартиры, согласно завещанию, опять же
Фокусу
. Чувьюров
оказался слишком недоверчив, подозрителен и хитер — квартиру свою завещать кому
бы то ни было отказался. Это вызвало недовольство
Фокуса
и старик вскорости
ощутил давление. В качестве угрозы ему была подброшена рука его соседа
Спиридонова. Узнав руку друга, поняв суть угрозы, Чувьюров не испугался, а
наоборот, наточив свой военный штык, вышел на охоту. Охота оказалась удачной,
он насмерть заколол двух человек, тех самых, которые, собственно, и пытались
его запутать рукой мертвеца...
— Так,— на этот раз Пафнутьев остановился перед красным светофором, и,
щурясь на яркое весеннее солнце, терпеливо пережидал поток машин. Когда
вспыхнул зеленый свет, он оглянулся и, убедившись, что водители тоже увидели
зеленый, двинулся через улицу.— Старик Чувьюров убит в камере предварительного
заключения, куда был доставлен по распоряжению одного придурка по фамилии
Пафнутьев. Этого придурка люди добрые предупредили, чтобы он пуще глаза берег
Чувьюрова, чтобы принял все меры по охране старика от всевозможных
случайностей. Однако, врожденная придурковатость Пафнутьева перешла все
мыслимые границы. В результате он лишился обвиняемого, обвинителя, свидетеля и
единственной своей надежды на то, что удастся распутать дело. Придурок ты,
Пафнутьев, и нет тебе другого имени. Истинно, придурок.
Пафнутьев плюнул с досады в ближайшую лужу, его кулаки в карманах куртки
побелели от напряжения. За поворотом показалось здание прокуратуры, и он
замедлил шаг, чтобы успеть договорить себе все, что ему стало известно.
— Так,— крякнул Пафнутьев, все еще досадуя на самого себя.— При обыске у
Чувьюрова найдена фотография странной девицы необыкновенной привлекательности
и, не побоимся этого слова, красоты. Фотография сделана в фотоателье, которое
взлетело на воздух сразу же, как только там побывал твой человек, Павел
Николаевич. А сотрудница фотоателье, вызвавшаяся помочь твоему человеку, с
тяжелыми травмами и ожогами доставлена в больницу, откуда выйдет нескоро и
далеко не в столь блестящем состоянии, в каком пребывала до этих печальных
событий. Как выяснилось в результате тщательного и настойчивого расследования,
снимок сделан для рекламы интимных услуг. И тут же стало известно нечто
озадачивающее — портрет красавицы заказала фирма
Фокус
, следовательно,
поместила в газете и оплатила рекламу опять же фирма
Фокус
. Не нужно быть
слишком уж проницательным, чтобы сообразить — интимные услуги населению
оказывает все та же фирма. А если принять к сведению, что всего за несколько
дней расследования, Павел Николаевич, ты имеешь двух зарезанных, труп в камере
предварительного заключения, взрыв в фотоателье, убийство в кабинете начальника
милиции, искреннее предупреждение твоего лучшего друга Халандовского, человека
далеко не чужого в криминальном мире города, панический звонок от начальника
милиции Шаланды, то возникает вопрос... На кого ты вышел, уважаемый Павел
Николаевич? На кого бочку катишь? На кого зуб имеешь? Содрогнись, Павел
Николаевич, содрогнись и повесь себе пистолет на одно место, пока не поздно.
С этим решением и вошел Пафнутьев в свой кабинет. Заперев дверь, он снял с
себя пиджак, достал из сейфа пистолет в ременной упряжи и влез в кожаные петли,
расположив кобуру под мышкой. Подвигал плечами, находя для пистолета наиболее
удобное место, надел пиджак.
В этот момент в дверь постучали.
— Да! — крикнул Пафнутьев и только тогда вспомнил, что дверь заперта. Он
тут же открыл ее — на пороге стоял Андрей.
— Всегда рад! — Пафнутьев пожал парню руку.— Что нового?
— Павел Николаевич, скажите.,. Вы спросили у Чувьюрова о том снимке,
который мы нашли при обыске?
— Нет,— быстро ответил Пафнутьев, направляясь к своему столу.— Забыл.
— Надо бы спросить, Павел Николаевич... Это все упростит.
— Невозможно. Нет старика. Помер.
— Как помер? — не понял Андрей.
— Насильственной смертью,— Пафнутьев сел в кресло и потер ладонями лицо.—
Да, Андрюшенька, у нас чрезвычайное происшествие. Сегодня ночью в камере
предварительного заключения убит Чувьюров Сергей Степанович. Ударом иглы в
сердце.
— Кто? — спросил Андрей, присаживаясь у стены.
— Не знаю. Наверное, и не узнаю. В камере семнадцать человек, все в равных
условиях, всех можно подозревать. Все будут колотить себя кулаками в грудь и
обижаться на мою подозрительность. На всякий случай велел составить список тех,
.кто был в камере, но надежд немного.
— Как быть со снимком?
— Зацепил он тебя?
— Дело не в этом... Пострадал человек, который пытался мне помочь... Я
должен отработать.
— Отрабатывай. Телефон у тебя есть, в газете указан.
— Нет у меня телефона, Павел Николаевич.— Андрей помолчал.— Эта фотография
безымянная. Поднимет трубку совсем не тот человек, который на снимке. Это, так
сказать, обобщенный образ. Только Чувьюров мог сказать, кто именно на
фотографии.
— Тоже верно,— согласился Пафнутьев.— Эта женщина наверняка имеет к
старику какое-то отношение. Пройдись по квартирам, поспрошай — кто на
фотографии? Это один ход. Или позвони по телефону, который указан в газете,
скажи, что хочешь говорить именно с этой женщиной и ни с какой другой. Третий
ход...
Закончить Пафнутьев не успел,— в дверь протиснулась физиономия Худолея и,
уставившись в глаза Пафнутьеву, замерла в ожидании — как, дескать, дальше быть?
— Входи,— сказал Пафнутьев.
— Представляете, Павел Николаевич,— возбужденно начал Худолей, приближаясь
к столу разновеликими своими шагами,— включаю я вашу пленку, а в голову мне в
этот момент приходит совершенно потрясающая мысль о том...
— Остановись! — Пафнутьев поднял руку.— Я догадываюсь, о чем была эта
мысль. Тебе каждый раз приходит в голову одна и та же мысль. Во всяком случае,
последние лет десять-пятнадцать.
— И это вы говорите мне? — Худолей прижал красноватые ладошки к хилой
своей груди и так обиженно заморгал глазами, что смотреть на него не было
никаких сил.
— Виноват,— сказал Пафнутьев.— Согласен, у тебя бывают разные мысли. Очень
отличающиеся одна от другой. Правда, об одном и том же.
— О чем же? — спросил Худолей, бесстрашно уставившись Пафнутьеву в глаза.
— Да все о том же... Ладно, замнем для ясности. Ты же знаешь, за мной не
заржавеет.
— Павел Николаевич! Я всегда верил, всегда в моей душе теплилась надежда!
Когда я думаю о вас, все мое существо...
— Слушаю тебя. Очень внимательно слушаю.
— Значит так... Я прослушал пленку, которую вы мне дали и понял все, о чем
там говорится.
— Слава тебе, Господи! — вырвалось у Пафнутьева.
— Не спешите, Павел Николаевич, произносить такие жестокие слова, не
спешите. Я расшифровал треск набираемого телефона. Вас, конечно, интересует,
какой номер набрал злоумышленник? Ему не удалось замести следы. Когда дело
попадет к эксперту Худолею, все уловки бесполезны и тщетны. Вот номер, по
которому звонил злодей некоему Борису Эдуардовичу,— и Худолей, приблизившись к
столу Пафнутьева с каким-то вычурным телодвижением, положил на стол кассету и
небольшой листок бумаги с цифрами. На Андрея он взглянул с нескрываемой
горделивостью — вот так, дескать, надо работать.
— Удалось, значит,— пробормотал Пафнутьев.
— Вы сомневались?! — взвыл Худолей и на этот раз обернулся к Андрею, ища
сочувствия.
— Родина тебя не забудет,— сказал Пафнутьев деловым тоном, давая понять,
что разговор окончен.
— Надеюсь,— и Худолей холодновато окинув взглядом кабинет, вышел, плотно
закрыв за собой дверь.
Наступил момент, которого Пафнугьев ждал, которого опасался, но который,
тем не менее, поторапливал. Пора было объявить противнику, что он принял вызов
и готов к схватке. Здесь важно было не заявить о себе преждевременно, не
сорваться. Но для того, чтобы напрямую выйти на фокусников, как выразился
Андрей, нужны были сильные козыри, а их не было. Взорванное ателье, старик,
убитый в какой-то камере — этим их не возьмешь. И фотография в газете не может
быть козырем. Пока в более выигрышном положении сами фокусники — они
потерпевшие, они потеряли двух человек, и правосудие не смогло достойно
покарать кровавого маньяка.
Но знал Пафнутьев и не один раз испытывал надежный прием — не надо давить,
уличать, обвинять. Достаточно поинтересоваться, напомнить о себе, простовато и
неуклюже, глуповато и безобидно. И не вытерпит противник, не сможет сохранить
спокойствие и невозмутимость — обязательно покажет зубки, коготки, торжествующе
и хищно сверкнет глазками. Не подводил еще Пафнутьева этот простенький прием,
да никого он никогда не подводил и не мог подвести, поскольку выверен веками,
поскольку великий народ, прошедший через тысячелетия, освятил этот прием своим
характером, нравами, привычками, сделал формой общения, как с друзьями, так и с
врагами, как с начальством, так и с подчиненными. Хороший прием, в любую
секунду он позволял и проявить твердость, и слинять, когда к этому вынуждают
обстоятельства. И Пафнутьев, глядя на ряд цифр, написанных неуверенной,
подрагивающей рукой Худолея, уже прикидывал будущий разговор, и струились,
струились в его сознании вопросы-ответы. Опыт, какой-никакой умишко,
сохранившаяся непосредственность позволяли Пафнутьеву худо-бедно предвидеть
события, содержание предстоящих разговоров, результаты будущих допросов. Когда
Пафнутьев взглянул на Андрея, тот подбадривающе кивнул, вперед, дескать, Павел
Николаевич.
— Ни пуха! — сказал он.
— К черту! — и Пафнутьев набрал номер. Гудки пошли какие-то разноголосые —
все ясно, телефон с определителем, и хозяин кабинета уже пытается вспомнить
номер, вспыхнувший на табло. Не вспомнит, потому что Пафнутьев звонил ему
первый раз.
— Да! — раздалось, наконец, в трубке басовито и напористо.
— Здравствуйте,— произнес Пафнутьев улыбчиво.
— Слушаю вас! — собеседник не пожелал принять благодушный тон.
— Простите, я хочу поговорить с главой фирмы
Фокус
.
— Слушаю вас!
— Это Борис Эдуардович? — терпеливо спросил Пафнутьев, прекрасно сознавая,
какое раздражение он вызывает там, в неведомом ему кабинете.
— Да! Что вам угодно?
— Еще раз простите... Скажите, пожалуйста, как ваша фамилия?
— Шанцев.
— Вас беспокоит Пафнутьев. Наверное, вы меня не знаете?
— Впервые слышу.
— Пафнутьев Павел Николаевич... Запишите, пожалуйста, вполне возможно, что
это вам пригодится.
Вязкая настойчивость Пафнутьева сделала свое дело. Борис Эдуардович Шанцев
на том конце провода понял, что не станет случайный человек говорить столь
бесцеремонно, а если ведет себя вот так, значит, есть у него на то основания.
— Записал.
— Теперь должность... Начальник следственного отдела прокуратуры.
— A! — радостно закричал Шанцев.— Павел Николаевич! Господи! Есть у меня
ваш телефон, есть все ваши данные... Я сам собирался звонить вам, хотел
пригласить к себе для разговора!
— И я хотел пригласить вас к себе для разговора,— улыбнулся Пафнутьев в
трубку.— Давайте встретимся, если уж наши желания совпадают. А? Приходите
завтра с утра, Эдуард... Простите Борис Эдуардович! Сможете?
— Уезжаю, Павел Николаевич! Простите великодушно! Никак не смогу!
— Надолго?
— Неделя, полторы... Дела... А тут еще двое погибших... Это такая трагедия
для всего нашего коллектива... Мы в ужасе! Можете поверить? Остановилась вся
работа. Только и разговора... Отличные были ребята, Павел Николаевич! Остались
семьи, малые дети, юные жены... Что делать — ума не приложу! Если уж в нашем
городе такой разгул бандитизма... Голова идет кругом! До чего дошло —
престарелые ветераны берутся за ножи! Что же будет завтра?! Кстати, когда суд?
Ведь ему же расстрел положен, не меньше!
— Не будет расстрела,— тихо обронил Пафнутьев.
— Пожизненное?
— И пожизненного не будет.
— Почему?! Павел Николаевич?!
— Помер старик. Этой ночью в камере помер,— последние слова Пафнутьева
были ловушкой. Нужно было обладать настоящим талантом актера, чтобы ответить
непосредственно и легко. Человеку, непричастному к кровавым событиям последних
дней, человеку совершенно постороннему это сделать нетрудно — он может и
замолчать, и ужаснуться, и воскликнуть что-нибудь заурядное. Но человек, хоть
как-то замешанный в преступлении, все-таки должен обладать особыми
способностями, чтобы вывернуться и не выдать себя неуместным словом, тоном,
замечанием. И похоже, Шанцев обладал ими в полной мере.
— Помер? — воскликнул радостно.— Свершилась, значит, кара небесная?
— Свершилась,— кивнул Пафнутьев разочарованно. Шанцев из подготовленной
западни сумел выскользнуть.
— От чего помер?
— Бог его знает... Сердце, наверное.
— Неужели у такой сволочи может быть сердце? — спросил Шанцев с
нескрываемой ненавистью и только после этих слов к Пафнутьеву вернулась его
обычная настороженность, а то уж больно ласков был его собеседник.
— Повидаться бы, Борис Эдуардович.
— Зачем? О чем говорить будем, Павел Николаевич?
— Мне непонятно, почему Чувыорову так хотелось убить именно ваших ребят.
— А что тут непонятного — маньяк. Умом старик тронулся. Крыша поехала.
— И дело закрыть?
— Конечно!
— Так не бывает. Чувьюров не показался мне сумасшедшим.
— А мне показался! — брякнул Шанцев и этим допустил ошибку.
— Вы были с ним знакомы?
— Я сужу по его действиям, Павел Николаевич,— назидательно произнес
Шанцев, и Пафнутьев понял, что легкой победы не будет.— Уж если он в кабинете
начальника милиции за нож хватается, о чем говорить? Маньяк он и есть маньяк.
Поступки непредсказуемы, поведение злобное, сознание сумеречное. Человек явно
опасный для общества. Удивляет меня во всей этой истории только одно — почему
его не изолировали раньше? Раньше надо было к психам посадить.
— Видимо, не сочли нужным,— вяло проговорил Пафнутьев, понимая, что эту
схватку проигрывает. Позиция Шанцева оказалась достаточно надежной. С налету, с
повороту его не возьмешь, тут нужна подготовка основательная, обкладывать его
нужно, как медведя в берлоге.— А вам не кажется странным, что Чувьюров
совершает одно убийство, затем через неделю пытается совершить второе и в обоих
случаях жертвами оказываются сотрудники фирмы
Фокус
?
— Нет, Павел Николаевич, не кажется! — твердо заявил Шанцев, не
задумавшись ни на секунду.— Он ведь по дурости своей, или по болезни, называйте
как хотите, заранее был обречен на разоблачение, поскольку орудовал в
собственном подъезде. И мои ребята жили в этом же подъезде. Чувьюров не считал
нужным даже следы заметать! Он не просто маньяк, это злобный, сутяжный,
завистливый тип. Сейчас таких развелось столько, что их уже давно пора
прореживать! Ребята прилично одеты, подстрижены, ухожены... А маньяки, вроде
этого Чувыорова, зубами от зависти скрежещут, когда видят молодых, здоровых,
красивых, модно одетых... Вот он и выбрал их, чтобы добиться социальной
справедливости! Он же всю жизнь за справедливость боролся и так увлекся к
старости, что уже не мог остановиться. Вы согласны со мной, Павел Николаевич?
— Знаете, мне ничего не остается, как признать вашу правоту. Все это
звучит убедительно.
— Ну вот! — обрадовался Шанцев.— А вы говорите — расследование! Закрывайте
дело, Павел Николаевич! Не морочьте себе голову. Кстати, вы знаете, чем
занимается наша фирма?
— Приблизительно.
— Мы ремонтируем квартиры. Мы очень хорошо ремонтируем квартиры. На
европейском уровне! Дубовые полированные двери, перепланировка комнат,
испанская плитка, итальянский кафель! Не поверите, но мы даже в обычных
хрущевских домах камины ставим!
— Не может быть! — восхитился простодушный Пафнутьев.
— Могу доказать. Знаете, как? Скажу, хотя вы можете мои слова истолковать
как угодно... Так вот, мы готовы отремонтировать вашу квартиру. Да!
— Разорите,— засомневался Пафнутьев.
— Ничуть! Плата будет чисто символическая. Даже вашей зарплаты хватит.
— Вы знаете, какая у меня зарплата?
— А! — отмахнулся Шанцев.— Представляю. К тому же вы расплатитесь иначе...
Вы пообещаете мне, что, показывая квартиру, будете всем своим друзьям говорить,
кто такое чудо сотворил, как этих чудесников найти, где они находятся. А эти
чудесники — мы!
— Фокусники,— невольно вырвалось у Пафнутьева, и он тут же пожалел об
этом.
— Что? — не понял Шанцев.
— Да так, сорвалось... Вы назвали себя чудесниками, а я добавил —
фокусники. От названия фирмы.
— Но не иллюзионисты, Павел Николаевич! — расхохотался Шанцев.— Все, что
мы делаем — грубо и зримо, как сказал поэт! Вы принимаете мое предложение?
— Надо бы с женой посоветоваться,— промямлил Пафнутьев.
— Тоже хорошее дело,— согласился Шанцев.
Пафнутьев догадался — это были завершающие слова, сейчас шеф
Фокуса
произнесет нечто прощальное.
— Я рад, что позвонил вам,— сказал Пафнутьев.
— Звоните, Павел Николаевич! Будем дружить квартирами, если можно так
выразиться.
Пафнутьев в ответ произнес нечто совершенно бестолковое и с облегчением
положил трубку.
Впечатление от разговора осталось тягостное. Ни в чем не дрогнул его
собеседник, ни в чем не прокололся, не выдал себя. И взятку предлагает не робея
— уверенно и напористо. Потому что это уже не взятка, а естественная и
единственно правильная форма общения. Но его совет закрыть дело и забыть о
случившемся прозвучал, как жесткое, неприкрытое требование. Да, это было его
условием. Закрывай дело, Павел Николаевич, и поехали дальше.
Жизнь продолжается. Наслаждайся немецкими дверями, испанской плиткой,
итальянским кафелем. Короче, балдей на доброе здоровье.
— Крепкий орешек? — подал голос Андрей, понявший состояние начальства.
— У нас с тобой таких еще не было. Представляю, каков у него шеф, если
этот в шестерках ходит.
— А шеф-то может оказаться и попроще.
— Не думаю, Андрюша, не думаю. Знаешь, в чем его сила? Он вписался в
нынешнюю систему ценностей. Он не борется с общественной моралью, он ей служит.
Соответствует. Больше того — он нужен. И знает это. Он хорошо это усвоил.
— А мы, Павел Николаевич? Мы нужны нынешнему обществу?
— Я в этом не уверен,— негромко проговорил Пафнутьев.— Я не уверен в этом,
Андрюша,— повторил он.— Может быть, нас держат или лучше сказать, нас содержат
только для того, чтобы создавать видимость некоей борьбы с преступностью, вроде
бы озабоченности. Мы похожи на декоративных собак. Лежит такая собака на
диване, ухоженная, причесанная, с бантиком на шее... Может гавкнуть на
кого-нибудь, может нерасторопного гостя за пятку схватить, но не больно,
играючи, чтобы напомнить о себе, чтобы о ней на забыли, когда кости со стола
сгребать будут. Так примерно.
— Что же делать?
— Делать свое дело. Тихо, спокойно, изо дня в день, изо дня в день, изо
дня в день. Иногда и комнатная собака может в горло вцепиться. Если, конечно,
ее довести до такого состояния.
— Вцепимся? — спросил Андрей с улыбкой.
— Я уже вцепился. Уже не смогу разжать зубы, даже если мне этого и
захочется. У меня их судорогой свело,— проговорил Пафнутьев, не разжимая зубов,
будто их и в самом деле свело намертво.
Часть вторая.
КУПИТЕ ДЕВОЧКУ!
Крутой мужик был Шанцев Борис Эдуардович, достаточно крутой. Ничто в жизни
его не удивляло, не озадачивало, все ему было ясно раз и навсегда. Не потому,
что был глуп или слишком уж прост, нет-нет. И образование в свое время получил,
что-то педагогическое, и по спорту прошелся, медали до сих пор болтались в его
квартире на самых видных местах, и кубки стояли на книжном шкафу, посверкивая
хромом, никелем, бронзой. Оставив спорт, Шанцев за несколько лет погрузнел,
потяжелел, но сохранил в движениях и живость, и быстроту. Если возникала
неприятность — Шанцев ее устранял и знал твердо, что все средства для этого
хороши. Если же появлялся человек, который мешал, значит, он должен исчезнуть с
его пути. Нет человека — нет проблемы, как сказал однажды очень умный человек.
Лишенный всяких сомнений и колебаний, Шанцев был постоянно уверен в себе,
готов к общению дружескому и открытому. Однако же, если человек не ценил такого
к себе отношения, пренебрегал Борисом Эдуардовичем или, еще хуже, начинал
мешать и строить козни, Шанцев искренне огорчался, но ненадолго, ровно
настолько, сколько требовалось времени на устранение невежи. Способ устранения
не имел ровно никакого значения — его можно было разорить, сделать калекой,
вообще убрать с лица земли. И в этом случае не было у Шанцева колебаний. Жизнь,
которая установилась вокруг, убеждала его в том, что иначе поступать просто
невозможно. А раз Нет выбора, то нет и угрызений.
Поговорив с Пафнутьевым и весело положив трубку, Шанцев придвинул к себе
папку, чтобы заняться текучкой, уже перевернул несколько страничек, как вдруг
почувствовал, что не может отдаться делу легко и увлеченно. Что-то его
тяготило, что-то мешало радоваться жизни и упиваться работой.
Шанцев еще пошелестел бумагами — договоры, деловые предложения, какие-то
рекламные листки... Но снова что-то его отвлекло. Он с удивлением прислушался к
себе. Постарался вспомнить, что произошло в этот день, что выбило его из колеи
и лишило привычной уверенности. Перебрал всех посетителей, которые за день
побывали в его кабинете, перебрал телефонные звонки, доклады и наткнулся
наконец на недавний разговор с Пафнутьевым. И что-то щелкнуло в нем, что-то
вспыхнуло, еле слышный звоночек подсказал — здесь!
Захлопнув папку, Шанцев встал и подошел к окну. Белые жалюзи из тонких
пластинок позволяли увеличивать, уменьшать количество света в комнате — Шанцев
любил, когда света много, когда кабинет залит солнцем, поэтому жалюзи были
открыты в небо, но при всем старании невозможно было заглянуть в кабинет с
улицы, из окон соседних домов.
— Пафнутьев,— проговорил Шанцев вслух.— Что-то не нравишься ты мне,
Пафнутьев... Не так ты со мной говорил, как-то вот не так...
Прошло еще какое-то время, и Шанцев понял, что Пафнутьев говорил с ним
несерьезно, дурачился, подыгрывал, а он, Шанцев, вертелся, как вошь на
гребешке, потешая следователя. Да, он его отшил, отказался от встречи, но
Пафнутьев не выглядел удрученным. Похоже, его даже устраивало течение
разговора.
Шанцев уже достаточно много знал о Пафнутьеве, навел справки по своим
каналам, сделал запросы. Все эти сведения вписывались в их разговор, не
противоречили ему, а все-таки, какую-то занозу он чувствовал. Угрозы? Нет,
угроз не было. Просьбы? И здесь все чисто, Пафнутьев ни о чем не просил.
От ремонта квартиры не отказался, но и не принял предложения. С женой,
мол, надо посоветоваться. О чем? Нужен ли ремонт? Ремонт всегда нужен, а
советоваться можно лишь о том, где взять деньги.
Значит, не принял Пафнутьев предложения?
Значит, затаил недоброе?
Значит, надо принимать меры.
И Шанцев, не колеблясь, поднял трубку.
— Анатолий Матвеевич... Повидаться бы.,.
— Есть проблемы? — раздался голос молодой и напористый. Даже
нетерпеливость прозвучала в этом коротком вопросе.
— Могут быть. Дело в том, что...
— Приезжай.
И тут же гудки отбоя.
Шанцев скривил гримасу, изображающую примерно такие слова:
Вот так-то,
брат, учись...
И тут же поднялся, окинул стол быстрым взглядом и вышел из
кабинета. Секретарша, светлая девчушка с большими ясными глазами, вопросительно
посмотрела на него.
— Сегодня больше не буду.
— Хорошо, Борис Эдуардович.
Проходя мимо, Шанцев остановился на секунду, наклонил голову девушки,
отвел в сторону волосы с затылка и осторожно поцеловал в ямочку. И, не добавив
больше ни слова, вышел, подмигнув секретарше уже от двери...
Банк Бевзлина занимал два верхних этажа двенадцатиэтажного здания. Попасть
на эти этажи можно было только с помощью лифта, у которого дежурили два молодца
с короткими черными автоматами. Они проверяли всех, кто приближался к лифту.
Рядом стоял столик с телефоном, и, если сверху не поступала команда пропустить
того или иного человека, увидеть Бевзлина у него не было никакой возможности.
Хотя оба охранника прекрасно знали Шанцева, иногда приходилось пропускать его
наверх по нескольку раз на день, но документы они проверяли каждый раз все с
той же старательностью, если не сказать подозрительностью. Они словно
догадывались, что кто-то мог замаскироваться под этого человека и обмануть их.
Как-то Шанцев, торопясь, решил пройти мимо охранников, но тут же наткнулся на
короткий ствол автомата. С тех пор он больше не пытался упростить правила,
введенные Бевзлиным.
Поднявшись на двенадцатый этаж, Шанцев прошел в конец коридора и снова
уперся в автоматчика. Проверив его документы, тот пропустил Шанцева за железные
двери, обитые кожей. За ними начинались апартаменты Бевзлина — короткий коридор
с несколькими дверями по обе стороны.
— Здравствуйте, Борис Эдуардович,— приветствовала его секретарша без
улыбки.— Входите,— она не дала ему возможности произнести ни единого слова,
сразу ответив на все возможные вопросы.
— Здравствуй, Надя. Что хорошего в жизни?
— Ничего.
— Да? — удивился Шанцев,— Что так?
— А вы знаете что-то хорошее в жизни? Поделитесь.
— А весна?
— Весна — это для общего пользования.
— Вообще-то да,— согласился Шанцев. Он избегал затягивать разговоры с
секретаршей Бевзлина, чувствуя, что та его переигрывает. Последнее время
появилась в ней какая-то жесткость, холодность. Впрочем, Шанцев знал причину
этих перемен.
Бевзлину было где-то около тридцати. Порывистый, улыбчивый, готовый весело
рассмеяться самой непритязательной шутке, он казался еще моложе. Люди, не очень
близко его знающие, полагали, что у него постоянно приподнятое настроение.
Увидев входящего Шанцева, Бевзлин отодвинул бумаги, поднялся и, пока тот
закрывал за собой дверь, успел пересечь половину просторного кабинета, залитого
солнечным светом.
— Привет, Шанец! — приветствовал он его, протягивая сухую узкую ладонь.—
Жив?
— Местами.
— Возникли проблемы?
— Пока нет, но возможны...
— Правильно. Проблемы надо устранять до того, как они возникли, до того,
как они проявили свою силу и власть,— Бевзлин сел в кресло у окна.—
Присаживайся,— рядом стояло такое же кресло.— Хочешь выпить? — он указал на
бутылку с минеральной водой.
— Воздержусь,— Шанцев осторожно опустился в кресло, уже этим выражая
уважение хозяину и признавая его первенство. Хотя смертельно хотелось ему
просто упасть на мягкое податливое сидение и провалиться в него до самого пола.
Бевзлин выглядел беззаботным, смешливым, его белые зубы сверкали, глаза
светились участием, легкая свободная одежда создавала впечатление молодости и
уверенности. Но Шанцев знал, хорошо знал, насколько все это далеко от истинного
Бевзлина. А впрочем, нет, он и истинный был такой же, смешливый и легкий в
поведении, но это не мешало ему принимать решения, которые не то чтобы
оказывались жестокими или безжалостными, просто они были нечеловеческими. Он не
обладал качествами, которые принято ценить — сочувствие, готовность помочь или
хотя бы понять. Бевзлин не умел прощать, не то чтобы не хотел, не умел. Его
решения были быстры и правильны, но опять же с точки зрения робота, который
выбирает наиболее рациональный путь, не считаясь ни с чем, кроме конечного
результата.
— Говори, Шанец... Слушаю.
— Этот старик, который зарезал двух наших ребят...
— Я уже принял меры. Его нет.
— Знаю... Следователь доложил.
— Следователь? Он наш человек?
— Не думаю.
— Мешает?
— Пока нет... Но может.
— Помочь убрать?
— Рановато... Пока он ничего не сделал. Но заинтересовался. Его человек
работает в домоуправлении... Выясняет, какие квартиры кому принадлежали, с
каких пор, на каком основании.
— Ишь ты! — не столько возмутился, сколько изумился Бевзлин.—
Любознательный, значит?
— Да. Очень. Дело еще вот в чем... Он успел раскрутить старика. И теперь,
вполне возможно, знает гораздо больше, чем ему положено.
— Шустрый, значит? Наш пострел везде поспел? — весело спросил Бевзлин.—
Сказано, давно сказано, еще в Библии... Знания рождают скорбь. Чем больше
знаний, тем больше скорби.
— Хорошая мысль,— согласился Шанцев.
— Ты с ним разговаривал?
— Да.
— Он как, поддающийся?
— Мне показалось, что с ним можно договориться... Но слава у него дурная.
— Патриот?
— Энтузиаст. Фанатик.
— Законы уважает?
— Не всегда... Иногда не прочь все законы послать подальше и сделать, как
сам считает нужным.
— Это же прекрасно! Значит, наш человек!
— Сомневаюсь, Толя... Сомневаюсь.
— Кто его окружает?
— Есть жена...
— Хороша собой?
— Достаточно хороша.
— Лишить жены. Хотя бы на время. Эти следователи очень привязчивы, они
страшно переживают, когда лишаются детей, жен, любовниц... Еще кто есть?
— Друг, директор гастронома...
— Хороший гастроном?
— Ничего... В порядке заведение.
— Купи его. Не нужен ему гастроном. Перебьется.
— Есть парнишка... Помощник, юный друг, как говорится.
— Пусть исчезнет! — рассмеялся Бевзлин.— Для начала. Тебя что-то смущает?
— Толя, послушай меня... Я навел справки об этом Пафнутьеве. Крутой мужик,
оказывается. Он побывал в хороших переплетах...
— Круче нас с тобой? — радостно удивился Бевзлин.— Неужели такое возможно?
— Не круче, конечно...
— Но где-то рядом? — подсказал Бевзлин.— Слушай меня, Шанец. Если он
крутой, но не наш — убрать. Если крутой, но наш — приблизить, нагрузить
работой, поощрить. Ведь он начальник следственного отдела? Хорошо бы на этом
месте иметь своего человека, а?
— Хорошо бы,— согласился Шанцев.
— Значит, так... При малейшем сомнении — убирай. Без следов. По нашему
законодательству, если есть труп — есть убийство, если трупа нет, то и убийства
нет. Помочь? — Бевзлин улыбнулся белозубо, широко.
— Справлюсь,— Шанцев прекрасно понимал, что за предложением помощи
скрывается обыкновенное подзуживание, подзадоривание, которое не будет
продолжаться слишком долго. Бевзлин хочет убедиться — действительно ли он
справится или же ему придется помогать. Знал Шанцев — дорого обходится помощь
Бевзлина, слишком дорого для любого, кто на нее соглашается.
— Еще... Он знает только о старике и обо всем, что с ним связано? Больше
он ничего не знает?
— Я подробно с ним поговорил. Ни малейшего намека на остальное не было. Он
бы дал понять. Очень уж хотелось ему прищучить меня... Нет, он бы не удержался.
— Хорошо. Приму меры. Но основное лежит на тебе. Вопросы есть?
— Вопросов нет.
— Будь здоров, дорогой друг! — весело рассмеялся Бевзлин и, легко,
пружинисто поднявшись из кресла, протянул Шанцеву узкую ладонь.
Андрей не сразу понял, что с ним происходит. Какая-то непривычная
раздраженность сменялась неуверенностью, уже вернувшись вечером домой он
неожиданно спохватывался, одевался и выходил в весенний город. Мать смотрела на
него озабоченно — она тоже не понимала, что с парнем. Отшагав по улицам
час-полтора, Андрей возвращался молчаливый и сосредоточенный, быстро принимал
душ и ложился спать, так и не обронив ни слова.
— У тебя все в порядке? — спросила как-то мать, не выдержав тягостного его
состояния.
— Конечно, нет,— улыбнулся Андрей.— Разве может быть у человека все в
порядке? Так не бывает.
— Что-то тебя водит, Андрюша...
— Поводит-поводит и перестанет,— успокоил он мать и, коснувшись рукой ее
плеча, ушел в свою комнату. И только там, наткнувшись взглядом на фотографию
женщины, он как бы встряхнулся. И понял, что дело в ней, в этой красавице со
строгим, печальным взглядом, обнаженной грудью и распущенными волосами. Андрей
взял портрет в руки, всмотрелся в ее лицо, глаза и вдруг осознал, что, никогда
не видя ее живой, смертельно по ней соскучился, что хочет ее видеть.
Так бывает — замкнутая жизнь рождает в юных душах желания, на первый
взгляд, странные, хотя на самом деле ничего столь уж удивительного не
происходит — женщина понравилась Андрею настолько, что он, похоже, влюбился.
Ну, что ж, влюбляются в актрис, в актеров, дело обычное. И письма пишут, и в
любви объясняются, и встречи назначают. Да что там письма — с собой, случается,
кончают, кончают, в петлю лезут от неразделенной любви к какому-нибудь
экранному красавцу, к какой-нибудь эстрадной диве с длинными ногами и чулочками
в сеточку. Было, все это уже было, и Андрей, волею судьбы своей непутевой
оказавшийся в следственном отделе прокуратуры, прекрасно это знал, сталкивался,
как говорится, по месту работы.
Если бы дело касалось только служебных его обязанностей, Андрей давно бы
разыскал красотку и доставил бы ее к Пафнутьеву в наилучшем виде. Но он
понимал, что начинается нечто личное, и уверенности его или, скажем, служебной
бесцеремонности явно не хватало. Несколько вечеров он всматривался в газетный
снимок, залитый кровью непутевой фотографички Вали, всматривался в телефонный
номер, напечатанный под снимком и, наконец, понял, что позвонит. Не сможет не
позвонить.
В красавице на снимке Андрей чувствовал какой-то надлом, не может быть у
этой молодой девушки благополучной, спокойной жизни. По глазам было видно, что
пережила она передряги, что доставалось ей крепко, что и при съемке грудь она
обнажила чуть ли не сцепив зубы.
Может быть, Андрей все это додумывал, но знал он и то, что фантазии
возникают не сами по себе, что-то за ними стоит или кто-то за ними стоит,
невидимый и могущественный, что и мысли приходят к человеку не случайные
—что-то вызывает их из глубин его мозга. А уж если появилась в его жизни эта
женщина, пусть призрачно и неосязаемо,— не случайно и это. Что-то будет, что-то
должно у него с ней произойти.
Несколько месяцев общения с мудрым китайцем не прошли для Андрея зря. Не
только ударам тот его научил, не только спокойствию, но и еще кое-чему, что не
имело названия — Андрей стал иначе относиться к жизни вообще и к своей
собственной жизни в частности. Китаец вложил в него некое равнодушие к исходу,
спокойное безразличие к уходящему времени — оно все равно уйдет, его не
остановить. И еще китаец убедил его в чудной мысли, с которой Андрей долго не
мог согласиться — если что-то случилось, то иначе и быть не могло, что любое
событие готовится некими силами, именно для этого события подбираются люди,
выжидается время, создаются обстоятельства. На это могут уйти годы и годы, и,
наконец, когда все готово, когда все готовы, вспыхивает некая искра, и событие
взрывается. А простаки руками всплескивают — Боже, как это удивительно, как
неожиданно и странно!
А иначе и быть не могло.
Такое отношение к жизни утешало и обессиливало, давало уверенность и
понимание того, что от тебя мало зависит, что свершить тебе удастся только то,
для чего ты предусмотрен, предназначен, но сделаешь ты это в любом случае,
какие бы помехи не стояли на пути. И не удастся тебе, как бы ты не юлил,
уклониться от той роли, ради которой тебя извлекли из небытия, вытолкнули на
ярко освещенную сцену жизни. Поэтому будь спокоен, уверен и послушен
обстоятельствам.
Еще раз проговорив все это, еще раз согласившись со всем этим, Андрей
набрал номер телефона, который был указан в газете. Разговор получился
настолько непривычным, диким, что он несколько раз порывался бросить трубку, но
какая-то сила удерживала его и он продолжал разговаривать с женщиной, поднявшей
трубку.
— Здравствуйте,— сказал Андрей несколько скованно, поскольку не знал, с
кем он говорит.
— Здравствуй, мой милый,— услышал он ласковый, с хрипотцой голос.— Вот
наконец-то ты и позвонил!
— Простите,— Андрей смешался,— вы, наверное, меня с кем-то путаете, я
звоню первый раз.
— Тебя как зовут, любимый мой?
— Андрей...
— Я так и знала, мой мальчик... Тебе нравится имя Наташа?
— Да, нравится...
— Вот и зови меня Наташей. Как я ждала тебя, как я о тебе мечтала, ты не
представляешь! Положи руку мне на грудь... Подожди, я сниму этот дурацкий
лифчик... Вот сейчас положи... Тебе нравится моя грудь? Она совсем юная...
Осторожней, ты можешь уколоться о сосок... Ты в рубашке?
— Да, да...
— Я помогу тебе снять ее... Ты чувствуешь, как я расстегиваю пуговицы одну
задругой? Теперь я сдергиваю с тебя рубашку и забрасываю в угол — нам она будет
только мешать... О, если бы ты знал, как волнует твое тело! Ты сильный, ты
молодой и красивый... Ты чувствуешь прикосновение моей груди, скажи,
чувствуешь?
— Чувствую,— пробормотал Андрей, не зная, как выкрутиться из дурацкого
положения, в котором оказался. Голос женщины был настолько искренним и
взволнованным, что он невольно поддался гипнозу и, кажется, в самом деле ощутил
прикосновение сильных, упругих сосков.
— А теперь помолчи, не говори ничего... Я расстегну пряжку твоего ремня, и
моя рука скользнет к тебе, в твою темноту, в твою густоту... Ладно? Тебе так
хорошо? Ты чувствуешь мою ладонь... Как там хорошо... О, какой он у тебя... Я
коснусь его осторожно, возьму в руку, сожму ладонью... О...— женщина застонала,
и Андрей, не выдержав, бросил трубку.
Некоторое время он сидел молча, с колотящимся сердцем, и лишь через
несколько минут стал приходить в себя. Он с удивлением обнаружил, что пуговицы
на его рубашке расстегнуты, что и ремень, его брючный ремень из толстой кожи
висит свободно, пряжка отброшена...
— Ни фига себе,— пробормотал он и начал спешно приводить в порядок рубашку
и брюки. Только сейчас он понял, по какому телефону позвонил, куда попал, с кем
разговаривал, на чьи чары так неосторожно поддался. Это был телефон бюро
интимных услуг. Ну, что ж, у них там наверняка есть определитель номера, и
вскорости надо ожидать счет за доставленное удовольствие.
Но звонок раздался уже через минуту.
— Да! — отрывисто сказал Андрей.
— Ну что, мой мальчик, тебе было хорошо со мной? — спросил тот же голос с
хрипотцой.
— Да, спасибо,— пробормотал Андрей,— Я могу задать вопрос?
— Слушаю тебя, любимый!
— Меня интересует женщина, изображенная на снимке в газете... Я бы хотел
поговорить с ней.
— Она тебе понравилась? Считай, что это была она. Позвони мне как-нибудь,
ладно? Меня зовут Наташа, не забудь, Андрюшенька. У тебя совершенно потрясающее
тело, а твои соски я готова целовать всю ночь...
— Я тоже! — Андрей положил трубку, поняв, что так он ничего не добьется.
Пафнутьев предложил ему другой путь, более короткий, надежный и не столь
авантюрный. Да и дешевле — на подобных звонках можно запросто разориться.
Уже вечерело, когда Андрей вышел из дому. Солнце село, и лужи на асфальте
тут же затянулись легким хрупким ледком. Ледяные иглы как бы пронзали лужи из
конца в конец и посверкивали в свете уличных фонарей. Большой дом, облицованный
керамической плиткой, был недалеко, Андрей добрался до него пешком за
пятнадцать минут. За это время у него сложился план действий. Надо пройтись по
тому подъезду, в котором жил старик, причем выбирать квартиры, в которых
обитали еще прежние хозяева, знавшие старика.
Положив фотографию в наружный карман куртки, чтобы она была под рукой,
Андрей вошел в подъезд, сверив по своему списку, составленному в
домоуправлении, какие квартиры ему требуются. Поколебавшись, нажал кнопку
звонка на первом этаже. Дверь долго не открывали, в квартире слышалась возня,
будто там готовились к отражению нападения, и, наконец, густой мужской голос
произнес из-за двери:
—Кто?
— Андрей.
— Какой Андрей?! — его настороженно рассматривали в глазок, явно ожидая
какой-то пакости.
— Хороший Андрей.
— А чем докажешь?
Подумав, Андрей вынул из кармана фотографию И поводил ею перед глазком.
Человек за дверью наверняка ничего не видел, но дверь приоткрыл. Правда, совсем
немного да еще подстраховавшись стальной цепочкой. Это был громадный детина в
растянутой тельняшке и штанах на резинке. Из-за его спины выглядывала женщина
со спутанными волосами, а уже у ее подола посверкивали детские глаза.
— Ну? — сказал мужик.
Андрей молча показал фотографию.
— Порнуха? — спросил мужик, смягчаясь.— Снимки продаешь? Почем? — он
протянул руку.
— Ищу эту красавицу... Ты не на грудь смотри, ты в глаза ей смотри. Она
бывала в этом доме. В этом подъезде. Узнаешь?
— Грудь, вроде, знакомая,— ухмыльнулся мужик.— Где-то я видел эту грудь,
может быть, даже в руках держал...
Договорить он не успел — кудлатая женщина с неожиданной силой и
решительностью отодвинула его в сторону, выхватила у Андрея снимок, всмотрелась
в него и тут же протянула обратно.
— Надька,— сказала она.— Надька Чувьюрова.— Отец ее живет здесь на два
этажа выше... Замели недавно за попытку убийства.
— А она?
— Одного поля ягода.
— Так,— Андрей даже не заметил, как в затруднительных случаях стал
произносить словечко Пафнутьева
так
.— А вы давно ее видели?
— Не живет она здесь. Съехала.
— А она...
— Не бедствует. В мехах ходит, в
мерседесах
ездит, шампанское пьет. Сама
видела. Вот тебе крест! — и женщина яростно перекрестилась, с силой тыкаясь
пальцами, собранными в щепотку, в лоб, в плечи, в живот.
— И вы можете сказать...
— Могу. Холостая. От ребенка избавилась. То ли сунула кому-то на прокорм,
то ли еще что сотворила... У нас, вон, в мусорном ящике недавно младенца нашли.
Вынули — еще дышал. Потом помер. Не выдержал, бедолага, суровых жизненных
условий.
— Чего не выдержал? — Андрей чувствовал, что теряет нить разговора, что
рыжекудрая тетка явно опережает его по скорости произнесения слов.
— Жестокого обращения. А кто выдержит? Ты выдержишь? И я не выдержу. И он
не выдержал. В целлофановом мешке нашли. Мешок фирменный, Алла Пугачева на нем
изображена в лучшие свои годы, еще когда пела и плясала, а не якшалась с этим
мохнатым... Как его... Каркающая у него фамилия...
— А Надежда...
— Чувьюрова? Надежда умирает последней,— произнесла тетка странные слова и
расхохоталась, показав желтоватые пеньки зубов.— Не пугайся, пошутила. В
соседнем подъезде есть квартира, семьдесят первая. Там живет ее подруга... Та
еще подруга, но ты не пугайся. Дуй к ней, может, повезет. Как в песне поется...
Пусть кому-то повезет, а кому-то нет. Тебе повезет, ты везучий.
— Вы так думаете?
— Колдунья я. Понял? Могу приворожить, сглаз снять, порчу навести... И
беру недорого. Можно натурой. Ну, как? Сговоримся?
— Если прижмет — приду,— улыбнулся Андрей.
— Жду! — и колдунья с грохотом захлопнула дверь перед самым его носом...
Подруга Надежды Чувьюровой оказалась не столь подозрительной, впрочем,
причина того, что она сразу открыла дверь, могла быть и в другом — ей нечего
было бояться, квартира была почти пуста, а сама она недостаточно хороша, чтобы
внешние данные могли причинить ей в жизни какие-то неудобства. Широко распахнув
дверь, она отступила в глубину коридора и сказала, почти не взглянув на Андрея:
— Входите.
И он вошел, проследовав вслед за женщиной в комнату.
— Вы, наверное, от Нади? Это она вас прислала?
— Можно и так сказать,— Андрей мучительно пытался найти нужные слова, но
женщина поняла свою ошибку и насторожилась.
— Вы кто?
— Меня зовут Андрей,— он улыбнулся, почти как в прежние годы, смущенно и
доверчиво. Надо же, улыбка подействовала. Значит, что-то в нем осталось живого,
значит, не все еще вымерло в нем.
— Не сразу, но я догадалась, что вы из других...— она помялась.— Вы
немного не такой.
— Обычно приходят другие?
— Скажите уже, наконец, кто вы и что вам нужно? — женщина улыбнулась,
пытаясь смягчить жесткость своего вопроса. Она была светлой, с гладкими
короткими волосами, смотрела чуть исподлобья, может быть потому, что была
слегка сутуловата. Впрочем, сутуловатость ее была скорее не в фигуре, а от
незначительности в жизни, это тоже придавливает.
— Я ищу Надю,— сказал Андрей.
— Вы ее друг?
— Честно говоря, я хотел бы стать ее другом... Мы познакомились как-то...
Совсем недавно... Она показала этот дом, но как-то невнятно, дескать, вот мой
дом...
— Она здесь не живет,— сказала женщина, и Андрей похвалил себя за
осторожность — он ведь не сказал, что Надя здесь живет, нашел какие-то обходные
слова.
— Я поспрашивал соседей, они мне и посоветовали заглянуть к вам.
— Ко мне?!
— Да, женщина одна направила к вам. Зайдите, говорит, в семьдесят первую
квартиру.
— Не представляю даже, кто мог вам такое сказать? — она с явной
подозрительностью посмотрела на Андрея.
— Она назвала себя колдуньей и предложила даже приворожить кого-нибудь,
если, конечно, мне очень нужно. Причем, согласилась плату взять натурой...
— A! — рассмеялась женщина облегченно — ее сомнения разрешились легко и
просто.— Рыжая-кудлатая? — спросила она, хохоча.
— Точно! — кивнул Андрей.— Я еще подумал, что, если мне совсем тяжко
будет, пусть приворожит...
— Она приворожит! Она вам такое приворожит, что ни один священник никакими
молитвами не поможет. Мы обходим ее десятой дорогой.
— Она и в самом деле что-то может?
— Знаете, может,— женщина быстро взглянула на Андрея: не смеется ли он над
ней.— Как-то вышла утром на работу, встречаю ее во дворе. Зыркнула на меня и
прошла мимо. Потом окликает... Подхожу, она и говорит... Не ходи, говорит,
сегодня никуда. Отсиди дома. Беда над тобой кружит. Закройся, говорит, на все
замки, выключи телефон и сиди.
— И вы послушались?
— Конечно, нет! Но в троллейбусе у меня сумочку срезали. Денег там не
было, а вот серебряные серьги, кольцо, кулон... Все ахнулось. Да вы садитесь! —
спохватилась женщина и указала Андрею на диван.— Пришла на работу, а у нас
секретарша заболела... Начальник велел отпечатать какой-то документ, а я не там
запятую поставила. А запятая очень принципиальной оказалась — в десять раз
завысила какие-то показатели. Схлопотала выговор. Пришла домой, а квартира
водой залита. У нас воду отключали, а я оставила кран открытым. Такие дела.
— Простите, как вас зовут? — спросил Андрей.
— Света. Хорошее имя? — во взгляде, в голосе, во всем поведении хозяйки
Андрей ощущал беззащитность, она как бы постоянно хотела получить
подтверждение, что правильно говорит, правильно себя ведет, что в ней самой нет
ничего смешного.
— Хорошее,— кивнул Андрей.— У меня, правда, с этим именем связаны
печальные воспоминания, но имя хорошее.
— Девушка ушла? — сочувствующе улыбнулась Света.
— Ушла.
— Вернется,— успокоила женщина.
— Не вернется. Погибла.
— Ой, простите, ради Бога! — она прижала ладони к груди.— Я такая дура! Не
обижайтесь, ладно?
— Не буду,— улыбнулся Андрей и вдруг остро и явственно почувствовал, что
лучшего момента не подвернется.— Вы дадите мне хотя бы телефон Нади?
— Конечно,— засуетилась Света.— Вам домашний или служебный?
— Да любой... Дайте оба, где-нибудь да найду.
И Света простодушно набросала на клочке подвернувшейся газеты два номера
телефона. Андрей взял, всмотрелся в них, убедился, что все цифры внятны, и,
сложив клочок бумаги пополам, сунул его в карман.
— Может быть, отсюда и позвоните? — предложила Света.— Она в
Фокусе
работает, здесь недалеко.
— Что вы! — испугался Андрей.— Да я два часа буду собираться, вокруг
телефона ходить и думать, чего сказать... Спасибо,— сказал он, поднимаясь.— Раз
уж так получилось, раз уж мы и про колдовство поговорили, и про чудеса
всякие... Дайте мне и свой телефон, чего не случается, скоро Восьмое марта...
Поздравлю.
— Поздравьте,— и Света набросала на той же газете свой номер. Она
замялась, и Андрей понял причину — все складывалось так, что и он должен был
оставить свой номер, но не мог он этого делать, а давать ложный не решился, это
было бы уже слишком.
— Обязательно позвоню,— заверил он уже из коридора.— Проверьте краны!
Вдруг опять открыты.
— Уже ученая! — улыбнулась Света.— Всего доброго,— и она закрыла за ним
дверь. Услышав скрип засова, Андрей усмехнулся про себя — чего стоит такая
осторожность, если хозяйка открывает дверь по первому же звонку.
Выйдя из подъезда, Андрей поторопился подальше уйти от этого чреватого
дома, где так быстро и
разнообразно мрут старики, где на лестницах люди охотятся друг на друга с
отточенными кинжалами, где живут колдуньи, предупреждающие людей о
троллейбусных кражах, но не в состоянии предвидеть смертоубийство, где дочки
работают на тех самых фирмах, сотрудников которых убивают их отцы, а в
холодильнике лежат мерзлые руки мертвецов, которые тянутся к живым и, самое
страшное, дотягиваются, все-таки дотягиваются.
Пафнутьев давно заметил странную закономерность, с которой он сталкивался
при каждом расследовании — до какого-то момента дело, кажется, топчется на
месте, добытые сведения не связываются, не соединяются в одну картину,
свидетели поют каждый на свой голос, ни в чем не подтверждая друг друга, а
документы, которые удается добыть чуть ли не рискуя жизнью, выглядят совершенно
чужими и ненужными. Помня об этом, Пафнутьев терпел, стараясь не делать
поспешных выводов. Он знал, что будет невинный телефонный звонок или придет по
почте пустая, вроде, бумажка, брякнет новое словечко свидетель — и все
соединится, свяжется в единый узел, из которого нельзя будет выдернуть ни
единой нитки. А до этого момента надо просто работать, посылать запросы,
звонить, допрашивать, совать свой нос во все дыры, куда он только может
протиснуться. И воздается.
Ищущий да обрящет — эти слова знал и Пафнутьев, верил в их справедливость.
Не догадываясь о том, он был согласен с Бевзлиным — знания рождают скорбь. Но
понимал эту мысль иначе — чем больше он узнает о преступлении, тем больше
подлости и злодейства перед ним открывается. Но был готов к этому, зная, что в
его работе иначе не бывает. В конце концов, он добивается от людей не признания
в любви, не описания красот земных или небесных, он добивается все новых и
новых подробностей об убийстве, насилии, мести...
Стоя у окна и глядя в темнеющее весеннее небо, Пафнутьев не думал об этом,
надо быть дураком, чтобы постоянно думать о чем-то важном и возвышенном. А
поскольку Пафнутьев круглым дураком все-таки не был, то думал он о том, что
вечером, когда уже нет солнца, начинают замерзать лужи и потеплее одеваются
прохожие, что в этой прохладе и синеве сильнее чувствуется весна. Так,
наверное, острее ощущаешь холодноватый поцелуй в синих сумерках, нежели жаркий
и обильный во время шумного застолья...
— Ну, ты даешь, Павел Николаевич,— пробормотал он пристыженно, осознав,
какие шальные мысли вдруг полезли из него при первых проявлениях весны.— Что
же, Павел Николаевич, попрет из тебя, когда травка зазеленеет?
И тут прозвенел звонок.
Пафнутьев удивился, потому что рабочее время закончилось, по делу звонить
никто не станет, разве что произошло нечто чрезвычайное. Да и задержался он в
кабинете случайно, уже давно должен был выйти из прокуратуры.
Звонила Вика, звонила жена, к которой он до сих пор испытывал какую-то
робкую влюбленность. Вика же если не робела перед Пафнутьевым, то жила с
непроходящим удивлением, озадаченностью:
Ну и откололи мы с тобой, Паша,
номер, когда расписались всем на удивление, ну и откололи... Гаси свечи!
— Паша? — голос ее был встревоженным.
— Слушаю вас внимательно,— проговорил Пафнутьев, узнав жену.— Говорите.
Следственный отдел прокуратуры к вашим услугам.
— Кончай, Паша... Звоню из универмага, автомат сейчас отключится, а у меня
больше нет жетонов.
— Говорите,— повторил Пафнутьев.
— Паша, наверное, я ни фига не понимаю в ваших прокурорских делах, но тут
вот какое дело... Один тип предлагает купить девочку...
— Что купить?
— Не что, а кого... Девочку. Хорошенький такой ребенок, я посмотрела, и
просит недорого... Может, взять? За три бутылки водки отдает, а, Паша?.. Паша,
ты меня слышишь?
— Хорошо тебя слышу,— ответил Пафнутьев.
— Что же ты молчишь?!
— Думаю.
— Давай, только не слишком долго...
— А то что?
— Перехватят девочку! Тут многие интересуются, уже толпа собралась.
— Толпа или очередь?
— Не отвлекайся, Паша. Думай.
— Ну что ж, если перехватят... Сами сделаем.
— Это все, что ты можешь сказать?
— Значит, так... Буду через семь минут. Держи этого хмыря под прицелом. Не
отпускай. Начнет смываться, иди за ним. До конца. Чтобы знала, где его берлога.
— Поняла,— успокоение сказала Вика, убедившись, что Пафнутьев все понял
правильно и решение принял вполне соответствующее событию.
— Поторгуйся, может, за две бутылки уступит. Третью Худолею отдам.
— А если уступит, брать?
— Бери, но его подзадержи. Спроси, что она ест, в какие часы, когда
писает, когда какает.
Пафнутьев мог бы, конечно, послать и Андрея или кого-нибудь из
оперативников, мог бы подключить Шаланду — тот сумел бы быстрее добраться к
универмагу, но что-то остановило. Андрей и оперативники отпали сразу, их просто
не было на месте. А вот подключить Шаланду поостерегся. Не нравился ему
последнее время Шаланда, поплыл, каким-то размазанным выглядел. Похоже,
фокусники его крепко достали.
Уже через минуту после того, как Пафнутьев положил трубку, он быстро шел
по двору к дежурной машине. Распахнув дверцу, упал на сиденье и, еще до того,
как захлопнул дверцу, успел выдохнуть одно слово:
— Универмаг.
— Может быть, стоит заправиться, у нас...
— Универмаг!
Водитель поперхнулся от резкого слова и только тогда в полной мере оценил
настроение Пафнутье-ва — сощурив глаза, поигрывая желваками, он смотрел прямо
перед собой, и сосредоточенность его была настолько полной, что не было у него
времени повернуть голову, чтобы взглянуть на водителя.
— Дуй на красный! — сказал Пафнутьев, увидев впереди вспыхнувший желтый.
Машина резко рванула вперед, к тому же водитель для подстраховки еще и
сирену включил. Перекресток они проскочили перед самыми радиаторами
устремившихся на зеленый свет машин. Раздался истеричный визг тормозов, но это
уже сзади, это уже в прошлом.
— Что-то серьезное? — спросил водитель.
—Да.
Ответ Пафнутьева был настолько короток и отрывист, что водитель не решился
задавать следующие вопросы и лишь еще прибавил скорость.
— Вот так,— одобрил его Пафнутьев.— Пусть знают, кто в городе хозяин.
— А кто в городе хозяин? — усмехнулся водитель.
—Я.
Юные охламоны, усевшись в мягкие кресла иномарок и почувствовав под
задницами трехсотсильные моторы, взялись обгонять на оживленных улицах и
справа, и слева, подрезая и подсекая. Старые водители, выросшие в других
условиях, усвоившие другие законы дороги, матерились, видя это безрассудство, и
невольно, сами того не замечая, усваивали волчьи законы дороги, а опыт позволял
им выделывать номера куда круче, чем могли только вообразить эти молодые
владельцы страны.
Водитель Пафнутьева тоже был не чужд новых веяний и, помня о том, что он
все-таки работник прокуратуры, а его шеф — начальник следственного отдела,
ощущал даже некоторую безнаказанность. Да что там некоторую, он был уверен в
полной безнаказанности, особенно, если рядом сидел Пафнутьев. И за те три
минуты, которые они мчались по главной улице, по проспекту имени Карла Маркса,
поставил на место не один
мерседес
и не одну
вольво
. Обнаглевшие качки с
тяжелыми выбритыми затылками лишь злобно визжали и гудели вслед пафнутьевской
Волге
.
— Останови у гастронома! — приказал Пафнутьев.
— А универмаг...
— Гастроном.
Машина резко остановилась как раз напротив главного входа в гастроном
Халандовского. Пафну-тьева здесь все знали, и он надеялся не потерять слишком
много времени. Подойдя к винному отделу, он улыбнулся по-свойски полной женщине
в белом кокошнике, стоявшей за прилавком.
— Алла! Я тебя приветствую!
— А Халандовского нет... Он сказал, что...
— Три бутылки водки!
— Нам завезли вчера такой товар, Павел Николаевич! Вы умом тронетесь.
— Я уже тронулся! Три бутылки водки, и подешевле. И побыстрее.
Пафнутьев вел себя не так, как обычно, и озадаченная женщина молча
поставила на прилавок поллитровки.
— Аркаша, привет! — успел выкрикнуть Пафнутьев и, подхватив бутылки,
побежал к выходу,— Универмаг! — снова сказал он водителю, бросив бутылки в
багажник.
— Я вижу, и в самом деле намечается что-то серьезное? — ухмыльнулся
водитель.
— Да, дорогой, да! — Пафнутьев не стал ничего объяснять. Сейчас ему было
не до таких тонкостей, как проницательность водительской мысли...
Приблизившись к универмагу, водитель снизил скорость и вопросительно
посмотрел на Пафнутьева.
— Медленно вдоль тротуара,— сказал он.— Где-то здесь должна быть Вика...
Может быть, ты ее заметишь.
— А вон она! У второй колонны... Она увидела нас.
Волга
прижалась к тротуару и остановилась. Вика была уже рядом. Глаза ее
возбужденно блестели. Не дожидаясь, пока Пафнутьев выберется из машины, она
сама распахнула дверцу.
— Опоздали? — спросил Пафнутьев.
— Здесь он! Пошли быстрей!
И Пафнутьев, выйдя из машины, зашагал вслед за Викой, которая легко
заскользила сквозь толчею людей. Пафнутьев не был так увертлив, поэтому просто
раздвигал толпу плечом, стараясь не потерять Вику из виду. Вскоре они
наткнулись на сгусток, люди здесь стояли гораздо плотнее и неподвижнее. В
центре стоял подвыпивший детина. Расслабленно улыбаясь, он держал в руках
запеленутого ребенка. Причем, держал как-то странно — ребенок оказался лицом к
толпе, а не к мужчине. Кто-то возмущался, кто-то хохотал, прицениваясь,
продавец терпеливо отвечал, что, дескать, за бутылку ребенка не отдаст, а вот
за три бутылки хоть сию минуту.
Пафнутьев протиснулся вперед, постоял, рассматривая не столько ребенка,
сколько развеселившегося мужика. Протянув руку, отогнул белую простынку,
закрывавшую часть лица младенца.
— Чего смотришь? Хорошая девочка! Бери, пока отдаю!
— А здорова? — спросил Пафнутьев.
— Как лошадь! — заверил мужик, вызвав беззлобный смех в толпе.
— И прививки сделаны?
— Какие, прививки?
— Слушай... Я собаку покупаю, и то мне показывают свидетельства о
прививках. А тут человеческий все-таки детеныш...
— Не нравится — не бери,— и мужик отвернулся от Пафнутьева к людям,
которые, как ему казалось, уже настроены были купить девочку. А Пафнутьев, ох,
этот хитрый и дурной, ленивый и проницательный Пафнутьев с обычным своим не то
сонным, не то заспанным лицом, не отставал от мужика, тянулся за ним, опасаясь,
что тот может попросту скрыться.
— Ладно, беру,— сказал Пафнутьев, потянув мужика за рукав.
— Расчет сразу,— быстро повернулся тот.
— Пошли к машине, там у меня водка...
— А где машина? — насторожился продавец.
— Да вот же она! — Пафнутьев показал на
Волгу
, крыша которой
поблескивала в свете вечерних фонарей.
—
Волга
? — медленно произнес мужик.— Черная?
— Я тебе не машину предлагаю, а водку! — резко сказал Пафнутьев.— Так что,
договорились? Или как?
— Тут одна баба приценивалась,— мужик в растерянности пошарил глазами по
толпе.
— Моя баба приценивалась! — заверил его Пафнутьев.— Вот она... Вика, скажи
ему, что ты берешь детеныша!
— Да, мы вместе,— подтвердила Вика, и только после этого мужик неуверенно
двинулся к машине. Чтобы окончательно успокоить продавца, Пафнутьев подвел его
к багажнику, прошел к водителю за ключом.
— Выйди,— успел прошептать он.— Захвати наручники. Будем брать...— и уже с
ключом вернулся к багажнику.— Вика! — обернувшись, он нашел взглядом жену.—
Бери ребенка, а то у него руки заняты.
Пафнутьев откинул крышку багажника, и мужик увидел внутри несколько
бутылок. Он успокоился окончательно и с облегчением отдал ребенка Вике. А
Пафнутьев с туповатым выражением лица наклонился к багажнику, взял в руки две
бутылки водки и протянул их мужику. Тот простодушно потянулся к ним, а едва его
пальцы сомкнулись на поллитровке, водитель, вынырнувший откуда-то сбоку,
защелкнул наручники.
Некоторое время мужик, ничего не понимая, стоял с бутылками в руках и с
наручниками на запястьях. Наконец он сообразил, что произошло. Выпустив
бутылки, он грохнул ими об асфальт и, развернувшись, бросился бежать. Пафнутьев
не пошевелился, только в последний момент, когда мужик повернулся к нему
спиной, он легонько подсек его, заведя носок правой ноги за левую. И продавец
всем телом грохнулся о гранитные блоки бордюра. Скованные наручниками руки не
позволили ему опереться, и он ткнулся лицом в асфальт. И тут же с обеих сторон
стали Пафнутьев и водитель. Не поднимаясь, мужик посмотрел в одну сторону, в
другую и, убедившись, что шансов у него нет, начал, покряхтывая и постанывая,
подниматься. Сначала он встал на четвереньки, потом на колени и лишь после
этого смог распрямиться. Вся его решимость, все непокорство были подавлены, и
он, кажется, смирился со своей участью.
— Прошу! — сказал Пафнутьев, распахивая перед ним заднюю дверцу машины.
— Влип, значит, да? — пробормотал мужик недоуменно.
— Немножко,— успокоил его Пафнутьев, легонько подтолкнув к машине.
— Надо же, влип,— не переставал удивляться мужик.— На ровном месте, средь
бела дня...
— С кем не бывает,— произнес Пафнутьев утешительные слова.— Не переживай,
все утрясется... Жизнь продолжается.
— Это, конечно, да... Но уже без меня,— задержанный сел на заднее сиденье,
и Пафнутьев тут же захлопнул дверцу. Водитель, дотянувшись, опустил кнопку
запора.
Вика с ребенком расположилась впереди, сам Пафнутьев уселся рядом с
задержанным.
— Поехали к нам,— сказал Пафнутьев водителю.-- Послушаем этого господина,
а там уж будем
решать, что с ним делать. Казнить или миловать... Ты где ребеночка-то
взял? — повернулся он к мужику.
— Где взял, там уж нет,— ответил тот, вытирая выступившую на лице кровь.
— Ловкач,— усмехнулся водитель.
— Нашел,— сказал задержанный, спохватившись, дошло до него, что здесь
ерепениться не следует, надо бы сбавить обороты.
Через несколько минут машина въехала во двор прокуратуры. Пафнутьев
подождал, пока задержанный выберется, и тут же повел его в свой кабинет,
наказав, чтобы Вику с ребенком водитель отвез домой...
— Прошу! — повторил Пафнутьев, распахивая дверь кабинета. Поколебавшись,
мужик вошел вовнутрь, опасливо огляделся. Пафнутьев включил свет, задернул
шторы, поставил перед столом стул и показал рукой, садись, дескать.
— Это куда ж я попал, на ночь глядя? — мужик продолжал озираться по
сторонам.
— Докладываю,— сказал Пафнутьев, усаживаясь за стол и вынимая бланки
протокола допроса.— Ты находишься в городской прокуратуре. Перед тобой
начальник следственного отдела Пафнутьев Павел Николаевич. Это я, получается.
Ты задержан при попытке продать ребенка по явно завышенной цене — за три
бутылки водки. Объясни мне, пожалуйста, как это все понимать?
— Что понимать? — угрюмо спросил задержанный.
— Хорошо, зайдем с другой стороны... Кто ты есть?
— Человек... А что, не видно, что ли? Человек, - повторил мужик, видимо, и
сам в этом уверившись.
— Сомневаюсь. Но это, как говорится, мои личные проблемы — сомневаюсь я
или нет.
— Это уж точно.
— Тебя как звать-то? — спросил Пафнутьев доверительно.
— Михаил.
— А по батюшке?
— И по батюшке я тоже Михаил.
— Михаил Михайлович... Красиво звучит. А фамилия?
— Вам-то зачем?
— Ну, ты даешь! — воскликнул Пафнутьев.— Я назвался, как положено... И
должность свою скрывать не стал, и фамилию... А ты, вроде, как не родной... Ну?
— Самохин.
— Должность?
— Сантехник.
— Хорошая работа,— одобрил Пафнутьев, занося данные в протокол.
— Это чем же она вам так понравилась?
— Ну, как... Во-первых, очень нужная. Без сантехника жизнь в городе
остановится через три дня.
— Это уж точно.
— Заработать опять же можно, правильно?
— Бывает,— Самохин пожал плечами.
— На нескольких работах можно устроиться, частной деятельностью
заняться... И потом надо быть мастером в своем деле. Все эти винтики, краники,
прокладочки, все этичервяные передачи... А сейчас у людей появилась испанская
сантехника, итальянская... Темный лес!
— Это уж точно,— Самохину, видимо, понравилось, что о его работе
отзываются так уважительно, с таким знанием дела.— А вы что же, сантехником
работали?
— Почему работал? —возмутился Пафнутьев.— Я и сейчас работаю. Каждый день
что-нибудь ломается то в квартире, то здесь, в прокуратуре... Не звать же
вашего брата... Разорите!
— Это уж точно! — усмехнулся Самохин.
— Документы при себе есть? — неожиданно спросил Пафнутьев.
— Что? — Самохин не мог так быстро переключаться с одной темы на другую.—
А, документы... Не знаю,— он поднял скованные наручниками руки и снова уронил
их на колени.
— Что ж, мужик ты свирепый, боюсь я тебя, снимать наручники погожу...—
Пафнутьев вышел из-за стола и приблизился к Самохину.— Обшарить тебя надо...
— Если надо — обшарьте. Только денег при мне нет.
— Перебьюсь,— ответил Пафнутьев и, пробежав пальцами по карманам, извлек
удостоверение, затертое, залитое чем-то жирным и липким, что, тем не менее,
подтверждало его подлинность. Была там и фотография владельца. Торжественный,
при галстуке, в белой рубашке, но самое главное — Самохин. И тут же были
указаны его фамилия, имя, отчество. Пафнутьев убедился, что тот не соврал.— Где
работаешь, господин Самохин?
— Ладно, начальник... Допрашивать — допрашивай, а чего обзываться? Не надо
меня оскорблять.
— Как же это я тебя оскорбил? — удивился Пафнутьев.
— Какой я тебе господин? Издеваетесь?
— А как же тебя называть?
— Товарищем называйте, гражданином... Можно и Мишей,— Самохин улыбнулся.
— Ладно,— согласился Пафнутьев.— А мама тебя как в детстве звала?
— Да ну,— застеснялся Самохин,— Мих-Мих... Так она звала, царство ей
небесное.
— Где работаешь, Мих-Мих?
— Семнадцатое домоуправление.
— Кем?
— Говорил же, сантехником.
— Ребенка там спер?
— Нет. Какие дети в домоуправлении? Там другого добра навалом.
— А где?
— Сколько мне светит?
— Сколько...— Пафнутьев подумал, посмотрел в окно, пожевал губами.— Года
три — это точно. А если у тебя еще и слава дурная, то все пять.
— Это что такое — дурная слава?
— Раньше сидел?
— Сидел.
— Значит, слава у тебя дурная. Готовься пять лет отсиживать.
— Многовато...
— Согласен. Но тут от меня уж ничего не зависит.
— Зависит,— упрямо повторил Самохин.— Все от тебя зависит. Не надо мне
мозги пудрить. Может, договоримся, а?
— Согласен,— ответил Пафнутьев, не задумываясь ни на секунду.— Готов
поторговаться. Что ты предлагаешь?
— Я отвечаю на все ваши вопросы, а вы отпускаете меня на все четыре
стороны,— твердо заявил Самохин.— По рукам?
— По ногам,— ответил Пафнутьев и набрал номер Шаланды. Тот оказался на
месте. Что-то странное происходило последнее время с Шаландой — он не торопился
домой, никуда не торопился, стараясь подольше задерживаться в кабинете.—
Пафнутьев беспокоит!
— Чем могу? — сдержанно произнес Шаланда.
— Ты в самом деле чем-то можешь?
— Не понял? — обиделся Шаланда.
— Слушай меня, Шаланда... По твоей службе не было сообщения о пропаже
ребенка?
— Какого ребенка? — не понял Шаланда.
— Двуногого. И руки у него тоже две. Два уха, два глаза... Ну, было
сообщение?
— Сколько лет ребенку?
— Года нет. Похоже, ему и месяца нет.
— Совсем крошка? — заулыбался Шаланда, но тут же опять сделался
серьезным.— Не было.
— Но мимо тебя такие вещи не проходят?
— Никогда!
— Рад был слышать тебя, Шаланда! — и Пафнутьев положил трубку. Но тут же
снова поднял ее и набрал номер телевизионных новостей. Был у них там верный
человек, который иногда брал на себя смелость посылать в эфир сообщения,
позарез необходимые Пафнутьеву. Иногда это были рискованные сообщения, иногда
откровенно провокационные, но каждый раз за ними стояли интересы очередного
расследования. Валентин Фырнин когда-то работал в Москве, но времена
изменились. В журналистике понадобились другие люди — шустрые, наглые, без
всяких там угрызений, сомнений, колебаний. И Фырнин оказался не ко двору.
Выгнали Фырнина из редакции. Пафнутьев перетащил его в свой город, запихнул на
телевидение и получил надежного соратника и собутыльника.
Тайный агент Пафнутьева оказался на месте. Он и не мог не оказаться,
поскольку через полчаса должны были выйти новости.
— Валя? — вкрадчиво спросил Пафнутьев.— Здравствуй, дорогой. Паша тебя
беспокоит.
— Какой Паша? — не сразу сообразил тот.
— А их у тебя много, Паш?
— Все! Врубился! Записываю!
— Записывай... Полчаса назад возле центрального универмага задержан некий
Самохин Михаил Михайлович, который продавал девочку, не имея на это
соответствующей лицензии.
— А что, на это дают лицензию? — ошалело спросил Фырнин.
— Нет,— ответил Пафнутьев.— Не дают. Поэтому у него и не было такой
лицензии. Продолжаю... Родители, у которых был похищен ребенок, могут
обратиться на телевидение по телефону... Номер сам назови, который считаешь
нужным.
— Сколько же он просил за девочку?
— Он заломил кошмарную цену... Три бутылки водки.
— Надо же, жлоб какой! — пробормотал Фырнин.—Записал. Дальше?
— В настоящее время продолжается допрос задержанного в городской
прокуратуре. Получены первые чистосердечные показания. Задержанный вины своей
не отрицает, однако же и не раскаивается.
— Раскаиваюсь! — подал голос Самохин.
— Валя... Исправь последние слова. Он уже раскаивается и заверяет
правосудие, что воровать девочек больше не будет.
— Кстати, а сколько красавице?
— Думаю, меньше месяца...
— Младенец?! — не то ужаснулся, не то восхитился Фырнин.
— Потому и цена такая,— ответил Пафнутьев.— Валя, ты меня понял? Это очень
важно.
— Будет, Паша. Мы начнем новости с этого сообщения, а в конце еще раз
повторим. Включай телевизор. Через три минуты город вздрогнет от ужаса и
возмущения. Через три минуты! Пока!
Пафнутьев положил трубку, некоторое время смотрел на нее, прикидывая, все
ли сказал, не упустил ли чего.
— Напрасно вы это,— проговорил Самохин обиженно.— Не надо было... На весь
город ославите...
— Слушай! — возмутился Пафнутьев.— Ты ребенка спер! Надо же родителей
найти!
— Не найдете,— произнес Самохин так тихо, что Пафнутьев с трудом разобрал
эти странноватые слова.
— Почему?
— Потому,— Самохин исподлобья взглянул на Пафнутьева.— Потому,— повторил
он.— Я же предлагал договориться... Вы отказались. Как будет угодно,— добавил
Самохин.
— Думаешь, поздно нам с тобой договариваться? — спросил Пафнутьев,
обеспокоенный последними словами Самохина. Было в них что-то истинное, Самохин
не пытался выкрутиться, он просто предложил уговор, и что-то важное стояло за
этим предложением. Люди в его положении могут предложить деньги, много денег,
но он вел себя иначе.
— Поздно, Павел Николаевич. Теперь я буду молчать, как асфальт. Нет, как
бетон. Нет, как железобетон.
— Разберемся,— пробормотал Пафнутьев.— Искреннее раскаяние, помощь в
поисках родителей ребенка... Это тебе помогло бы.
— Вы не найдете родителей.
— Почему?
— Их нет.
— В каком смысле? — насторожился Пафнутьев, опять остро почувствовав
второй смысл в словах Самохина.— Они умерли? Их убили?
— Они живы... Может быть, и живы... Но их нет.
— А ты не хочешь выразиться понятнее?
— Может быть, потом. Сейчас не могу.
— Как знаешь.
Неожиданно резко зазвонил телефон. Звонил Шаланда.
— Паша? — спросил он.— Все еще на службе?
— А ты, Шаланда, почему домой не идешь? Не любишь дома бывать? Службу
полюбил? Или опасаешься чего-нибудь? Признавайся, Шаланда? — у Пафнутьева не
было серьезных оснований для подобных слов, но он чувствовал перемены в
Шаланде, и что-то подсказывало ему, что сейчас попал в цель.
— Много вопросов, Паша. А у меня к тебе один... Только что по телевизору
сказали про ребенка... С твоей подачи?
—Да.
— А этот идиот Самохин у тебя?
— Вот он, передо мной.
— Береги его, Паша,— и Шаланда положил трубку.
Пафнутьев почувствовал, как несколько раз тяжело дрогнуло его сердце. Как
бы не влип Шаланда, но он продолжает оставаться твоим другом, проговорил
Пафнутьев про себя. Он тебя предупредил, чтоб ты берег старика? Предупредил. Ты
его не уберег. Теперь он говорит открытым текстом — береги Самохина. От кого
беречь? Ему тоже угрожает опасность? Но откуда это известно Шаланде? Хорошо,
там
Фокус
, там квартиры, старик с двумя малиновыми трупами и рукой в
холодильнике... А здесь сантехник решил на опохмелку достать денег несколько
необычным путем — ребеночка продать в центре города...
Хорошо, Самохин от пьянства умом тронулся, сместились у него какие-то там
ценности в мозгах или еще в каком-то месте организма... Но опасность? От
родителей? Они пока не обнаружились... А Самохин открытым текстом говорит, что
и не обнаружатся... Какая связь между всеми этими событиями? А Шаланда дает
понять, что связь существует... Что это все они взялись на что-то намекать!
— Значит, так,— неожиданно заговорил Самохин.— Я пошутил.
— Да? — удивился Пафнутьев.— Скажи, пожалуйста, в чем заключается твоя
шутка?
— Я не продавал ребенка. Пошутил. Мне было интересно, как люди
отнесутся... Вот я и того... Проверил. А вы, не разобравшись, надели наручники,
притащили сюда... Это беззаконие. Отдайте мне моего ребенка.
— Так,— крякнул Пафнутьев от столь резкого поворота.— Ты что же, отец этой
девочки?
— Опекун,— помолчав, ответил Самохин.
— Есть документы?
— Нет, я на общественных началах. Из сострадания и жалости решил взять
опекунство над ребенком. Может быть, моя шутка неудачная, ну что ж... Виноват.
С юмором у меня всегда были накладки. Сколько сейчас дают за глупые шутки?
— Так,— повторил Пафнутьев в полной растерянности.— Так... Как же нам с
тобой быть-то?
— Я же говорю... Верните мне сироту, отпустите с ней на свободу. А водку,
которую вручили возле универмага, можете оставить себе. Пейте на здоровье,—
произнес Самохин с обидой.
— Ни фига себе! — воскликнул Пафнутьев в полной растерянности.— Да ты же
разбил обе бутылки!
— Не надо было железки на руки цеплять!
— Значит, девочка — сирота?
— Да,— помедлив, ответил Самохин.
— При живых родителях?
— Это уж точно,— несколько невпопад ответил Самохин обычной своей
поговорочкой.
— Хорошо,— Пафнутьев поднялся, приняв наконец решение,— Пусть будет
по-твоему. Разбираться будем утром. А сейчас отвезу я тебя на ночевку в одно
место. Пошли,— и он, распахнув дверь кабинета, выпустил Самохина в коридор.
Оглянулся и, увидев недописанный протокол, вернул Самохина обратно в кабинет.—
Подписать надо наши с тобой поиски и находки,— сказал он, придвигая листки к
краю стола.
— Ни в коем случае! — ответил тот с вызовом.— Никаких протоколов, никаких
подписей. Я устал, плохо себя чувствую, у меня шоковое состояние, меня силой
разлучили с младенцем... Ничего подписывать не буду.
Пафнутьев постоял в растерянности, потом медленно сложил протокол пополам
и старательно засунул во внутренний карман пиджака. Самохин, увидев блеснувшую
рукоять пистолета, усмехнулся.
— Это правильно,— сказал он.— Одобряю.
— Хоть в чем-то мы с тобой сошлись,— проворчал Пафнутьев и, выключив в
кабинете свет, запер дверь. Машина с водителем была во дворе, и уже через пять
минут он вталкивал Самохина в кабинет Шаланды.
— Принимай пополнение, Шаланда! — весело сказал Пафнутьев.— Его зовут
Самохин, Михаил Михайлович. Девочками торгует.
— Я знал, что ты его сюда притащишь,— вздохнул Шаланда, даже не взглянув
на Самохина.
— Откуда? — удивился Пафнутьев.— Я сам этого не знал!
— Я так подумал... В чем будет самая большая пакость от Пафнутьева, что он
может сделать такого, чтобы испортить мне жизнь? И ответил себе... Он притащит
этого алкаша ко мне... И только я так подумал, распахивается дверь, и
вваливается хмырь в наручниках...— Шаланда устало развел руками, с укором
посмотрел на Пафнутьева.— Хоть позвонил бы... Дал бы время смыться.
— Поэтому и не позвонил. Не хочешь задать ему пару вопросов? Может быть,
тебя что-то интересует?
— Ни единого вопроса у меня к нему нет.
— Почему? — простодушно улыбнулся Пафнутьев.
— Жить хочу, Паша. Единственная причина — хочется жить,
— Ты хочешь сказать, что над нами кружится опасность?
— Она не кружится, Паша. Она уже пикирует,— Шаланда быстро взглянул на
Пафнутьева и тут же опустил глаза.— Оставляй этого типа. Здесь он будет целее.
Пока он у меня, его жизни ничто не угрожает. Но завтра с утра надо его куда-то
определять.
— Определим. А пока запри на пару замков.
— А перед этим не забудьте в туалет сводить,— добавил Самохин, молча
сидевший у стены.
— Сводим,— кивнул Шаланда.
— А ты не хочешь со мной пошептаться? — спросил Пафнутьев у Шаланды.
— Паша... Я сказал тебе все, что мог... Так же буду поступать и в
дальнейшем.
— И на том спасибо.
— Пожалуйста,— обиженно произнес Шаланда, навалившись тяжелой грудью на
стол.— И не думай, что я говорю тебе мало. Будь здоров, Паша.
Пафнутьев застал Вику в полной растерянности. Девочка лежала на диване,
запеленутая в новые уже простынки, которые Вика сделала, разорвав две большие
наволочки. Не раздеваясь, он прошел в комнату, убедился, что жена на месте,
девочка жива — и облегченно перевел дух. После загадочных предупреждений
Шаланды, Пафнутьев стал всего опасаться.
— Паша, она спит,— сказала Вика, когда Пафнутьев, раздевшись в прихожей,
снова вернулся в
комнату.
— Это прекрасно!
— И ни разу не просыпалась, Паша... Это ненормально... Она уже намочила
под себя, но даже после этого не проснулась.
— Значит, крепкий, здоровый ребенок,— Паф-нутьев не желал проникаться
какими-то невнятными опасениями Вики.— Значит, есть надежда, что и у нас с
тобой сон будет здоровым, крепким, целебным. А завтра, утром отнесем в роддом.
Там у них есть отделение брошенных детей, пусть решают.
— Думаешь, стоит?
— А мы не имеем права поступить иначе.
— Знаешь, Паша... Странный какой-то ребенок... То, что она спит уже
несколько часов, не просыпаясь... Ладно. Дело в другом. Это не домашний
ребенок, Паша. Тот алкаш взял его где-то в другом месте, не дома, не у матери.
— Почему ты так решила?
— Девочка во всем казенном... Смотри, в чем она была... На простынках, на
пеленках больничные штампы, в одеяло вшит лоскуток, которым обычно помечают
солдатские вещи... Дома детей иначе одевают... Что-то голубенькое, розовенькое,
какие-то кружевца, носочки... Здесь ничего этого нет. Она, как из казармы...
— Тогда родители и в самом деле могут не позвонить,— Пафнутьев подошел к
вороху белья, которое было на девочке, приподнял за уголок одну пеленку,
вторую, всмотрелся в белый лоскут, вшитый в самый угол синего спецовочного
одеяла, но ни единой буквы разобрать ему не удалось — лоскут был каким-то
выжженным, видимо, стиральными порошками, химическими травлениями...
Пафнутьев подошел к телефону и набрал номер телестудии. Фырнин был еще на
месте, видимо, дожидался ночного выпуска новостей и скучал, поглядывая на часы.
— Валя, опять я, верный твой сокамерник... Новостей нет? Кто-нибудь
спрашивал о девочке?
— Нет, Паша. Никто.
— Ни единого звонка?
— Один был, но человек интересовался не столько девочкой, сколько
задержанным мужиком... Я сказал, что ничего определенного ответить не могу,
попросил оставить телефон, мы, дескать, перезвоним.
— Молодец! А он?
— Повесил трубку.
— Так,— огорчился Пафнутьев.— Ну хоть позвонил, и то хорошо. Послушай,
Валя... Я уже дома, если будет что-то новенькое, звякни, ладно?
— Заметано,— и Фырнин положил трубку...
Девочка проспала всю ночь, так ни разу и не проснувшись. И всю ночь над
ней стояла, сидела рядом, ходила вокруг Вика, понимая, что происходит нечто из
ряда вон. Время от времени к ним подходил заспанный Пафнутьев. Постояв, так и
не проронив ни слова, уходил в спальню.
А утром, так же молча выпив чашку крепкого чая с соленым сыром, он
побрился, оделся, вошел в комнату.
— Все,— сказал он.— Хватит. Упаковывай это существо, и поехали. И так
много времени потеряли.
— Куда? — вскинулась Вика.
— К Овсову,— Пафнутьев по памяти набрал номер телефона, долго ждал, пока
поднимут трубку. Наконец, в динамике раздался заспанный голос хирурга.
— Да... Слушаю.
— Разбудил? — спросил Пафнутьев.
— Паша? Ты? О, Боже...— Овсов, видимо, не совсем еще пришел в себя...—
Подожди, ни фига не понимаю... Полчаса назад заснул... Ночью двух простреленных
привезли...
— Выжили?
— Один выжил, телохранитель... А хозяин его помер. Обычная картина —
контрольный выстрел в голову. А у тебя что? Надеюсь, без выстрелов?
— Еду к тебе, Овес.
— Едь... Только не очень быстро, я еще немного подремлю.
— Буду через десять минут.
— Ну ты, Паша, даешь... Ладно, едь... Я за это время хоть воды в морду
плесну.
— Во что плеснешь?
— В морду, Паша, в морду... От лица у меня давно уже ничего не осталось.
Все, отвали.
Пафнутьев подошел к окну — черная
Волга
стояла на своем обычном месте.
Стекло водителя было приспущено, и из машины поднимался еле заметный
голубоватый дымок.
— Паша, что ты задумал? — спросила Вика.
— Пусть с этим существом разбираются знатоки матери и ребенка. Если она не
просыпается целую ночь, значит, может вообще не проснуться. С ней что-то
сделали, это не простой ребенок, это еще тот ребенок! И надо от нее избавиться,
пока жива, а то потом на скамью подсудимых с тобой рядышком усядемся, как
вампиры и детоубийцы.— Пафнутьев набрал номер дежурного милиции.— Алло! Шаланда
на месте?
— Скоро будет.
— Были звонки по поводу пропавшей девочки?
— Не было. Были звонки по поводу пропавшего мальчика.
— Что за мальчик?
— А Бог его знает... Двенадцать лет, ученик, светлые волосы, джинсовые
штаны, плащевая куртка...
— Все понял,— перебил Пафнутьев.— Придет Шаланда — передайте привет.
Скажите, что я всегда о нем помню. Именно эти слова — я постоянно помню о нем.
— Передам! — рассмеялся дежурный.— Ему, наверное, будет приятно.
— Поехали,— и Пафнутьев рванулся в прихожую. Вику с девочкой он пропустил
вперед и, пока она спускалась по лестнице, запер дверь на несколько замков —
это стало нормой, стальные двери надо было запирать на засовы, чтобы никакой
взрыв не выворотил их вместе с рамой.— К Овсову! — бросил он водителю, падая на
сиденье рядом с ним.
— И до этого дошло,— рассудительно заметил водитель.
— Дошло,— кивнул Пафнутьев.
— Набираем обороты?
— Набираем, Володя, набираем.
— А то, я смотрю, вы уже с пушкой не расстаетесь... Скоро стрельба?
— Предупрежу тебя заранее.
— Есть один человек... Гранатомет предлагает...
— Надежный человек?
— Вполне.
— Бери, не раздумывая.
— Я не шучу,— водитель искоса взглянул на Пафнутьева.
— Мне тоже, Володя, не до шуток.
— Быстрей, пожалуйста,— сказала Вика, дождавшись паузы в разговоре.—
Ребенок, мне кажется, стал синеть...
— Поздно прибавлять скорость,— сказал водитель.
— Почему? — вскинулась Вика.
— Уже приехали.
Овсов ждал их, лежа на кушетке. Лицо его было заспанным, седые волосы
всклокочены, халат распахнут. Пафнутьев не видел его несколько месяцев и теперь
всматривался в лицо хирурга, пытаясь найти следы прошедшего времени,
— Сдаю, Паша, сдаю,— сказал Овсов, взглянув на Пафнутьева.— Особенно по
утрам.
— Хороша была ночка?
— Слава Богу, что кончилась,— вздохнул Овсов.— Что у вас?
— Ребенок,— Вика положила сверток на стол и развернула. Девочка продолжала
спать, но губы у нее действительно приобрели фиолетовый оттенок.
— Как идет время,— протянул Овсов, потирая лицо руками,— как идет время,
Паша! Вот ты уже с дочкой...
— Вчера купил,— быстро вставил Пафнутьев, не дожидаясь следующих
вопросов.— Возле универмага. Три бутылки водки просил мужик.
— И ты отдал три бутылки водки? — ужаснулся Овсов.
— Конечно, нет,— успокоил его Пафнутьев.— Пообещал, но не отдал.
Злоупотребил служебным положением. Мужика сдал в милицию, а дите забрал себе.
— Тогда ладно... А то ведь цена-то завышенная... Мне такого же младенца
отдавали всего за две бутылки водки, и то я отказался. Дороговато.
— Давно это было?
— С полгода назад. Видишь ли, Паша; такие предложения не редкость, время
от времени они поступают.
— От кого?
— От разных людей, так или иначе связанных с роддомом. Человек у меня есть
свой в роддоме, так что, если желаешь, только скажи. Мальчика подберем,
девочку... Можно рыженьких, темненьких, белесых... Даже вес можешь заказать...
Желаю, дескать, приобрести рыженького мальчонку не менее пяти килограммов
весом.
— И раздобудут?
— На дом доставят! — заверил Овсов.— А с этой хиленькой что случилось?
— Она за всю ночь ни разу не проснулась,— сказала Вика.— И вечером спала.
И сейчас не просыпается. С ней что-то случилось, Степа!
Овсов подошел к девочке, попробовал пальцами живот, приподнял веко, разжал
сжатый кулачок, всмотрелся в ладонь...
— А это видели? — спросил он, показывая ладошку Вике.— Младенец номер
тринадцать.
И в самом деле, на ладошке явственно просматривались цифры, наведенные
каким-то едким фломастером, таким обычно помечают посылки, отправляя их за три
моря.
— Я боялась разбудить...— оправдываясь, произнесла Вика и виновато
посмотрела на Пафнутьева.
— Меченый ребеночек,— пробормотал Овсов и решительно направился к выходу.
Выглянув в коридор, он крикнул чуть ли не на все этажи больницы: — Вера! Давай
сюда!
Когда через минуту вошла сестра, Овсов не дал ей произнести ни слова.
— Срочно! В реанимацию! Анализы! Похоже, в дите вогнали какую-то заразу...
— Опять? — спросила Вера, молоденькая сестричка с круглыми глазами и
вскинутыми бровями.
— Вера, ты не на митинге! Мы не выбираем президента, мы спасаем людей! От
тебя не требуется слишком много слов! От тебя вообще никаких слов не требуется!
— Овсов был явно сбит с толку и раздражен единственным словечком, которое
обронила сестричка. Лицо ее покрылось красными пятнами, она, видимо, и сама не
могла понять, в чем допустила промашку. Взяв ребенка, она быстро вышла за
дверь, успев напоследок, уже из коридора, бросить на Овсова взгляд, полный слез
и обиды.
— Опять? — вкрадчиво спросил Пафнутьев, хорошо расслышавший единственное
слово, которое успела произнести девушка.— Значит, это правда? Значит, попадают
к тебе такие вот спящие царевны, которые никак не могут проснуться? А, Овес?
— Я же тебе все сказал, Паша,— вздохнул хирург и опустился на кушетку.— Я
все тебе сказал,— повторил он.— Случается, Паша... Скажи, ты в самом деле купил
девочку?
— Мне действительно предлагали ее за три бутылки водки.
— Надо же,— Овсов протянул руку к тумбочке стола и вынул оттуда початую
бутылку.— Ты, Паша, пил когда-нибудь финскую водку?.. Должен тебе сказать,—
продолжал Овсов, не дождавшись от Пафнутьева ни согласия выпить, ни
возражения,— должен тебе сказать, Паша,— Овсов неторопливо достал стаканы,— это
очень неплохой напиток. Наши северные соседи, похоже, разбираются...
Овсов замолчал, пораженный поведением Вики — она вынула из его тумбочки
третий граненый стакан, спокойно налила в него из бутылки, украшенной северным
оленем, налила столько же, сколько было у Пафнутьева и Овсова, и присела на
кушетку. Овсов справился с удивлением, довольно быстро придя в себя, чокнулся с
Викой и Пафнутьевым и, как ни в чем не бывало, поднял стакан в приветственном
жесте.
— За здоровье младенца! Ей не помешает наш тост! — когда все вылили, Овсов
поставил стаканы опять в тумбочку, убрал пустую бутылку, закрыл дверцу.— Не
смотри, Паша, так пронизывающе... Отвечу я на твой вопрос, куда же мне
деваться, отвечу. Такой вот случай у меня второй... Очень похожий... Помнишь
сестричку Валю, при виде которой содрогалось мое уставшее сердце и начинало
работать, как у молодого козла... Ты ее помнишь?
— Она так же хороша? — спросил Пафнутьев.
— Она стала гораздо краше,— грустно ответил Овсов.— Но меня это уже мало
радует.
— Но кого-то радует?
— Да, Паша, да. Так вот Валя... Как-то осенью она принесла мне в казенных
пеленках... Тогда это был мальчик. Он тоже не мог проснуться.
— Долго? — спросила Вика.
— Он вообще не проснулся. Но девочки более жизнестойки... более живучи, я
бы сказал. Думаю, не все потеряно. Хорошо, что ты занялся этим, Паша.
— Почему?
— Есть надежда, что это прекратится.
— Что прекратится? — уже чуть раздраженно спросил Пафнутьев, придвигая к
себе телефон.
— Ко мне в больницу перестанут поступать беспробудные младенцы.
Пафнутьев набрал номер Шаланды, тот оказался на месте. Да, все-таки что-то
произошло с Шаландой, он постоянно находился на месте, его можно было застать в
кабинете в любое время. Или же он состарился и перестал ловить мышей, или же
открылось ему, что в мире есть не только мыши, но и крысы, ядовитые змеи,
крокодилы и удавы. А он привык иметь дело с мышами...
— Пафнутьев тебя тревожит.
— Тревожит,— хмуро ответил Шаланда.
— Младенца кто-нибудь ищет?
— Нет.
— Ничего больше не хочешь сказать? — спросил Пафнутьев. Что-то в голосе
Шаланды заставило его насторожиться, что-то у него внутри поскуливало жалобно и
виновато.
— Сегодня утром я отпустил Самохина,— сказал Шаланда.— Он дал подробные
объяснения случившемуся. Они показались мне искренними и убедительными.
— Он пообещал, что больше не будет торговать младенцами?
— Да, именно так. .
— И ты ему поверил?
— Я вообще верю людям. И тебе, Паша, верю.
— Ответь мне, Шаланда, на маленький вопрос... Невинный такой вопросик без
имен, адресов, дат и телефонов... За него кто-то просил?
—Да.
— Ты влип, Шаланда?
— Да,— голос майора был тусклым и каким-то мертвым, в нем не играла
обычная напористая обида, не чувствовалось готовности отстаивать уязвленное
достоинство, нападать и подзуживать. Все это исчезло, испарилось из Шаланды, и
Пафнутьев в какой-то момент вдруг понял, что разговаривает не с живым человеком
и даже не с роботом. На том конце провода был угасший, смирившийся старик.
— Тебе плохо, Шаланда?
—Да.
— Я могу помочь?
— Нет.
— А если попытаюсь?
— Не стоит, Паша. Пустой номер.
— Нет, все-таки попытаюсь.
— Ну что ж... Ни пуха,— и уловил, все-таки уловил Пафнутьев в последнем
слове Шаланды робкую благодарность, чуть забрезжившую надежду на избавление от
чего-то тягостного, непреодолимого.— Младенец жив? — помолчав, спросил Шаланда.
—Да.
— Береги его,— и Шаланда положил трубку.
Услышав последние слова, Пафнутьев, кажется, вздрогнул. Не первый раз
Шаланда предупреждает об опасности, и каждый раз оказывается, что не зря.
Первый раз он предупредил, когда у Пафнугьева оказался Чувьюров.
Береги его
,—
сказал Шаланда. А наутро старше был мертв. Не уберег. Второе предупреждение
прозвучало, когда Пафнутьев допрашивал Самохина... А сейчас он на свободе...
— Самохин! — воскликнул Пафнутьев, поняв вдруг, что у него нет ни единой
минуты, чтобы оставаться здесь.— Значит так, Овес... Я ухожу. Вика, если нужно,
останется здесь отвечать на твои вопросы и поднимать тосты. Позвоню в течение
дня. И не один раз. Спасай ребенка. Авось, удастся. Ему грозит опасность.
— Я знаю,— кивнул Овсов.
— Опасность не только от той заразы, которую в него вкатили. Могут
найтись, якобы, мама, якобы, папа... Гони всех в шею. Стреляй из чего можешь!
— Я могу в них только бутылками запускать,— усмехнулся Овсов.
— Смело кроши бутылками их головы!
— Ясно, Паша,— Овсов полез в тумбочку.— Кажется, ты созрел.
— И самое главное... Назначь мне встречу с красавицей Валей. В любом
удобном для нее месте, в любое удобное для нее время.
— Валя не будет отвечать на твои вопросы, Паша.
— Почему?
— Молодая, красивая... Ей жить надо. Она и мне ничего не сказала.
— Заговорит,— уверенно заявил Пафнутьев.— Пальцы в дверь зажму — еще как
заговорит!
— У нее очень ласковые пальцы,— некстати сказал Овсов и плеснул водки в
свой стакан.— Не переживай, Паша... Мои ребята уже занялись девочкой. С Божьей
помощью разбудят. Главное, Паша, ты не отвлекайся, делай свое дело и делай. И
слава тебя найдет,— Овсов помедлил, подмигнул Вике, прощально махнул рукой
Пафнутьеву и выпил большой глоток финской водки, очень неплохой, кстати, водки.
Домоуправление, которое разыскивал Пафнутьев, оказалось рядом, чуть ли не
в двух кварталах. В пятиэтажном блочном доме, которые с некоторых пор,
подзажравшись, стали называть
хрущобами
, причем, те самые люди, которые, не
жалея ни глотки, ни живота, пробивались в эти дома совсем недавно, а
пробившись, балдели в них по двадцать-тридцать лет, так вот, в таком доме на
первом этаже прорубили между двумя квартирами проходы и отвели их под
домоуправление. С туалетом, кухней, ванной — даже душ можно было здесь
принимать в летнюю жару или на жестокое похмелье. Здесь же домоуправленцы
готовили себе обеды, поскольку посещать кафешки и забегаловки было им не по
карману, кипятили чай, пили водку, запершись после работы и отгородившись от
назойливых пенсионеров, одиноких стариков и старух, у которых вечно что-то
протекало, дуло в разных местах, замыкало и сквозило. А одиноких стариков и
старух почему-то становилось с каждым годом все больше, будто молодое
народонаселение попросту вымерло или зараза их какая косила, оставив в
неприкосновенности опять же стариков и старух.
— Здравствуйте! — громко произнес Пафнутьев, чтобы его услышали сразу в
двух квартирах.— Есть кто живой?
— Неприемный день! — с непонятной озлобленностью выкрикнула высохшая
женщина в растянутой кофте, в которой явно не хватало нескольких пуговиц. И
чтобы подтвердить свою решимость, начала тут же выталкивать его за дверь своими
сухонькими злобными ладошками.
— А мне плевать, приемный у вас сегодня день или неприемный! — взъярился
Пафнутьев, как он ярился всегда, сталкиваясь с откровенным хамством.
— Ради вас открывать? — женщина изогнулась, уперев коричневые кулачки в
провалы боков.
— Ради меня! — рявкнул Пафнутьев, и только сейчас женщина сообразила, что
перед ней не простой квартиросъемщик и уж никак не ветеран всех войн пришел
клянчить кусок стекла или обрезок трубы.— Кто есть из руководства?
— Начальник...— сбавила тон женщина.— Но она занята.
— Кем?
— У нее посетитель...— женщина начала заискивать.
— Из прокуратуры? — продолжал сотрясать воздух Пафнутьев, уже наслаждаясь
положением, в котором оказался.
— Из милиции...
— Правильно! За вас давно пора взяться!
— Видите ли, Тамара Леонидовна наказала, чтобы ее не беспокоили, она скоро
освободится, и тогда...
— Пьет?!
— Простите?
— У себя в кабинете — пьет?!
— Там какое-то событие... Ее дочь закончила...
— А милиция? Помогла? Теперь обмывают? — и Пафнутьев, не задерживаясь
больше на пустые разговоры, с силой рванул на себя дверь, украшенную табличкой
с единственным различимым словом
начальник
. Жиденький крючочек, сработанный
из гвоздика каким-нибудь слесарем-неумехой, тут же отскочил и обнажил тайную
жизнь начальницы. Пафнутьев оказался прав — на столе стояли бутылка водки, два
стаканчика, а на газетке мелковато, явно женской рукой, был нарезан помидор, и
хлеб был нарезан плохо, рвано как-то, и колбаса была нарезана просто
отвратительно — крупноватыми несъедобными кусками. Что-то проступало в этой
стыдливой пьянке недостойное тостов высоких и любвеобильных. Умильная, немного
жалостливая от обилия помады улыбка начальницы на его глазах необратимо и
страшновато превратилась в гримасу ненависти и .недовольства. Милиционер,
поняв, что пробил его час, гневно повернулся к Пафнутьеву вместе со стулом. Но
Пафнутьев не дал ему возможности произнести ни слова.
— Безобразие! — пророкотал он и, взяв у стены стул, придвинул его к столу
и сел. В упор посмотрел на начальницу, которую стоявшая на шухере женщина
назвала Тамарой Леонидовной.— Администрация пьет! Милиция пьет! А прокуратура?
Хуже? Чем для вас прокуратура хуже?
— Простите,— пролепетала подавленная таким напором начальница.— Может
быть, вы...
— Пафнутьев Павел Николаевич. Начальник следственного отдела прокуратуры.
Прошу любить и жаловать!
— Очень приятно,— улыбнулась, наконец, начальница, показав красные от
помады зубы.
— Слышал,—кивнул и милиционер, одергивая китель.
— Присоединяйтесь,— женщина молниеносно вынула из тумбочки третий стакан,
не очень свежий — мимолетно отметил Пафнутьев как бы даже помимо своей воли.
Тяжело пить из такого стакана — между гранями на дне скапливается всякая грязь
от жирных пальцев, помидорного сока, колбасных отложений. Правда, все это с
внешней стороны, но, когда пьешь, грязь видна увеличенно, дно стакана
становится лупой.
— Спасибо, только что от стола,— отказался Паф-нутьеь, но его уже не
слушали. Милиционер придвинул ему самый красный кусочек помидора, женщина
плеснула в стакан водки, наполнив его почти наполовину. Неважная водка, отметил
про себя Пафнутьев, но в смеси с финской, которой его угостил Овсов, авось, она
окажется и не столь смертельной, не столь.— Ну, что ж... Тогда за содружество
трех ветвей власти! — брякнул Пафнутьев и даже сам удивился ловкости, с которой
у него вырвались эти слова.
Мастак ты, Паша, стал тосты толкать, не каждый за
тобой угонится, не каждый
.
Стаканы глухо звякнули, и все трое выпили.
Может быть, водка отмоет
помаду с ее зубов
,— успел подумать Пафнутьев, но, когда женщина выпила и
улыбнулась, он убедился, что надежды его были напрасны — зубы у нее сделались
еще краснее, теперь к ним прилипла еще кожица помидора.
— Значит, так,— сказал Пафнутьев, закусив колбасой, которую ему выделили
случайные собутыльники.— Самохин. Меня интересует гражданин Самохин Михаил
Михайлович.
— О, Боже! — простонала начальница.— Опять влип?
— Да.
— Что на этот раз?
— Вчера задержан возле универмага. Продавал девочку. А лицензии на право
продажи при себе не имел.
— Как не имел? — ужаснулась начальница, имея в виду, что не бывает
лицензий на подобную торговлю. Но Пафнутьев пожелал понять ее иначе.
— И меня удивило! Ни справки, ни лицензии... Кошмар какой-то! Что
происходит в стране?!
— Наверное, в роддоме спер,— мрачно проговорил милиционер, из чего
Пафнутьев заключил, что парень этот, красномордый и непритязательный, судя по
невысокому качеству водки и вампирьим зубам начальницы, знает Самохина
достаточно хорошо.
— А причем тут роддом? — спросил Пафнутьев.
— Роддом у нас за забором... Вот Самохин и взялся по совместительству
обслуживать. Он там больше пропадает, чем на основной работе. Вечно у них
что-то ломается, ремонт требуется только срочный, терпеть они не могут, дети
кричат, матери, естественно, матерятся... И спирт опять же у них бывает, и
сестрички бегают по коридорам без присмотра... Вот Самохин там и сшивается. В
мастерской не застанешь.
— И что... Можно вот так запросто спереть ребенка?
— Сами видите,— печально кивнула женщина и разлила остатки водки.
Порывшись в тумбочке стола, она вынула еще один помидор, и милиционер тут же
разрезал его ножом, сработанным из обломанного полотна. Похоже, заточка была
хорошая, из разрезанного помидора не выдавилось ни капли сока.
— Будем живы! — поднял стакан милиционер.
— Не возражаю,— Пафнутьев чокнулся, выпил, помолчал, прислушиваясь к себе,
к тому, как встретил его организм водку. Резких протестов он не услышал и
потому с облегчением бросил в рот кусочек помидора.— А где его мастерская,
этого Самохина?
— Вряд ли вы его застанете там.
— Хотя бы отмечусь!
— По этой улице двенадцатый дом,— сказала начальница неохотно.— В
полуподвале. Кавардак у него там, но вы уж простите... Даже такого сантехника
найти непросто... Да, а что с ребенком? — вспомнила она.— Ему удалось продать
девочку?
— Удалось.
— И сколько же он запросил? — спросил милиционер, сдергивая с себя
форменный галстук — становилось жарко, а уходить он не собирался.
— Три бутылки водки.
— Мог и больше запросить,— сказал милиционер раздумчиво, что-то прикинув
про себя.— Но это надо на любителя нарваться, не каждый возьмет, покупатель
нынче капризный пошел, переборчивый.
— Он нарвался,— успокоил его Пафнутьев, поднимаясь.— Спасибо, ребята, было
очень вкусно. До скорой встречи! — произнес он обычные свои прощальные слова,
но начальница поняла его буквально.
— Вы еще придете к нам?
— Обязательно.
— Ждем,— она улыбнулась со всей доступной обворожительностью, даже
привстала, но Пафнутьев поспешил к выходу, чтобы не видеть еще раз
жутковато-красноватую улыбку домоуправительницы.
На улицу он вышел с облегчением. Весна продолжала набирать силу, ручьи
радовали глаз солнечными бликами, в воздухе разливался запах теплой коры,
оттаявшей земли, в прогретых дворах жгли костры из прошлогодней листвы,
просохшего мусора. Запах дыма волновал и тревожил Пафнутьева, будто было ему
лет двадцать, будто шел он глупый и влюбленный, раздвигая собой весенний воздух
и улыбаясь встречным зажигалочкам, как когда-то называл он юных и дерзких.
Но нет, не улыбался Пафнутъев встречным девушкам, никому он в это утро не
улыбался, а шел озабоченный и хмурый, глядя себе под ноги и лишь иногда
поднимал голову, чтобы взглянуть на номер дома.
Сам того не желая, продолжал Пафнутьев странный свой разговор с Шаландой.
Жалким показался ему сегодня начальник милиции, беспомощным. Ни былого гонора,
ни обидчивости, словно сам, по доброй воле он согласился терпеть все, что о нем
скажут, подумают, как с ним поступят. Такое положение не могло продолжаться,
что-то должно было произойти. Шаланду нельзя было унижать слишком долго, как бы
его не прижали обстоятельства. Никого нельзя унижать слишком долго, это просто
опасно. Или же человек взорвется и разнесет все вокруг, или же что-то сотворит
с собою. Нынешнее положение Шаланды — шоковое, он наверняка скоро из него
выйдет, во всяком случае он уже находит в себе силы, чтобы время от времени
посылать Пафнутьеву предупреждающие сигналы...
Двенадцатый дом ничем не отличался от прочих на улице. Пять этажей, сложен
из серых бетонных блоков, все этажи, кроме первого, украшены маленькими
балкончиками, над которыми бестолковые жильцы соорудили козырьки и навесики,
причем, кто во что горазд — из железных листов, шифера, разноцветной ребристой
пластмассы, из деревянных реек, металлических уголков, цементных труб. На
навесах за зиму собирался снег, к весне тяжелел и продавливал, прогибал все эти
жиденькие козырьки, придавая всему дому вид запущенный, потрепанный, чуть ли не
размокший, поскольку со всех балкончиков текли ручейки, игриво посверкивая на
солнце.
В торце дома был сделан вход в полуподвал. Вниз вели разбитые, сглаженные
ступеньки. Пафнутьев осторожно, стараясь не поскользнуться, спустился по
льдистым, не оттаявшим еще выступам на залитую стекшей водой площадку. Дверь
была обита ржавыми железными листами, причем, обивали ее не впервые и каждый
раз поверх предыдущих листов. От этого дверь выглядела слегка припухшей.
Поперек проходила мощная железная скоба, которая свободным своим концом
надевалась на петлю. В петле болтался громадный амбарный замок.
Пафнутьев озадаченно потрогал его пальцем, поприкинул, что бы такое
предпринять, но потревоженный замок вдруг открылся, под собственной тяжестью
откинувшись в петле. Пафнутьеву ничего не оставалось, как снять скобу. Ручки на
двери не было, открывали ее, видимо, просовывая пальцы в щель.
Дверь поддалась.
Пафнутьев открыл ее как можно шире, чтобы осветить сырую внутренность
подвала. Помещение представляло собой нечто вроде свалки — раскладушки с
прогнившим брезентом, сломанные стулья, кухонные шкафчики с жирно
поблескивающими дверцами, мятые бидоны — все это хозяин, видимо, стаскивал с
соседних дворов.
Пафнутьев озадаченно прошел вдоль блочных стен. В глубине подвала слышался
звук падающей воды, какое-то движение — не то крысы спасались от наводнения, не
то коты выясняли свои весенние отношения, а может быть, юные наркоманы балдели
вдали от глаз людских.
Вдруг он увидел еще одну дверь, среди хлама она была почти незаметна.
Подойдя, дернул за болтающуюся на одном гвозде ручку. И эта дверь оказалась
незапертой. Открыв ее, Пафнутьев шагнул в полную темноту. Не решившись идти
дальше, чтобы не напороться на рваное железо или битое стекло, он принялся
шарить по стене в надежде найти выключатель. И он его нашел.
Раздался щелчок. Комната оказалась залитой неожиданно ярким светом.
Пафнутьев некоторое время стоял, зажмурившись, ослепленный неестественно
громадной электрической лампочкой, болтающейся на проводе прямо перед ним.
Когда через некоторое время он смог осмотреться, то первым его желанием было
снова закрыть глаза и не открывать их, пока не выберется на улицу, подальше от
этой мастерской, от всех ее свалочных сокровищ, от всего, что он увидел.
А зрелище предстало перед ним настолько жуткое, что ему пришлось приложить
немалые усилия, чтобы не повернуться и не бежать сломя голову. У
противоположной стены был установлен верстак с непомерно большими, тоже,
видимо, украденными где-то тисками. Они были бы куда уместнее в кузнице, на
заводе металлоконструкций или в авторемонтных мастерских. К тискам был
придвинут стол на жиденьких ножках с голубым пластмассовым верхом. Скорее всего
хозяин стащил его в каком-нибудь летнем кафе. На столе, свесив ноги, лежал
человек. Руки его были заведены под стол и скручены проволокой. Но голова,
голова человека затылочной частью была зажата в тисках, причем с такой силой,
что металлические бруски вдавились в череп. Даже беглого опасливого взгляда
было достаточно, чтобы понять — человек мертв. И еще одно можно было сказать —
звали его Самохин Михаил Михайлович.
Пафнутьев пошарил рукой за спиной, нащупал спинку стула. Подволок его к
себе и обессиленное опустился, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Потом
сунул руку под мышку — убедиться, что пистолет при нем.
— Ни фига себе,— пробормотал он потрясенно. И через некоторое время
повторил, не находя других слов: — Ни фига себе...
Прошло несколько минут, прежде чем Пафнутьев нашел в себе силы подняться и
подойти к тому, что осталось от Самохина. Из-под тисков выступала еще не
подсохшая кровь, на лице бедолаги была такая страшная гримаса нечеловеческой
муки, которой Пафнутьеву никогда до сих пор видеть не приходилось. В мертвых
глазах Самохина стоял какой-то застывший ужас и светились в них маленькие
четкие отражения лампы, которая заливала все ослепительным, неживым светом...
Осмотревшись по сторонам, Пафнутьев увидел телефон. Подошел, постоял над
ним, колеблясь — брать или не брать трубку. Решил взять, но осторожно захватил
трубку куском алюминиевой проволоки, подобранной на полу, и, подняв ее за эту
проволочную петлю, набрал номер.
— Худолей? Записывай адрес... Срочно сюда со своим чемоданчиком. Все.
Потом Пафнутьев набрал еще один номер.
— Шаланда? Записывай адрес... Срочно сюда с операми!
— Самохин? — спросил Шаланда негромко. Не отвечая, Пафнутьев положил
трубку и набрал еще один номер.
— Андрей? Записывай адрес... Жду.
После этого Пафнутьев, не выключая света, вышел на улицу и набрал полную
грудь весеннего воздуха, в котором так явственно чувствовался запах разогретой
коры, оттаявшего снега, дымок первых костров...
— Хорошо-то как, Господи! — вырвалось у Пафнутьева. Стараясь подавить в
себе подвальные впечатления, он поднял лицо к солнцу и блаженно зажмурил глаза.
Диковатый разговор с неизвестной красоткой, на которую напоролся Андрей,
не отрезвил его, не образумил. Ему захотелось приблизиться к тому миру безумной
любви, глоток которой достался ему так неожиданно. Звонить снова по тому же
телефону он не решился, зная, какой получится разговор. Почему-то была
уверенность, что разговаривал он совсем не с Надей. Не вписывался ее облик в те
бесстыдно-игривые слова, которые повергли его если не в панику, то в
спасительное бегство — когда он, не в силах произнести больше ни слова, положил
трубку. Впрочем, точнее будет сказать, что он отбросил трубку, как можно
отбрасывать нечто пугающее, что неожиданно оказалось в руках.
Теперь у него был телефон Нади более надежный, не с газетной рекламы
списанный, а полученный из рук подруги. Может быть, он поступил лукаво, не
сказав, кто он на самом деле, но она ведь этого и не спрашивала. Он не сказал
всего, но всего и она не сказала. Он попросил телефон, сразу открыв свои
намерения — хочу, дескать, познакомиться. А это полностью соответствовало
истине. Значит, он может чувствовать себя уверенным и чистым.
Это для него было важным, именно это внушал ему китаец — прежде чем
браться за что-то всерьез, прежде чем вступать в самую безобидную или
смертельную схватку, надо привести себя в состояние уверенности и чистоты.
Только тогда ты сможешь победить, потому что на твоей стороне будут высшие
силы. А они всегда рядом, всегда вокруг тебя, как неуловимый запах мощи и
справедливости. И твоя задача убедить себя, убедить высшие силы, что ты достоин
их помощи. А для этого нужно быть свободным от злобы, зависти, ненависти. И
взгляд твой, и поступки, и цель должны быть светлыми. Лишь тогда ты можешь
бросать вызов и принимать бой, только в этом случае ты победишь, и победа твоя
будет угодна Богу, угодна людям.
Авдрей давно бы позвонил Наде по телефону, который дала ему Света, но одно
обстоятельство озадачивало его и настораживало — Надя работала в
Фокусе
, а
Пафнутьев, как дикий зверь, вцепился именно в
Фокус
. Но с Андреем случилось
то, что обычно и происходит в таких случаях — чем больше разумных и
убедительных предостережений приходило ему в голову, тем тверже он убеждался в
том, что рано или поздно все-таки позвонит.
Сказать Пафнутьеву?
— мелькнула опасливая мыслишка.
Скажу. Чуть попозже. В конце концов я звоню ей не по служебной
обязанности, а по личному делу
.
"Фокус" — опасная контора?
Ни фига, ребята... Я тоже опасный
.
Могу сломать Пафнутьеву игру?
Не сломаю. Меня интересует только эта женщина, а не ее тайны, в чем бы
они не заключались
.
Андрей мог часами вести такие разговоры, то убеждая себя, то, наоборот,
запрещая себе даже думать о чем-то подобном. Но, в конце концов, чувство
сообщности, верности в общем деле взяло верх, и Андрей отправился к Пафнутьеву.
Тот встретил его сдержанно, без обычных возгласов и размахивания руками.
— Привет,— сказал Пафнутьев, едва взглянув, кто вошел в кабинет.—
Присаживайся. Есть дело? Андрей понял, что помешал, что сейчас не до него.
— Да. Небольшое.
— Слушаю.
— Павел Николаевич, вы помните ту женщину? Ее портрет мы нашли...
— Помню.
— Она работает в
Фокусе
.
— Хорошо работает? — спросил Пафнутьев, думая о чем-то своем.— Где она
работает? — он словно проснулся, впервые проявив интерес к разговору.— Где она
работает? — в третий раз он почти выкрикнул свой вопрос.
—
Фокус
. Фирма так называется.
— Кем?
— Не знаю.
— А что ты знаешь? — раздраженно спросил Пафнутьев.
— Я знаю только то,— медленно, негромко, ставя начальство на место,
заговорил Андрей,— я знаю только то,— повторил он, глядя на Пафнутьева
исподлобья,— что мне нужно с ней встретиться.
— Зачем?
— Весна, Павел Николаевич. Как вы говорите, душа выбрасывает зеленые
побеги,— Андрей усмехнулся.
— Если душа выбрасывает зеленые побеги, значит, будут цветочки?
— Но это будут только цветочки.
— А ягодки?
— А ягодки потом.
— Понял,— кивнул Пафнутьев.— Ты с ней познакомился?
— Собираюсь.
— Так... Нужна поддержка?
— Нет.
— А чего ты хочешь от меня? В чем моя задача?
— Я хочу, чтобы вы знали... Я буду на нее выходить.
— Зачем?
— Весна.
— Ах, да! — Пафнутьев потер ладонями щеки.— Я и забыл. Да-да, конечно.
Душа выбрасывает все, что ей мешает после зимних холодов. Значит так, Андрюша,
давай определимся... Ты знаешь, что вокруг нас уже куча трупов? Два амбала из
Фокуса
, старик, теперь этот бедолага Самохин...
— А он тут при чем?
— Значит, все-таки при чем. Иначе бы жил и попивал водочку. Прошло уже
достаточно дней, но ни один папаша, ни одна мамаша о пропавшем ребенке не
обеспокоились. Тишина. Ни одного звонка. В роддоме у меня есть верный
человечек... И она, этот человечек, доложила, что и там спокойно. Скандала нет.
Скажи, пожалуйста, как это может быть, чтобы пропал ребенок, а
пострадавших-потерпевших, обворованных-ограбленных не оказалось? Это же не
граната, не автомат Калашникова, не атомная бомба, чтобы вот так пропадать...
Как это можно объяснить?
— Очень просто,— Андрей передернул плечами, будто и в самом деле вопрос
был простым.— Родители уехали на Черное море, ребенка поручили няньке, а та по
бестолковости своей и слабоумию проворонила... И теперь сама прячется, не зная,
что делать.
— Хороший ответ,— кивнул Пафнутьев.— Убедительный. Но есть одна закавыка,
которая сразу отметает такую вероятность.
— Возраст ребенка?
— Совершенно правильно. Девочке неделя-полторы... И какая же мать
согласится отдать своего дорогого ребенка, как сказал классик... Дальше ты
знаешь. Значит, так... Встречайся, общайся, но при этом помни, что некий
Бевзлин, который к
Фокусу
имеет некоторое отношение...
— Я знаю.
— Да? Так вот, Бевзлин является спонсором роддома.
— Поставляет беременных женщин?
— Он поставляет тряпье! — резко сказал Пафнутьев.— Тряпья нет в роддоме.
Нет ваты, пеленок, клеенок, пипеток... Ну, и так далее. И он взял на себя труд
всем этим роддом обеспечить. А кроме того, помогает с ремонтом — стекла
вставить, крышу починить, трубы водопроводные заменить... Сечешь?
— Да, Самохин жил на его деньги.
— Совершенно верно. А когда он попытался продать ребенка, ему голову в
тиски засунули и раздавили, как орех.
— Я знаю одну типографию,— сказал Андрей,— где по ночам наладили выпуск
детективов, помимо законного тиража... А в одном цехе по ночам собирали
холодильники... Помните дело — на водочном заводе тоже организовали ночные
смены? Но роддом — это не то место, где по ночам можно выпускать детишек сверх
нормы, я правильно понимаю?
— Но там нет скандала,— задумчиво проговорил Пафнутьев.— Хотя, знаешь...—
он помолчал.— Есть странный такой мистический закон... К примеру, совершено
преступление. Допустим, убийство. Допрашивают свидетелей. Все они видели, как в
дом входил почтальон, но клянутся, что никто не входил. Все свидетели видели
дворника, подметающего дорожки, но потом заверяют, что во дворе никого не
было... Есть профессии или, скажем, положения, когда человека никто в упор не
видит. Он становится невидимкой для окружающих, хотя сам ничего для этого не
предпринимает. Невидим киоскер, хотя он наверняка все замечает из своего
окошечка, регулировщик в центре перекрестка, мороженица со своим мерзлым
сундуком... Есть такой фактор... Назови его психологическим, криминальным,
дурацким... Но он существует. И работает,— Пафнутьев продолжал бормотать, не
заботясь о том, понимает ли его Андрей, согласен ли с ним. Это не имело
значения, поскольку Пафнутьев разговаривал с самим собой.— Согласен? —
неожиданно обратился он к Андрею.
— Конечно,— улыбнулся тот.
— Ладно, замнем,— смутился Пафнутьев.— Твои планы?
— Выхожу на эту женщину.
— Будешь стоять у подъезда и высматривать, поджидать, бежать навстречу?
— Нет, позвоню ей.
— Есть телефон?
—Да.
— Молодец,— Пафнутьев взял аппарат и сдвинул его на край стола.— Звони!
— Отсюда?
— А почему нет? Позвони, назначь встречу, повидайся. Это лучше, чем
пытаться дозвониться из сиплых, хриплых, алчных уличных автоматов. Обберут, как
липку, и слова сказать не дадут. Звони! Ты же не будешь говорить о чувствах?
Если хочешь, я выйду?
Андрей помолчал, прикидывая слова, которые он собирался произнести,
посмотрел на Пафнутьева, на телефон и, усмехнувшись, подсел к столу.
— Ну, что ж, может быть, так и в самом деле лучше... В крайнем случае
подскажете, как обращаться с прекрасным полом, а, Павел Николаевич?
— Это я могу, можешь на меня положиться. Я такие слова знаю, такие слова,
что сердце девичье тает, как мороженое на сочинском пляже! Дай Бог вот только
вспомнить... Редко употреблять приходится. Другие слова на кончике языка
пляшут, но они, боюсь, тебе не подойдут.
Андрей взглянул на Пафнутьева, требуя тишины, и тот послушно умолк,
раскрыл какую-то папку и, вроде бы, ушел в нее с головой. Можешь, дескать,
говорить, сколько угодно. Но не мог, не мог старый пройдоха Пафнутьев оставить
разговор Андрея с криминальной красавицей без внимания — уж слишком зацепил его
этот
Фокус
, чтобы упустить малейшую возможность узнать о нем хоть что-нибудь.
Андрей положил на стол бумажку с номером и медленно набрал все цифры, одну за
другой.
Трубку долго не поднимали, из микрофончика слышался лишь какой-то
разноголосый писк, гудки, наконец все стихло, и прозвучал женский голос. Андрею
он показался спокойным, даже холодноватым.
— Слушаю вас... Говорите.
— Надя? — замешкавшись, произнес Андрей.
— Д... да... А кто это?
— Андрей. Вряд ли вы меня помните, но мы встречались как-то... Достаточно
давно... Я бы хотел вас видеть.
— Зачем?
— Это не телефонный разговор... Можно сказать, по личному делу.
— А какие у нас могут быть личные дела?
— Я должен сообщить вам нечто важное.
— В чем суть вашего сообщения? — голос женщины оставался таким же
сдержанным, разве что в нем появилась нетерпеливость, было такое впечатление,
будто она каждую секунду может просто положить трубку.
— Я не могу этого сказать.
— Где вы взяли мой номер телефона?
— В справочнике,— ответил Андрей и тут же пожалел об этом. Он сделал явную
ошибку, и женщина тоже это заметила. В голосе ее появилась улыбка.
— Ни в одном справочнике этого телефона нет. Его знают всего несколько
человек, и мне нетрудно будет выяснить, кто вам его сообщил. Впрочем, я,
кажется, догадываюсь, кто это мог сделать.
— Тем лучше. Если вы в самом деле догадываетесь, то должны согласиться,
что опасаться меня не надо.
— А я и не опасаюсь,— уже открыто улыбнулась женщина, но тон ее Андрею не
понравился, в нем сквозило какое-то превосходство, сознание того, что она
делает одолжение, разговаривая с ним. В ее словах прозвучало еще что-то, чего
Андрей не мог понять, но уже через секунду догадался — похоже, женщина говорила
не только с ним, ее слова звучали еще для кого-то, кто, может быть, стоял рядом
и внимательно слушал. Да, она была несвободна в разговоре, голос ее, кроме
всего прочего, выдавал напряжение.
— В таком случае... Давайте увидимся сегодня вечером.
— Хорошо,— согласилась женщина. Согласие было достаточно неожиданным, все
сказанное ею до этого было как бы с другим знаком, женщина явно его отшивала. А
тут вдруг сразу согласие да еще уверенное, без оговорок и колебаний.
Андрей понимал, что он не произнес новых доводов, вообще не сказал ничего
внятного, убедительного, а тем не менее женщина вдруг согласилась на встречу.
Объяснение этому могло быть только одно — ее подруга рассказала о нем, описала
его, и Надя, наконец, вспомнила, кто мог дать Андрею телефон, откуда он его
знает. Да, прошло уже несколько дней, и подруги вполне могли встретиться и
поболтать о девичьих своих секретах.
— Скажите, где вам удобно, когда... Я подойду.
— В двенадцать часов ночи на кладбище,— сказала женщина, смеясь.
— Хорошо. У какой могилки?
— Шучу! Извините... Давайте так... За универмагом есть сквер, знаете? Там
светло, торгуют книгами, ухаживают за девушками... Как я вас узнаю?
— Светлая плащевая куртка, такая же кепка, джинсы... Усов нет, бороды нет.
А я как вас найду?
— Вы же сказали, что мы встречались?
— Может быть, вы изменили прическу, одежду...
— Нет,— резковато ответила женщина.— Я осталась прежней. Вы легко меня
узнаете. В двадцать часов годится?
— Давайте в двадцать,— согласился Андрей и не успел больше ничего добавить
— в трубке прозвучали короткие гудки. Некоторое время он сидел молча. Его
охватило острое чувство совершенной ошибки, но сколько Андрей не прокручивал в
уме состоявшийся разговор, он не мог обнаружить явно ошибочные, ложные слова.
Разве что спросил, как женщина выглядит, хотя раньше настаивал на том, что они
когда-то встречались...
Да, наверное, тут я прокололся,— облегченно подумал
Андрей.— Но ведь она не отменила встречу, она просто не стала себя описывать.
Это тоже понятно, не скажет же она, что красива, что стройна, что волосы ее
вьются и она ходит с непокрытой головой... Ладно, авось обойдется
,— успокоился
Андрей и поднял глаза на Пафнутьева.
— Порядок? — спросил он.—Тебя ничего не насторожило?
— А что могло насторожить?
— Это был личный разговор? Ты не почувствовал вредной примеси? Она не
лукавила, ничего не выпытывала, это был просто сговор мужчины и женщины?
— Как-то уж слишком неожиданно она согласилась придти... Долго колебалась,
я уже подумал, что отбой сыграет, дескать, за мной, мальчик, не гонись... А тут
вдруг — хорошо, согласна,— Андрей недоуменно посмотрел на Пафнутьева.
— Старик,— Пафнутьев похлопал парня по плечу,— таковы женщины. Они долго
убеждают тебя в том, что ты хвост собачий, ты уже готов поверить им и слинять,
но тут вдруг выясняется, что они мурлыкают у твоих ног.
— Откуда вы все это знаете, Павел Николаевич?
— Как откуда! — возмутился Пафнутьев.— Да я каждый день сталкиваюсь с этим
на работе! Половина всех преступлений замешана на непонимании того, о чем я
тебе сказал. Больше половины! Если бы мужчины и женщины лучше понимали друг
друга, я бы давно остался без работы, мой юный друг! — воскликнул Пафнутьев,
дурачась.— Вперед, старик! Вперед без страха и сомнений! Но! — Пафнутьев поднял
указательный палец.— Не забывай, кто есть ты, а кто есть она!
— Не понял? — обернулся Андрей уже от двери.
— Ты работник прокуратуры, а она представительница фирмы
Фокус
, к
которой мы в данное время присматриваемся с подозрением и опаской. Глядишь,
словечко какое неосторожное обронит, историю расскажет из жизни
фокусников
,
сомнениями поделится... Усек?
— Все понял, Павел Николаевич. До скорой встречи! — с легкой руки
Пафнутьева с некоторых пор все в прокуратуре стали прощаться именно так:
До
скорой встречи!
С этими словами можно было и уйти в любую минуту, и тепло
попрощаться, и на будущее надежду оставить — встретимся, дескать, никуда не
денемся.
В сквер за универмагом Андрей пришел без четверти восемь. Знал, что
рановато пришел, но сделал это сознательно. С некоторых пор появилась у него
привычка — приходить на место встречи заранее, осмотреться, чтобы стало это
место немного своим, немного родным, будь то комната, поляна, берег реки.
Наступили вечерние сумерки, зажглись первые фонари, из сквера постепенно
исчезали суматошные прохожие, старухи с сумками, задерганные чиновники с
портфелями и появились люди, которые никуда не спешили, которые пришли в сквер,
чтобы походить, подышать, побалдеть. Присыпанные ракушечником дорожки
неожиданно оказались почти сухими, снег с них сошел быстро, вода впиталась, и
здесь можно было ходить в летних туфлях. Лужи уже не замерзали к вечеру, с
каждым днем становилось теплее, а луна, поднявшаяся над темными крышами, еще
раз убеждала, что наступили новые времена, полные трепетных надежд и радостных
свершений.
Сквер был небольшой, и обойти его весь с несколькими дорожками и
отсыревшими за зиму беседками можно было минут за пять, за семь. Поглядывая на
прохожих, Андрей убедился, что в светлой плащевой куртке да еще при джинсах он
был один, спутать его ни с кем было просто невозможно. Он понимал, что
рекламная фотография может лишь отдаленно напоминать живого человека, к тому же
женщину неузнаваемо изменяет одежда, а Надя на том снимке вообще была почти
обнажена.
Разговаривая с ней по телефону, Андрей убедился, что на этот раз голос и
выражение лица на фотографии как бы совпадали, это был один человек, во всяком
случае, ему хотелось в это верить. И лицо ему понравилось, и голос женщины. Это
были далеко не те эротические всхлипы, потрясшие его недавно каким-то
своеобразным беспределом.
Часы показывали без пяти восемь.
Надя уже могла бы и появиться, но ее не было или же она присматривалась к
нему со стороны. Несколько раз Андрей обеспокоенно оглянулся, возникло смутное
ощущение, будто за ним кто-то наблюдает. Но нет, все было спокойно, никто не
обращал на него внимания. На скамеечке мужички разливали в пластиковые
стаканчики водку, а между ними на мятой газете лежала нехитрая закуска — хлеб,
нарезанная колбаса, луковица. Эти вообще никого не замечали вокруг и
наслаждались весной, как они ее понимали. Прошли мимо парень с девушкой,
молчаливые и насупленные, явно недовольные друг другом. Неторопливо проковылял
седой старик с палочкой. Распахнутый плащ позволял желающим видеть десятки
медалей на его груди — они тихо позвякивали, и звук этот вызывал жалость,
только жалость.
Дойдя до конца сквера, до самой проезжей части, Андрей уже повернул в
обратную сторону, к универмагу, как вдруг его остановил возглас.
— Эй, мужик! — раздалось за спиной. По каким-то признакам мы всегда
понимаем, что окликают именно нас, хотя не произносится при этом ни имени, ни
фамилии.
Андрей оглянулся. На дороге стояла какая-то иномарка, как ему показалось,
достаточно потрепанная. Возле нее возились не то двое, не то трое незадачливых
пассажиров.
— Вы ко мне? — уточнил Андрей.
— Помоги толкнуть... Что-то мы засели тут некстати... Час уже толчемся...
— А что у вас? — Андрей подошел. Все дверцы машины были распахнуты, возле
заднего колеса лежал домкрат, тут же валялся в грязи насос. Грузный водитель
судорожно двигал рычагами, нажимал педали, вертел головой, но усилия его были
тщетными. Едва Андрей подошел к машине, как один из пассажиров, зайдя сзади, со
спокойной неторопливостью опустил кулак ему на голову. Удар был не слишком
сильный, но неожиданный. Потрясение продолжалось секунд пятьдесят, не больше,
но этого времени хватило, чтобы затащить Андрея в салон, подобрать инструменты
с земли, захлопнуть дверцы и рвануть с места. Когда Андрей пришел в себя, то
увидел, что сидит на заднем сиденье, зажатый с двух сторон мощными телами
похитителей, а водитель, наклонившись к рулю, ведет машину по ночному уже
городу.
— Спокойно, дружок, спокойно,— проговорил один из амбалов, увидев, что
Андрей пришел в себя. Тот дернулся и только тогда увидел, что на руках у него
наручники.
— Куда едем? — спросил он.
— Тут недалеко... Скоро будем на месте.
— А как понимать?
— Какой-то ты любопытный... Всему свое время. Сиди молча.
Первое, что пришло Андрею в голову — его с кем-то спутали. Но он тут же
отверг это объяснение. Так не бывает, так не делается. Кто знал, что в восемь
часов он будет в сквере? Знали два человека — Пафнутьев и Надя. Пафнутьев
отпадает, он не стал бы так развлекаться. Надя... Вот это уже близко.
Она же
"фокусница",— подумал Андрей.—Да, все ты, парень, учел, кроме одного — твоя
красавица работает в фирме "Фокус". Ты думал, главное то, что она женщина. Нет,
главное в том, что она "фокусница". И ради какого-то воздыхателя не станет...
Господи, да ничего она не станет делать ради воздыхателя. И твоя ошибка,
Андрюшенька, заключается в том, что ты, по тупости своей, по самонадеянности,
решил, что Наденька обрадуется, услышав рассказ подруги о твоем визите. А она
вовсе даже не обрадовалась, наоборот, она испугалась, насторожилась. Наверняка
с кем-то посоветовалась и звонка ждала вовсе даже не в девичьем трепете. Если и
екнуло ее сердечко, то опять же не потому, что услышала твой взволнованный
голос, Андрюшенька, не потому
.
И еще об одном подумал Андрей, вернее, не столько подумал, сколько
вспомнил, выстроился у него перед глазами не очень длинный, но достаточно
убедительный ряд — Чувьюров с шилом в сердце, Самохин с головой в тисках,
ребенок, который никак не может проснуться... Опять же рука в холодильнике...
На какую-то секунду мелькнуло лицо возбужденной кудлатой колдуньи, но уже
фоном, колдунья выпадала из этого зловещего ряда, хотя как знать, как знать...
Андрей откинулся назад, на мягкую спинку сиденья, закрыл глаза, лишь
изредка приоткрывая их, чтобы следить за дорогой, чтобы знать хотя бы, где он
находится, куда его везут.
Так, Андрюшенька, все это очень печально. Соберись, дорогой, соберись,
как ты еще не собирался, потому что никогда смерть твоя не была так близка. Это
нужно знать совершенно твердо. Ты попал в руки к ребятам, которые если и
оставляют следы, то лишь в виде отдельных частей человеческого тела. Не так уж
много ты знаешь, не так уж опасен, а хлопнут тебя по единственной причине —
сделать серьезное предупреждение Пафнутьеву. Получит он твою непутевую голову в
авоське, утром, у двери... То-то удивится. Подумает — чья это голова валяется у
моего порога? Ба, да это Андрюшенькина голова! Здравствуй, Андрюшенька!
Соберись, Андрей, соберись.
Вспомни своего учителя, китайца Чана, вспомни, Андрей, все вспомни — его
глаза, фигуру, голос, движения. Вспоминай, вспоминай и набирайся его силы и
спокойствия, его страшного в своей невозмутимости гнева. И еще: Чан видел
невидимое, общался с мертвецами, знал прошлое и будущее... Ты был рядом, ты не
мог ничего от него не взять. Ты взял, Андрей, и ты тоже можешь... Ты можешь,
все можешь! Их трое, пусть пятеро, это не имеет значения, пусть семеро...
Соберись, дорогой, соберись.
Андрей и в самом деле почувствовал, как по телу пробежал озноб, какая-то
изморозь на секунду охватила его и тут же наступил жар, но тоже ненадолго. Он
ощутил каждую клеточку своего тела, каждый палец, мышцу. Тело сделалось
по-кошачьи податливым, обмякшим.
Но Андрей знал, чувствовал — наступила высшая степень готовности. Его
отчаянные призывы к самому себе, к китайцу Чану, к его тени, к теням близких
людей, которые ушли, но оставались рядом, были услышаны.
Андрей полулежал с закрытыми глазами, а когда открыл их, столкнулся
взглядом со Светой, с ее чуть сонным, шалым, влюбленным взглядом, каким
смотрела она на него в самые счастливые их дни, в самые счастливые, давние,
невозвратные дни...
Почему ты не касаешься меня? — прозвучал в машине ее голос.— Почему ты не
говоришь, что я красивая?
— спросила Света, и это не было бредом. Чувствуя
боль от наручников, вслушиваясь в рев мотора, в гул ночной улицы, среди всего
этого шума он сумел различить, выделить ее голос. Он звучал даже чуть сильнее,
чем Света обычно говорила, она хотела перекричать посторонние звуки, чтобы он
услышал ее.
И он услышал.
Машина остановилась перед высокими железными воротами. Их, видимо, ждали —
ворота тут же начали раскрываться, обе их половинки медленно пошли в стороны.
Машина въехала на просторный асфальтированный двор.
В глубине стоял дом.
Красный кирпич.
Три этажа.
Крыша зеленая,— отмечал Андрей про себя, пока двое амбалов выволакивали
его из машины. Он споткнулся, упал, скованные наручниками руки не позволяли ему
подняться, перевернуться на живот, каждое движение давалось с трудом. Его
несколько раз пнули под ребра, пытаясь поторопить, но добились обратного, он
опять упал, распластавшись на асфальте.
Потом Андрей услышал скрип — ворота медленно, необратимо смыкались за его
спиной.
— Да сними ты с него эти браслеты! — раздраженно сказал один из амбалов.—
Никуда он не денется.
— А зачем мне об этом думать — денется, не денется... Положено в
наручниках — пусть идет в наручниках,— амбал сам взял Андрея за плечи и,
оторвав от земли, поставил на ноги, подтолкнул к дому.
Везучие, гады
,— подумал Андрей.
Сними они с него наручники, он бы обоих надолго, если не навсегда оставил
бы лежать посреди двора. В этом он не сомневался. Оба были моложе его, вряд ли
им было больше двадцати, двадцати двух, но выглядели громадными и
раскормленными, как того требовала какая-то странная мода, которой подчинялись
в их среде покорно и неукоснительно.
Да, амбалы были тяжелы и неповоротливы. И мозги у них работали тоже тяжело
и неповоротливо. Андрей вошел в дом, прекрасно понимая, что шансы на спасение у
него резко уменьшились. Что будет там, сколько их там, и вообще, что будет с
ним самим... Но чувство уверенности, та светлая и святая злость, которую он сам
вызвал в себе, не ушла, и голос Светы не замолк в нем.
Не дрейфь, Андрей! Я с
тобой!
— услышал он слова, которые произносила Света еще при жизни. И он не
удержался, повторил их вполголоса:
— Не дрейфь, Андрей...
Поднявшись на крыльцо, он вошел в дверь, спокойно шагнул в тускло
освещенный коридор.
— Стой! — раздалась сзади улыбчивая команда.— Ты куда разогнался,
придурок?
Андрей остановился. Прислонился спиной к стене, поджидая постегавших своих
похитителей. Один из них подошел к двери, обитой кожей, и постучал. По стуку
Андрей понял — стальная дверь, кожа для маскировки. Надеяться на эту дверь не
надо. Похоже, в этом доме ему ни на что не следует надеяться. Только на самого
себя и на высшие силы, которые откликнулись сегодня на его призывы.
Не услышав ни звука в ответ, амбал сам открыл дверь, убедился, что внутри
все так, как он и ожидал, втолкнул Андрея. Оба амбала вошли следом и
остановились сзади. Андрей, кажется, спиной чувствовал жар их молодых мясистых
тел, слышал тяжелое дыхание.
А чего это они так дышат? — удивился он.— Только
и того, что поднялись на несколько ступенек? А!
— вдруг осенило его, он
догадался: от усердия у них такое учащенное дыхание. Так бывает — усердие сверх
меры приводит к перерасходу кислорода.
Комната оказалась неожиданно большой, неожиданно светлой, она была просто
залита светом. Вдоль стен стояли мягкие кресла, обтянутые пестрой ворсистой
тканью, журнальный столик, в глубине, в углу светилась стойка бара. Над ним
было устроено странное сооружение, которое позволяло подвешивать над головой
рюмки и фужеры вверх донышком. За стойкой Андрей увидел девушку, но рассмотреть
ее было невозможно. Его внимание привлек человек в кресле. Был он худощав, во
всем его теле ощущалась легкость — ему легко сиделось, он мог без усилий
подняться из низкого кресла, снова упасть на его сиденье. И взгляд его был
ясен, светел, будто он только что узнал что-то радостное.
— Привет, Андрей,— сказал он.— Как поживаешь?
— Очень хорошо.
— А здоровье?
— С каждым днем все лучше.
— Это прекрасно! — обрадовался парень.— Выпить хочешь? Что ты пьешь, когда
у тебя хорошее настроение?
— Минералку.
— Да? — разочарованно удивился парень.— Надо же... Ну, что ж... Пусть
будет минералка... Тебе с газом?
— Да, с газом и охлажденную,— Андрей решил, что раз уж предлагают, то он
хотя бы напьется воды.
— А мне шампанского,— сказал парень, повернувшись к бару.
Девушка подошла тут же, словно поднос ее был приготовлен заранее,
расставила на столике бутылки, стаканы и тут же отошла, бросив на Андрея
внимательный взгляд. И он, заметив это, отчего-то заволновался. Что-то здесь
было не так, ощущалась продуманность, будто разыгрывается перед ним спектакль,
в котором все слова, поступки расписаны, отработаны заранее.
Андрей посмотрел в сторону бара — девушка протирала стаканы, это было
нормально, она и должна этим заниматься. Парень в светлом костюме открывал
шампанское, и это тоже нормально. Рядом стояла слегка заиндевевшая бутылка
минеральной воды. Значит, в баре есть холодильник. Туг же, на столе, железная
скобка, которой, очевидно, можно было открывать бутылки...
— Тебе открыть? — спросил парень, подставляя хрустальный стакан под
пузырящуюся струю шампанского.
— Спасибо, лучше я сам.
— А сможешь?
— Если снимите наручники... смогу.
— А ты будешь хорошо себя вести?
— Как можно вести себя за стальной дверью?
— Откуда ты знаешь, что она стальная? — весело удивился парень.
— Догадался.
— Догадливый, значит... Но не очень. Иначе бы здесь не оказался.
Андрей промолчал. Слова парня не требовали ответа, и он решил не
навязываться. Это совпадало с его обычным поведением. Где бы он ни был — дома,
в прокуратуре, в кабинете Пафнутьева, Андрей предпочитал сидеть в сторонке и
молчать. Он хотел было прислониться к стене, но один из амбалов резко оттолкнул
его, и Андрей понял: это его положение у двери, со скованными руками, с
амбалами за спиной — тоже продумано. Ну, что ж, усмехнулся он про себя, пусть
так.
Вид у Андрея был неважный — его светлая плащевая куртка оказалась
вывалянной в грязи, кепка осталась валяться посреди двора, волосы всклокочены,
похоже, в машине эти амбалы все-таки не удержались, съездили ему пару раз по
физиономии.
— Что же это ты в таком виде на свидание собрался? — парень в кресле,
видимо, тоже подумал о внешности Андрея.
Андрей промолчал — и эти слова не обязывали к ответу.
— У тебя же спрашиваю!
— А что ты хочешь услышать? — Андрей и сам не заметил, как перешел на
ты
, и парня это тоже позабавило.— Твои амбалы? — он кивнул за спину.— Вот они
и поработали надо мной. Задание такое получили, наверное. Справились. Награды
ждут. Видишь, как дышат тяжело?
— Да? — парню что-то не понравилось в словах Андрея, он сделал глоток,
второй. Оставив стакан, повернулся к бару и сделал приглашающий жест рукой.
Девушка снова подошла, на этот раз без подноса.— Ты знаешь этого человека? —
спросил он, указывая на Андрея.
—Нет.
— Когда-нибудь с ним встречалась?
—Нет.
— Почему же он назначает тебе свидание?
— Спросите у него, Анатолий Матвеевич! Откуда мне знать?
Андрей взглянул на девушку внимательнее и невольно вздрогнул — да, это ее
он увидел на фотографии, а потом на рекламе в газете. Сейчас на ней были джинсы
и белый свитер с высоким воротником. И вдруг он понял, вдруг осознал, что
сейчас она нравилась ему даже больше, чем на том снимке. Он, не отрываясь,
смотрел на Надю с какой-то полузастывшей улыбкой и веря, и не веря в то, что
увидеться им пришлось в столь необычной обстановке. Андрей даже хмыкнул над
собственной дуростью — так подзалететь на ровном месте! Так оплошать!
Наверное, что-то передалось Наде от его настроения, она явно была в
растерянности, почувствовав бабьей своей душой, что не по заданию он вышел на
нее, было что-то более отчаянное, может быть, даже весеннее в его безрассудной
попытке найти ее.
— Отвечай, дорогой, зачем ты ей назначил свидание?
— А тебе невдомек, зачем люди свидания назначают? Самому не приходилось?
— Слушай! Кончай с этим тоном... Он мне не нравится! Ты меня понял? Веди
себя прилично! Повторять не буду!
— А что, можно прилично вести себя в наручниках?
— А,—улыбнулся парень,— ты еще окольцованный... Гена, сними с него эти
украшения... Посмотрим, насколько улучшатся его манеры.
Детина, который все это время тяжело дышал, потел и сопел за спиной,
вставив ключик в наручники, повернул его и снял железные кольца. Андрей
брезгливо стер с запястий потные пятна, которые тот успел оставить, пока снимал
наручники. Он боялся поднять глаза, опасаясь, что тощий начальник, которого
Надя назвала Анатолием Матвеевичем, догадается о его намерениях. Он потер
места, сдавленные наручниками, повертел сжатыми кулаками и с облегчением
убедился, что та готовность, которую он вызвал в себе, пока ехал в машине, не
исчезла. Медленно-медленно Андрей сдвинулся с места, сделал несколько шагов,
выводя тело из оцепенения. Все настороженно замерли, готовые каждую секунду
броситься на него, едва заметят какое-нибудь резкое движение.
— Обыщите его,— приказал Бевзлин.
Охранники подошли к нему с двух сторон, обшарили карманы. Кроме мелких
денег и удостоверения, в которое были вложены автомобильные права, ничего не
нашли. Все это они положили на стол перед Бевзлиным. Тот лениво полистал их,
вчитался в надписи, подписи, улыбчиво посмотрел на Андрея.
— Что же ты мозги нам пудришь? В прокуратуре работаешь? А то, видишь ли,
он свидание девушке назначает... Ну? Слушаю тебя!
— Ты не все прочитал,— сказал Андрей.— И ни фига не понял. Посмотри, что
там написано мелким шрифтом.
— Где? — Бевзлин склонился над удостоверением. Это был удобный момент, и
Андрей решил, что сможет приблизиться, не вызывая подозрений телохранителей.—
Ничего не вижу такого уж интересного, а? — Бевзлин поднял голову.
— А вот здесь,— Андрей шагнул к нему и наугад ткнул пальцем в печать
удостоверения. А едва Бевзлин склонился над его корочками, он почти незаметным
резким движением нанес удар ладонью по тонковатой шее Бевзлина. Тот без стона
клюнул носом и сполз с диванчика на пол, покрытый ковром. Андрей, не
оборачиваясь, взял свои документы, не торопясь, сунул их в карман, задернул
молнию и только тогда повернулся к телохранителям. Его расчет оказался точным —
амбал уже несся на него, размахивая руками и тяжело сопя. Андрей шагнул в
сторону и в тот момент, когда набравший скорость центнер проносился мимо,
подставил ножку. Амбал врезался лицом в столик. И пока постанывал, покряхтывал
и матерился, Андрей повернулся ко второму детине — тот тоже бесстрашно бежал к
нему от двери. Андрей прижался спиной к стене, а когда до противника было
полметра, резко отступил в сторону. Тот влип в стену, а едва оттолкнулся от
нее, Андрей взял его за голову и резко крутнул. Где-то в глубине организма
телохранителя раздался глухой, еле слышный треск. После того Андрею оставалось
только выронить обмякшее тело на ковер.
— Дай Бог тебе здоровья,— проговорил он и повернулся к поднявшемуся
амбалу. Тот был в полной растерянности — двое лежат без признаков жизни, а он с
расквашенной об стол мордой стоит перед этим парнем.— А теперь слушай меня,—
сказал Андрей негромко.— Давай сюда наручники... Давай, давай, не то ляжешь
рядом.
— Бери,— амбал протянул наручники, однако, в последний миг хотел
воспользоваться моментом и смять Андрея. Но тот был готов к этому — отпрыгнув в
сторону, он нанес удар ногой под дых, а когда амбал согнулся пополам, коротким
резким движением ладони ударил по открытой шее телохранителя. Хрюкнув, тот
плюхнулся лицом в ковер. Андрей, не торопясь, поднял с пола наручники,
защелкнул одно кольцо на руке амбала, второе на руке Бевзлина.
Надя все это время сидела на диване, поджав под себя ноги, и наблюдала за
расправой, которую устроил Андрей в этом логове.
— Кетчуп есть? — спросил Андрей.
Надя кивнула, не сводя с него испуганных глаз.
— Неси.
Стараясь не сводить с Андрея глаз, женщина подошла к бару и вернулась с
литровой бутылкой мексиканского кетчупа. Андрей сдернул колпачок и, подойдя к
Бевзлину, оттянув его брючный ремень, выдавил ему в штаны полбутылки вязкой,
липкой, красной массы. Остальные поллитра он размазал по его физиономии,
выдавил за пазуху, в волосы. Отбросив пустую бутылку, он обшарил его карманы и,
не глядя, сунул себе в карман какие-то документы, плотный кошелек, карточки,
бумажки, блокнот с телефонами.
И только после этого, осмотрев комнату, в которой он учинил погром, Андрей
столкнулся взглядом с Надей — она смотрела на него с каким-то застывшим ужасом.
— Зачем же ты так, а? — спросил он.— Я ведь в самом деле хотел с тобой
увидеться.
— Увидимся... Если захочешь.
— Опять амбалов пришлешь?
— Сам виноват.
— В чем?
— Ты звонил из прокуратуры... А у нас в конторе телефон с определителем.
Через десять минут Анатолий Матвеевич,— она кивнула на сочащегося красной
пастой Бевзлина,— знал, что им интересуется правосудие.
— Точно? — недоверчиво спросил Андрей, начиная понимать, что Надя права.
— Ты сам описал, как тебя можно узнать... Они тебя и узнали. Меня вообще
не выпустили из конторы.
— Надо же,— пробормотал он подавленно.— Мы увидимся?
— Если выживешь.
— Могу и не выжить?
— Скорее всего, не выживешь. И я честно тебе об этом говорю. После
такого...— Надя кивнула на обесчещенного Бевзлина,— выжить просто невозможно.
— Разберемся,— сказал Андрей.— До скорой встречи,— и шагнул в коридор.
Подойдя к выходу, он остановился перед запертой дверью. Со стула лениво
поднялся охранник с коротким автоматом.
— Шеф зовет,— небрежно сказал Андрей.— Но сначала меня выпусти.
Не смог он, не сумел все это произнести легко и свободно, что-то
насторожило охранника, и он некоторое время молча сверлил Андрея маленькими
глазками.
— Пропуск,— он протянул громадную свою лапу.
И в ответ получил мощный удар в подбородок. Знал Андрей, что и у самых
сильных людей есть на подбородке маленькая точка, настолько чувствительная, что
даже не слишком сильный, но точный удар в эту точку может надолго вывести
человека из нормального состояния.
Получив такой удар, охранник удивленно посмотрел куда-то в пространство.
Прислонился к стене и медленно сполз на пол. Андрей взял у него из рук автомат,
отстегнул с пояса кольцо с ключами и открыл дверь.
На улице было уже темно, но двор ярко освещался двумя прожекторами. Перед
воротами стоял белый
мерседес
и, кажется, даже сам излучал свет. Мотор
работал, это Андрей понял по еле заметному дымку из выхлопной трубы. Закрыв за
собой дверь, убедившись, что замок по ту сторону двери защелкнулся, он сбежал
по ступенькам вниз.
Водитель сидел за рулем, видимо, поджидая Бевзлина. Включив свет в салоне,
он читал детектив. Увидев совсем рядом ствол автомата, он даже не сразу понял,
что происходит. Но когда ствол ткнулся ему в челюсть, он понял, что это не
шутка истомившихся от безделья охранников.
— Вылезай! — сказал Андрей, показывая автоматом, куда именно тому следует
вылезти.— Ключи не трогать! — крикнул он, заметив, как рука водителя потянулась
к приборной доске.— Ложись!
Водитель, видимо, привык к тому, что человеку с автоматом надо подчиняться
молча и немедленно. И потому послушно улегся в самую середину неглубокой лужи,
оставшейся на асфальте после недавнего дождя. Андрей сел за руль и несколько
раз требовательно погудел. Что-то было, видимо, не очень отлажено в охранной
системе Бевзлина, или же вахтер так и не понял, что происходит, но ворота
медленно, как бы колеблясь, пошли в сторону, открывая широкий проезд.
Андрей тронул машину и выехал со двора. Ворота тут же закрылись за ним, не
оставив ни малейшей щели, куда мог бы заглянуть любопытный прохожий. Проехав
несколько кварталов, Андрей убедился, что погони за ним нет. И тогда он повел
белоснежный
мерседес
уверенно и целенаправленно. Он знал, куда ему надо ехать
и что делать с этой потрясающей машиной, напичканной всей аппаратурой, которую
только придумало человечество. Дело в том, что прокуратуру последние несколько
дней осаждали жители одной улицы, где прорвало городскую канализацию. Вот туда
Андрей и направил единственный в городе белоснежный
мерседес
шестисотой
модели.
— Слишком много трупов,— пробормотал он про себя, как бы оправдываясь за
то безнравственное деяние, которое совершил, и за то, которое собирается
совершить.— Слишком много трупов, так нельзя,— повторил он и въехал на улицу,
один запах которой разогнал прохожих и заставил жильцов близлежащих домов
задраить форточки и окна.
В конце улицы, в нижней ее части, для каких-то надобностей был вырыт
котлован, в котором и собралась вся жижа из прорвавшейся трубы канализации.
Остановившись на краю котлована, Андрей вышел из машины и, оставив раскрытыми
все четыре дверцы
мерседеса
, поднатужившись, столкнул его в котлован.
Освобожденные от тормозов колеса, оснащенные великолепными скользящими
подшипниками, позволили машине соскользнуть легко, почти без усилий. Зловонная
лужа тут же хлынула в салон, заполняя все щели, впадины, просачиваясь в самые
неприметные швы, в ковровую обшивку, впитываясь в кожу роскошных кресел.
Навсегда впитываясь — Андрей это знал, машине после такой
грязелечебницы
понадобится не просто чистка, а самый настоящий капитальный ремонт, да и вряд
ли он вытравит ту вонь, которая сейчас заполняла салон.
— Слишком много трупов,— повторил Андрей в третий раз, удаляясь от
мерцающей в весенних сумерках белой крыши
мерседеса
.— Так нельзя, ребята, это
нехорошо.
Едва Пафнутьев вошел в кабинет, раздался телефонный звонок — видимо, не
первый раз.
— Вас внимательно слушают,— проговорил Пафнутьев весь еще в весеннем
настроении, охватившем его, пока он шел в прокуратуру, похрустывая ледком луж,
вдыхая прохладный воздух, ощущая в теле нечто волнующее.
— Паша? Овсов звонит.
— Приветствую тебя, Овсов.
— Ты хотел поговорить с одной красивой девочкой? Твоя мечта близка к
исполнению.
— Ты имеешь в виду...
— Да,— повысил голос Овсов, не дав возможности Пафнутьеву произнести слова
легкомысленные и потому опасные.— Ты не передумал?
— Куда мне мчаться, Овес?
— Ко мне,— сказал хирург и положил трубку.
Пафнутьев озадаченно пожал плечами — странной показалась ему спешка
Овсова, его пугливость, будто он чего-то боялся, будто уже прозвучали в воздухе
какие-то настораживающие звуки, сигналы, вспышки.
— Ну, что ж,— вздохнул Пафнугьев, с сожалением расставаясь с утренним
настроением.— Пусть будет так...
Стоял январь суровый, и тяжкий гроб качался
на руках
,— всплыли из памяти давние слова, но он даже не заметил их,
пробормотал и забыл.— Пусть будет так...
Черная пафнутьевская
Волга
уже стояла на своем обычном месте, и Андрей
сидел за рулем. Такие, вроде бы, незначительные подробности всегда радовали
Пафнутьеваи внушали ему уверенность в том, что он может что-то изменить в этом
взбесившемся мире, когда родственники не хотят признавать своего же убитого
отца, брата, деда, чтобы не разориться на похоронах, когда алкаши торгуют в
центре города живыми младенцами, когда из-под снега торчат руки-ноги-головы, а
прохожие проходят мимо, не удосуживаясь даже подойти к автомату и позвонить в
милицию. Впрочем, их можно понять — автоматы не работали, хотя жетоны
проглатывали охотно и безвозвратно в неограниченных количествах. Да и руки-ноги
из-под снега по весне не такая уж редкость, чтобы об этом говорить на службе
или за домашним столом — разберутся, кому надо.
— К Овсову,— сказал Пафнугьев, падая на сиденье рядом с Андреем.
Андрей молча тронул машину, выехал со двора, влился в утренний торопящийся
ряд машин и лишь тогда подал голос, заговорил, не отрывая взгляда от дороги.
— Значит так, Павел Николаевич... Докладываю обстановку... Вчера я
позвонил из вашего кабинета и назначил свидание одной красивой женщине...
— Сотруднице фирмы
Фокус
? — уточнил Пафнугьев.
— Да, она числится в
Фокусе
. Где она работает и работает ли вообще —
вопрос сложный, требующий для выяснения больших дополнительных усилий.
— Ты ее видел?
—Да.
— Это была ошибка с твоей стороны?
— Да. Вы что-нибудь уже знаете?
— Ничего, кроме того, что эти
фокусники
— чреватая публика. Я прав?
— Они засекли телефон, с которого я звонил, установили, где этот телефон
находится, кому принадлежит. И когда я пришел в назначенный час в назначенное
место, меня встретили два амбала, оглушили, доставили в какой-то особняк...
— Ты сможешь его узнать?
— Смогу. Я кое-что запомнил. Это какая-то тихая улица в районе рынка.
Железные ворота, кирпичный дом, зеленая крыша... Суть не в этом... Я не должен
был оттуда выйти живым. Тем более, что мое удостоверение подтверждало их худшие
опасения — там стоит штамп прокуратуры.
— Но ты выжил?
— Да, я выжил,— Андрей невольно выделил короткое словечко
я
.— Хотя до
сих пор в этом сомневаюсь.
— Но выжили не все?
— Думаю, не все. Один амбал наверняка...—Андрей помолчал, обгоняя слишком
уж назойливого
жигуленка
с немытыми стеклами.— Один амбал, думаю, ушел.
— Куда?
— Далеко. Допрашивал меня некий Анатолий Матвеевич.
— Бевзлин? — невольно крякнул Пафнугьев.— Это круто.
— Они тоже сделали одну ошибку... Сняли с меня наручники.
— И выпустили на волю восточного тигра? — усмехнулся Пафнугьев.
— Примерно. Бевзлина я оставил обесчещенным.
— Как?! — ужаснулся Пафнугьев.— Ты его... Это самое... Да?
— Ему в штаны выдавил почти литр кетчупа. Хорошего, острого, мексиканского
соуса. Этот кетчуп, наверное, до сих пор лезет изо всех щелей его одежды, из
ушей, ноздрей, из всех его дыр. А его белый
мерседес
я утопил в говне.
— Белый шестисотый
мерседес
?! — ужаснулся Пафнутьев.— Где же ты взял
столько говна?
- А! - усмехнулся Андрей собственной шалости.— Знаете, по улице
Луначарского уже неделю течет... По Луначарского вечно что-то течет... На этот
раз там трубу городского значения прорвало... Весна,— произнес Андрей, словно
одно это слово все объясняло.— Вырыли какой-то котлован, там все это и
собралось... Я раскрыл дверцы и столкнул
мерседес
с горки... Он быстро
наполнился, прямо на глазах. Думаю, все жильцы сейчас настолько счастливы, что
забыли о запахе, которым дышат уже вторую неделю.
— Почему ты так думаешь?
— Люди всегда радуются, когда что-то случается с шестисотыми
мерседесами
.
— В этом что-то есть,— согласился Пафнутьев.— Андрей... Но это... Это
называется объявлением войны.
— Ну, что ж... К этому шло. Мне кажется, всегда лучше самому объявить
войну, чем ждать, пока войну объявят тебе. Как сейчас говорят... Хорошо смеется
тот, кто стреляет первым.
— Правильно говорят,— кивнул Пафнутьев.
— Там, в бардачке, посмотрите... То, что мне удалось изъять у
бесчувственного тела Бевзлина.
Пафнутьев глянул на Андрея, осторожно открыл ящичек и вынул оттуда сверток
в целлофановом пакете. Внимательно пролистнул блокнотик с телефонами, адресами,
именами. Блокнотик был маленький, но заморская отделка, тонкая тисненая кожа,
похрустывающая бумага подтверждали, что блокнотик этот не для общего
пользования, сюда заносились сведения действительно важные. Какие-то карточки,
сложенные листки, бумаги Пафнутьев просмотрел бегло и наспех, отложив все это
до того момента, когда он вернется в кабинет. Но толстая пачка новых уже
долларов его озадачила.
—А с этим что делать? — спросил он у Андрея.
— Поделим,— тот передернул плечами.
— Но это же грабеж!
— Конечно.
— Нехорошо.
— Почему?
— Мы не должны опускаться до такого уровня,— произнес Пафнутьев без
большой уверенности.
— Если мы не можем опуститься до их уровня, давайте до их уровня
поднимемся,— усмехнулся Андрей.— А потом, Павел Николаевич, нам все равно
придется как-то уравнивать наши уровни. Иначе, как мы сможем приблизиться к
ним, как выйдем на них и вступим с ними в контакт? А не вступив в контакт, как
мы сможем положить их на лопатки?
— Ладно, разберемся,— Пафнутьев принял, кажется, единственно верное
решение.— Документы я забираю, деньги оставляю. Пусть здесь пока полежат, в
бардачке.
— Пусть полежат,— усмехнулся Андрей.— Приехали, Павел Николаевич.
— Вижу,— проворчал Пафнутьев, выбираясь из машины.
Каждый раз с приближением развязки Пафнутьев становился сумрачным, даже
ворчливым, старался подольше побыть один. Все, что можно было узнать, он уже
узнал, и оставалось лишь связать разрозненные показания, свидетельства,
подозрения, чтобы получить картину полную и ясную. Сейчас он был хмур и
сосредоточен. И Андрей вывалил на него кучу совершенно свежих сведений,
неожиданных и чреватых, и Овсов вдруг вспомнил о нем. Все это настораживало и
требовало времени, чтобы разобраться, понять происходящее и найти собственное
место во всех этих событиях.
Слишком уж быстро взбежав на третий этаж, Пафнутьев почувствовал, что
дыхание его сбилось, сделалось тяжелым, и он замедлил шаги, чтобы в кабинет к
Овсову войти спокойно и достойно.
— Здравствуй, Овсов,— сказал он.— Вот и я.
— Здравствуй, Паша... А это Валя. Как видишь, она если и изменилась, то
только в лучшую сторону.
— Изменилась — это хорошо,— разулыбался Пафнутьев, увидев красавицу на
кушетке у Овсова.— Лишь бы не изменила.
— Ох, Паша,— простонал Овсов и больше ничего не добавил, а Пафнутьев
понял, что предложенная им тема не совсем удачна здесь.— Валя от нас ушла.
Теперь она работает в роддоме.
— Роддом — это прекрасно! — с подъемом воскликнул Пафнутьев и опять
почувствовал, что его восторги неуместны.— Кстати, а как наша младеница? Она
проснулась, наконец?
— Прекрасно себя чувствует и передает тебе привет.
— Выжила, значит? — уточнил Пафнутьев.
— Пока — да. В реанимации.
Валя сидела на кушетке, забросив ногу на ногу, и ее округлые коленки
выглядели вызывающе и дерзко. Куда бы ни смотрел Пафнутьев, как бы он ни вертел
головой, но взгляд его неизменно возвращался к ним, спотыкался о них, будто
какая-то сила исходила от этих коленок. А, впрочем, может быть, и исходила.
Посмотрев на Овсова, он усмехнулся, заметив, что и тот находится в таком же
смятенном состоянии. Коленки притягивали взоры и лишали, лишали мужичков
привычной уверенности. А Валя, видя это, чуть посмеивалась, курила сигаретку,
пускала дым к потолку, а отведя руку в сторону, любовалась не то ухоженными
пальцами, не то самой сигареткой с золотистым мундштуком.
— Паша,— проговорил, наконец, Овсов, вынимая из тумбочки бутылку какого-то
виски с заковыристыми наклейками и разливая в непонятно как возникшие на столе
стаканы.— Есть маленькое предупреждение...
— Внимательно тебя слушаю,— улыбнулся Пафнутьев.
— В уголовном деле, в устных разговорах, в пьяном трепе и интимном шепоте
ты должен исключить всякое упоминание о Вале, о том, что ты ее знаешь,
разговаривал с ней.
— Валя, вам что-то угрожает? — спросил Пафнутьев.
— Как и всем нам,— ответила девушка.
— Откуда опасность?
— У вас есть ко мне вопросы? — не отвечая, проговорила красавица.— Давайте
приступим.
— Давайте,— и Пафнутьев, соглашаясь с молчаливым предложением Овсова, взял
стакан с виски, чокнулся с хирургом и выпил. С некоторым недоумением заглянул в
пустой стакан, оставил его и взял протянутую Овсовым шоколадку.
— Простите,— сказал он Вале.— Я немного отвлекся. Итак, вопросы. Овсов
рассказывал вам о девочке, которую я только что упомянул?
— Да, рассказывал.
— Как вы объясняете то, что ее до сих пор никто не хватился, никто не
ищет?
— Списанная девочка,— Валя затянулась и выпустила к потолку струю дыма.
— В каком смысле? — Пафнутьев отшатнулся, услышав такое простое, спокойно
произнесенное объяснение.
— В самом прямом смысле слова, Павел Николаевич. В списанные попадают
дети, от которых отказались мамаши. Причины самые разные... Некоторые
отказываются по малолетству, если бабе двенадцать, тринадцать, даже пятнадцать
лет — какая из нее мамаша? Отказываются. И возвращаются в свои подвалы, на свои
чердаки, где их уже заждались юные отцы. Некоторые отказываются от собственных
детей по причине полной испитости. Бомжихи часто не хотят забирать детей,
беженки всех стран и народов... Ей самой деваться некуда, а уж с ребенком и
подавно. Одна она и под мостом переночует... Ну, и так далее,— Валя опять
затянулась, потом погасила сигарету о блюдце, в котором Овсов подал конфетки к
столу, подняла на Пафнутьева глаза.— Что-нибудь неясно?
— Мне неясно одно... Что вы, Валя, имеете в виду, когда говорите
и так
далее
?
Валя некоторое время молча смотрела на Пафнутьева. А потом перевела взгляд
на Овсова — как, дескать, быть?
— Говори, Валя,— сказал Овсов.— Раз уж начала.
— Хорошо...— девушка тронула пальцем свою сигаретку в блюдце, передернула
плечами, как бы говоря, что, мол, она готова продолжить, но за последствия не
отвечает.— Слова
и так далее
означают следующее... Детишки остаются не только
от бомжих и пятиклассниц. Остаются и от тех, кто не в состоянии их прокормить
или считает, что не в состоянии прокормить ребенка и одновременно обеспечить
себе ту жизнь, к которой призывают ваши телевизионные рекламщики, дикторы,
дикторши, подохнуть бы им всем! — в сердцах закончила Валя.
— Почему? — наивно удивился Пафнутьев.
— А потому, что они показывают жизнь, которой никто, нигде в мире не
живет. И убеждают этих дурех в том, что только такая жизнь и может называться
жизнью. И наши писухи покарябанные стремятся к ней, несутся куда-то, ищут
вокруг причины, которые мешают им жить такой вот раскрашенной телевизионной
жизнью. И, конечно, такие причины находят. Чаще всего получается, что именно
младенец стоит на пути к такой жизни. Значит, надо от младенца избавиться. Одни
его душат, другие топят, выбрасывают еще живых, некоторые, кто половчее,
продают...
— И находятся покупатели?
— Сколько угодно. Покупателей столько, что на всех и младенцев не хватает.
Чтобы всех обеспечить, приходится списывать младенцев.
— Это как?
— Наутро после родов матери говорят, что ребеночек, дескать, помер. Она
поплачет-поплачет и смирится. А ребеночек жив и здоров, еще покрепче прочих
будет. В некоторых городах прошли судебные процессы над торговцами детьми... У
нас еще нет. Дело за вами, Павел Николаевич,— улыбнулась Валя и, щелкнув
зажигалкой, закурила следующую сигаретку.
— За мной не заржавеет,— заверил Пафнутьев.
— Сомневаюсь.
— Не сомневайся, деточка моя! — сказал Пафнутьев неожиданно жестко,
неожиданно холодно, даже Овсов удивленно вскинул брови. Такого тона от
Пафнутьева он не слышал.— Скажите мне вот что... Чтобы признать ребенка
умершим, нужны ведь и заключения, и экспертизы, и подписи... То есть, в этом
участвуют многие люди, я правильно понимаю?
— Почти. Многим в этом деле делать нечего. Достаточно главного врача. А уж
он поставит в нужные места своих людей. Доказательств, следов, как выражаются в
ваших кругах, не остается. Мертвые младенцы уничтожаются.
— Фамилия главного врача?
— Я не назову ни одну фамилию.
— Почему?
— Жить хочется.
— Кто-то мне постоянно говорил примерно эти же слова.
— Наверное, не только мне хочется жить,— улыбнулась Валя.
— А покупатели? Кто покупатели?
— Спонсором нашего роддома является некий... Простите, вы знаете, кто
спонсор нашего роддома. Если вы обратитесь к нему, то это будет... По адресу.
— Чем-то, кроме пеленок и пипеток, он вас снабжает? — спросил Пафнутьев
все еще раздраженным тоном.
— Да. Кадрами.
— Ага,— Пафнутьев склонил голову, осмысливая услышанное.— Так. Если я
правильно понимаю... Главврач — его человек?
— Разумеется.
Пафнутьев хотел было еще что-то спросить, но тут вдруг увидел совсем рядом
покачивающийся стакан с виски, который протягивал ему Овсов. Это была
уважительная причина, чтобы промолчать, и он был благодарен Овсову за
неожиданную паузу. Пафнутьеву все-таки требовалось время, чтобы осмыслить
услышанное, слишком шокирующие сведения прозвучали. Он молча чокнулся с
Овсовым, выпил, прислушался к себе и, убедившись, что все в порядке, что виски
прибыло по назначению, осторожно поставил стакан.
— Ладно,— сказал Пафнутьев.— Обойдемся без фамилий,
— Я могла бы назвать одну,— смущенно проговорила Валя.— Это наш спонсор, в
этом нет никакой тайны. Мы все его любим и надеемся, что он не откажется от нас
и в будущем.
Пафнутьев некоторое время смотрел на Валю в полном недоумении — ее слова
настолько расходились с предыдущим разговором, что он впал в какое-то
оцепенение и только странные жесты Овсова убедили его, что он не совсем сошел с
ума — тот показывал на собственное ухо, потом на вентиляционную решетку —
дескать, в этой связке надо искать отгадку. И Пафнутьев сообразил наконец —
Валя опасается, что ее слова записываются и могут принести неприятности.
Странно, но именно эта маленькая заминка, эта дурацкая опасливость,
уверенность, будто они живут в страшном окружении, которое всесильно и
всеохватно, больше всего взбесило Пафнутьева.
— Знаете, ребята, кончайте дурака валять! Страшно им, видите ли, боязно
им, видите ли! Я на острие ножа, я! А Андрей, мой водитель, вчера вашему
спонсору, этому вонючему Бевзлину, в штаны выдавил бутылку мексиканского соуса,
который по остроте может сравниться только с серной кислотой. До сих пор,
наверное, отмывается ваш любимый спонсор! Но и это еще не все — его белоснежный
шестисотый
мерседес
Андрей доверху наполнил говном из городской канализации.
И после всего этого прекрасно себя чувствует!
— Этого не может быть,— побледнев, сказала Валя.
Пафнутьев, не говоря ни слова, выхватил из кармана документы Бевзлина,
которые передал ему Андрей, и бросил всю пачку на стол.
— Смотрите! Вот его записная книжка со всеми адресами! Вот его
удостоверение! Вот его международные карточки, по которым он может, не тратя ни
копейки, совершать кругосветные путешествия, жить на виллах Испании и Таиланда!
Андрей попросту набил ему морду как последнему шибздику и отобрал все эти
бумажки! Это было вчера вечером. А сегодня утром Андреи привез меня сюда и в
данный момент сидит в машине и поджидает, пока мы тут с вами перестанем
шептаться и на решетки, на дырки, на щели в стенах оглядываться!
Длинным перламутровым ноготком Валя осторожно подцепила обложку какого-то
банковского удостоверения и, увидев портрет Бевзлина, подняла на Пафнутьева
изумленные глаза.
— Никогда бы не поверила,— прошептала она.
— А теперь, когда поверила, ответь мне, пожалуйста, на три вопроса. Только
на три, не больше. Годится?
— Заметано,— кивнула Валя.
— Вопрос первый. Куда идут эти младенцы, кому они нужны в таких
количествах, для каких таких целей?
— На запчасти идут. На Запад. На цивилизованный, культурный,
благоустроенный Запад. Там люди тоже иногда болеют, а спасти их может только
настоящий человеческий орган — печенка, почка, глаза, сердце... Состоятельные
люди готовы платить любые деньги... Любые, в самом прямом смысле слова.
Оставшаяся часть младенца идет на всевозможные инъекции, сыворотки, выжимки...
Некоторым престарелым гражданам какой-нибудь Германии или какой-нибудь
Голландии очень помогает. Не всегда, не всем, но помогает. Надежда умирает
последней,— без улыбки закончила Валя.
— Хорошо,— кивнул Пафнутьев, хотя вертелись у него на языке десяток
уточнений, хотелось ему все выяснить до конца, но надо было соблюдать уговор.—
Вопрос второй... Как мог ребенок попасть в руки этого пропойцы и прохвоста
Самохина?
— Трудно сказать,— Валя повела плечом, словно отгораживаясь от этого
вопроса.— Можно только предположить... Дети были подготовлены к отправке,
законсервированы...
— Это как? — не удержался Пафнутьев.
— Что-то им вводят в организм, чтобы они какое-то время спали. Другими
словами, чтобы вели себя смирно, не кричали, не визжали, не поднимали шум. Мало
ли — таможня, досмотр, проверка... А они, возможно, упакованы в ящики,
контейнеры... Об этом можно только догадываться. Так вот, дети, возможно, были
законсервированы, подготовлены к отправке потребителю или заказчику, называйте
его, как хотите... А тут подвернулся Самохин... И он попросту украл ребенка.
Это одно из предположений. Другие можете придумать сами.
— Понял,— Пафнутьев помолчал, бросил взгляд на невозмутимо сидящего Овсова
— он вертел в руках бутылку из-под виски, пытаясь прочесть многочисленные
наставления потребителю как пить, сколько, из какой посуды, в каком обществе —
все это, оказывается, имело очень большое значение.— И последний вопрос,
Валя... А кто вы там, в роддоме?
— Секретарь главврача.
— Там лучше, чем здесь?
— Это уже четвертый вопрос, но я отвечу... Там нет ночных смен...
— Разве? — обронил Овсов.
— Там нет обязательных ночных смен, если тебе так больше нравится,— Валя
растрепала седые волосы Овсова.— Не думай об этом, Овес, не давай волю
воображению.
— Если бы я давал волю воображению, то я, наверное, дал бы волю и рукам.
— У тебя руки и так заняты,— усмехнулась Валя.— Не отвлекайся. Мне пора,—
она поднялась.— Не вздумайте мне звонить, Павел Николаевич. У нас это не
поощряется. Будьте осторожны, берегите себя.
Мужчины молча проводили взглядом девушку, одновременно вздохнули,
посмотрели друг на друга. Валя уже от двери махнула им рукой, улыбнулась
подбадривающе и плотно закрыла за собой дверь.
— Ну что, Паша,— проговорил Овсов, встряхивая почти опустевшую бутылку
виски.— Надо бы по глоточку... Как сейчас говорят, за успех нашего безнадежного
предприятия. Не возражаешь?
— Девочка в самом деле жива?
— Да, с ней все в порядке. Оклемалась.
— Тогда наливай,— устало проговорил Пафнутьев.
Может быть, Пафнутьев не был тонким и проницательным человеком, тонким и
проницательным следователем, может быть. Но шкуру он имел чрезвычайно
чувствительную и ощущал приближение событий задолго до того, как они созревали
и валились ему на голову. Покидая выгороженную шкафами конурку Овсова, он
вспоминал не жутковатый рассказ Вали, не девочку, которую чуть было не купил за
несколько бутьшок водки, и даже не виски, которым потчевал его хирург. Сидя
рядом с Андреем и вдыхая весенний воздух, свежей струей врывающийся в салон
машины, он мучительно пытался вспомнить несколько слов, которые больно
царапнули его сознание. Произнес ли он их сам, или лениво и хмельно обронил
Овсов, а может, Валя скороговоркой выпустила их на волю...
И Пафнутьев начал перебирать весь разговор с начала до конца, потом еще
раз, и, наконец, нащупал он эти царапающие слова, нащупал в самом конце беседы
с Валей. И, облегченно откинувшись на спинку сиденья, с блаженной улыбкой
закрыл глаза. Теперь он ни за что не забудет их ни при каких обстоятельствах.
Это были последние слова, которые произнесла Валя, уже прощаясь.
Берегите
себя
,— сказала она.
Слишком часто эти слова звучали последние дни, чтобы можно было пройти
мимо них, не услышав, не оценив. Несколько раз их повторил Шаланда, он просил
беречь старика Чувыорова, пьяницу Самохина, младенца, который спал гак крепко и
беспробудно, что мог и в самом деле не проснуться. На сегодняшний день только
младенец пока и уцелел, остальных Пафнутьеву спасти не удалось. Теперь, дай
Бог, выжить самому. Что-то последнее время слишком часто ему советуют беречь то
одного, то другого... Теперь вот и сам получил серьезное предупреждение...
— Слишком часто,— пробормотал Пафнутьев вслух.
— Не понял? — спросил Андрей, скосив глаза в сторону начальства.
— Это я с собой все отношения выясняю, это все с собой треплюсь, никак не
успокоюсь.
— Я тоже могу вставить словечко... Слишком много трупов столпилось
последнее время вокруг нас, Павел Николаевич.
— Да, многовато. На каждом шагу, можно сказать.
— Боюсь, еще появятся.
— Очень даже может быть.
— Причем, что самое интересное, Павел Николаевич... Трупы-то с обеих
сторон... И противная сторона несет потери.
— Какие? — встрепенулся Пафнутьев.
— А эти амбалы...
— Крутовато с ними, старик, обошелся, крутовато.
— Есть еще и третья сторона, самая печальная...
— Ты о чем? — не понял Пафнутьев.
— Я ведь выполнил ваше задание, Павел Николаевич, сходил в домоуправление.
Семь стариков и старух завещали свои квартиры фирме
Фокус
. Пятеро из них
умерли.
— От чего умерли? — почти без интереса спросил Пафнутьев, уже зная ответ,
старик Чувьюров подробно рассказал ему об этом, успел рассказать.
— По разным... Двое на даче угорели... Второй во сне умер, по старости,
даже вскрытие не делали. Сосед Чувьюрова просто пропал, одна рука нашлась, и та
в неважном состоянии... Все они почему-то умирали... И
фокусники
на полном и
законном основании вступали во владение их квартирами.
— И сами там поселялись?
— Нет, сначала ремонт делают по высшему разряду, а потом продают, сдают.
Цены несусветные.
— Представляю,— проговорил Пафнутьев и вдруг почувствовал, как что-то в
нем еле слышно зазвенело, как будильник за тремя дверями, что-то тихонько
заскулило, как при воспоминании о давней любви, что-то застонало, будто сквозь
сон... Квартиры, ремонт, продажа, бешеные деньги, европейский стандарт... И
вдруг, как вспышка фонарика в темной комнате — Халандовский! Ха! Опять Аркашка
на горизонте, да какой там горизонт, прямо под ногами путается.
И Пафнутьев, не раздумывая, прямо в машине набрал номер гастронома. Трубку
подняли тут же, и Пафнутьев радостно узнал голос самого надежного своего друга
и собутыльника.
— Здравствуй, Аркаша! — проговорил он вкрадчиво.
— Здравствуй, Паша. Давно жду твоего звонка. И вот радость нечаянная —
дождался.
— И о чем я собирался с тобой поговорить?
— О моих квартирах.
— Да? — озадаченно пробормотал Пафнутьев, сбитый с толку нечеловеческой
проницательностью Халандовского.— Надо же... Я сам об этом не знал минуту
назад...
— Значит, медленно доходит,— усмехнулся Халандовский.
— Скажи, Аркаша...
— Не скажу,— перебил Халандовский.— Приезжай, поговорим. С некоторых пор я
избегаю говорить по телефону. И тебе не советую.
— Буду через пять минут,— сказал Пафнутьев...
Когда он вошел в кабинет директора гастронома, у того на столе стояли две
запотевшие бутылки пива, а на тарелке лежали совершенно потрясающие куски
вяленой рыбы. Сам Халандовский возвышался на обычном своем месте в углу
комнаты, и глаза его сверкали радостно и возбужденно.
— Здравствуй, Паша,— приподнявшись, он протянул мохнатую свою ладонь, и
рука Пафнутьева утонула в ней, как в громадной постели может утонуть уставшее
тело.— Если бы ты знал, как я рад видеть тебя молодым, красивым, здоровым... А
главное — как я рад видеть тебя живым, Паша. Ты любишь пиво?
— Я тебя, Аркаша, люблю,— Пафнутьев тяжело опустился в продавленное
кресло, потер ладонями лицо, подержался за бутылку и, убедившись, что она
влажная, холодная, готовая поделиться всем, что имеет, отставил ее в сторону.—
Ты купил свои квартиры у
фокусников
?
— Да, Паша,— Халандовский смиренно потупил глаза.
— Почему же не сказал этого раньше?
— Ты меня не спрашивал, Паша,— укоризненно произнес Халандовский.— Знаешь,
Паша, я много чего такого знаю, о чем ты меня не спрашиваешь... Если бы я начал
тебе все это выкладывать... Мы бы с тобой, Паша, никогда не расстались, даже на
пять минут, чтобы посетить жизненно важные места.
— Что за места? — хмуро спросил Пафнутьев.
— Туалет,— смущенно ответил Халандовский, разливая пиво в высокие узкие
бокалы. Пена поднялась до самого верха, но, подчиняясь воле хозяина, чуть
приподнявшись над краем стакана, остановилась.
— Ты знаешь, откуда у
фокусников
квартиры?
— Догадываюсь. Они заключают договоры с престарелыми гражданами, с теми,
кто злоупотребляют спиртными напитками, наркотиками и вообще ведут нездоровый
образ жизни. И получают эти квартиры по наследству в случае смерти хозяина.
— А что происходит с этими гражданами после заключения договора?
— С ними происходит то, что обычно случается со всеми людьми, Паша... Они
умирают.
— Они умирают со страшной скоростью! Они умирают так быстро, будто их
кто-то очень торопит.
— Пей пиво, Паша, пока пена стоит... Без пены пиво теряет свой вкус, запах
и цвет. И пить его становится неприятно. А при наличии пены в организме
происходят очень благотворные превращения.
— Аркаша... Из семерых стариков и старух пятеро в могиле. Все договоры с
ними заключены в прошлом году.
— Да? — удивился Халандовский и придвинул стакан к Пафнутьеву.— Надо же...
Я не думал, что все происходит так быстро... Жадничают ребята. Я с тобой
согласен, Паша, это плохо. Жадность фраера погубит.
Пафнутьев выпил залпом весь стакан, и Халандовский, вскрыл вторую бутылку,
тут же наполнил его снова. Пена, как и в первый раз, послушно остановилась,
едва приподнявшись над срезом.
— По твоей квартире, Аркаша, бродят тени мертвецов. Ты их там не встречал?
— Я там не живу, Паша, я говорил тебе об этом. А тени... Пусть бродят.
Меня там не застанут. Они встретят там других людей.
— В каком смысле?
— Я купил у
фокусников
две смежные квартиры, но, когда узнал некоторые
подробности, о которых ты мне сегодня говорил... Решил эти квартиры продать.
Уже дал объявления,— Халандовский тоже залпом выпил свой стакан, оставив на дне
тонкий слой пены.— Понимаешь, Паша... Боюсь мертвецов,— Халандовский виновато
поморгал глазами.— Это только с виду я такой большой да румяный... А на самом
деле, внутри, я бледный и немощный, вздрагиваю от резкого звука, от скрипа
половицы, от тени, от колыхания шторы... Однажды я переночевал в той
квартире... Там действительно что-то шевелилось, шелестели шторы, в шкафу
что-то шуршало... И это... Шум, понимаешь? Шум в ушах. А в туалете кто-то
покряхтывал и шумно спускал воду.
— Прежний хозяин нужду справлял,— без улыбки сказал Пафнутьев.— Будешь
свидетелем?
— Не буду,— твердо сказал Халандовский-— Свидетели живут еще меньше, чем
твои старики и старухи.
— С кем ты подписывал договор о покупке квартиры?
— Его фамилия Шанцев. Он глава
Фокуса
. Но Шанцев — это шестерка.
Истинный главарь — Бев-злин. Я тебе это уже говорил.
— Помню. А ты знаешь, что он младенцами торгует?
— Знаю.
— И молчишь?!
— Я очень переживаю, Паша, по этому поводу,— Халандовский прикрыл глаза
стаканом.— Все время думаю, как помочь несчастным малюткам... Просто ума не
приложу. И так товар выложу на прилавке, и эдак разложу... Ничего не помогает,
Паша. Даже кассиршу заменил в зале.
— Понял, Аркаша,— кивнул Пафнутьев.— Виноват. Прости великодушно. Конечно,
каждый должен заниматься своим делом. Если я доживу до конца этой недели, то
буду жить еще долго и счастливо. Если доживу до конца недели.
— Обострение болезни? — участливо спросил Халандовский.
— Приступ.
— Может быть, тебе просто скрыться на это время? У меня есть хорошее
местечко. А?
— Квартира от
фокусников
? — усмехнулся Пафнутьев.
— А ты не смейся... Это единственное место, где тебя не будут искать. И
это... Ты извини, Паша, что я с тобой так невежливо поговорил, но... Бевзлин —
не человек. Я не говорю, что он плохой, в носу ковыряется при людях, что у него
хромает нравственность или еще что-то... Я произношу нечто иное — он не
человек. И люди, которые оказываются у него на пути, просто исчезают.
— Я знаю одного, который оказался у него на, пути и не исчез,— усмехнулся
Пафнутьев.— Ты знаешь, где сегодня утром нашли его роскошный
мерседес
?
— Об этом уже весь город знает... Тысячи людей побывали возле этого
несчастного
мерседеса
. Там, на Луначарского, запах крутой, но это никого не
остановило, Паша.
— Так уходят кумиры, диктаторы, властелины... Под смех толпы.
— Да,— согласился Халандовский.— Но при этом они успевают немало людей
прихватить с собой. Уходя. Исчезая. Это твой парнишка устроил? Он Бевзлину в
штаны наделал?
— Он ему туда бутылку соуса выдавил. Мексиканского, между прочим.
— Мексиканского?! — ужаснулся Халандовский.— У Бевзлина наверняка сейчас
сплошное воспаление яиц!
— Умрет он от другого,— жестковато сказал Пафнутьев. Странные слова
произнес, без угрозы, без желания взбодрить себя или придать смелости
Халандовскому. Просто вдруг выскочили откуда-то эти жутковатые слова, и
Халандовский понял, что за эти слова Пафнутьев отвечать не может, они
принадлежат не ему. Скорее всего, высшие силы выбрали Пафнутьева, чтобы
озвучить свое решение. А может быть, Пафнутьев сам уловил носящийся в воздухе
приговор...
Открыв маленький холодильник за спиной, Халандовский поставил на стол еще
одну бутылку пива. И она сразу же, прямо на глазах, помутнела, окуталась
туманом, который через несколько секунд превратился в мелкие искрящиеся
капельки. Оба приятеля зачарованно смотрели за превращениями бутылки и,
наконец, одновременно взглянули друг другу в глаза. В них было согласие и
предвкушение блаженства.
— А парнишку своего береги,— сказал Халан-довский, вскрывая бутылку.
— Стараюсь,— ответил Пафнутьев.
— Стараться мало, Паша.
— Знаю.
Наконец-то Пафнутьев добрался до своего стола и углубился в работу.
Сначала он разложил снимки, сделанные в подвале, где нашли несчастного
Самохина, тут уж Худолей постарался — со всех сторон заснял он раздавленный
череп, устремленный в небеса мертвый взгляд незадачливого торговца детьми,
полки с запасными гайками, прокладками, унитазами, угол, заваленный пустыми
бутылками, и прочие прелести сантехнической мастерской. Были и отпечатки, много
и разных — они остались на рукоятке тисков, на куске стекла, валявшегося на
столе, на никелированном патрубке, который использовали в качестве подсвечника
— видимо, в доме иногда выключали свет.
Отдельной стопкой лежали копии договоров, которые фирма
Фокус
заключала
с престарелыми гражданами, позарившимися на ежедневную бутылку кефира, булку
хлеба и пачку пельменей — это был обычный набор, который поставляли
фокусники
своим клиентам. Тут же лежали копии свидетельств о смерти. На отдельном листке
Пафнутьев выписал даты договоров и даты смертей, они различались в полгода,
иногда месяцев в девять — клиенты умирали, даже года не попользовавшись даровым
кефиром.
В дверь раздался негромкий осторожный стук, и, когда она чуть
приоткрылась, в щель протиснулась печальная мордочка эксперта Худолея.
— Позвольте, Павел Николаевич?
— Входи.
— Спасибо, Павел Николаевич... Это очень любезно с вашей стороны.
— Что любезно? — хмуро спросил Пафнутьев.
— То, что вы позволили мне войти... Знаете, не в каждый кабинет можно вот
так запросто зайти и встретить самое радушное, самое теплое человеческое
отношение. Помню, как-то оказался я в кабинете...
— Заткнись.
— Хорошо,— кивнул Худолей.— Знаете, если человек без церемоний, глядя в
глаза, говорит все, что он о тебе думает, высказывает свое отношение... Это
хороший, прекрасный, душевный человек. Вы знаете, кого я имею в виду, Павел
Николаевич...
— Себя?
— Нет, я имею в виду вас, с вашего позволения,— Худолей прижал к груди
ладошки, розоватые, как мороженые тушки морского окуня, склонил головку к плечу
и посмотрел на Пафнутьева с такой трепетной преданностью, что тот не выдержал,
сжалился, усмехнулся,— Как вам понравились снимки? — спросил Худолей, увидев на
столе разложенные фотографии.— Мне кажется, удались, а?
— Очень красивые,— похвалил Пафнутьев.— Когда закончится дело, я возьму их
себе и повешу над кроватью.
— А что,— охотно согласился Худолей,— они украсят любую квартиру. А что
касается вашей, то каждый гость сразу догадается, к кому он попал.
— О, Боже,— простонал Пафнутьев.— Остановись... Нет больше сил.
— А я могу эти самохинские портреты на фоне тисков увеличить, поместить в
рамку, украсить собственным автографом... Хотите анекдот? — без всякого
перехода спросил Худолей,
— Хочу.
— Похороны. Вырыта могила, рыдают родственники, оркестр стонет и плачет,
покойник весь в черном лежит в гробу, безутешная вдова бьется лицом о землю...
Гробовщики берут крышку, молоток, гвозди и собираются заколотить гроб. И тут
один из них замечает, что из кармашка покойника торчит купюра в сто тысяч
рублей. Воспользовавшись тем, что все убиты горем и на него никто не обращает
внимания, гробовщик быстренько эту купюру из кармашка и выхватил. И тут же — о
ужас! — покойник цепко хватает его за руку. Представляете, какой кошмар? Так
вот, хватает за руку и говорит человеческим голосом... Контрольное захоронение,
говорит.
— Действительно,— покачал головой Пафнутьев.
— Я так смеялся, до слез, можете себе представить?
— Могу. Что у тебя в конверте?
— Снимки,— Худолей запустил в конверт розовую свою ладошку и вынул
несколько снимков. Прежде, чем отдать их Пафнутьеву, он сам полюбовался каждым,
словно бы не в силах расстаться с ними.
Пафнутьев взял снимки. На всех была изображена девочка, которую он всего
несколько дней назад пытался купить возле универмага. Она уже не спала — глаза
ее были открыты, причем, как ему показалось, радостно блестели. На одном снимке
крупно, очень крупно Худолей отпечатал руку девочки выше локтя — на ней можно
было различить небольшую припухлость и след укола.
— Как она себя чувствует? — спросил Пафнутьев, всматриваясь в портрет
девочки. Он только сейчас увидел между бровей еле заметную родинку.
— Прекрасный ребенок! Вы знаете, как только я ее увидел, в сердце у меня
будто отозвалось что-то... Представляете, ведь и я таким был когда-то. А?
— Да? — удивился Пафнутьев.— Странно... Мне всегда казалось, что ты
все-таки мужского рода. Долго же ты скрывался, долго таился.
— Павел Николаевич! — в ужасе закричал Худолей.— Как вы могли подумать?!
Неужели вы ничего не видите во мне мужского?
— Вижу... А ты? Видишь иногда на себе что-нибудь мужское?
— А штаны! — вскричал Худолей.
— Ах, да... Действительно. Виноват,— Пафнутьев взял конверт со снимками и
бросил их на угол стола. В этот момент раскрылась дверь, и вошли трое довольно
упитанных молодых людей.
— Слушаю вас, ребята,— сказал Пафнутьев.
Однако его слова не произвели на вошедших ни малейшего впечатления. Закрыв
за собой дверь, они прошли в глубину кабинета. Один из них занялся Худолеем —
оттеснил его в угол и быстро прошелся по карманам. Его, видимо, интересовали не
деньги, не документы, он искал оружие. Когда возмутившийся Худолей попытался
было оттолкнуть тяжелые мясистые руки парня, тот легонько тыльной стороной
ладони ударил его в солнечное сплетение. Поперхнувшийся Худолей не мог
продохнуть, только вращал глазами не то гневно, не то жалобно, а парень той же
рукой двинул его в подбородок. Худолею сделалось плохо, он побледнел и медленно
опустился на пол. Прижавшись спиной к батарее парового отопления, он
почувствовал, что только в таком положении и сможет выжить.
Два других амбала подошли к Пафнутьеву с двух сторон и, когда он попытался
было встать, снова усадили его в кресло. Пафнутьев смотрел на них с
нескрываемым удивлением, возникающая время от времени улыбка на его лице тут же
гасла. Он не мог понять, что происходит — кто-то его разыгрывает, с кем-то
спутали, или вообще уже началось самое-самое... Когда он попытался встать более
решительно, его усадили на место еще решительнее, и, чтобы уже не было никакого
недопонимания, один из амбалов рявкнул мощно и глухо:
— Сиди, начальник.
Второй в это время обшарил Пафнутьева и, обнаружив под мышкой пистолет,
вынул его из кобуры и положил себе в карман.
— Послушайте, ребята, что происходит? — спросил Пафнутьев, все еще не
зная, смеяться ему или возмущаться.
— Молчи, начальник.
Убедившись, что Пафнутьев уже никакой угрозы для них не представляет, оба
парня отошли от него, причем, один из них выглянул в дверь и сделал знак рукой,
дескать, все в порядке, можно войти. И тут же, отойдя в сторону, амбал с мощным
голосом пропустил в кабинет худощавого человека в светлом плаще, великоватых
брюках, да и пиджак на молодом человеке сидел свободно и легко. Едва взглянув
на него, Пафнутьев понял, что этот его гость находится в крайней степени
раздражения. Он быстро пересек кабинет, на секунду задержавшись у все еще
сидевшего у батареи Худолея, отбросив полу широкого плаща, сел у приставного
столика. Один из амбалов подошел и положил перед ним пистолет Пафнутьева. Гость
в светлом плаще взял пистолет, повертел его, игриво посмотрел на Пафнутьева,
дескать, знаю, чем вы тут балуетесь, и вернул пистолет амбалу.
— Здравствуйте, Павел Николаевич,— сказал он, обернувшись, наконец, к
Пафнутьеву.
— Здравствуйте,— охотно ответил Пафнутьев.— Чем могу служить?
— Служить? — удивился гость.— Вы готовы служить?
— Только этим и занимаюсь.
— Кому служите?
— Правосудию, если позволите так выразиться.
— Выражайтесь, Павел Николаевич, как вам будет угодно. Даже в моем
присутствии.
— А вы, простите, кто будете? — спросил Пафнутьев и, взглянув на себя со
стороны, остался доволен. Несмотря на необычность положения, в которое он
попал, оказавшись чуть ли не заложником в собственном кабинете, голос его не
дрожал, руки спокойно лежали на столе, на лице ему удалось даже держать улыбку.
И сонное выражение лица не покинуло его, и это ему удалось сохранить.
— Моя фамилия Бевзлин,— ответил гость.— Слышали?
— А,— протянул Пафнутьев.— Так это вы и есть... Очень приятно. Давно хотел
с вами познакомиться. А тут вы сами, да еще и с друзьями,— он оглянулся на
амбалов, замерших у двери.
— Вы хотели со мной познакомиться? Зачем? — по лицу Бевзлина пробежала
тень не то недоумения, не то легкого гнева.
— Я следователь и по долгу службы вынужден знакомиться... с некоторыми
гражданами... Хочу я того или нет. Но в данный момент я чувствую себя
пленником, может быть, даже заложником, жертвой неожиданного, но очень
успешного налета на прокуратуру.
— За прокуратуру не беспокойтесь, Павел Николаевич. Пусть она себе небо
коптит. Мне она, во всяком случае, не мешает.
— Чем же это я успел помешать вам, господин хороший? — только по последним
двум словам знающие Пафнутьева люди сразу бы догадались — заводится Пафнутьев,
заводится, и терпение его кончается. Он даже глаза опустил, не желая показывать
гостю истинного своего состояния.
— Меня зовут Анатолий Матвеевич,— холодно сказал Бевзлин, и остренькие его
желваки нервно дернулись — он тоже мог сорваться каждую секунду.
— Ну и пусть зовут,— сказал Пафнутьев с некоторой небрежностью.— Зачем мне
это знать? Как понадобитесь, я вас приглашу. Пока не вижу в этом надобности.
— А если я не приду?
— Доставим. С помощью наряда милиции.
— А если...
— Никаких если,— твердо произнес Пафнутьев.— Доставим. Можете в этом не
сомневаться.
— Ладно,— проговорил Бевзлин, и уши его нервно дернулись назад.— Замнем.
Не хотите с нами проехаться, Павел Николаевич? Здесь недалеко... А?
— Нет. Не хочу.
— А придется.
— Не придется.
— Вы уверены? — весело спросил Бевзлин и оглянулся на своих
телохранителей. И каждый из них сделал шаг к столу. Все трое как бы заключили
Паф-нугьева в живое, враждебное кольцо.
— Уверен,— сказал Пафнугьев.— И вообще этот треп мне надоел. Или
выметайтесь отсюда ко всем чертям собачьим, или выкладывайте, зачем
пожаловали,— поднималась в груди Пафнутьева темная неуправляемая волна, он уже
чувствовал легкое покалывание в губах, уже не очень хорошо ими управлял, губы
задеревенели, как бывает после обезболивающего укола.
Скосив глаза в сторону, Пафнутьев поискал какие-нибудь тяжелые предметы,
но, кроме глиняных горшков с цветами на подоконнике, не увидел ничего
подходящего. А к подоконнику еще пробиться нужно. Нет, не пробиться, с
сожалением подумал он, подоконник был отгорожен от него мощным центнером мяса
одного из амбалов. И к двери не пробиться — прямо перед его столом стоял еще
один детина с каменным выражением лица.
— Вчера меня оскорбил ваш водитель,— вымученно сказал Бевзлин, поскольку
он вынужден был все-таки объяснить, зачем пришел, по какому поводу, а
дальнейший разговор без этого объяснения вообще терял всякий смысл.
— Сильно оскорбил? — уважительно поинтересовался Пафнутьев.
— Такое не прощается.
— Я обязательно с ним поговорю. Скажу ему, чтобы он больше вас не обижал.
Сделаю ему очень строгое внушение,— добавил Пафнутьев, чтобы уж совсем
успокоить Бевзлина.— Очень строгое.
— Не надо со мной так разговаривать, Павел Николаевич,— произнес Бевзлин с
трудом. Лицо его покрыла неестественная бледность, глаза остекленели, рука,
уверенно лежавшая на столе Пафнутьева, начала вздрагивать от нервной дрожи.
— Что же он такого с вами сделал? — невинно спросил Пафнутьев, понимая,
что держится неплохо, что в этом разговоре он явно переигрывает Бевзлина.
— Он утопил в говне мою машину,— ответ был глуповатым, но ведь и
невозможно постоянно говорить умные вещи при умственных способностях среднего
уровня.
— Хорошая машина? — сокрушенно произнес Пафнутьев.
—Да.
— Это сколько же говна нужно, чтобы утопить в нем вашу машину? У Андрея
никогда не было столько говна,— Пафнутьев принялся осторожно собирать бумаги и
фотографии, разложенные на столе, надеясь, что в бешенстве Бевзлин может и не
заметить его невинных движений. Но Пафнутьев ошибся. Бевзлин мгновенно оценил
положение и сам собрал все документы со стола в одну стопку. Быстро перебрал
бумаги, всмотревшись в каждую фотографию, в каждый договор о наследовании
квартир, остановился взглядом на сморщенном личике проснувшейся, наконец,
девочки, и после этого поднял на Пафнутьева глаза, в которых явно прочитывалась
скорбь.
Бевзлин принял решение.
— Неплохо работаете, Павел Николаевич... Материал собрали достаточно
полный и убедительный.
— Спасибо на добром слове, но, должен вам сказать, работа еще не
закончена. В уголовном деле еще не назван главный герой... Это я собирался
сделать сегодня.
— Кто же он, Павел Николаевич? — посеревшие губы Бевзлина все-таки
растянулись в улыбку, но она более напоминала оскал. Пафнутьев как никогда
раньше почувствовал, что опасность совсем рядом. Но ощущение смертельного риска
его лишь подстегнуло. Темная волна неуправляемого гнева в его душе поднималась,
вот-вот могла достигнуть глаз, и тогда уже Пафнутьеву никак не удалось бы
скрыть злость и ненависть.— Так как же зовут главного героя вашего уголовного
дела?
— Его зовут Анатолий Матвеевич Бевзлин.
— Ответ правильный. Честный. Мужественный. Одобряю. Приветствую. Ваш ответ
нравится мне еще и тем, что он подтверждает правоту моих слов, произнесенных
несколько минут назад.
— Что же за слова такие? Я чегой-то и не уловил в ваших словах
какого-никакого смысла? — Пафнутьев растерянно моргал глазами.
— Я сказал, что вам придется поехать с нами,— Бевзлин оглянулся на
телохранителей, и все они сделали еще по шагу к Пафнутьеву.
И тот спохватился, понял, что надо выигрывать время, только время сейчас
может его спасти. В коридоре прокуратуры никто не остановит этих амбалов, и
выведут они его легко и просто, усадят в машину быстро и ловко и увезут, ведь
увезут, и никто не сможет им помешать. И кто знает, может быть, сжалятся и
подбросят куража ради его правую руку или левое ухо...
— Вы мне так и не сказали, чем вас обидел мой водитель? — спросил
Пафнутьев.— Машина — ладно... Может быть, он машину обидел? Выгрести из нее
говно и снова можно ездить, а? — это был удар, это было оскорбление, но
Пафнутьев уже не мог себя сдержать, он уже не отвечал за свои слова. И где-то в
самой глубине сознания брезжило понимание — он правильно себя ведет. Ни в чем,
даже в самом малом, нельзя сейчас уступать. Он в своем кабинете, за своим
столом, а перед ним сидит разоблаченный бандюга. Как он ни крут, как ни силен,
но жилки в его поганом нутре дрожат, поскольку понимает, что находится в
кабинете начальника следственного отдела.
— Он нанес мне и личное оскорбление,— подавив истерику, ответил Бевзлин.—
Он меня ударил.
— По морде? — спросил Пафнутьев.— Ох, простите, по физиономии?
— Можно и так сказать.
— Надо же, какой пакостник,— огорченно покачал головой Пафнутьев.— А меня
он заверил, что всего лишь наделал вам в штаны... А в штаны он вам не наделал?
— сочувственно спросил Пафнутьев.
— Оставим это,— Бевзлин поднялся.
— А где это происходило? Неужели он все это проделал публично? Неужели
люди видели, как он наделал вам в штаны? — это тоже был удар, и Пафнутьев
прекрасно это сознавал.
— Я понял вас, Павел Николаевич,— сказал Бевзлин.— Исправить вас может
только могила.
— Совершенно с вами согласен! — широко улыбнулся Пафнутьев.— Могила она
такая, она хоть кого исправит, хоть кому мозги выправит.
— Вы мужественный человек, Павел Николаевич,— сказал Бевзлин, запихивая в
черный конверт фотографии, собранные со стола документы, договоры. Он оглянулся
на телохранителей, и те вплотную подошли к Пафнутьеву.— Только без глупостей,
ладно? — попросил Бевзлин.— Вы должны меня понять... Не могу же я отвечать на
оскорбление какому-то водителю... А ответить должен. Кроме того, мне не
нравится ваша деятельность по сбору этих вот бумажек,— он повертел в руке
черным конвертом.
И в этот момент произошло нечто совершенно неожиданное, что не вписывалось
ни в зловещие планы Бевзлина, ни в отчаянные надежды Пафнутьева. В разговоре
все забыли о распростертом на полу Худолее. А тот потихоньку пришел в себя, но
виду не подал, на это у прожженного выпивохи хватило и хитрости, и
осторожности. Сквозь прищуренные веки он внимательно наблюдал за происходящим и
слышал, впитывал каждое произнесенное слово. Когда напряжение достигло высшей
точки, Худолей вскочил на свои не больно крепкие ноги и заорал так, как не орал
никогда в жизни и, наверное, уже не заорет. Это был визг, вой ужаса и
безнадежности, вопль отчаяния и самоотверженности, в этом крике при желании
можно было даже расслышать предсмертный хрип умирающего человека.
Секунду-вторую все пребывали в каком-то оцепенении, но и этого времени
хватило Худолею. Он рванулся к двери, на ходу выхватил у Бевзлина из его
куражливо протянутой руки черный пакет, всем телом, как на амбразуру, упал на
дверь, распахнул ее и, не прекращая кричать, завывать и всхлипывать, понесся по
коридору, заставляя распахиваться все двери, люди бежали по лестницам, спешно
покидали кабинеты и туалеты. На своих чудесным образом окрепших ногах Худолей
пронесся полыхающей шутихой по коридору, опять же всем телом ткнулся в дверь
своей каморки, распахнул ее, проскользнул вовнутрь и набросил жиденький
крючочек из гвоздика, полагая в последней надежде, что этот крючочек его
спасет.
Воспользовавшись секундной растерянностью своих гостей, Пафнутьев вскочил
и, не в состоянии сделать ничего другого, поскольку был плотно сжат
телохранителями Бевзлина, захватил нижний край своего стола и, приподняв его,
бросил на середину кабинета. И тут же, без роздыха, без размаха со всей вдруг
пробудившейся в нем силой двинул кулаком в подвернувшийся подбородок одного из
амбалов. Тот рухнул, рухнул тут же. Это был сильнейший нокаут. Амбал, ворочая
мутными глазами, попытался было приподняться, но не смог и снова опрокинулся на
пол.
— Уходим,— сказал Бевзлин и, не оглядываясь, шагнул к двери — легкий,
стремительный, в развевающемся плаще и с выражением полнейшей невозмутимости на
лице. Два амбала, подхватив под руки своего незадачливого товарища, поволокли
его в дверь, по коридору, во двор, запихнули в уже распахнутую дверцу серого
мерседеса
. Тот рванул с места, выехал со двора, влился в поток машин и исчез,
растворился, пропал.
Пафнутьев вздохнул, потер ладонями лицо, оглянулся. И только тогда увидел
на полу у двери свой пистолет. То ли он выпал в суматохе из кармана амбала, то
ли он его выбросил. Пафнутьев подошел, наклонился, чтобы поднять пистолет, но
отчаянный крик остановил его.
— Не прикасаться!
Пафнутьев с недоумением обернулся — неужели опять вернулся Бевзлин со
своей бандой? Но нет — в дверях стоял Худолей. Глаза его были безумны, он
пошатывался, в руках вздрагивал фотоаппарат. Видимо, эксперт еще надеялся
застать здесь гостей и сфотографировать их. Это было уже легкое помешательство,
нормальный человек не должен был так поступать.
— Почему? — распрямился Пафнутьев.
— А отпечатки?!
Да, что-то чисто профессиональное сработало в Худолее, и он успел
остановить Пафнутьева, когда тот наклонился к пистолету — он мог стереть
отпечатки пальцев Бевзлина, который держал в руках пистолет, вертел его перед
глазами, наслаждаясь собственным могуществом. Худолей еще раз доказал, что не
тронулся умом, что самое важное, что в нем было, осталось в целости и
сохранности.
— Тоже верно,— согласился Пафнутьев и, не в силах противиться усталости,
которая вдруг непреодолимой тяжестью навалилась на него, опустился в кресло.
Худолей пробежался по кабинету, сфотографировал Пафнутьева, обессиленно
сидевшего в кресле, пистолет на полу, перевернутый стол, разбросанные по полу
бумаги...
— Ну, что сказать, Паша... Дикие орды изгнаны с нашей священной земли!
— Надолго ли...
— Но сегодня, сейчас отсюда изгнаны?
— Похоже на то...
— И о чем тебе это говорит?
— А тебе? — бездумно спросил Пафнутьев, все еще пытаясь придти в себя.
— Говорит и очень внятно,— произнес Худолей хриплым, сорванным от
нечеловеческого крика голосом.
— Господи,— простонал Пафнутьев.— Скажи, наконец, о чем тебе все это
говорит?
— Паша! — озаренно воскликнул Худолей.— Ты не знаешь? Не догадываешься? Не
чувствуешь? А я сразу сообразил... Обмыть все это надо, Паша, хорошо обмыть!
Чтобы никогда в жизни, никогда в будущем не случилось ничего подобного! Ни с
кем, Паша!
— Согласен.
— Немедленно?
— Прям счас...— с трудом проговорил Пафнутьев, но улыбка, правда,
несколько растерянная, но пафнутьевская, шалая и глуповатая улыбка, осветила
его лицо.
— Так я пошел? — обернулся от двери Худолей.
— Дуй... Только это... Нигде не задерживайся. Ни на минуту!
— Ох, Паша... Если б ты только знал... Твои слова вызывают в моей душе
неподдельный трепет!
— Дуй... Встрепенемся вместе. Только это... Конверт цел?
— Паша!
— Вовнутрь не заглядывал?
— Паша!
— А то ведь на снимках отпечатки Бевзлина-шмевзлина...
— Паша! — с каждым возгласом в голосе Худолея было все больше гнева и
оскорбленности, но это был восторженный гнев и счастливая оскорбленность.
— Все, иди,— Пафнутьев махнул рукой, и воодушевленного Худолея мгновенно
вьюесло из кабинета волной, порожденной слабым движением пафнутьевской руки.
Часть третья.
КОНТРОЛЬНЫЙ ВЫСТРЕЛ В ГОЛОВУ
Рабочий день закончился, кабинеты и коридоры прокуратуры опустели, и лишь
уборщица, громыхая ведрами и шваброй, медленно передвигалась по этажам, очищая
пол от окурков, скомканных бумажек, конфетных оберток и прочих отходов, которые
оставляли здесь жалобщики, истцы и ответчики. Пафнутьев и Андрей сидели в
кабинете, не зажигая света и заперев дверь на ключ — с некоторых пор
выяснилось, что это просто необходимо. Время от времени долго и назойливо
звонил телефон, но Пафнутьев не поднимал трубку. Нет, дескать меня, не ищите,
не найдете.
Андрей расположился в жестковатом кресле возле простенка, Пафнутьев
остался на своем месте, он уютнее и увереннее чувствовал себя именно за столом,
где под рукой были ящики с документами, телефон, бумага, ручка. Оба поделились
испытаниями, вьшавшими на их долю за последние несколько дней, и теперь молча
осмысливали происшедшее.
В кабинете давно уже наступили сумерки, и лишь по вспышкам света,
пробегавшим по шторам, можно было догадаться, что машины на улице уже включили
фары. Пафнутьев надсадно вздыхал, громоздко и неуклюже ворочался в кресле и
снова затихал, найдя позу, в которой он мог просидеть еще какое-то время.
— Ну что, Андрюша... Как дальше жить будем? — спросил он негромко —
полумрак в комнате вынуждал говорить тише, да и не было надобности повышать
голос, замершее здание прокуратуры позволяло разговаривать даже шепотом.
— Как жили, так и дальше будем жить.
— Поприжало нас маленько... Тебе не кажется? И пожаловаться некому...
Засмеют. Нет, скажут, такой опасности, черти нам мерещатся, креститесь чаще,
скажут нам... Но мы-то с тобой знаем, что все всерьез.
— Знаем,— кивнул Андрей.
— Да, Бевзлин звонил... Один из его телохранителей, который тебя обижал...
Помер.
— Знаю. Он и должен был помереть.
— Почему?
— Я немножко ответил ему..! После таких приемов не живут.
— А ты не погорячился?
— Или он меня, или я его. Мне повезло больше, ему тоже повезло, но меньше.
— А знаешь, Андрей, какой наиболее вероятный исход из всего, что случилось
за это время? Меня выгонят.
— За что?
— За что угодно. Например, за то, что у меня в носу две дырки, а не три.
За то, что пупок в нижней части живота, а не в верхней. Бевзлин подарил по
хорошей машине нашему губернатору и всем его заместителям. И они не смогут
отказать ему в маленькой просьбе. Его фирма потеряла трех человек — налицо
разгул преступности. А кто, кого, за что... Все это не так уж важно.
— Значит, надо опередить Бевзлина.
— В чем?
— Как всегда, Павел Николаевич, как всегда... В нанесении удара. Пока мы
будем опережать, остается шанс выжить. Надо лишить его возможности высказать
губернатору свою просьбу. Пусть он не успеет ни о чем попросить.
— Как?
Андрей молча передернул плечами. Ответ напрашивался сам собой, а
произносить очевидные слова он не любил. Да и Пафнутъев прекрасно знал ответ на
собственный вопрос. В кабинете наступило долгое молчание, но не сонное, нет,
это было сосредоточенное молчание. Пафнутьев даже ни разу не заворочался в
своем жестком кресле, не поменял позы. Время от времени вспыхивал свет фар на
занавесках, слышался визг трамвая на повороте, но приглушенно, терпимо. Потом
появился несильный ритмичный шум в коридоре — приближалась уборщица, ее швабра
натыкалась на ножки стульев, билась о плинтуса, о запертые двери кабинетов.
Дойдя до пафнутьевской двери, уборщица подергала ручку и двинулась дальше, она
была даже рада пройти мимо запертого кабинета.
— Надо выманить его из берлоги,— негромко произнес Андрей, чтобы даже
уборщица не догадалась, что в кабинете кто-то есть.
— Как? — повторил Пафнутьев.
— Большая рыба клюет на живца.
— Не понял? — Пафнутьев повернулся, пытаясь рассмотреть выражение лица
Андрея, но тот сидел в тени и тусклый свет из окна не достигал его.
— Большая рыба клюет на живца,— повторил Андрей. На этот раз Пафнутьев не
стал переспрашивать. Днем, когда прокуратура гудела от страстей, от горя и
ненависти, когда он сам был взвинчен и раздражен, Пафнутьев заставил бы Андрея
выразиться подробнее, но сейчас у него не возникло даже такого желания, и так
все было ясно.— Как вы думаете, Павел Николаевич,— заговорил Андрей, осторожно
подбирая слова,— как вы думаете, есть ли у Бевзлина сейчас человек, которого он
ненавидит больше всех на белом свете?
— Есть,— сказал Пафнутьев, помолчав.— И я знаю этого человека. Ты его тоже
знаешь. Он так его ненавидит, так ненавидит, что теряет самообладание при одном
только упоминании о нем. Бевзлин покрывается красными пятнами и начинает биться
в мелкой дрожи, едва лишь вспомнит этого человека, Андрюшенька.
— Ну вот, видите, как хорошо,— по голосу Пафнутьев понял, что Андрей
улыбается.
— Что же тут хорошего?
— Из этого человека можно изготовить прекрасного живца.
— Это не просто,— заметил Пафнутьев.
— А у нас, Павел Николаевич, нет выбора,— произнес Андрей.— Мы можем,
конечно, поплясать немного вокруг да около, но рано или поздно все равно придем
к этому решению. Сделать все надо, не откладывая. Времени нет, Павел
Николаевич.
В кабинете опять наступила тишина. За окном стемнело, и все ярче
становились уличные огни. Теперь проносящиеся на повороте машины изредка светом
фар выхватывали из сумрака лицо Пафнутьева, и оно вспыхивало ярким розовым
пятном.
— Что будем делать, Павел Николаевич? — спросил Андрей из темноты своего
угла.
— Будем думать.
— Я тоже могу кое-что поприкинугь, да, Павел Николаевич? — спросил Андрей.
— Конечно.
Андрей настойчиво вел свою линию, более того, в этом разговоре его настрой
был более решительным. Пафнутьев колебался, сомневался, пытаясь найти решение,
которое хотя бы немного вписывалось в требования закона. Но он не видел такого
решения, а Андрей его и не искал. Недавнее происшествие, когда он чуть было не
лишился жизни, развязало ему руки, и он готов был действовать быстро и жестко.
Пафнутьев тоже прошел через некоторые испытания и, хотя не предлагал
ничего сам, не останавливал и Андрея.
— Мне кажется, Павел Николаевич, что, если мы не уничтожим его, он
уничтожит и меня, и вас. Он не остановится, пока не пришлет Вике вашу правую
руку, свернутую в кукиш. Или левое ухо, надетое на шампур.
— Мне хочется тебе возразить, Андрюша, но нечего,— сказал Пафнутьев. Не
было сейчас в его голосе обычной дурашливости, готовности посмеяться поиграть
словами. Пафнутьев говорил тише и печальнее, чем обычно. И понял Андрей —
созрел Павел Николаевич, кажется, созрел.
Раздался телефонный звонок — в этот вечер они казались резкими и
раздражающими. Но этот звонок отличался от прочих — прозвучав единственный раз,
он смолк. Пафнутьев придвинул аппарат поближе к себе. Через минуту телефон
зазвонил снова, и тогда он поднял трубку. Это был их с Викой условный сигнал —
когда жена хотела дать знать, что звонит именно она, то, набрав номер и
дождавшись одного звонка, опускала трубку. И тут же звонила снова. Если
Пафнутьев был на месте, он сразу догадывался, кто к нему ломится.
— Да! — сказал он преувеличенно бодрым голосом.
— Паша... Это... У нас кое-что случилось,— голос Вики оборвался, она
замолчала, видимо, разговаривая с кем-то, прикрыла трубку рукой. Потом
Пафнутьев снова услышал ее учащенное дыхание.
— Вика! — крикнул он, сразу предположив худшее,— Что там у тебя? Говори!
— У нас гости, Паша...
—Кто?
— Он говорит, что его фамилия Бевзлин, Анатолий Матвеевич.
— Зачем ты открыла дверь?! Зачем ты его впустила?! Мы же договаривались —
никого! Ни под каким предлогом! Ни днем, ни ночью!
— Паша... Остановись... Я его не впускала.
— Как?!
— Я пришла домой, а он уже сидит в квартире... И с ним еще двое. Они
смотрели телевизор и пили кофе. И шампанское вот... И еще, Паша... Только ты не
расстраивайся, ладно? Не будешь?
—Ну?
— Они тут небольшой беспорядок устроили... Не буду рассказывать об этом
подробно, сам увидишь...
— Так,— выдохнул Пафнутьев чуть слышно.— Дай этому Бевзлину трубку.
— Он и сам просит.
— Что там? — спросил Андрей, почувствовав напряжение в голосе Пафнутьева.
— Бевзлин у меня дома. Вошел, когда там никого не было. Вика вернулась, а
он со своими костоломами шампанское пьет. Сейчас возьмет трубку. Со мной хочет
поговорить,— все это Пафнутьев произнес странным мертвым голосом, даже не
прикрывая трубку рукой. Бевзлин перешел границу, и теперь не было ничего, что
могло бы остановить Пафнутьева, образумить, заставить подумать о последствиях.
Теперь последствия не имели для него ровно никакого значения.
— Алло! — раздался в трубке молодой оживленный голос Бевзлина.— Павел
Николаевич?
— Да, это я,— односложно ответил Пафнутьев, не в силах произнести еще хотя
бы несколько слов.
— Рад вас слышать! Давно жду вашего звонка... А вы все не звоните и не
звоните... Я начал беспокоиться. Думаю, уж не случилось ли чего...
— Ничего не случилось,— ответил Пафнутьев, дыша широко открытым ртом и
пытаясь как-то совладать с собой.
— Как я рад! Я действительно счастлив тому, что с вами ничего не
случилось! — Бевзлин весело рассмеялся.— Мне бы хотелось лично участвовать во
всем, что с вами происходит, Павел Николаевич! Я даже испугался, неужели,
думаю, меня опередили! Представляете мой ужас?
— Ужас впереди,— без выражения произнес Пафнутьев.
— Да! — обрадовался Бевзлин.— Конечно! Хорошо, что вы это понимаете!
— Что вам нужно в моем доме?
— Решил встретиться... А тут ваша жена... Знаете, я был приятно удивлен...
Совершенно очаровательная женщина! Причем, в моем вкусе! Знаете, таких называют
женщина-подросток... Есть в них и некоторая неловкость, и непосредственность,
мальчишеская порывистость... Да и фигура подростковая — узкие бедра, высокая
шея, маленькая грудь...
— Вы напрасно это сделали, Анатолий Матвеевич.
— О, Павел Николаевич! Если бы вы только знали, как много в жизни я делаю
ошибок! В некоторых даже раскаиваюсь, их немного, но бывают. Такие ошибки
вызывают в моей душе чувство горечи и скорби.
— Вы напрасно это сделали,— повторил Пафнутьев без выражения. Не смог он
сейчас придать своему голосу ни гнева, ни раздражения, ни злости На все это у
него не было сил.
— Да ладно вам, Павел Николаевич! Напрасно, напрасно... Мы вот тут
познакомились с вашей женой, Вика согласилась даже позвонить. Она у вас просто
очаровашка. Я предложил ей поехать с нами, обещала подумать... Надеюсь,
подумает-подумает и согласится. А, Вика? Мы хорошие ребята и не сделаем тебе
больно. Мы сделаем тебе хорошо и приятно. Ну?.. Согласна? Вот и отлично.
Пафнутьев слушал, не перебивая, и спадали, спадали с его души последние
оковы. В эти мгновения он был даже благодарен Бевзлину за те слова, которые тот
произносил в трубку. Пафнутьев не перебивал его, внимательно слушал, кивал
головой, и, будь сейчас в кабинете посветлее, Андрей мог бы даже заметить на
его лице улыбку. Но вряд ли он захотел бы, чтобы Пафнутьев вот так посмотрел на
него. Наверное, и Пафнутьев содрогнулся бы, увидев в зеркале гримасу, которую
лишь с большой натяжкой можно было назвать улыбкой.
— Знаете, Анатолий Матвеевич... Хотел у вас спросить... Как вы объясните
тот факт, что отпечатки пальцев на тисках, которыми была раздавлена голова
Самохина, и отпечатки пальцев на фотографиях, которыми вы любовались недавно в
моем кабинете... Да, они совпали. Может быть, вы не поверите, но точно такие же
отпечатки пальцев мы обнаружили в квартире старика Чувьюрова. Вам это не
кажется странным?
— Ай-яй-яй! Павел Николаевич... И это все, что вы можете мне сказать? Вам
ответить, или вы сами извинитесь и отзовете свои слова?
— Ответьте, пожалуйста, если это вас не затруднит.
— Вика, дорогая, свари еще кофе... У тебя это получается неплохо. Ладно?
Умница... Дай я тебя поцелую! — Все это Бевзлин проговорил в прекрасном
актерском исполнении, и, если бы Пафнутьев услышал эти слова в другом месте, в
другой обстановке, он легко принял бы их за искренние и непосредственные.— Так
вот, отпечатки на фотографиях... Признаю, я в самом деле держал их в руках,
когда заглянул на минутку к вам в прокуратуру. Вы мне их показали, поделились
поисками и находками... Я благодарен вам за доверие. Тиски? Но, надеюсь, вы
знаете, что я являюсь спонсором в роддоме... Представляете, Павел Николаевич,
до чего дошла Россия... Бабам рожать негде. На соломе и то чище, безопаснее,
нежели в той конюшне, которую представляет этот, так называемый, родильный дом!
— Может быть, потому им негде рожать, что появились состоятельные
граждане, которым срочно понадобились виллы в Испании?
— О, вы знаете о моих недавних приобретениях? Весьма рад, весьма польщен.
Так вот, о тисках... Помнится, как-то меня провели по всем подсобным помещениям
роддома, заглянули мы и к сантехнику. Мастерская мне понравилась, правда,
запасных частей там совершенно не было, пришлось помочь, подбросили ему
запчасти. И в роддоме появилась горячая вода. Вполне возможно, что я коснулся и
тех злополучных тисков. Не знаю, не помню... Но, возможно.
— Этими тисками была раздавлена голова Самохина.
— Какой ужас! Не говорите мне больше о таких вещах, Павел Николаевич!
— А квартира Чувьюрова?
— Моему другу Шанцеву, владельцу фирмы
Фокус
, в этом доме принадлежит
несколько квартир... Как-то он пригласил меня посмотреть их... Вполне возможно,
что мы были и в квартире человека, которого вы называете... Я не помню его
фамилии.
— Придется вспомнить,— ответил Пафнутьев, горько сознавая, что не удалось
ему прижать Бевзлина к стене, что он, Пафнутьев, выглядит сейчас жалко и
беспомощно.
— Не старайтесь, Павел Николаевич, не тужьтесь... Что бы вы там ни
придумали, как бы ни ловчили, поверят мне. Не сомневайтесь в этом — мне
поверят, а не вонючим бумажкам.
— Вонючим? — смог, наконец, усмехнуться Пафнутьев.— Воняет последнее время
совсем не от
меня.
— Не надо так, Павел Николаевич,— голос Бевзлина мгновенно изменился.— Не
заставляйте меня поступать плохо по отношению к близким вам людям. Вы должны
извиниться за свой хамский намек. Извинитесь, Павел Николаевич... Прошу вас.
— Да, действительно, я сказал, не подумав, какую-то глупость...— произнес
Пафнутьев легко и даже охотно, чем озадачил Бевзлина.— Извините меня, _ ради
Бога, дорогой Анатолий Матвеевич. Я готов поклясться чем угодно, что больше
никогда не позволю себе чего-либо подобного! Еще раз прошу меня извинить и
постараться забыть об этом досадном недоразумении. Простите, Анатолий
Матвеевич!
Извинение было столь охотным, многословным, самоуничижительным, что
Бевзлин не сразу смог понять, что же произошло. Но его просьба была выполнена,
и ему ничего не оставалось, как принять извинение.
— Не надо так унижаться, Павел Николаевич. Мне достаточно было и двух
слов. Унижения впереди, как вы понимаете. Я ухожу из вашего дома. Вика меня
проводит до двери, надеюсь, поцелует на прощание. Все наши встречи с ней
впереди... Вы, надеюсь, понимаете, что на полпути я не остановлюсь, что ваши
многословные извинения касаются только сегодняшнего вечера...
— Да-да, конечно, дорогой Анатолий- Матвеевич.
— Прекрасно. Вика, не переживай, он извинился и заверил меня, что в
будущем будет вести себя прилично. Павел Николаевич, тут Вике предстоит
небольшая уборка, к вашему приходу она вряд ли успеет справиться со всем... Но
вы уж ее простите, как простили ее мы, да, Вика? Запах хорошего парного говна
будет теперь знаком и вам, Павел Николаевич.
Слышимость вечером была гораздо лучше, чем днем, и Пафнутьев явственно
услышал рыдания Вики. Вот этого он переносить не мог, потому что в таких
случаях считал себя единственным виновником всего, что происходит. Не усмотрел,
не предусмотрел, не справился. Оплошал.
— Я хочу, Павел Николаевич, чтобы вы знали свое место. Не думаю, что вы на
нем, на этом своем месте, задержитесь долго, что вы вообще здесь задержитесь,
но сегодня вам должно вести себя скромно. Вы меня поняли?
— Да, очень хорошо понял.
— И сделаете выводы?
— Можете в этом не сомневаться.
Что-то в последних словах, видимо, насторожило Бевзлина, и он, помолчав,
спросил:
— Простите, как вы сказали?
— Я заверил вас в том, что сделаю все необходимые выводы и в дальнейшем
вам не придется уделять мне столько своего драгоценного времени, дорогой
Анатолий Матвеевич.
— Вы меняетесь прямо на глазах, Павел Николаевич! Это радует.
— Стараюсь.
— До скорой встречи, Павел Николаевич,— сказал Бевзлин.
— До скорой встречи,— проговорил Пафнутьев в трубку, из которой уже
неслись короткие гудки. И только после этого, совершенно обессилевший, тяжело
опустился в кресло. Подняв через некоторое время голову, он тяжело вздохнул.—
Предстоит большая работа.
— Поработаем,— откликнулся из темноты Андрей.
Наутро Пафнутьев пришел в кабинет более обычного сонный, более обычного
непричесанный и какой-то ссутулившийся. Он почти не спал в эту ночь. Сначала
Вика, рыдая и повторяясь, рассказывала о том, как, открыв дверь своим ключом и
войдя в квартиру, она застала толпу народа, а в спальне на их кровати, не
раздеваясь, в плаще сидел какой-то моложавый тип и пил шампанское из ее бокала.
Вся квартира была в полном смысле слова загажена, и вычищать ее пришлось чуть
ли не до рассвета. И только потом Пафнутьев смог прилечь и поспать два часа, да
и то он постоянно просыпался, прислушивался к каким-то невнятным звукам, хотя
раньше никогда их не замечал. Вика расталкивала Пафнутьева, едва хлопала дверь
подъезда, раздавались гудок машины или громкий голос во дворе.
Когда Пафнутьев уже сидел одетый на кухне и пил крепкий чай с лимоном,
раздался звонок.
— Звонят! — прошептала Вика, не смея прикоснуться к трубке.
— Надо ответить,— с хмурой рассудительностью проговорил Пафнутьев и,
пройдя в комнату, поднял трубку.
Звонил Бевзлин.
— Доброе утро, Павел Николаевич! — раздалось радостное приветствие.
Чувствовалось, что отдохнул Бевзлин куда лучше, чем Пафнутьев.— Как вы себя
чувствуете?
— Спасибо, хорошо.
— Извините, что повторяюсь, но мне бы хотелось надеяться, что вы сделали
правильные выводы из нашего вчерашнего разговора?
— Можете в этом не сомневаться, Анатолий Матвеевич.
— И в дальнейшем у нас с вами не будет неприятностей?
— Как я могу это обещать... Это не в моей власти.
— Но усилия приложите?
— И в этом не сомневайтесь.
— Знаете, Павел Николаевич, в ваших словах мне все время видится второе
дно... Вы отвечаете не только на мои слова, но и еще на какие-то свои мысли...
Вам не кажется?
— Мало ли чего мне кажется... В данный момент мне кажется, что я опаздываю
на работу.
— Так есть второе дно?
— И третье тоже.
— Вы шутник, Павел Николаевич!
— Тем и жив.
— Вы заметили, что я ничего не говорю о вашем водителе?
— Заметил.
— Считайте, что его нет.
— В каком смысле?
— В прямом. Я не делаю намеков, не говорю иносказательно, не пытаюсь дать
понять, я всегда говорю прямо и открыто.
— Это делает вам честь. А как поживает белый
мерседес
?
— Я вижу, вы тоже не склонны выражаться намеками...
Мерседес
восстановлению не подлежит. А если его и отмоют, то сесть в него я все равно не
смогу. Он всегда для меня будет вонять городским говном. До тех пор, пока ваш
водитель... Вы меня поняли?
— Да. И после этого запах говна в вашем
мерседесе
исчезнет? Или вы
перестанете его замечать?
— Там воцарится другой запах. Более мне приятный.
— Какой, интересно?
— Говно можно смыть только кровью, Павел Николаевич.
— Мысль интересная. Я ее запомню. Похоже, не только говно, но и все
остальное вы предпочитаете смывать исключительно кровью.
— Забавное наблюдение,— усмехнулся Бевзлин.— Я как-то не задумывался об
этом... Может быть, вы и правы. Знаете, какой вывод я сделал из этой нашей
беседы?
— Скажите, пожалуйста, буду премного благодарен.
— Дерзите, Павел Николаевич. Следовательно, урок не усвоили. Проявляете
непокорность, оставляете за собой право поступать, как считаете нужным... Кровь
играет в ваших жилах, Павел Николаевич?
— Да, пока она еще там.
— Кто? — не понял Бевзлин.
— Кровь.
— А! — Бевзлин рассмеялся.— Шутите? Это хорошо! Прекрасное качество. Павел
Николаевич, вы поставили меня в сложное положение... Я не могу жить спокойно в
этом городе, пока вы сидите в своем кабинете. И потому вынужден спасаться.
— Хотите написать явку с повинной?
— Чуть попозже, Павел Николаевич, чуть попозже...— голос Бевзлина сделался
холодньм, из него исчезли добродушные интонации.— Всего доброго.
— Будьте здоровы,— ответил Пафнутьев.— До скорой встречи,— не удержался он
от обычного своего прощания.
И положил трубку.
И вернулся на кухню допивать свой чай.
— Что он сказал? — спросила Вика — она стояла рядом и слушала весь
разговор.
— А! — Пафнутьев махнул рукой.— Дурака валял.
Такой разговор состоялся утром, и хмурый, нечесанный Пафнутьев, нависнув
над своим столом, медленно перебирая слово за словом, все больше убеждался —
схватки не избежать.
— Можно? — в дверь заглянул Андрей.
— Входи. Дома ночуешь?
— А где же еще?
— Завязывай. Сегодня утром звонил Бевзлин... Он сказал, что тебя уже нет.
Кровью, говорит, буду отмывать свой
мерседес
.
— Значит, достал я его.
— Да, это тебе удалось. Теперь вот что... Дуй к Овсову, забирай младенца и
вези вот по этому адресу,— Пафнутьев набросал на бумажке несколько слов.—
Спросишь Антонину Ивановну... Ей и вручишь. Бумажку тут же проглоти. Адрес
забудь.
— Так круто?
— Видишь ли, охота идет не только за тобой, но и за младенцем... Он может
выступить в качестве вещественного доказательства, если ты мне позволишь так
выразиться. В нем, в младенце, остались следы предварительной обработки.
— Значит, и на этом зарабатывают...
— И очень неплохо. Если, конечно, удастся переступить через кое-что в себе
самом. Товар хорошо сохраняется, причем, с каждым днем цена его растет. Стоит
он... Ничего он не стоит. Сообщат матери, что умер ребенок, она
поплачет-поплачет да и успокоится. Нового зачнет. А многие мамаши и рады
избавиться — эти европейско-американские хмыри с помощью российского
телевидения убедили их, что живут они хуже некуда, что ребенка позволить себе
не могут. Наши дуры и поверили. Если на Канарские острова поехать она, видите
ли, не может, то и ребеночка вырастить ей не под силу. Опять же зеленоглазые
телевизионные задрыги об этом талдычат ей с утра до вечера. Ну ничего,
помолясь, доберемся и до них, расчистим их вонючие конюшни.
— А почему зеленоглазые? — улыбнулся Андрей.
— От непомерного употребления внутрь долларовых вливаний. Ладно, задача
ясна?
— Овсов все знает?
— Он тебя ждет.
— Тогда я уже в дороге,— Андрей направился к двери.
— Постой! — успел крикнуть Пафнутьев.—Значит, так... Готовность номер
один. Понял?
— Уже провел мобилизацию,— усмехнулся Андрей.
— Пройди к нашему завхозу, или как он там у нас называется... И получи
пистолет. Команду я уже
дал.
— Даже так? Вообще-то я противник оружия...
— Давно? — спросил Пафнутьев и уставился на Андрея долгим взглядом.
— Виноват, Павел Николаевич. Намек понял.
— Получи и делай с ним, что хочешь. Я не о тебе думаю, думаю о себе. Я
должен знать, что сделал все возможное, чтобы избежать людских и материальных
потерь. Вопросы есть?
— Все понял, Павел Николаевич,— и Андрей вышел.
Пафнутьев снова навис над столом и в какой-то момент вдруг понял, что
похож сейчас на Шаланду, который, вот так же нахохлившись, рисовал толстым
пальцем узоры на пыльном стекле — узоры подробно отражали смятенное состояние
шаландинской души. Пафнутьев тоже попытался что-то изобразить на полированной
поверхности стола, но, поймав себя на этом странном занятии, убрал руки со
стола.
— Здравствуйте, Павел Николаевич! — дверь распахнулась, и на пороге
возникла тощеватая фигура Худолея. Обычно он тихонько просовывал голову в
приоткрытую дверь и молча дожидался, пока Пафнутьев посмотрит на него,
пригласит в кабинет. А чтобы войти вот так...
Это что же должно случиться,
чтобы Худолей врывался, не спрашивая разрешения и хлопая дверью?
— подумал
Пафнутьев, не изменив ни позы, ни взгляда.— Я пришел к тебе с приветом
рассказать, что солнце встало! — продолжал орать Худолей.
— Что у тебя встало? — хмуро спросил Пафнутьев.— Ну-ка, ну-ка, интересно
даже.
— Солнце, Павел Николаевич, солнце! — Худолей не пожелал услышать срамного
намека в словах Пафнутьева.— Я пришел к вам с радостным сообщением, Павел
Николаевич! Веселитесь, Павел Николаевич! Танцуйте!
— Прям счас? — поинтересовался Пафнутьев.
— В гастрономе напротив появилась водка под названием
Золотая рожь
.
Бутылки литровые. Пробка винтовая. Вкус — потрясающий. Хмель — как в юные годы,
как после первой в жизни рюмки.
— И что же из этого следует?
— Дуйте за бутылкой, Павел Николаевич! — нахально заявил Худолей и
изогнулся в горделивой позе, выпятив грудь и вскинув подбородок.
— Так...— протянул Пафнутьев.— Круто. Надо же, как, оказывается, весна на
тебя подействовала... Ты так ведешь себя, будто познакомился с прекрасной
девушкой, и она ответила тебе взаимностью.
— Насчет взаимности не знаю, не уверен, но с одним человеком я
познакомился. Только сейчас. Вы слышали такую фамилию — Бевзлин? Слышали?
— Ну, слышал,— насторожился Пафнутьев.
— Забудьте. Нет такого человека, нет такой фамилии.
— Куда же все это подевалось?
— Ушло в небытие. Безвозвратно. Раз и навсегда. Будто никогда и не было.
— Ну, что ж... Спасибо. Рад слышать.
— За бутылкой смотаетесь, Павел Николаевич?
— Смотаюсь,— Пафнутьев тяжело кивнул головой, с трудом снова ее подняв,—
Говори уже, наконец.
— Отпечатки пальцев на тисках, в которых быта зажата непутевая голова
Самохина Михаила Михайловича. Отпечатки пальцев на снимках, которые недавно
мусолил здесь вонючий Бевзлин, мир праху его!
— Он помер? — с надеждой спросил Пафнутьев.
— Нет, он исчез. Вместо него появился другой человек, по фамилии Бевз.
Именно Бевзу принадлежат и те, и другие, и третьи отпечатки пальцев.
— А третьи где? — не понял Пафнутьев.
— Да на самих же пальцах! — расхохотался Худолей.— Пришел ответ на запрос,
Павел Николаевич! Работаем, между прочим, не думая о наградах, но и не забывая
о них! Работаем! Эти отпечатки принадлежат вору, грабителю и убийце Бевзу.
— Так...— протянул Пафнутьев, нависая над столом.— Это все точно? Надежно?
— Павел Николаевич! — вскричал Худолей оскорбленно.
— Ладно-ладно... Расшумелся, понимаешь, как холодный самовар...
— Брать надо, Павел Николаевич! Брать!
— Кого?
— Бевза!
— Нельзя.
— Почему?! Вы уже помирились? Нашли общий язык? Не разлей вода, да?
— Он депутат.
— Ну и что?
— Депутатская неприкосновенность,
— Лишить! — отчаянно заявил Худолей.
— Это невозможно...— вздохнул Пафнутьев.— Все руководство нашего
депутатского корпуса в полном составе вернулось недавно с острова Кипр.
Недельное турне по злачным местам...
— Я, кажется, догадываюсь,— просветленно воскликнул Худолей.— Эту поездку
организовал Бевз?
— И оплатил тоже он,— добавил Пафнутьев.— Ладно, давай сюда свои
ответы-приветы... Какой-никакой, но все-таки козырь. А козыри должны играть.
— Вы имеете в виду
дурака
? — осторожно спросил Худолей.
— И дурака тоже.
— Вы правы, Павел Николаевич, как вы правы! Самая поганая шестерка, и та,
бывает, переломит весь ход игры!
— Шестерка? — переспросил Пафнутьев, и взгляд его, устремленный в окно,
залитое солнечным светом, остановился.— Ну что ж, пусть так.
Худолей, не решаясь нарушить начальственные раздумья, пятясь, отошел к
двери, неслышно отворил ее и выскользнул в коридор. И даже, удаляясь от
кабинета, шел осторожно, большими шагами, стараясь ступать на носки.
Андрей вел машину по улицам города, время от времени бросая взгляды В
зеркало — на заднем сиденье сидела выделенная Овсовым сестричка с младенцем на
руках. Девочка спала, но на этот раз сон ее был вполне нормальным — она
посапывала, постанывала во сне, пыталась пошевелиться, плотно запеленутая
умелыми руками овсовских подчиненных.
Была еще одна причина, по которой Андрей настороженно поглядывал в зеркало
заднего обзора — он опасался
хвоста
. Несколько раз менял направление, въезжал
во дворы, выезжал с противоположной стороны, пока, наконец, не убедился, что
может спокойно ехать по указанному Пафнутьевым адресу.
— Кажется, мы уже проезжали по этой улице? — недоуменно спросила девушка.
— И еще поедем,— усмехнулся Андрей.
— Почему?
— Так ближе.
— Надо же,— удивилась девушка. И пока Андрей делал еще одну петлю по
городу, она то хмыкала себе под нос, то краснела, то поглядывала в зеркало с
каким-то игривым интересом. Не сразу, но Андрей догадался, в чем причина —
сестричка решила, что он специально колесит по городу, надеясь подольше побыть
с ней, с красавицей.
— У вас такая улыбка, будто хотите что-то сказать, но не решаетесь,—
сказала она, взглянув на него в зеркало.
— А что, бывают такие улыбки?
— Разные улыбки бывают,— девушка почему-то покраснела.
— Приехали,— проговорил Андрей.
— В каком смысле?
— В прямом,— Андрей остановил машину во дворе, заросшем кленовым
кустарником. Девушка надула губки — он не поддержал ее готовности
познакомиться, не увидел ее красоты, не пожелал переброситься шаловливыми
словами. Поводов для обиды у нее действительно было более, чем достаточно.
Выйдя из машины, Андрей распахнул заднюю дверцу, чтобы помочь девушке
выйти с ребенком, но что-то там у нее случилось — не то колготки пошли-поехали,
не то с каблуком беда стряслась, не то обида приняла такие странные формы.
— Помоги же! — сказала она, протянув ребенка, и Андрею ничего не
оставалось, как взять девочку. Пока сестричка выкарабкивалась из машины, он
успел рассмотреть сморщенное личико младенца размером, как ему показалось, не
более кошачьей морды. Андрей видел ребенка в таком возрасте едва ли не впервые
в жизни и смотрел на это чудом выжившее существо с какой-то пристальностью,
отмечая и вздернутый нос, и лиловый цвет лица, и родинку между бровями.
Почему-то именно эта родинка привлекла его внимание — маленькая, еле заметная,
он даже решил поначалу, что прилипла какая-то крошка, и попытался ее снять
мизинцем, но тут решительно вмешалась сестричка.
— Вы с ума сошли! — воскликнула она почему-то резко, с легкой девичьей
злостью.
— А вы раньше этого не замечали?
— Можете уезжать, я сама отдам ребенка кому надо.
— Когда родите, милая девушка,— жестковато проговорил Андрей,— тогда и
отдавайте кому надо. А этого ребенка поручено отдать мне. Я это и сделаю.
— Какой деловой! — воскликнула девушка опять с еле заметной злостью.
Андрей с любопытством посмотрел на нее, усмехнулся. Первым войдя в подъезд, он
нашел нужную дверь, позвонил. Им открыла пожилая женщина в белом халате и тут
же замахала рукой, торопя гостей быстрее проходить в дом.
Это были частные детские ясли.
В период начавшихся долгожданных общественных преобразований миллионы
людей оказались выброшенными из привычной жизни, и вынуждены были заняться
самыми неожиданными делами — сколачивали гробы на балконах, заводили коз в
собственных спальнях, летали в Арабские Эмираты за лифчиками и трусами, случали
породистых собак и торговали щенками в подземных переходах... Некоторым повезло
больше, они находили дело не столь хлопотное — превращали свои квартиры в ясли
на пять-десять детей и тем жили. В такую квартиру и попали Андрей с сестричкой
и младенцем.
— Мне звонил Павел Николаевич,— сказала женщина, принимая ребенка.— Все в
порядке, скажите ему, чтобы он не беспокоился.
— Беспокойство его пройдет, когда я ему позвоню,— Андрей слегка уколол
сестричку, дав понять, кто здесь главный. Прямо в прихожей он набрал номер
телефона и связался с прокуратурой.— Павел Николаевич? Докладываю обстановку...
Задание выполнено.
— Все, что нужно, доставил куда нужно и у тебя не возникло никаких
неприятностей? — спросил Пафнутьев. Андрей лишь по этому его вопросу понял,
насколько усложнилось положение — даже Пафнутьев из своего собственного,
служебного прокурорского кабинета не решается говорить открыто.
— Да,— ответил Андрей.
— Ты ничего не заметил... Такого-этакого?
— Нет.
— Значит, все в порядке?
— Да... Я вам нужен?
— Подъезжай, там будет видно.
— Понял,— Андрей положил трубку.
Выйдя на улицу, он подождал замешкавшуюся сестричку. Похоже, она
задержалась нарочно, чтобы заставить его помаяться на улице. Выйдя из дверей,
девушка сбежала по ступенькам и, не взглянув в сторону машины, в которой сидел
Андрей, пошла в противоположную сторону — видимо ждала, что он окликнет ее,
догонит на машине, уговорит сесть. Но Андрей не окликнул, не позвал. Смотрел
вслед удаляющейся девушке и не мог заставить себя произнести ни слова. Она
замедлила шаги, оглянулась, бросив через плечо взгляд на его
Волгу
.
Андрей не сдвинулся с места, пока девушка не скрылась за углом. Он
наверняка знал, что она наблюдает сейчас за ним из-за киоска или автобусной
остановки, но оставался на месте. Что-то мешало ему броситься вслед за
девушкой, неплохой в общем-то девушкой.
Возраст? — спросил себя Андрей.—
Неужели возраст? Не должно бы...
Он знал, ясно понимал, как сильно изменился
за последнее время. Суровее стал, молчаливее и спокойнее. И к себе относился
уже без прежнего трепета. Будь, что будет — так примерно можно было объяснить
его состояние.
Только теперь он понял слова китайца, который на каждом занятии напоминал
о спокойствии. И вот пришло спокойствие, но с налетом какого-то пренебрежения,
безразличия к самому себе. Да, Андрею стало не очень важно все, что с ним
происходит и произойдет. И тогда он понял, что стал сильнее. Дошло до него еще
одно — в любой схватке, кровавой или бескровной, он готов идти дальше, чем
другие, он готов идти до конца, что бы его не ожидало — смерть, кровь,
преступление... Противник это всегда чувствует, и, если у него нет такой
готовности, он уклоняется, он не может бросаться в схватку, зная, что не готов
к самому страшному.
А Андрей был готов.
И сейчас, вслушиваясь в себя, всматриваясь в себя, он осознавал перемены,
которые с ним произошли, и был доволен этими переменами. Он нравился себе
обновленным.
— А ты, наверное, думал, что уже навсегда от меня избавился? — распахнув
переднюю дверцу, сестричка упала на сиденье рядом с Андреем,— Признавайся!
— Признаюсь,— он скупо улыбнулся и понял, что ему стало легче оттого, что
девушка вернулась. Так лучше. Не для него, и не для нее — в мире от этого стало
спокойнее.— Тебе куда?
— В больницу, куда же еще! Только без этих петляний по городу, ладно?
— Как скажешь,— кивнул Андрей.
— Ох, чует мое сердце, ничего у нас с тобой не получится,— сказала
девушка, вскрывая пачку сигарет,— Угрюмый ты какой-то, насупленный.
— Не угрюмый, а сосредоточенный.
— На чем же тебя сосредоточило?
— На правилах дорожного движения... Еду, вот, и думаю — как бы довезти
тебя в целости и сохранности. Да еще и вовремя.
— Я не возражаю против некоторого опоздания. Начальство меня простит.
— За что?
— За все простит. А тебя?
— А меня выгонит,— Андрей и сам не заметил, как втянулся в разговор далеко
не легкомысленный, он понял вдруг, что ему откровенно предлагают уединиться
где-нибудь на часок-второй. И если у него есть, где уединиться, то все
остальные вопросы сняты. Подождет начальство, ничего с ним не случится.
— Трусоват ты, как я вижу.
— Это есть,— согласился Андрей, въезжая во двор больницы.— До скорой
встречи! — он и сам не заметил, как выскочили у него прощальные слова
Пафнутьева.
— Ха! — бросила Оля, захлопывая за собой дверцу машины. Не то презрительно
произнесла, не то с надеждой на то, что поумнеет он, повзрослеет, а может,
вынесла ему приговор. Андрей только хмыкнул про себя, его устраивали все
варианты, которые могли вместиться в этом
Ха!
Но был, все-таки был в их коротком разговоре или перебрехе, что более
верно, смысл куда более значительный, чем это могло показаться человеку
постороннему. Андрей получил толчок к действиям, на которые долго не решался.
Выехав со двора больницы, Андрей направил машину к дому, где жил старик
Чувыоров. Это был хороший дом, в центре города, и добираться до него было и
недолго, и несложно. Остановив машину за углом, Андрей, стараясь не
задерживаться во дворе, шагнул в подъезд, где жила подруга Нади Чувьюровой,
женщина, с которой он так неожиданно познакомился несколько дней назад. Он
решил не звонить, не предупреждать о своем приходе, чтобы избежать
неожиданностей — мало ли какие связки действуют в этом кругу — Бевзлин, Надя,
Света, амбалы...
Кроме того знал Андрей и то, что нужно сохранять повышенную осторожность,
Пафнутьев сказал открытым текстом — на него объявлена охота. Никогда не простит
Бевзлин мексиканского соуса в собственных штанах, набитой морды, оскверненного
мерседеса
. И успокоится он, лишь когда сможет послать Пафнутьеву руку Андрея
со свернутым кукишем из мертвых пальцев. Сколько бы не прошло времени, какие бы
не произошли события, но прощения Андрею не будет никогда. Никто так не унижал
Бевзлина, и пока он не расправится с Андреем, все вокруг будут посмеиваться за
его спиной. Только уничтожение, предельно жестокое уничтожение может
восстановить его достоинство.
Андрей остановился у двери, прислушиваясь к тому, что происходило в
квартире. Там стояла тишина. О том, что он мог появиться здесь, Бевзлин мог без
труда просчитать и оставить здесь на всякий случай пару амбалов.
— Ладно,— пробормотал Андрей.— Разберемся,
И нажал кнопку звонка.
В квартире раздался едва уловимый шорох. Потом Андрей увидел потускневший
глазок — его рассматривали с той стороны двери. Дверь открылась — на пороге
стояла Света.
— Вы? — прошептала она, побледнев.
— Да, это я,— сказал Андрей как ни в чем не бывало и шагнул в квартиру.—
Разрешите? — спросил он уже в прихожей.
— Да, конечно, проходите...— пролепетала совершенно потрясенная Света.
— Я некстати?
— Да, нет, нормально...
— Вы не одна в квартире?
— Одна.
— Тогда вообще все прекрасно,— Андрей мимоходом заглянул в ванную, на
кухню, в комнату.— Я ненадолго. Хорошо?
— Пожалуйста,— девушка стояла в домашнем халатике, прижав руки к груди,
нервно перебирая складки дрожащими пальцами.
— Вы, вроде как, не ждали меня? — усмехнулся Андрей.
— Не ждала,— Света в состоянии была произносить лишь односложные слова, на
большее у нее попросту не было сил.
— У меня есть немного времени?
— Совсем немного.
— Вы кого-то ждете?
— Да,— она молча показала рукой у себя над головой — дескать, жду кого-то
очень большого, громадного, сильного.
— Передайте, пожалуйста, Наде, что я буду ждать ее сегодня возле
универмага. У витрины с видеотехникой. В восемь часов вечера. Сможете?
— Постараюсь.
— Постарайтесь, пожалуйста, Света, ладно. У нее телефон на контроле, и я
не могу с ней связаться.
— Она не придет... Не сможет.
— Сможет и придет,— твердо сказал Андрей.— Сможет и придет.
— Вы же знаете... Это невозможно.
— Восемь часов вечера. Центральный универмаг. Витрина с видеотехникой. Я
буду ждать ее десять секунд. Каждая секунда сверх этих десяти опасна. Она это
знает, и я знаю. И вы знаете. И все у нас получится. Можете подойти вместе с
ней.
- Ни за что! — в ужасе прошептала Света, прижимая вздрагивающие руки к
груди.
— А и не надо за что-то... Сделайте это просто так, даром,— усмехнулся
Андрей.
— Все, уходите, я не желаю больше с вами разговаривать! — неожиданно резко
проговорила Света. Вытолкав Андрея на площадку и прикрыв за собой дверь, она
наклонилась к нему и прошептала: — Андрей, вы не знаете, что происходит... За
вами охотятся. Все охранники имеют ваш портрет, адрес, телефон... Знаете, как
прозвучал приказ Бевзлина?
Только живым! Мертвый он мне не нужен!
— Значит, у меня есть надежда! — воскликнул Андрей тоже шепотом.— Меня не
настигнет шальная пуля, не задавит машина, не пырнут ножом в толпе...
— Мне больше нечего вам сказать,— прошептала Света чуть слышно.— Извините.
— Больше и не надо говорить. Остальное скажите Наде. До скорой встречи! —
он коснулся рукой плеча девушки и, наклонившись, осторожно поцеловал ее в щеку.
— Вы просто не представляете,— проговорила она сквозь слезы,— вы просто не
представляете... Они не люди, Андреи... Это пришельцы какие-то...
— Разберемся,— Андрей подмигнул Свете и быстро сбежал по лестнице,
стараясь ступать по ступенькам бесшумно. Он уже знал, что чуть ли не треть
квартир в доме принадлежит
фокусникам
и удара можно ожидать чуть ли не из-за
каждой двери.
Но все обошлось. Машина стояла на месте, никто его не остановил, никто не
вызвал подозрений. Он выехал со двора и сразу же влился в поток машин. Только
на оживленной улице, окруженный со всех сторон несущимися машинами, зажатый ими
так, что невозможно было свернуть ни вправо, ни влево, Андрей почувствовал себя
в безопасности.
Андрей понимал, что поступает опрометчиво и рискованно. Наверное, он мог
бы отказаться от задуманного, но не хотел. Он наказал Бевзлина, ему удалось то,
что не удавалось никому, и Андрей решил, что может проделать это еще раз.
Однако была причина и более важная — он увидел Надю живой, и живой она ему
понравилась больше, чем на фотографии. Да, она выглядела испуганной и бледной,
в ней было что-то нездоровое — то ли сказывалась перенесенная болезнь, то ли
общение с такими людьми, как Бевзлин, накладывало отпечаток страданий. Но те
несколько слов, которыми они обменялись у загаженного тела Бевзлина, ее взгляд,
голос подсказали ему, что не подлая она, все-таки, не подлая. Она не стала
оправдываться, хотя вполне могла допустить, что, расправившись с Бев-злиным и
охранниками, он точно так же поступит и с ней. Надя сказала лишь, что он сам
виноват, а он и в самом деле виноват — нельзя было звонить в это логово из
прокуратуры. Он должен был сообразить, что
фокусники
постарались обеспечить
себя всей записывающей, прослушивающей, пронюхивающей техникой, которую только
можно было достать за деньги. А денег у них, похоже, достаточно.
Да, он оплошал и получил по ушам.
Во всем его плане было только одно слабое звено — Света. Если Света знает,
кто такие
фокусники
, то, вполне возможно, работает на них. Да, Света ее
подруга, да, они могут и пошептаться, и поделиться девичьими своими секретами,
но это вовсе не исключало того, что Света вначале поделится не с Надей, а с тем
же Бевзлиным.
— Ладно, где наша не пропадала,— усмехнулся Андрей и свернул на проспект.
Через несколько минут он был возле универмага. Остановившись в переулке, прошел
к витринам — он хотел еще раз осмотреть место встречи. Да, это будет явный,
вызывающий риск, единственное, что может его спасти, это предусмотрительность.
Все должно быть рассчитано до секунды. Амбалы Бевзлина, конечно, крутые ребята,
они ни перед чем не остановятся, но соображают медленно, туго соображают, в
этом Андрей уже убедился. У них не только на задницах наросли десятки
килограммов жира, у них и мозги жиром заплыли. Эти ребята годились, когда
требовалось запугать, надавить, прижать животом к стене, отодвинуть в сторону
престарелую вахтершу, пройти мощным малиновым строем в какую-нибудь контору,
которая отказывается платить дань... Но в уличных условиях, в толпе, среди
хлопающих дверей и визжащих от ужаса женщин... Здесь они вряд ли будут так же
сильны и убедительны.
Впрочем, Андрей остановился от внезапно пришедшей мысли — а может быть, у
Бевзлина для других дел есть другие исполнители? Нет, вряд ли, ведь и несколько
дней назад тоже были бы более уместны другие, ловкие, жесткие и натасканные.
И было еще одно обстоятельство, которое подогревало решимость Андрея найти
Надю — он понимал, что это важно для Пафнутьева. Поэтому ему предстоит не
просто рискованное свидание с красивой женщиной, которая приглянулась на
рекламе и в которую он, похоже, влюбился, это еще и оперативная работа...
Андрей медленно прошел вдоль витрин, постоял у той, где была выставлена
видеотехника. Тут всегда толпились люди, которые мечтали обо всех этих видиках,
камерах, телеках, в основном молодежь — парни с девушками, которые считали, что
настоящая счастливая, интересная жизнь у них начнется, когда они смогут
смотреть половые шалости негров с белыми, детей с животными, толстых с тонкими,
а без всего этого жизнь их представляет собой сплошное прозябание, жалкое,
унылое существование.
Еще раз пройдя вдоль всех витрин, Андрей вернулся к оставленной за углом
машине и, уже не отвлекаясь, направился в прокуратуру — Пафнутьев наверняка
выглядывает в окно: не приехал ли он, не вернулся ли с опасного задания по
перевозке младенца с места на место.
Пафнугьев вышел из прокуратуры, оглянулся по сторонам, с некоторых пор он
постоянно оглядывался — ему не нравилось установившееся вдруг затишье. Так не
бывает, так никогда не бывает, когда дело имеешь с хорошо организованной
бандой. Если тишина — запирай окна и двери, вызывай милицию, если, конечно,
удастся уговорить ее приехать спасать тебя, или же вообще высылай верного
человека за билетом на вокзал, в аэропорт.
И сматывайся, смывайся, линяй!
И лучше до обеда, чем после, лучше до того, как выпьешь чашку чаю, чем
после. Другими словами — немедленно в дверь, и сразу включай четвертую
скорость. Хватай случайную машину, в твою наверняка заложена бомба, добирайся
окраинными улицами, избегай тех, к которым привык, и мотай вместе с ближними
своими, иначе удар придется на них.
Вокруг Пафнутьева с некоторых пор наступила вполне осязаемая тишина. Он
чувствовал ее шкурой, и с каждым часом она угнетала его все больше. Резко
уменьшилось количество телефонных звонков — люди словно поняли, увидели его
обреченность. И посетителей стало меньше, и сослуживцы посматривали на него с
явным недоумением — дескать, неужели он еще жив?
Полностью уйти в подполье Пафнугьев мог.
Но не хотел.
Что-то его останавливало, может быть, сохранившаяся где-то в самых
отдаленных уголках души гордость — качество ныне странное, редкое, вызывающее у
окружающих неприятие, а то и откровенную ненависть. И это справедливо — гордый
человек непредсказуем, он подвергает опасности не только себя, но и окружающих.
Под ним взрываются гранаты, вокруг него вьются шальные пули и вертятся люди,
каждую минуту готовые на контрольный выстрел в голову.
Как-то к нему забрел Худолей. Вошел, потоптался у двери, не дождавшись,
пока Пафнугьев закончит телефонный разговор, сам сел к приставному столику.
— Паша,— сказал он, когда Пафнугьев положил трубку,— я на два слова...
Если не возражаешь.
— Валяй.
— Тут вот такое деликатное дело... Слухи разные ходят, люди впадают в
недоумение... Это тебя касается, Паша.
- Ну? - насторожился Пафнугьев.
— Говорят, снимают тебя,— Худолей поднял воспаленные глаза и посмотрел на
Пафнутьева.
— Так... Снимают меня, это я уяснил. А назначают кого?
— И об этом говорят, Паша. Якобы, человека подобрали. Опыт, правда, у него
не больно велик, но образование есть, юридическое образование, характер,
жизненная закалка... Понимание задач... Ты же знаешь, Паша, что понимание
задач, стоящих перед должностным лицом — это главное.
— Поддержка влиятельных людей? — подсказал Пафнутьев.
— Да, Паша, да.
— Откуда слухи?
— От Невродова. С той стороны ветер дует. Областная прокуратура.
— Кого же подобрали?
— Его фамилия Шанцев.
— Знаю такого.
— Кто он, Паша?
— Бандюга.
— Я так и знал,— Худолей поднялся.— Если понадобится, Паша, скажи... У
меня руки не всегда дрожат. Пришли времена, Паша, когда каждая контора должна
подумать о самообороне.
— У всех окон автоматчиков поставить? — усмехнулся Пафнутьев.
— А ты не смейся, Паша, до этого не так уж и далеко. Одно окно я готов на
себя взять. И я тебе обещаю, в мое окно никто не влезет.
— Ну ты даешь, Худолей!
— Паша, давно у тебя гости были? Давно у тебя по карманам шарили и
документы изымали? Давно я в бессознательном состоянии на этом полу валялся?
Это было совсем недавно. И будет опять. Лед сломан, почин сделан, брачная ночь
позади.
— Какая ночь? — переспросил Пафнутьев, не сразу поняв причудливую мысль
Худолея.
— Брачная,— твердо повторил тот.— Тебя не увезли в прошлый раз? Увезут в
следующий. Не я тебя спас, случай подвернулся, судьба уберегла.
— Шанцев — это человек Бевзлина,— сказал Пафнутьев.— Президент фирмы
Фокус
. Рука в холодильнике — его работа.
— У меня нет больше слов, Паша,— Хуцолей развел руки в стороны и,
повернувшись, побрел к двери.
Пафнутьев его не останавливал.
Странно, но разговор с Худолеем не столько насторожил его, сколько
успокоил. Если подобран человек, если этот человек Бевзлина, значит, снятие
его, Пафнугьева, и назначение Шанцева должно быть проделано с некоторой
служебной осмотрительностью, без трупа, без крови. Сначала пройдет быстрая,
короткая газетная подготовка. Десяток позорящих статей при нынешней свободной
прессе и наличии демократически мыслящих журналистов изготовить несложно, да и
обойдется не очень дорого. Потом несколько интервью с Шанцевым по телевидению,
его решительное заявление о необходимости жесткой борьбы с организованной
преступностью...
Ну, и так далее.
Пафнутьев не стал даже додумывать эту мысль — все здесь было очевидно и
многократно опробовано. Выйдя со двора прокуратуры на улицу, он остро глянул в
одну сторону, в другую и зашагал к своему дому. Но не успел пройти и сотни
метров, как возле него со скрежетом тормозов остановился старенький
жигуленок
. В первое мгновение Пафнутьев отшатнулся, рука его нырнула под
мышку, и, уже нащупав рукоятку пистолета, он узнал человека за рулем — это был
Халандовский.
— Садись, Паша,— сказал тот.— Быстрее!
Пафнутьев бухнулся на сиденье, захлопнул дверцу, и Халандовский тут же
рванул с места. Некоторое время он молчал, втискиваясь в плотный поток машин,
чтобы затеряться, раствориться и исчезнуть для того наблюдателя, который,
возможно, подсматривал за ним, следил и замышлял что-то поганое.
— Как понимать? — спросил Пафнутьев.
— Вот так и понимай. Слышал, у тебя были в гостях крутые ребята? — он
быстро глянул на Пафнугьева и тут же снова повернулся к дороге.
— Были.
— Выжил?
— С трудом.
— А после этого по улицам разгуливаешь? Не надо, Паша, с ними шутить. Они
не понимают шуток. Они смеются только после удачно сделанного выстрела. Вот
тогда они смеются весело и непосредственно. Как дети. Они и есть дети, только
больно уродливые какие-то, неудачные дети. Глупые, наивные, злобные. До
умопомрачения. В последнее время они понесли небольшой урон в живой силе и
теперь ищут человека, который бы взял вину на себя. Такого человека они нашли.
— Андрей?
— Нет, он не сможет оправдать их потери, хотя тоже обречен. Им нужна
фигура покрупнее, чтобы все вокруг раз и навсегда заткнулись и не путались у
них под ногами. Цель в этом, а не в том, чтобы свести счеты с каким-то
наглецом... А знаешь, город гудит в радостном возбуждении,— усмехнулся
Халандовский, сворачивая в какой-то неприметный переулок с выщебленным
асфальтом и ямами, залитыми мутной весенней водой.— Весь город, Паша, смеется
до упаду. Куда бы ни позвонил Бевзлин, на другом конце провода он слышит смех.
По телевидению показали его
мерседес
, полный говна, собранного со всего
города. Раньше он дал команду доставить к нему твоего Андрея живым или мертвым.
А после телепередачи, когда и его самого показали, какую-то старую запись
нашли, он прежний свой приказ отменил и дал другой — только живым.
— Мудрость военачальника заключается в том,— медленно проговорил
Пафнутьев,— чтобы не отдавать приказов, которые не могут быть выполнены.
— А Бевзлин и не отдает таких приказов. В этом смысле он достаточно мудрый
военачальник, Паша.
— Его настоящая фамилия Бевз,— несколько невпопад произнес Пафнутьев.
— Знаю,— кивнул Халандовский.
— Почему же молчал?
— Я узнал об этом чуть позже, чем ты. На несколько часов позже. В моем
кругу тоже налажена система оповещения, Паша.
Халандовский подъехал к краю дороги, почти прижавшись колесами к остаткам
бордюра, машину последний раз тряхнуло на залитой водой яме, и она
остановилась. Улица была совершенно пустынна, разве что изредка на мокром
тротуаре появлялась какая-нибудь старуха с сумкой и, не обращая ни на кого
внимания, семенила в магазин или же из магазина.
— Выпить хочешь? — спросил Халандовский таким тоном, будто сидел у себя
дома в низком кресле перед журнальным столиком и принимал дорогого гостя.
— Хочу,— кивнул Пафнутьев, глядя перед собой в мутное ветровое стекло,
пронзенное несколькими трещинами.— Почему машину в порядок не приведешь?
— Чтоб не угнали. Иногда я даже открытой ее оставляю — ни одна собака не
желает иметь такую машину. А за мотором я слежу. Это очень хорошая машина,
Паша. Ты не кати на нее бочку,— он достал из бардачка бутылку водки, как
заметил Пафнутьев, бутылка эта лишь пятнадцать минут назад вынута из
холодильника — она была влажной. С кряхтеньем запустив мохнатую руку в глубину
бардачка, Халандовский вынул что-то, завернутое в фольгу, и два хрустальных
стаканчика. Когда он развернул шелестящий металлом пакет, внутри оказались
тонко нарезанное мясо, пучок зелени, большой помидор и кружок домашней колбасы,
при виде которого Пафнутьев не смог сдержать восторженного стона.— Да, Паша,
да, знаю я твою слабость и потому позаботился. Ты ведь ощущаешь иногда мою
заботу?
— Очень явственно,— кивнул Пафнутьев.
Халандовский с хрустом свинтил пробку и разлил водку в стаканы, щедро
разлил, граммов по сто двадцать, как прикинул Пафнутьев.
— Это не мешает тебе вести машину?
— Такие машины не останавливают. Гаишники знают, кого останавливать. В
таких машинах ездят пенсионеры, ветераны, бывшие ударники труда, жертвы будущих
преступлений... Вперед, Паша... Будем живы! — Халандовский поднял стакан в
приветственном жесте, подмигнул Пафнутьеву громадным своим, черно-лукавым
взглядом и выпил. Пожевал травку, разломил помидор, одну половину сунул в рот,
вторую протянул Пафнутьеву.
— Говори, Аркаша... Чего там у тебя за новости? Не зря ведь ты похитил
меня средь бела дня, а? — рука Пафнутьева помимо его воли потянулась к кружку
домашней колбасы.
Халандовский снова наполнил стаканы, помолчал, глаза его подернулись
легким хмелем, заблестели, будто в него только что была впрыснута жизнь,
глубоко вздохнул.
— Тебя снимают, Паша? — прямо спросил он.
— По слухам, да.
— И ты знаешь, кого тянут?
—Да.
— Бевзлин не всем нашим ребятам нравится. Последнее время он слишком много
о себе понимает... Некоторые наши ребята им недовольны. А если нашим ребятам
по-настоящему кто-то не понравится...
— Считай, что я тоже им недоволен.
— О том, что он детишками торгует, ты знаешь?
— Знаю. И целыми, и по частям.
— На этом его связи с роддомом не ограничиваются.
— Что еще?
Халандовский взял свой стакан, некоторое время задумчиво его рассматривал,
потом как-то неприметно, буднично выпил, сунул в рот пучок зелени.
— Не знаю, насколько это важно для тебя, но... В роддоме он снимает
несколько комнат, нынче модно для поддержки штанов сдавать в аренду собственные
помещения состоятельным фирмам... Некоторые утверждают, что в этих комнатах
можно найти забавные вещи.
— Оружие?
— И оружие.
— Это интересно,— равнодушно проговорил Пафнутьев.
— Другими словами, это для тебя не новость? — чуть обиженно спросил
Халандовский.
— Новость, но не очень важная... Аркаша, у меня есть его отпечатки
пальцев, оставленные на трупе. А я не могу его взять, потому что он депутат.
Депутаты не лишат его неприкосновенности, потому что он всех их с потрохами
купил.
— В подвалах роддома может обнаружиться еще кое-что,— неуверенно
проговорил Халандовский.— И потом, если застать его там...
— Он там не бывает.
— Откуда ты знаешь?
— Это было бы неграмотно. А он ведет себя нагло, но грамотно. Понимаешь? В
роддомовском арсенале мы можем застать его водителя, но не более.
— Наши ребята им недовольны,— повторил Халандовский.
— Пусть наймут убийцу,— невозмутимо проговорил Пафнутьев, принимаясь за
холодную свинину.
— Пробовали. Он осторожный, как черт. Не смог парень к нему подобраться.
Долго охотился, но, в конце концов, вернул деньги. Все, до последнего доллара.
— И что же ваши ребята?
- Удвоили гонорар. Но парень отказался. Не мой, говорит, клиент. Все
правильно, Паша... Этот хмырь на бронированной машине въезжает в подвал дома,
специальным лифтом поднимается в свою контору... Такая же система у него дома.
Все эти хохмы, когда убийца поджидает клиента в подъезде дома... Для Бевзлина
это не подходит. Он не шастает по казино и ночным ресторанам,
девочек
к нему
доставляют тем же путем, каким он пользуется сам... Невозможно даже установить,
кто у него бывает...
— Живец нужен,— сказал Пафнутьев.
— Не понял?
— Большая рыба ловится на живца... Так мне сказал один человек. И я все
больше убеждаюсь, что он прав. Вези меня, Аркаша, обратно в прокуратуру. Я,
можно сказать, пообедал, мы с тобой прекрасно провели время... Поехали,—
вздохнул Пафнутьев.
— Подыскать живца? — осторожно спросил Ха-ландовский.
— Есть живец,— коротко ответил Пафнутьев и не стал пояснять, что он имеет
в виду.
Первый раз Андрей проехал мимо универмага без четверти восемь. Ничто не
насторожило его, не привлекло внимания. Машины в этом месте шли медленно, как
всегда здесь было оживленно и бестолково. Возле витрины с видеотехникой
толпились мальчики, постанывающие от восторга, девочки, постанывающие от
нестерпимой жажды увидеть запретные картинки, молча и сосредоточенно стояли в
сторонке дяденьки посолиднее.
Проехав мимо ряда машин, он не увидел ни
джипов
, ни
мерседесов
— это
его немного успокоило, но, с другой стороны, он понимал, что амбалы Бевзлина,
наученные горьким опытом, будут вести себя осторожнее.
Второй раз он проехал мимо универмага без пяти восемь. И опять все было
спокойно, опять ничто не привлекло его внимания.
И Андрей решился.
Когда до восьми оставалось меньше минуты, где-то секунд сорок, он подъехал
к тротуару, остановился, взглянул на часы. До восьми оставалось меньше десяти
секунд, но и этого времени было достаточно. Мотор он не выключал, ключи оставил
в замке зажигания. Переднюю дверцу тоже оставил открытой, но кнопку замка
опустил — достаточно будет с силой захлопнуть ее, и машина окажется запертой. И
левую дверцу он оставил приоткрытой. То есть все было сделано так, чтобы можно
было сорваться с места за три-пять секунд. Уже отходя от машины, Андрей
вспомнил еще об одном — включил магнитофон, чтобы не делать это потом, на
глазах у Нади. Если, конечно, она подойдет.
До восьми оставалось пять секунд. И Андрей решительно шагнул к витрине.
Быстро окинул взглядом всех, столпившихся у освещенного стекла, но Нади не
увидел. Не было ее и среди людей, стоящих чуть поодаль. Прошло уже секунд
пять-семь, пора было уходить, он сам ограничил время. Все еще глядя на толпу
зевак у витрины, Андрей попятился к своей машине. И вдруг почувствовал, что
кто-то взял его за локоть. Он резко обернулся, готовый к отпору, вырвал руку,
сделал шаг назад...
— Здравствуйте,— перед ним стояла Надя. В черном плаще под темным
зонтиком, она казалась неестественно бледной.
Не отвечая, Андрей взял ее под локоть, сделал два шага к машине. Бросив
женщину на сиденье, он тут же с силой захлопнул дверцу. Выскочить немедленно
Надя не могла, ей понадобилось бы время, чтобы найти кнопку замка, поддернуть
ее, распахнуть дверцу...
Машина тем временем уже мчалась в общем потоке. Андрей глянул в зеркало —
на дороге метались, бестолково размахивая руками, два амбала явно бевзлинского
набора —. громоздкие и растерянные. Несколько раз Андрей проскакивал на желтый
свет светофора и, оглядываясь назад, не видел, чтобы его кто-то преследовал.
Значит, оторвался, если преследователи и были. Он въехал в какой-то двор и
сделав круг, выскочил в арку с противоположной стороны, потом еще дважды
повторил этот же прием Оказавшись, наконец, уже в четвертом дворе, втиснулся в
длинный ряд машин и выключил мотор. Здесь найти его было невозможно, даже если
вся гаишная служба города бросится на поиски. К тому же, он изменил номера,
воспользовавшись старым своим испытанным приемом — изоляционной лентой, из
тройки сделав восьмерку, из единицы — семерку. И номер стал совершенно
неузнаваем.
Надя сидела молча, глядя прямо перед собой, и на губах ее играла еле
заметная улыбка — то ли забавляла ее вся эта история, то ли посмеивалась над
наивностью Андрея, решившего перехитрить самого могущественного человека в
городе.
— Опять с амбалами пришла? — спросил Андрей.
— Нет, на этот раз ты поступил осторожнее... Никто не знал, куда я иду.
— Кроме твоей подруги.
— Света? — Надя повернулась к Андрею, внимательно посмотрела на него.— Не
может быть.
— Когда мы отъехали, двое выскочили на дорогу,— заметил Андрей.— Они даже
пробежали несколько шагов вслед...
— Значит, им повезло,— улыбнулась Надя.— Если бы они тебя догнали, с ними
наверняка что-то случилось бы, а?
— Возможно.
— Ты знаешь, что у Бевзлина сейчас единственная цель в жизни?
— Какая?
— Снова с тобой встретиться. Ни о чем думать он не может. Похудел,
побледнел, перестал улыбаться, его уже не интересуют ни деньги, ни
девочки
.
— Ты тоже перестала его интересовать?
— Это произошло без твоих подвигов.
— Сама справилась?
— Все сложнее, Андрей, все гораздо сложнее, чем ты думаешь. А в общем, да,
я перестала его интересовать.
— Но он держит тебя при себе?
— Он держит меня при фирме,— поправила Надя.— Бевзлин не любит отпускать
людей. Или они продолжают служить ему, или он избавляется от них.
— Как это происходит?
— Есть много разных способов, но каждый раз он выбирает самый надежный.
Одного достаточно припугнуть, другому дать денег, третьего женить на своей
девушке, которая его уже не волнует.
— Тебя ждала именно эта судьба?
Надя достала из сумочки пачку сигарет, прикурила, чуть опустив стекло.
Выдвинув из дверцы пепельницу, она стряхнула туда пепел и некоторое время
молчала, глядя в ветровое стекло. Андрей сидел вполоборота к женщине — ему
представилась, наконец, возможность внимательно ее рассмотреть. Ничто не
разочаровало его, а он этого боялся. У нее были ровные белые зубы, сдержанная
улыбка, может быть, даже полуулыбка.
— Ты крутовато начал, Андрей,— сказала Надя и улыбнулась извиняюще, как бы
прося прощения за слова, которые собиралась произнести.— Не надо так...
Попридержи коней. Ты не знаешь той жизни, которая там протекает. Тебе немного
повезло, но ведь никакое везение не может продолжаться слишком долго. Оно
кончится, может быть, уже кончилось. Зачем ты привез меня сюда?
— Посмотреть, полюбоваться,— Андрей улыбнулся, сбитый с толку ее напором.
— Посмотрел?
— Да.
— Я могу идти?
— Можешь.
Теперь уже растерялась Надя. Она нервно докурила сигарету, выбросила ее в
щель окна, повернулась к Андрею.
— Зачем ты меня нашел? Зачем назначил встречу? Что происходит, можешь
сказать?
— Попытаюсь... При обыске у старика Чувьюрова...
— Это мой отец.
— Я знаю... Так вот, при обыске в его квартире мы нашли твою фотографию.
— С титьками? — усмехнулась Надя.
— Да, с ними. И я... В общем, я захотел тебя увидеть. Провел некоторые
оперативные меры... И вот, пожалуйста, ты сидишь в моей машине.
— Значит, ты тоже участвовал в обыске?
— Немного. На подхвате.
— А после этого отец умер в тюрьме,— Надя в упор посмотрела на Андрея.—
Значит, и ты принял небольшое участие в его добивании.
— Твой отец не умер. Его убили. В тюрьме.
— Нет,— упрямо повторила Надя,— он умер от разрыва сердца... Или, как
сейчас говорят... Инфаркт.
— Его сердце было проткнуто шилом. Вполне возможно, что это была
заточенная велосипедная спица — укол был очень глубоким. Сердце оказалось
пробитым насквозь.
Надя быстро взглянула на Андрея и снова вынула сигарету. Зажигалка в ее
пальцах вздрагивала, вздрагивал огонек, но, наконец, над сигареткой поднялся
дымок.
— Это совершенно точно?
— Есть акт вскрытия.
— Мне сказали, что с ним поработали ваши костоломы, все пытались выбить из
него какие-то страшные тайны... А после этого он умер на нарах от сердечного
приступа.
— С ним не работали никакие костоломы. Все было так, как я сказал. Скажи,
среди способов, которыми Бевзлин избавляется от ненужных или опасных людей...
Есть такой — удар иглой в сердце?
Надя медленно повернула голову к Андрею. Теперь она казалась еще более
растерянной.
— Да, такой случай был... Но там все произошло случайно, никто этого не
хотел...
— Кроме исполнителя,— поправил Андрей.— Только исполнитель знал, чего он
хочет.
— Его-то за что, Господи! — выбросив сигарету в окно, Надя закрыла лицо
руками.
Андреи прислушался к себе — он оставался настолько спокойным, что даже
устыдился своего спокойствия. Он рассматривал тонкие, длинные пальцы Нади,
ногти были не слишком длинными, но ухоженными, видимо, за руками женщина
следила постоянно. Браслет был явно золотой, хотя и тонкий, но с причудливой
вязью и с тем лимонным оттенком, который говорил о золоте очень высокой пробы.
Потом Андрей увидел, как сквозь пальцы просочилась слезинка, но и это нисколько
его не взволновало. Единственное, что он себе позволил, это осторожно положил
ладонь Наде на голову. Его движение означало лишь сочувствие и просьбу взять
себя в руки, ничего более.
— При обыске в его квартире мы нашли в холодильнике отрубленную руку,—
сказал Андрей.— Она лежала в морозильном отделении, завернутая в газету с
подсохшими пятнами крови.
— У него в холодильнике?! — забыв о слезах, о размазанной по щекам туши,
Надя уставилась на Андрея.— У него в холодильнике лежала человеческая рука?!
— Человеческая,— кивнул Андрей.— Наш эксперт потом нашел на ней
татуировку... Небольшой якорек... Между большим и указательным пальцами. И еще
в этой руке был обнаружен маленький осколочек. Наши ребята сделали вывод, что
человек этот участвовал в войне и имел отношение к морю.
— Спиридонов...— шепотом произнесла Надя.— Петр Иванович Спиридонов. Это
он...
— Сосед? — спросил Андрей.
— А ты откуда знаешь?
— У твоего отца многие соседи почему-то умирали... По разным причинам. Ты
этого не знала?
— Анатолий обещал отца не трогать.
— Анатолий — это кто?
— Бевзлин.
— Надо же,— удивился Андрей.— У него, оказывается, имя вполне
человеческое.
— У него и фамилия человеческая,— повысила голос Надя, почему-то ей
захотелось защитить Бевзлина.
— Нет,— твердо сказал Андрей.— Фамилия у него совершенно нечеловеческая.
Это уж точно. К тому же, еще и фальшивая. Настоящая его фамилия — Бевз. И очень
многие люди хотели бы с ним встретиться и поговорить. О многом они хотели бы с
ним поговорить. Что касается твоего отца... Бевзлин не мог его не тронуть по
той простой причине, что ваша квартира оставалась единственной на площадке,
которая не принадлежала твоему Толику. А сделай он на всей площадке одну
квартиру, ее цена подскочила бы очень сильно. Отдельный лифт, отдельная
площадка, бронированная дверь, автоматчики у входа, полная безопасность... Это
сейчас дорого стоит. Есть люди, которые готовы платить любые деньги за такие
квартиры.
— Он обещал не трогать отца,— повторила Надя, как заклинание.— Он обещал
мне это и дал слово.
— Бевзлин дал слово? — усмехнулся Андрей.
— Наверное, Анатолий не очень хороший человек, наверное, его можно назвать
плохим человеком, но слово свое он держит. И я прямо тебе об этом говорю. И
поэтому жизнь твоя в опасности.
— В мире кое-что изменилось, Надя. Жизнь Толика в неменьшей опасности.
Толик Бевзлин тоже пусть пораскинет умишком, тоже пусть поостережется.
— Откуда же ему грозит опасность?
— Он обидел очень крутого человека... Его зовут Пафнутьев Павел
Николаевич.
— Это тот самый прокурорский чиновник, который...
— Да, это он,— Андрей не позволил Наде произнести обидные для Пафнутьева
слова.
— Оставим это,— женщина устало махнула рукой.— Знаешь... Ты, конечно,
парень ничего так... И, возможно, в другой жизни у нас с тобой могло бы что-то
получиться... Но здесь, сейчас... Слишком многое стоит между нами. Слишком
многое, Андрей.
— А что между нами стоит?
- Если сказать одним словом... Бевзлин.
— А кто это? — спросил Андрей с серьезным видом.
— У меня такое чувство, что у тебя будет возможность познакомиться с ним
поближе.
— Я сам этого хочу!
— Да? — улыбнулась Надя.— Ладно, Андрей, оставим это... Знаешь, отвези
меня домой или хотя бы поближе к дому... Я плохо себя чувствую. Мне плохо,
Андрей...
— Что-то случилось?
—Да...
— Я могу помочь?
— Исключено.
— А я ведь и в самом деле могу помочь,— настаивал Андрей, почувствовав
колебание в голосе Нади.
Женщина посмотрела на него, но ничего, кроме усталости не было в ее
взгляде. Она помолчала, потом, видимо, решившись, вздохнула, закурила новую
сигарету, выдохнув дым наружу.
— У меня умер ребенок,— сказала она негромко.— Соврем недавно... Месяц еще
не прошел.
— Сколько было ребенку? — механически спросил Андрей, чтобы не молчать,
чтобы заполнить паузу, если не словами, то хотя бы звуками.
— Неделя,— сквозь слезы проговорила Надя.— Ему было около недели.
— А что с ним случилось?
— Что случается с детьми в первые часы после рождения? Этого никто не
знает, но время от времени дети почему-то умирают. Поэтому я сейчас не в самом
лучшем виде, не в самом лучшем расположении духа... Ты уж меня прости... В
другое время мы поговорили бы иначе... Не обижайся, ладно? — она беспомощно
улыбнулась сквозь слезы.
Так, наверное, бывает в жизни, так бывает со многими — человек вдруг
начинает ощущать, понимать, чувствовать гораздо больше обычного. То ли
проницательность его повышается, то ли обретает он способность улавливать из
пространства какие-то волны, несущие мысли, энергию боли и радости. И, получив
такой толчок, человек начинает осознавать то, мимо чего совсем недавно проходил
равнодушно, не видя, не слыша.
Что-то произошло в сознании Андрея, и все те разрозненные сведения,
которые он впитывал в последние дни, все, что услышал краем уха в кабинете
Пафнутьева, в логове Бевзлина, в больнице у Овсова, вдруг выстроилось в
какую-то зыбкую цепочку, дрожащую от внутреннего напряжения, пульсирующую так,
будто в ней билась живая кровь. Но как всегда бывает в подобных случаях,
человек не верит в прозрение, опасается не оправдать собственных надежд на себя
же... И невольно ищет хоть какое-нибудь подтверждение своему провидческому
мигу...
И пока Андрей молчал, охваченный непривычными, может быть, бесовскими
чувствами, Надя достала из сумочки и протянула ему небольшой снимок, сделанный
полароидом
, квадратик цветной бумаги. На снимке была изображена улыбающаяся
Надя и на руках у нее крошечный, отчаянно орущий младенец. Кто-то, видимо,
посетил Надю в роддоме, сделал снимок счастливой мамы и тут же вручил ей на
добрую и долгую память, не подозревая даже, что это первая и последняя
фотография только что родившегося человека. Андрей всмотрелся в фотографию,
глянул на Надю, опустил стекло, чтобы лучше видеть снимок, и снова всмотрелся в
сморщенное, как печеное яблоко, лицо ребенка.
— Твой ребенок... Девочка? — спросил он напряженным голосом.
— Да... А как ты узнал? Неужели по этому снимку можно определить — мальчик
или девочка?
— Почему-то подумалось,— Андрей опять взглянул на снимок.— Послушай, а что
это у нее между бровями? Грязь вроде какая-то, а?
— Родинка,— с улыбкой ответила Надя и тут же отвернулась.
— Так,— протянул Андрей почти попафнутьев-ски.— Так... А как это
произошло? Как она умерла?
— Ее унесли на ночь в инкубатор... Почему-то решили, что ей лучше
переночевать в инкубаторе, заподозрили что-то... А утром сообщили, что спасти
не удалось.
— Ты ее мертвой видела?
— Нет,— сказала Надя.— Мне сказали, что не положено. И потом, я была в
таком состоянии, что даже не хотелось... Наверное, это плохо, но не до того
было.
— Родинка, говоришь, между бровями?
— Поехали домой, Андрей. Я же сказала тебе... Мне плохо.
— А отец кто?
— Извини, но это уже не твое дело! — резковато ответила Надя.
— Бевзлин?
— Да! — неожиданно заорала Надя, глядя на Андрея бешеными от злости
глазами.
— Я так и думал,— сказал он спокойно.
— Это почему же ты так думал?
— Ты сама сказала... Что с некоторых пор он потерял к тебе интерес, но еще
не прогнал, а как прогонит, когда, за что — еще не знаешь. Но прогонит
обязательно.
— Теперь я убедилась, что ты и в самом деле работник прокуратуры! Если
даже водитель, которым ты представляешься, вот так рассуждает...
— А я не рассуждаю. Я слушаю. И вина моя только в том лишь, что я слышу
тебя.
— Но при этом еще делаешь какие-то выводы!
— Живой человек...— усмехнулся Андрей.— Извини.
— Все ясно,— Надя откинулась на спинку сиденья и скрестила руки на груди.
В позе ее были и вызов, и оскорбленность, и беззащитность.— Поехали, Андрей.
Хватит. Я сыта сегодняшним вечером.
— Поехали,— он с трудом протиснулся между машинами, стоявшими по обе
стороны проезда, поколесил по двору и выбрался, наконец, на улицу. Не спрашивая
у Нади, куда надо ехать, Андрей вел машину медленнее, чем позволяли условия,
машине словно передалось его раздумчивое состояние.
— Ты всегда так ездишь? — спросила Надя, и в ее голосе прозвучало
раздражение. Она, похоже, устала за этот вечер, какая-то взвинченность повисла
в воздухе, с трудом сдерживаемое недовольство друг другом.
— Всегда,— ответил Андрей.— Когда везу особо опасный груз.
— Это я — опасный груз?
— Конечно.
— В чем же моя опасность?
— Связи у тебя чреватые... Знакомства еще те...
— Вообще-то да,— Надя опять закурила.
— Много куришь,— заметил Андрей.
— Жизнь вынуждает. А куда мы, вообще-то, едем?
— Да так, в одно место.
— Там не опасно?
— Тебе нигде не опасно. Кроме места работы.
— Андрей, куда мы едем? — уже требовательно, с беспокойством спросила
Надя.
— Уже приехали...— проговорил Андрей ворчливо и свернул во двор, каких
были тысячи в городе — три пятиэтажных дома ограничивали заросшее кленовыми
зарослями небольшое пространство, в центре которого располагался небольшой
пятачок, где можно было посидеть на скамейке и подождать, пока твоя собака
погадит где-нибудь в сторонке, пока твое дите натешится в песочнице, пока твоя
жена закончит стирку и из квартиры выветрится вонь распаренного белья.
— Я не выйду из машины,— твердо сказал Надя, с тревогой всматриваясь в
темные заросли, сквозь которые кое-где просвечивали окна.
— Разберемся,— спокойно сказал Андрей, выходя из машины и запирая дверцу.
Потом обошел вокруг капота и открыл дверцу, предлагая Наде выйти,— Ты выйдешь,
потому что это очень важно.
— Для кого?
— Для тебя.
— А если не выйду?
— Я вытащу тебя силой. И никто мне не помешает. И мне действительно никто
не сможет помешать, ты это знаешь.
— Да, имела удовольствие убедиться! — сказала Надя с вызовом, но все-таки
вышла из машины.— Скажи хотя бы, где мы находимся?
— Это неважно. Пошли,— он взял женщину под локоть, и она почувствовала
такую силу в его руке, возражать которой не было никакого смысла.
— Андрей, я боюсь,— умоляюще сказала Надя.
— Не стоит,— твердо сказал он.
— Ты не сделаешь мне ничего плохого?
— Пошли-пошли! Не дрейфь.
Андрей ввел Надю в полутемный подъезд, пропахший кошачьей и человечьей
мочой, не выпуская локтя, провел ее на третий этаж и позвонил. Здесь было
сумрачно, грязновато, но другие подъезды в городе были такие же, поэтому
неудобства почти не замечались. В дверной глазок их долго рассматривали, но,
наконец, Андрея узнали. Щелкнули замки, и тяжелая, стальная дверь, обтянутая
коричневым дерматином, открылась. На пороге стояла пожилая женщина в белом
халате.
— Здравствуйте,— сказал Андрей.— Я был у вас сегодня... Помните, ребенка
привозил? Меня зовут Андрей. Мы были с девушкой...
— Помню-помню, проходите,— женщина пропустила Андрея и Надю в квартиру и
тщательно заперла за ними несколько замков.— Вы разденетесь?
- Да, лучше раздеться,— Андрей сбросил с себя куртку, взял у Нади ее
черный плащ, повесил все на вешалку здесь же, в коридоре.— Как поживает наш
ребеночек? — спросил он, выходя на освещенное пространство.
— В порядке ребеночек,— улыбнулась женщина устало, день, видимо, был у нее
достаточно хлопотный.— Садитесь, и я присяду,— сказала она, проходя в комнату.—
Ноги уже не держат к вечеру.
— А взглянуть на ребеночка можно? — спросил Андрей, нервно передернув
плечами. Сейчас может произойти нечто такое, что, возможно, перевернет многие
события последних дней. Или же его прозрение, его догадка подтвердятся, или же
придется пережить тяжелый конфуз и оправдываться, объясняться и беспомощно
разводить руками.
— Спит ваш ребеночек, спит сладким сном.
— А мы и не будем его будить.
— Да? — женщина внимательно посмотрела на напряженно замершего Андрея, на
бледную Надю — ничего не понимая, она лишь молча переводила взгляд то на
Андрея, то на женщину. Странный разговор о каком-то ребеночке, темный двор,
женщина в белом халате за бронированной дверью, нервная улыбка Андрея — во всем
этом было смутное значение, что-то тревожное, касающееся ее, Нади.— Хорошо,—
сказала женщина, но в голосе ее оставалось сомнение.— Вы что... Оба хотите
посмотреть?
— Да, если вы не возражаете.
— Хорошо,— повторила женщина, не двигаясь с места...— Может быть, сюда
принести ребенка?
— Если это удобно,— согласился Андрей.
— Хорошо... Я принесу сюда.
Она поднялась, прошла ко второй комнате, постояла, опустив голову,
оглянулась на Андрея и Надю, пожала округлыми плечами, как бы снимая с себя
ответственность. Просьба Андрея была не совсем обычной, и время было позднее, и
Надя вела себя странно, явно не понимая, где находится, зачем, что вообще
происходит. Но, в конце концов, женщина вошла в комнату — там было почти темно,
только маленькая лампочка торшера создавала полумрак. Выйдя через минуту со
свертком в руках, женщина приблизилась к столу, присела на стул, откинула с
лица ребенка кружевной треугольник.
— Я что-то должна делать? — нервно спросила Надя. Она машинально достала
сигареты, но тут же снова сунула их в сумочку.— Андрей, я ничего не понимаю!
— Посмотри на ребенка,— сказал он.— Это, между прочим, девочка. Подойди и
посмотри,— сказал он уже раздраженно, видя, что Надя все еще чего-то
опасается.— Подойди и посмотри. Это совсем недалеко и совсем нетрудно. Ты даже
не успеешь вспотеть от этой работы,— жестковато добавил он, исподлобья глядя на
Надю.
Надя поднялась, обошла вокруг стула, на котором сидел Андрей, и
приблизилась к женщине с ребенком. Некоторое время она смотрела на сморщенное
личико все с тем же выражением непонимания, даже неприятия. Но вот что-то
вздрогнуло в ее лице, оно напряглось. Склонившись ближе к ребенку, она
всматривалась в каждую складку, морщинку, и, наконец, глаза ее сошлись на еле
заметной темной точке между бровями. Надя побледнела, сделала шаг назад и
вдруг, вся обмякнув, опрокинулась на ковер.
— Все,— сказал Андрей.— Хватит. Хорошего понемножку. Отнесите ребенка,
займемся мамашей.— Попросив женщину открыть ему дверь, Андрей поднял
бесчувственную Надю и снес на первый этаж. Без спешки, но и не медля, он усадил
ее в машину на прежнее место, осторожно выбрался со двора и, промчавшись минут
за десять в другой конец города, въехал точно в такой же двор. Остановившись у
похожего подъезда, он опустил стекло со стороны Нади, скрестил руки на груди и
откинулся на спинку сиденья.
Надя пришла в себя минут через пять. Вначале она открыла глаза, некоторое
время пыталась понять, где она, что с ней, потом порывисто распрямилась,
повернулась к Андрею.
Тот молча смотрел на ветровое стекло, залитое дождевыми потеками. Капли на
стекле искрились, отражали окна домов, уличные фонари.
— Что это было? — спросила Надя.
— Ты о чем?
— Я потеряла сознание... Извини, пожалуйста. Мне стало плохо.
— Пустяки, не обращай внимания. Это бывает со многими.
— Я не помню, как снова оказалась в машине.
— Просто я взял тебя на руки и вынес. И ты сразу пришла в себя.
— Я снова хочу подняться... Давай поднимемся в ту квартиру, а, Андрей!
— Это невозможно.
— Почему?
— Все боятся твоего Бевза.
— Это была моя дочка?
— Нет, это ты мне скажи!
— Мне кажется, да... Но я не уверена... Эта родинка между бровями... И
потом возраст... Ведь и возраст совпадает... Как девочка там оказалась?
— Это мой шеф, Пафнутьев Павел Николаевич, выменял ее у одного хмыря за
три бутылки водки.
— Какой ужас! Но ведь она умерла!
— Ты видела ее мертвой?
— Нет.
— Кто тебе сказал, что она умерла?
— В роддоме сказали... Я уже не помню, кто...
— Кто отец ребенка?
— Мы с тобой уже говорили об этом,
— Повторим. Кто отец?
— Бевзлин.
— Кто спонсор роддома? Кто принес тебе первые утешения и соболезнования?
Кто попытался скрасить твои первые печальные дни? Он тебя никуда не отправлял
на недельку-другую в себя придти?
— Почему ты так решил? — беспомощно спросила Надя. .
— У тебя загар совсем даже не мартовский. У тебя августовский загар. Где
сейчас август, Надя? Канары? Кипр? Хургада? Ну? Скажи, пожалуйста.
— В Хургаде сейчас август, Андрей.
— Поскупился Бевзлин, он мог бы и на Канары отправить.
— Я слышала объявления по телевидению о том, что какой-то пьяница продавал
девочку возле универмага... Значит, это была моя дочь... А я даже не
откликнулась.
— Все было сделано для того, чтобы ты не откликнулась.
— Но это и его дочь... Как он мог?
— Что мог? Если он торгует детишками, если распродает их и целыми, и по
частям, в виде выжимок и отдельных органов... Он, скорее всего, подумал, что
пусть, дескать, она выносит, как положено, родит, как положено, а он уж
распорядится ребенком по своему усмотрению. Девочки, тем более хорошо
выношенные и нормально рожденные от трезвых родителей, ценятся очень высоко.
— Не верю. Этого не может быть. Бевзлин сволочь, но не настолько.
— Надя, ты знаешь, что он сделал с мужиком, который у него украл товар, то
есть твою дочку? Зажал голову в тиски и медленно-медленно давил эту несчастную
голову, пока из нее не потекли пьяные мозги. Ты сама говоришь, что у вас
испортились отношения. А зачем ему сложности, ребенок, какая-то девица... Ведь
он знал, в тебе завелся ребенок? Знал. Ты ему об этом давно сказала?
— Сразу.
— Он не склонял к аборту?
— Нет.
— Тебе что-нибудь непонятно?
— Я не могу поверить, что все это так.
— А что нужно, чтобы ты поверила? Для большей достоверности ты хочешь
родить от него мальчика и посмотреть, за сколько бутылок водки его будут
продавать на местном базаре?
— Я его убью,— тихо, почти неслышно, одними губами проговорила Надя.
— Вот это уже разговор,— одобрил Андрей.— Твоя девочка была приготовлена к
отправке в невероятно гуманную европейскую страну, куда именно, не знаю. В
девочку ввели какую-то заразу, и она несколько суток не могла проснуться.
— Боже! — простонала Надя сквозь зубы.
— Последнюю неделю она провела в реанимации. Ее вытащил с того света один
хороший человек, когда-нибудь я тебя с ним познакомлю. Он ничего мужик,
пафнутьевский приятель.
— Я его убью,— повторила Надя, и Андрей понял, что она не слышала ничего,
что он говорил.— Сама убью. Никому не позволю это сделать. Он мой. Понял? — она
резко повернулась к нему, и Андрей в свете фонаря еще раз убедился, что
все-таки она красива. Надя, не мигая, смотрела на Андрея широко раскрытыми
глазами, и они были до самых краев полны ненавистью.— Не вздумай с ним
что-нибудь сделать. Понял?!
— Посмотрим,— неопределенно проговорил Андрей.
— Я не буду повторять все его слова, обещания, заверения, не буду
перечислять его подарки. Но все это придает его подлости такой чудовищный
смысл, что только я, только я могу вынести приговор и исполнить его.
— Ты меня извини, Надя,— Андрей помялся,— но мне кажется, что не следует
тебе этим заниматься. Тебя нет в его поле зрения уже несколько часов. И он
понимает, что это означает. Теперь он и близко не подпустит тебя к себе.
Знаешь, японские камикадзе набивали самолеты взрывчаткой и пикировали на
американские корабли, но не могли пробиться сквозь стену заградительного огня.
Ты сейчас напоминаешь этого отчаянного японца в самолете, напичканном
взрывчаткой... Тебе не пробиться сквозь стену заградительного огня.
Надя помолчала, включила дворники, и они двумя взмахами сняли с ветрового
стекла сверкающие капли дождя. Дождь и сейчас еще барабанил по крыше, первый
весенний теплый дождь, который смоет остатки снега, сугробов, смоет остатки
зимы с улиц города.
— А ведь это не тот подъезд,— сказала вдруг Надя.— Мы не здесь были, когда
ты повел меня к той женщине в белом халате. Ты привез меня в другое место,
Андрей.
— Конечно.
— Зачем?
— Мне бы не хотелось, чтобы ты знала, где девочка.
— Почему?
— Я не был уверен, что ты не захочешь сообщить этот адрес Бевзлину.
— Ты считаешь меня идиоткой?
— Я не знал, как ты воспримешь мой маленький сюрприз,— улыбнулся Андрей.—
Но не переживай. Ты увидишь ее, как только пожелаешь.
— Я его убью. Вот увидишь, все газеты об этом сообщат.
— Решение правильное, но поспешное. Есть опасность того, что он убьет тебя
раньше. Ты уже не союзник ему, сейчас ты улика. Самое большее, что ты сможешь
сделать, чтобы уничтожить Бевзлина, это остаться живой.
— Ты и в самом деле думаешь, что мне что-то угрожает?
— Я в этом уверен. И ты тоже. И не надо пудрить мне мозги. И себе тоже.
Надя положила прохладную ладонь на горячую руку Андрея и легонько
похлопала по ней, не переживай, дескать, я смогу за себя постоять.
Увидев появившуюся в дверях Надю, Бевзлин вскочил, выбежал из-за своего
стола и бросился навстречу с распростертыми объятиями. На лице его играла
счастливая улыбка, глаза сверкали радостно и озорно, белые зубы блестели и
вызывали нестерпимое желание улыбнуться в ответ.
И Надя улыбнулась, прижалась к груди Бевзлина, на глазах ее невольно
выступили слезы.
— Неужели нашлась! — воскликнул Бевзлин.— Неужели цела и здорова?!
— Жива, Толик, жива,— сказала Надя и, отстранившись, посмотрела на него
ясными глазами.
— Куда же ты пропала? Я обзвонился, обыскался, изрыдался!
— Меня похитили,— Надя пожала плечами, как бы говоря, что Бевзлин и сам
мог бы догадаться, нечего спрашивать о таких очевидных пустяках.
— Кто? — улыбка сползла с его лица.— Неужели он?
— Да, Толик, да. Твой лучший друг — ассенизатор.
— Я же приставил к тебе двух ребят!
— Твои ребята — дебилы. Я не ругаю их, нет, не обзываю. По отношению к ним
это просто медицинское определение. Они дебилы, Толик. Этот тип запихнул меня в
машину, захлопнул дверцу и уехал.
— А дебилы? — мрачно спросил Бевзлин.
— Они выбежали на дорогу и долго, старательно махали руками. И кричали.
Что-то очень громкое и гневное. Я слышала их крики, пока Андрей не повернул за
угол.
— Его зовут Андрей? — Бевзлин посмотрел на Надю исподлобья, будто хотел в
ее словах услышать нечто большее, о чем она сказать не хотела.
— Ты и раньше это знал,— Надя опустилась в кресло у журнального столика,
вынула из сумочки пачку сигарет, закурила.
Бевзлин молча прошел за свой стол, отодвинул от себя телефон, попробовал
вчитаться в какую-то бумагу, но отодвинул и ее. Нервно постучал пальцами по
столу, не выдержав, подошел к Наде и сел рядом, в соседнее кресло.
— Куда он тебя повез? Ты выглядишь бледной...
— Мало бываю на свежем воздухе,— Надя услышала только последние слова
Бевзлина.
— Я спросил, куда он тебя повез?
— Не надо об этом, Толик. Мой рассказ не доставит тебе много радости. Мне
кажется, кое-что тебя даже огорчит. Хотя мы с тобой немного разошлись, ты ко
мне охладел, и я к тебе тоже, хотя у тебя появилась девочка не в пример моложе
и краше меня, и ты постоянно именно с ней находишься на связи, на горячей линии
связи... Я не буду говорить тебе об этой ночи. Это тебя огорчит.
— Неужели он и здесь успел? — проговорил Бев-злин каким-то мертвым
голосом.
— Успел, Толик, успел. И здесь тоже. Беспризорную девочку кто угодно может
обидеть, беспризорная девочка к любому плечу прислонится... И ее трудно винить
за это, Толик.
— Он знал о наших с тобой отношениях?
— Не знал, но теперь знает. Я сама рассказала ему об этом. Правда, не
сказала, что все это в прошлом, я заверила его, что наши лучшие дни с тобой —
это нынешние дни. Ты не обижаешься на меня за это?
— И что же он?
— Мне показалось, что после этого он воспылал ко мне какими-то чуть ли не
исступленными чувствами.
— Когда ты ушла от него?
— Как только он меня отпустил, так я сразу и ушла. Было уже утро.
— Значит, ты говоришь,— медленно протянул Бевзлин,— что когда он узнал,
что ты... что ты моя женщина... Это его не остановило?
— Остановило?! — расхохоталась Надя.— Ты спрашиваешь, не остановило ли? Да
он после этих моих слов озверел от счастья!
— Да, ты выглядишь бледновато,— произнес Бевзлин, думая о чем-то своем.
— Ночной образ жизни,— усмехнулась Надя.— Мало бываю на солнце. Мало дышу
свежим воздухом.
— И ты пришла, чтобы рассказать мне обо всем этом? О том, с кем и как ты
проводишь ночи, кто звереет в твоих объятиях от счастья? Ты для этого пришла?
— Я не должна была тебе всего этого рассказывать? Ты же сам спрашивал!
— Да нет, все правильно... Все правильно, Надя... Извини, меня занесло.
Когда ты сказала о том, что он начал звереть... Я, кажется, тоже немного
озверел.
— Может быть, ты ко мне еще что-то питаешь? И душа твоя трепещет при
звуках моего голоса?
— Не надо, Надя, так шутить. Этим не шутят. Тем более со мной. Я тебе
обещаю, Надя, что он в твоем обществе, вернее, в твоем присутствии еще не раз
озвереет. И заверяю тебя — не от счастья.
— Увы, он счастия не ищет,— проговорила Надя нараспев.
— Что же он ищет?
— И не от счастия бежит.
— Ага... Понял. После такой ночи на стихи потянуло, да? — Бевзлин
сощурился, кожа на его лице натянулась так, что даже зубы показались, но это
была не улыбка, он ощерился, как это делают собаки перед отчаянным броском.
— Ладно, Толик, хватит глазками играть... Пора поговорить о деле,—
суховато произнесла Надя, как бы забыв обо всем, что было только что сказано.
— Я его найду,— прошептал Бевзлин.— Я его найду на противоположном конце
земного шара!
— Не надо. Во-первых, потому что у шара нет конца, он круглый, шар-то, ты
знал?
— И у твоего Андрея очень скоро не будет конца. Я заставлю его проглотить
собственный член у тебя на глазах!
— А я-то при чем здесь?
— А ты здесь и ни при чем! Это представление будет для него.
— Ладно, Топик, хватит. Поговорим о деле. Тебе не придется огибать землю в
поисках обидчика, он здесь, в городе, в пяти минутах ходьбы. Примерно в пяти
минутах ходьбы. Через два дня у меня с ним встреча. Любовное свидание, если
хочешь. Тебе это интересно?
— Надька! — Бевзлин вскочил, обежал вокруг журнального столика, присел на
колени перед женщиной и смотрел на нее такими радостно-влюбленными глазами,
будто она наконец-то согласилась подарить ему неземное наслаждение, в котором
долго отказывала.— И ты мне его сдашь?
— Конечно! — Надя запустила пальцы в волосы Бевзлина и легонько потрепала
их.— Если ты не будешь сдавать меня каждому встречному-поперечному.
— Я буду просто уничтожать каждого, кто приблизится к тебе на расстояние
меньше десяти метров.
— Это меня вполне устраивает.
— Где у вас встреча?
— У него дома. Как обычно,— улыбнулась Надя.
— Не шути! — строго сказал Бевзлин.— Мне плохо от таких шуток, Надя. Где
он живет?
— Не знаю, не запомнила... Где-то рядом... Он встретит меня на улице.
— Отлично! — воскликнул Бевзлин.— Если он похитил тебя, почему бы нам не
похитить его? Это будет даже справедливо, как ты считаешь?
— Я считаю очень хорошо,— серьезно произнесла Надя.— И всегда хорошо
считала, ты это знаешь. Сейчас вот я иду тебе навстречу в самом заветном твоем
желании, в самом сильном стремлении — наказать ассенизатора. И надеюсь на
взаимность,— Надя в упор посмотрела на Бевзлина.
— Неслабо, нехило! — смеясь воскликнул Бевзлин. И поняла Надя,
почувствовала — надсадно рассмеялся Бевзлин, неискренне. И в чем дело, поняла —
не хочет он взаимности и с расплатой не будет торопиться.
— Насчет взаимности,— сказала она,— успокойся, пожалуйста, я имею в виду
совсем не ту взаимность, о которой ты подумал. Я тебе помогу, но и ты мне
поможешь.
— Чего же ты хочешь?
— Это в твоей власти, это не потребует от тебя больших денег, усилий, не
потребует никаких жертв... Так, немного великодушия... Найдется для меня
немного великодушия?
— Я всегда хорошо к тебе относился,— произнес Бевзлин с некоторой
вымученностью.
— И в будущем готов быть не менее...
— Готов,— Бевзлин посерьезнел.— Так чего же ты хочешь?
— Я даю тебе прекрасную возможность проявить свое могущество, талант,
силу, превосходство над всей этой шелупонью, которая тебя окружает...
— Так что же?! — потеряв терпение, закричал Бевзлин.
— Что бы ни случилось, ты оставишь меня в живых.
Бевзлин вскинул брови и некоторое время молча рассматривал Надю. На лице
его играла привычная улыбка, но он был озадачен, он не ожидал столь скромной и
столь дерзкой просьбы.
— Разве у тебя есть основания думать, что я...
— Да! — перебила его Надя.
— И для тебя имеет значение то, что я сейчас отвечу?
—Да.
— Хорошо... Я обещаю, что не причиню тебе ни малейшего вреда. Ты можешь
оставаться в моей фирме, можешь уходить... Ты свободна. Нас слишком многое
связывает, чтобы...
— Ладно,— Надя поднялась.— Договорились. Я сообщу, когда буду что-то
знать. Когда мы с ним встретимся, где, зачем...
— Зачем — я догадываюсь,— улыбнулся Бевзлин.— Но постараюсь вмешаться.
— Не оплошай! А то до сих пор у тебя случались срывы с этим парнем,
досадные срывы, Толик! — Надя поцеловала Бевзлина в щеку и, махнув рукой уже от
двери, вышла из кабинета.
Бевзлин проводил ее улыбчивым взглядом и, лишь когда дверь за женщиной
закрылась, сделался озабоченным. Прошелся по кабинету, легкий, стремительный,
молодой, остановился на секунду у громадного окна, окинул взглядом
простирающийся внизу город, снова пересек по диагонали весь кабинет и, наконец,
смог сесть за стол. Потерев тонкими пальцами виски, он похрустел теми же
пальцами, как бы переламывая их, и с облегчением откинулся на спинку стула.
— Все ясно,— проговорил он.— Будет денег просить. Ну, что ж, пусть просит.
Пообещаю. А если станет плохо себя вести, обещать перестану.
Странный телефонный звонок прозвучал вечером в кабинете Пафнутьева.
Рабочий день закончился, наступили ранние весенние сумерки, в раскрытую
форточку стекал прохладный воздух. Откинувшись на широкую спинку скрипучего
своего кресла и закрыв глаза, Пафнутьев пытался лицом ловить свежие потоки
воздуха, улыбаясь расслабленно и благодушно. Еще один день окончился, он выжил,
только что Вика сообщила по телефону, что зажарила на сковородке кусок мяса
размером в две ладони и ждет его с нетерпением.
В этот момент и раздался резковатый в комнатных сумерках звонок. Пафнутьев
уже не ждал никаких вестей, и сердце его сразу отозвалось несколькими тяжкими
ударами — не к добру звонок. По каким-то ему самому неведомым признакам он
всегда знал заранее, будет ли разговор приятный или же нервный, тревожный.
— Да! — сказал он в трубку.— Слушаю.
— Павел Николаевич? — голос был знакомый, но Пафнутьев никак не мог
вспомнить — кто же это? Но телефонный гость сам назвался.— Невродов тебя
беспокоит, на ночь глядя. Не возражаешь?
— Всегда рад! — как можно приветливее отозвался Пафнутьев. Но понял,
догадался, почувствовал — тяжелый будет разговор, не звонят областные прокуроры
в такое время, чтобы сообщить нечто радостное не звонят, чтобы спросить о
самочувствии или поздравить с днем свадьбы. Другие у них поводы, другие задачи
и требования.
— Как жив-здоров? — продолжал спрашивать Невродов, оттягивая главное, ради
чего он и позвонил.
— Очень хорошо! — не сбавляя темпа, отрапортовал Пафнутьев.
— Судя по твоему тону, тебя и сновидения посещают самые счастливые,
добрые, полные радостных предзнаменований, а, Павел Николаевич?
— Мне снятся большие ласковые собаки, они лижут меня своими розовыми,
влажными, горячими языками, трутся об меня своими мордами и по-кошачьи
мурлыкают мне прямо в ухо.
— А мне снятся пауки, лягушки, змеи и прочая нечисть,— грустно поделился
прокурор.
— Что-нибудь съел и, наверное, плохое? — предположил Пафнутьев.
— Ладно, Павел Николаевич... Мое меню обсуждать не будем. И без того есть,
о чем поговорить... Один человек был у меня недавно... О том, о сем поговорили.
Ничего так, парень, башковитый. И дела умеет делать, и законы соблюдает, и
налоги платит исправно.
Эти слова никак не вписывались в облик Невродова. У прокурора должен быть
обвинительский уклон в словах, мыслях, поступках. Такая у него работа, за это
он деньги получает. А тут прямо адвокат, а не прокурор. Не должен он хвалить
человека вот так взахлеб, не станет ради этого звонить старому своему соратнику
Пафнутьеву. Если же он это делает, значит, есть у него для этого причина, а
причина может быть только одна...
— Он у тебя сейчас сидит? — прямо спросил Пафнутьев.
— Да,— замявшись, ответил Невродов.
— Меня не слышит?
— Нет. Кстати, он знает тебя, хорошего о тебе мнения... Бевзлин его
фамилия. Слышал?
— Приходилось.
— Жалуется Анатолий Матвеевич, нехорошо ты себя ведешь. Обижаешь. И
сотрудники твои ведут себя неуважительно по отношению к Анатолию Матвеевичу.
— Виноват,— сказал Пафнутьев.— Я уже провел с ними работу, одного даже
уволил.
— Уволил? — удивился Невродов, явно не для Пафнутьева, для Бевзлина,
который сидел в его кабинете, было предназначено это восклицание. Пафнутьев
хорошо представил себе, как тот развалился в кресле, забросив ногу на ногу, как
радостно улыбается и как молодо лучатся его глаза.
— Да! Я не намерен работать с людьми, которые не умеют прилично себя
вести! — продолжал Пафнутьев угодливо и усердно.
— Правильно, от таких надо избавляться! — подыграл ему Невродов. Но в
голосе его оставалось беспокойство, может быть, зависимость — такие нотки в
разговоре Пафнутьев чувствовал остро и безошибочно. Юлил Невродов, это было
совершенно очевидно. Но когда перед тобой юлит большой человек, это чревато.
Опасно держать слона за хвост, даже когда он удирает от тебя сломя голову. И
Невродов недолго будет юлить, спохватится, вспомнит, кто он, как называется его
должность, и голос его окрепнет, зазвенит в нем металл, гневно и яростно. Но
пока, похоже, до этого дело не дошло.— Павел Николаевич,— проговорил Невродов
несколько смущенно.— Анатолий Матвеевич уважаемый человек, его знают в нашем
городе давно и с самой лучшей стороны...
— Брать его пора,— ответил Пафнутьев, отбросив все дипломатические
обороты.
— Ни в коем случае!
— Он оставил следы на трупе.
— Сейчас это не имеет слишком большого значения. Дошли слухи, что ты
плетешь вокруг него свои сети, это правда?
—Да.
— Не надо, Павел Николаевич. Это все недоразумение. Я во всем разобрался,
у меня нет никаких сомнений в том, что Анатолий Матвеевич...
— Валерий Александрович! Вы решили позвонить мне в присутствии этого
хмыря. Как я понимаю, не по своей воле. До сих пор мы с вами работали вместе,
были единомышленниками и не подводили друг друга. Я правильно понимаю
положение?
— Да, вполне.
— Я остался один?
— Нет, Павел Николаевич. Все осталось по-прежнему.
— Я могу ваши последние слова принять всерьез?
— Да. Вы обязаны это сделать.
— Он торгует младенцами, умерщвляет стариков, завел бордель, вокруг него
постоянно гибнут люди...
— Возможно. Видите ли, Анатолий Матвеевич намерен выставить свою
кандидатуру в губернаторы нашего города. И у меня нет сомнений в его победе. Он
депутат, проявляет большую заботу о горожанах, можно сказать, содержит роддом,
заасфальтировал рынок, оплатил новую крышу на здании школы... Кроме того, он
три месяца платил зарплату учителям, без него они попросту все бы вымерли от
голода.
— Так,— крякнул Пафнутьев.
— Я хочу, чтобы вы все это знали,— произнес Невродов тем странным голосом,
который позволял толковать его слова по-разному — то ли он сообщал сухую
информацию, то ли предупреждал, или же хотел насторожить.— Прошу обратить
внимание, Павел Николаевич, на еще одно важное обстоятельство... Анатолий
Матвеевич вхож в ближайшее окружение президента. Вам это о чем-нибудь говорит?
— Да, и очень много. О президенте, в основном.
— Завтра-послезавтра забросьте мне все бумажки, которые у вас собрались. Я
сам поговорю с Анатолием Матвеевичем и задам ему вопросы, которые покажутся мне
уместными.
— Нас двое? — снова спросил Пафнутьев.
— Да.
— Мы вместе?
— Да.
— Я вас правильно понял?
— Я в этом уверен. Учитывая сложившуюся обстановку, я прошу вас, требую, в
конце концов, прекратить копать под этого человека. Не позволю! — в голосе
Невродова прозвучали гневные нотки, но Пафнутьев, о, этот старый пройдоха, шут
и хитрец Пафнутьев явственно уловил в словах областного прокурора второе дно,—
Вы меня хорошо поняли?
— Очень хорошо понял. Главное то, что мы, как и прежде, вместе, мы с вами
последние воины и продолжаем наше святое дело. В прокурорских кабинетах, на
городских свалках, в подворотнях и бардаках мы продолжаем, Валерий
Александрович, выполнять нелегкие свои обязанности!
— Совершенно правильно, Павел Николаевич. Понадобится помощь — звоните.
Возникнут сложности — поможем.
— И не тянуть? — подсказал Пафнутьев.
— Ни в коем случае. Скоро выборы губернатора, и Анатолий Матвеевич должен
предстать перед народом в истинном своем облике.— Невродов помолчал, видимо,
сообразив, что выразился слишком откровенно.— Чистым и светлым.
— Как ангел?
— Да!
— Предстанет! — заверил Пафнутьев.
— Закон остается законом, Павел Николаевич, не забывайте об этом. Но и наш
уговор в силе — победа моя, поражение ваше.
— Я помню об этом.
— Будьте здоровы,— сказал Невродов и положил трубку. Наконец-то он эти
последние слова смог наполнить и холодом, и властностью. Его сипловатый голос
прозвучал истинно по-прокурорски.
Пафнутьев некоторое время сидел, уставясь в диск телефонного аппарата,
словно ожидал еще одного звонка, потом усмехнулся и поднялся из-за стола.
Шагая из прокуратуры домой, Пафнутьев полной грудью вдыхал весенний
воздух. Лужи уже не подмерзали к вечеру, они совсем обмелели, асфальт просох, и
только в выбоинах собиралась вода, выдавая огрехи дорожников.
Значит, и к Невродову, областному прокурору, подобрался Бевзлин. Значит, и
в его кабинет он может входить, распахивая дверь ногой. Шаланда — ладно, этот
попроще, да и должность у него не столь высока, но Невродов... Пафнутьев
покрутил головой, усмехнулся про себя. Влип, значит, Валерий Александрович,
затянуло его в водоворот сатанинской обольстительности Бевзлина, клюнул на
открытую его улыбку, на расчетливую благотворительность. А, может быть, на
открытый кошелек?
Но и Бевзлин подзалетел, Невродов облапошил его, играючись. Однако же, и в
самом деле нельзя быть таким самоуверенным — решить вдруг, что все тебе
позволено, все двери открываются, все жадно смотрят на содержимое твоих
карманов.
Невродова этим не возьмешь.
Да и ничем не возьмешь.
Фанатик, недалекий и усердный служака, на которых, между прочим, держится
жизнь. Да, не на вдохновенных, дерзких и отчаянных, не на изящных и
воспитанных, не на галантных обладателях тонкого вкуса и высоких манер, нет.
Жизнь все-таки держится на таких вот дундуках, как Невродов, или опять же, как
Пафнутьев,— подумал с улыбкой Пафнутьев.
Скорее всего, Невродов дрогнул на открытости Бевзлина, откликнулся на
радостную его улыбку и на новую крышу для протекающей, мокнущей, сыреющей
школы. А когда тот показал первые свои маленькие, но остренькие коготки,
Невродов спохватился, отшатнулся, ужаснулся. И теперь, когда Бевзлин,
ввалившись к нему в кабинет, легкий и улыбчивый, потребовал поприжать
настырного Пафнутьева, Невродов не стал отнекиваться.
Ты хочешь, чтобы я поговорил с Пафнутьевым? В твоем присутствии? Ты
хочешь, чтобы я это сделал немедленно? — такие примерно вопросы задал себе
Невродов, услышав просьбу или даже требование Бевзлина.— Хорошо!
— сказал он
шало и решительно, самому себе сказал.
И позвонил.
И уважил дорогого гостя, будущего губернатора города, молодого и
кудрявого. Красивый губернатор будет в городе, первый жених, предмет ночных
стенаний местных красавиц, тайная причина их мокрых подушек и нервозных дней.
Невродов блестяще провел этот разговор. И пригрозил, и потребовал, и
пальцем по столу постучал, что там пальцем, он нашел возможность даже кулаком
грохнуть об стол, мысленно, конечно. Но и Пафнутьеву сумел сказать — знамена
расчехлить, шашки вон, не то получим такого губернатора, такого губернатора...
Да, ведь он еще и из окружения президента!
Там, видимо, тоже компашка подобралась еще та...
— Ладно,— крякнул Пафнутьев.— Разберемся.
Андрей принарядился, что бывало с ним нечасто. Обычно он обходился
рубашкой, свитером, курткой. Но сегодня пришлось надеть галстук. Он не нравился
себе при галстуке, было в этом его облике что-то чиновничье, желание уравняться
с обитателями кабинетов, контор, канцелярий, которых он опасался и
подсознательно избегал. Но тут уж ничего нельзя было поделать — требовалась
именно нарядность, и Андрей не придумал ничего лучшего, как надеть белую
рубашку, галстук и серый костюм.
Получилось достойно, а когда он на все это великолепие набросил еще и
куртку, надел кепку, получилось даже терпимо.
До свидания оставалось еще достаточно времени, часа полтора, и он, не
торопясь, шел по улице, выдерживая лишь общее направление к тому месту, где
должен был встретиться с Надей.
Жаждущие вечерних приключений девушки проносились мимо, озабоченные и
заранее недовольные помехами, которые возникнут, наверняка появятся на их пути
к счастью, неслись туда, где их ждут, где они смогут быть веселыми и
беззаботными, где позволено говорить все, что взбредет в голову, и весело
смеяться, вскидывая юными ногами, поводя юными плечами. А в отставленной руке
будет дымиться диковинная сигарета, а во второй руке будет посверкивать
хрустальными бликами бокал с диковинным опять же напитком, сулящим истинно
райское наслаждение, как выражаются телевизионные зазывалы.
Почти вдоль всех улиц стояли иностранные машины выше средней изношенности,
но попадались и совершенно новые, последних моделей
джипы
и
мерседесы
,
вольво
и
бээмвэшки
— самые дорогие и роскошные. Причем, было их здесь
гораздо больше, чем можно встретить в Париже или Лондоне, Нью-Йорке или в
Гамбурге. Крутые ребята торопились заявить о себе, о безграничных своих
возможностях, о заработках, которые и не снились целым заводским, больничным
или учительским коллективам, всем их членам, вместе взятым.
Киоски сверкали подсвеченными изнутри напитками всех цветов радуги,
создавая на улице праздничное, радужное, но все-таки обманное впечатление. Не
всем, далеко не всем удавалось наутро проснуться после употребления этих вот
наливок и настоек каких-то несъедобных цветов — синих, зеленых, молочно-белых,
а то и вообще землисто-серых.
Андрей шел сквозь всю эту скороспелую мишуру новой жизни, снова и снова
просчитывая сегодняшнюю свою затею. Прекрасно знал он, помнил, что случаются
свидания, плавно и незаметно переходящие в смертельную поножовщину, трепетные и
взволнованные встречи, которые опять же плавно и незаметно переходят в
перестрелку, в погоню, а то и в... Чего не бывает — в расчлененку.
— Авось,— пробормотал Андрей и, сжавшись, ощутил каждую свою мышцу, каждую
частицу тела. Это было как бы боевым смотром, и он остался доволен,
почувствовав, что находится в форме, в неплохой форме.
Он прошелся вдоль универмага, постоял у витрины, у которой несколько дней
назад назначил Наде первое свидание. Опять здесь толпились юноши и девушки,
ахали и вздыхали по недоступно-счастливой жизни на других берегах, куда если и
удастся попасть, то нескоро. И все годы, которые пройдут до этого упоительного
момента, будут наполнены ожиданием, томлением и стонами у таких вот витрин.
До назначенного времени оставалось полчаса.
Андрей зашел в будку телефона-автомата, потом во вторую, в третью — возле
универмага их был выстроен длинный ряд. Дозвониться до Пафнутьева удалось из
седьмой.
— Павел Николаевич? Это я, Андрей. Какие новости?
— Новости просто потрясающие! — заорал в трубку Пафнутьев с такой силой,
будто долго не мог произнести ни слова и вот, наконец, вырвался, сбросил путы и
смог заговорить.— Ты, судя по голосу, жив. Я жив. Шаланда жив. Худолей пьян в
стельку. Разве это не прекрасно?
— Значит, с Шаландой все в порядке? — сдержанно спросил Андрей.
— Ты не поверишь! Шаланда — полная кефали!
— Да, действительно, это неплохо,— произнес Андрей, поглядывая по
сторонам.
— А ты как?
— Иду на свидание.
— Ни пуха!
— К черту! — проговорил Андрей и повесил трубку.
До свидания оставалось пятнадцать минут.
Андрей решил не идти по главной улице, а добраться к нужному переулку
дворами. Это было гораздо безопаснее, да и появиться он мог неожиданно, в
последний момент. Пробираясь между детскими площадками, песочницами, размокшими
за зиму беседками, в которых пенсионеры отчаянно сражались во всевозможные
задумчивые игры, Андрей безошибочно вышел к автобусной остановке, где и была
назначена встреча.
До восьми оставалось несколько минут, не то две, не то три. Автобус ждали
женщина с двумя детьми и вжавшийся в угол мужичок, не выдержавший, видимо,
последнего тоста. Сквозь стеклянные кирпичи остановки его темная фигура
казалась бесформенным сгустком. И только по тому, что мужичок время от времени
шевелился, выглядывал на дорогу в ожидании автобуса, можно было догадаться, что
это все-таки живой человек.
Начал накрапывать дождь.
Андрей спрятался под грибом, расписанным под мухомор. Здесь была врыта в
землю маленькая размокшая скамейка, на ней он и расположился. Похоже, местные
выпивохи частенько навещали этот скромный грибок, все вокруг было усеяно
пробками — жестяными, пластмассовыми, фольговыми. На земле можно было
рассмотреть и белесый хребет рыбешки, и куриную косточку, обглоданную до
белизны зимними морозами, и конфетные обертки.
Посмотрев на часы в очередной раз, Андрей увидел, что уже восемь. И в ту
же секунду к автобусной остановке подъехал зеленый
жигуленок
чуть ли не
первого выпуска. Из него вышла Надя. Как и прошлый раз, она была в черном
плаще. Оказавшись на тротуаре, щелкнула зонтиком, и он распахнулся над ней
красно-перепончатым крылом.
Жигуленок
отъехал, и Надя, оставшись одна,
обеспокоенно оглянулась по сторонам.
Черный плащ, красный зонтик,— отметил Андрей.— Мрачновато получается,
траурное какое-то сочетание... Но, что делать, что делать...
Он вышел из-под грибка и шагнул к автобусной остановке.
— А вот и я,— сказал Андрей, беря ее под локоть.
— Надо же... А я была уверена, что ты не придешь,— сказала Надя.
— Почему?
— Ой, для этого столько может быть причин, что их даже перечислять
неинтересно. Куда мы идем?
— Для начала лучше спрятаться где-нибудь от дождя,— Андрей окинул взглядом
улицу, прилегающий тротуар, сквер. Ничего подозрительного, настораживающего он
не заметил. У киоска стояли под навесом два мужичка, рядом на земле лежал рулон
рубероида — дачники собирались открывать сезон. На подошедшем автобусе отъехали
и женщина с детьми, и пьяный мужичок. Он с трудом подошел к автобусу, протянул
в беспомощности руки, и его просто втащили вовнутрь. Двери тут же захлопнулись
за его спиной.
Надя выглядела лучше, чем в прошлый раз, но вела себя как-то встревоженно.
Несколько раз Андрей поймал ее взгляд, брошенный вдоль улицы, назад, она
вздрогнула, когда из кустов неожиданно выскочила промокшая под дождем собака.
— Ты чего-то опасаешься? — спросил Андрей.
— Я уже знаю, что с тобой можно ничего не опасаться.
— А мне? Мне нужно чего-то опасаться? Твои знакомые — крутоватые ребята,
а?
— Не столь, не столь, Андрей.
— И они вот так легко смирились с твоим уходом?
— Каким уходом? — удивилась Надя.— Я ни от кого не ушла, ни от чего не
ушла.
— И ни к кому не пришла?
— К тебе вот пришла, но зачем — не знаю.
— Темнишь,— сказал Андрей.— Знаешь.
Надя отвернулась, помолчала, чуть сильнее сжала руку у локтя.
— Извини,— сказала она.— Слукавила. Невольно. Слова подвернулись... Я и не
заметила, как они выскочили. Как с горки соскользнули.
— Бывает.
— Скажи... Я тебе нравлюсь?
— Да.
— Но ты же меня совершенно не знаешь?
— Я говорю о том, что знаю.
— Не боишься разочароваться?
— Если это придет, значит, придет,— Андрей спокойно посмотрел Наде в
глаза.— Ты волнуешься? Нервничаешь?
— Не каждый день приходится ходить на свидания... Куда идем?
— Здесь недалеко есть квартира, от которой у меня в кармане ключи.
— А мне там ничего не угрожает?
— Почему... Угрожает. Но гораздо меньше, чем здесь, на улице.
— Это твоя квартира?
— Почти.
— Явочная? — усмехнулась Надя.
— Называй ее, как хочешь... Но там не капает с потолка, не дует из окон,
не течет из кранов. Там тепло, мурлыкает холодильник, и в холодильнике кое-что
есть.
— Ты ведешь себя уверенно... Привык к победам?
Андрей усмехнулся. Этот облегченный, игривый разговор был не для него. Не
любил он произносить слова ради забавы, а если и срывались невзначай, он сам же
потом их стыдился и старался побыстрее забыть об этой своей нечаянной слабости.
— Ну, хорошо... Скажи тогда, где моя девочка? Как я найду ее?
— Скажу... Чуть позже.
— А вдруг с тобой что-нибудь случится?
— А что со мной может случиться?
— Все, что угодно,— сказала Надя твердо.— Может упасть кирпич на голову.
Трамвай может переехать. Настигнет карающая рука моего любимого начальника...
Ведь может?
— Тогда обратись к Пафнутьеву. Начальнику следственного отдела
прокуратуры. Он поможет.
— А если и с ним Бевзлин разберется?
— Что-то, я смотрю, у твоего Толика большие планы?
— Он всегда этим отличался.
— А при появлении дочки слинял? Как последний фраер?
— Он принял целесообразное решение,— без выражения произнесла Надя.— Ему
показалось, что так будет лучше.
— Кому лучше?
— Всем.
— И для девочки, из которой сделают инъекцию для немецкой, английской,
американской старухи?
— Пафнутьев мне поможет? — Надя перевела разговор в другое направление.
—Да.
— Вот и хорошо. И закончим на этом.
— Свернем сюда,— Андрей резко шагнул в заросли кленовых кустарников,
сквозь которые вела почти неприметная в сумерках тропинка. Надя не успела
опомнится, как оказалась скрытой от дороги, и Андрей уводил ее все дальше.
Тропинка эта, видимо, пользовалась успехом у местных жителей — не успели Андрей
с Надей пройти двадцати метров, как услышали, что за ними еще кто-то решил
воспользоваться этой короткой дорогой к дому.
— Сюда,— сказал Андрей и вышел на освещенную проезжую дорогу, идущую вдоль
дома. Здесь они были видны со всех сторон. На расчерченном на квадраты асфальте
прыгали, вертелись, скакали, гоняя шайбы девочки, а те, что постарше, стояли в
тени и делились весенними тайнами, которыми им удалось овладеть к этому вечеру.
Их шепот был таинственен и тревожен, в нем уже слышались раскаты будущих
страстей, бед и счастливых свершений, правда, счастье было наименее вероятно,
так уж случается в жизни — все, что угодно, но только не счастье.
Андрей так замысловато провел Надю с главной улицы через дворы, переходя
из одного в другой, что она уже совершенно не представляла, где находится.
— Далеко еще? — спросила она.
— Почти пришли.
Во дворах, через которые они проходили, было достаточно оживленно.
Нетерпеливые пенсионеры уже засели за доминошные столы. Уже носились дети с
пистолетами в руках, и треск автоматных очередей раздавался в самых неожиданных
местах, беспрестанно въезжали и выезжали машины, маршруты их были причудливы и
неожиданны. Поскольку жильцы, борясь с автомобильным нашествием, в самых
удобных переходах устанавливали фундаментные железобетонные блоки, вынуждая
чертыхающихся водителей описывать круги, без всякой надежды выбраться на улицу.
Если бы кто-нибудь вздумал проследить за Андреем и Надей, это не
составляло бы никакого труда, но, похоже, они не опасались слежки и шли, не
торопясь, изредка обмениваясь незначащими словами, приберегая главное до того
момента, когда смогут сесть за стол и посмотреть друг другу в глаза.
Подъезд, в который Андрей ввел Надю, ничем не отличался от остальных.
Разболтанные двери с выбитыми стеклами, вонь мусорных ящиков, расположенных в
ряд через дорогу, конфетно-сигаретный хлам на подоконниках. Но, поднявшись на
третий этаж, можно было убедиться, что здесь было что-то не так, чище,
ухоженней, сквозь открытое окно втекал свежий воздух, чувствовался запах
костра, горевшего посредине двора — жильцы сжигали прошлогодние листья, мусор,
собравшийся за зиму, отходы от ремонтов, которые, кажется, беспрерывно шли то в
одной квартире, то в другой. А поскольку во двор выходили сотни квартир, то
возле мусорных ящиков всегда валялись деревянные рейки, куски фанеры,
бесформенные комки старых обоев. Все это хорошо горело на радость мальчишкам.
Квартира, в которую Андрей привел Надю, тоже не отличалась от всех прочих.
Правда, дверь была бронированной, обтянутой дерматином, чтобы не так уж она
походила на стальной сейф. Запоры на ней были какие-то неудобные, входы для
ключей представляли собой маленькие круглые дырочки. И пока Андрей возился с
замком, входная дверь внизу несколько раз хлопнула, вырываясь из рук
нерасторопных жильцов. При всей хилости, она была снабжена мощной пружиной,
которая просто вырывала дверь из рук.
— Прошу,— сказал Андрей, справившись, наконец, с замками. Дверь
открывалась на себя, что вполне соответствовало современным представлениям о
безопасности. Дверь, которая открывается в квартиру, куда легче высадить и
мощным плечом, и хорошим грамотным взрывом.
Не раздеваясь, Надя прошла через прихожую, с интересом осмотрела комнату,
задержавшись взглядом не на шторах или ковре — она оценила размеры окна,
встроенных шкафов, расположение кухни. Потом толкнула дверь во вторую комнату.
Она оказалась запертой.
— А там что? — спросила Надя у Андрея.
— Не знаю... Хозяйка снесла туда свои вещи и заперла. А в этой разрешила
жить.
— Так ты снимаешь эту квартиру? А говорил, что это явочная база?
— Это ты говорила,— усмехнулся Андрей.
— Но ты не возразил!
— А я еще не знаю — можно ли мне возражать. Не все терпят слова, сказанные
поперек.
— Почему же здесь нет твоих вещей?
— Откуда тебе известно, где вещи мои, а где чужие?
— Не узнать казенные вещи невозможно. Они криком кричат о себе.
— Ну и пусть кричат,— проворчал Андрей.— Раздевайся, а я пока кое-что
приготовлю.
— Приготовь,— разрешила Надя и, вернувшись в прихожую, повесила на крючок
свой плащ. На вешалку тоже посмотрела с насмешкой — она была совершенно пуста.
Из дюжины крючков занятыми оказались только два — на одном висела куртка
Андрея, а на другом его кепка.
Суду все ясно и понятно
,— проговорила про себя Надя и повесила свой плащ
рядом с курткой.
Заглянув на кухню и понаблюдав, как Андрей режет сыр на голом столе, как
пытается открыть бутылку вина с помощью ножа, как хлопает дверцами в поисках
хлеба, хотя хлеб хозяева обычно берут, не глядя, не задумываясь, просто
протянув руку в нужном направлении. Вернувшись в комнату и подойдя к окну, Надя
отдернула штору. Окно выходило на улицу, залитую неоновыми рекламами,
освещенную радужным светом из киосков. Под самыми окнами Надя увидела две
большие темные машины —
джип
, опутанный сверкающими никелированными трубами,
и
мерседес
со звездочкой над радиатором.
— Вот дебилы-то, Господи! — вырвалось у нее, и она поспешно задернула
штору.
В комнату вошел Андрей и расположил на журнальном столике красное
грузинское вино, сыр, апельсины и коробку конфет в хрустящем целлофане. Коробка
была настолько нарядна, настолько ярко расписана цветами, что Наде сразу стало
ясно — какая-нибудь голландская отрава из гороха вместо шоколада. Нечасто,
значит, приходится Андрею угощать женщин конфетами, иначе сообразил бы, что
заморские заменители лучше использовать в других случаях.
За окном трижды прогудела машина.
И хотя ни Андрей, ни Надя вроде бы не ждали гостей, оба почему-то обратили
внимание на эти гудки и настороженно взглянули друг на друга.
— Там что, улица проходит? — задала Надя странный какой-то вопрос, будто
имело значение — проходит за окном улица, переулок, простирается площадь или
городская свалка.
— Проходит,— Андрей махнул рукой. Нашла, дескать, о чем спрашивать,— Как
ты относишься к красному вину?
— Так же, как и оно ко мне! — рассмеялась Надя.— Наливай!
Вынуть пробку Андрей так и не сумел и потому просто протолкнул ее внутрь
подвернувшейся вилкой. Вино оказалось густого красного цвета с душным, терпким
запахом. В хрустальном стакане оно смотрелось празднично и многообещающе.
— Будем живы! — Андрей поднял свой стакан, коснулся им стакана Нади и
подмигнул ей, не робей, дескать.
— Ну, что ж,— в голосе Нади прозвучала настороженность, она словно
прислушивалась, словно ждала кого-то. Но стояла тишина, и, отпив несколько
глотков, она поставила стакан на стол.
Ив этот момент прозвучал звонок в дверь.
И Андрей, и Надя быстро взглянули друг на друга — в их взглядах было
понимание, они будто ждали чего-то подобного.
Звонок прозвучал еще раз, настойчивее и длиннее, но ни Андрей, ни Надя не
поднялись со своих кресел.
— Еще по глоточку? — спросил Андрей.
— Чуть позже,— ответила Надя, напряженно глядя в прихожую.
Убедившись, что на звонки никто не отвечает, гости принялись колотить в
стальную дверь ногами — металлическая плита отзывалась глухо, в ее сдержанном
гуле чувствовалась надежность. На площадке слышались возбужденные голоса,
говорили мужчины крупные и гневные, перебивая друг друга. Иногда все они
замолкали, но тут же снова начинали не то ссориться, не то убеждать в чем-то
друг друга.
— Что будем делать? — спросила Надя.
— Ждать,— спокойно ответил Андрей.— Это самое прекрасное состояние —
ждать.
— Чего?
— Развития событий.
— И долго?
— Думаю, не очень,— Андрей очистил апельсин и протянул Наде, но та
отрицательно покачала головой. И тогда Андрей съел апельсин сам. Потом съел еще
один. Грохот продолжался, иногда в него вплеталась пронзительная трель звонка.
Потом наступила тишина, особенно пугающая оттого, что секунду назад
квартира чуть ли не содрогалась от грохота. И в этой тишине вдруг раздался
дребезжащий звонок телефонного аппарата. Звонки были разной длины — то совсем
коротенький, то длинный, но все они какие-то слабенькие, негромкие.
Надя смотрела на телефон с немым ужасом, потом поднялась, чтобы взять
трубку, но Андрей остановил ее и снова усадил в кресло.
— Что это значит?
— Ничего особенного... Телефон у нас спаренный, поэтому, когда сосед
набирает номер, здесь звенит нечто, вроде эха... Не обращай внимания.
— У меня тоже спаренный телефон, но такого перезвона нет,— с сомнением
проговорила Надя. - — Значит, тебе повезло,— поднявшись, Андрей переставил
столик в глубь комнаты, почти к самому окну.
— А это зачем? — удивилась Надя.
— Мне кажется, тут будет уютнее... Там, в прихожей, шумно. Тебе не
показалось?
— Да, немного есть,— ответила Надя.— Это у тебя часто?
— Первый раз.
Странный происходил между ними разговор. Оба вели себя так, будто все
происходящее вполне естественно, что так и должно быть — к ним обязательно
будут ломиться, сотрясая стальную дверь, будет дребезжать телефон, хотя по всем
телефонным законам звенеть он не должен, даже если и спаренный, что придется
отодвигать столик с вином в самый дальний угол комнаты и говорить при этом о
чем-то постороннем, а о самом главном, что между ними происходит, что
действительно стоило обсудить подробно, об этом ни слова — ни о девочке,
чудесным образом воскресшей из мертвых, ни о людях, громыхающих на площадке и
уже, наверное, поднявших на ноги весь дом, ни о больших черных машинах под
окнами, машинах явно бандитского пошиба...
И наступил момент, когда оба замолчали, осознав бессмысленность и пустоту
разговора. Время от времени Надя подносила к губам стакан и отпивала вино
маленькими глотками.
Андрей подошел к окну, поддернул шпингалеты. Теперь он мог выпрыгнуть из
окна в течение нескольких секунд — достаточно было сдвинуть штору и рвануть на
себя раму окна. Он даже попробовал, как открывается рама, не заклинивает ли ее,
посмотрел вниз — там был мелкий кустарник, травянистый покров — хорошая почва
для приземления.
Надя, внимательно проследив за всем, что делает Андрей, ничего не
спросила, будто и это все было в порядке вещей.
А потом прогремел взрыв.
Вначале ни Андрей, ни Надя ничего не поняли. И лишь через некоторое время
осознали — раздался мощный, невероятной силы оглушительный взрыв. Воздух в
комнате вздрогнул, звякнула посуда, что-то упало в прихожей. И тут же потянуло
запахом гари, пылью, свежим воздухом.
— Взорвали входную дверь,— сказал Андрей, не поднимаясь из кресла.
— Да, скорее всего,— ответила Надя почти спокойно.
— Сейчас придут...
— Пусть,— ответила Надя, оставаясь в кресле. Единственное, на что ее
хватило, это закинуть ногу на ногу.
И действительно, в прихожей раздались тяжелые шаги, и в проеме появились
два амбала. Они окинули взглядом комнату и, убедившись, что кроме Андрея и Нади
здесь никого нет, обернулись. Один из них приглашающе махнул рукой. На этот раз
шаги в прихожей были чаще, легче, быстрее. И в арочном проеме возник
улыбающийся Бевзлин в белом плаще.
— Здравствуйте, ребята,— сказал он.— Как поживаете?
— Спасибо, хорошо,— ответил Андрей.— А вы?
— Мы тоже неплохо,— рассмеялся Бевзлин.
— А как вы сюда проникли?
— Точно так же, как я проникаю везде и всюду—с помощью взрыва, молодой
человек,— Бевзлин подошел к самому креслу, в котором сидел Андрей, и
остановился, закинув руки за спину и раскачиваясь с носков на пятки.— С помощью
взрыва. Вот мы и снова увиделись... Как тесен мир, а?
— Я же сказал тебе тогда... До скорой встречи... Вот она и состоялась,—
усмехнулся Андрей, все еще сидя в кресле.
— Мы с Андрюшей поговорили о нашей с тобой, Толя, девочке,— негромко
произнесла Надя в наступившей тишине.
— Что? — Бевзлин побледнел.
— Он показал мне ее... прелестный ребенок. На тебя похожа. Внешне,
конечно.
— Что? — повторил Бевзлин.
— Растет,— Надя постучала указательным пальцем по сигарете, сбивая пепел.—
Улыбается, головку держит... Но на запчасти для твоих клиентов я ее не отдам,
на выжимки она не пойдет.
— На выжимки пойдет вот этот твой хахаль! А ну-ка, встань! Встань, падаль!
— вдруг взвизгнул Бевзлин, мгновенно потеряв самообладание. Слова Нади лишили
его обычной уверенности. Он размахнулся и хотел было ударить Андрея ногой, но
тот был готов к этому и успел подхватить ногу. Резко поддернув ее вверх, он
заставил Бевзлина грохнуться спиной на пол. К Андрею тут же бросились два
амбала, но тот был уже наготове и одним движением ноги опрокинул перед ними
столик с остатками скромного пиршества.
Путаясь в широком своем плаще, Бевзлин все еще пытался подняться с пола,
как распахнулась дверь во вторую комнату. На пороге стоял Пафнутьев, и на лице
его играла шалая улыбка. За ним просматривались фигуры нескольких
оперативников.
— На всех наручники! — скомандовал Пафнутьев.— И на этого губернатора
тоже,— он показал на Бевзлина, который смог, наконец, подняться с четверенек.
Наступило замешательство. Хотя команда прозвучала, но еще какое-то время
все оставались неподвижными. Первым пришел в себя Бевзлин. Все-таки не зря он
занял в жизни то положение, которое занял — его реакция была быстрее,
безошибочнее, нежели у большинства людей.
— Бей их! — заорал он, что было мочи, и толкнул стоявших к нему спиной
амбалов в сторону Пафнутьева. И те, получив ускорение, сами того не желая,
оказались лицом клипу с оперативниками. Они натолкнулись на них сначала по
инерции, а потом уже выполняя приказ Бевзлина. И пока шла потасовка, пока
амбалам заламывали руки и надевали наручники, Бевзлин как бы испарился —
скользнув вдоль стены, он нырнул в задымленный проход, а оказавшись в
развороченной взрывом прихожей, тут же выскочил на площадку и бросился вниз по
лестнице.
Даже убегая, Бевзлин был вне себя от бешенства. Так тщательно продуманная
операция сорвалась, и эта мразь, этот подонок, который так его унизил, снова
ускользнул, более того, сам Бевзлин вынужден спасаться бегством.
Но сорвалась операция и у Пафнутьева. Два амбала с налитыми кровью лицами,
тяжело сопящие на полу со сведенными за спину руками — это была совсем не та
добыча, на которую, он рассчитывал.
Надя все еще сидела в кресле. В ее отставленной руке дымилась сигарета.
— Андрей, их машины стоят вот здесь,— она показала на большое окно,
затянутое шторами.
Все дальнейшее происходило настолько быстро, что никто не успевал даже
осознать собственные действия. Словно кто-то сверху, знающий и многоопытный,
просчитывающий на много ходов вперед, взялся руководить каждым из участников
схватки. Слова ими произносились самые необходимые, впрочем, можно было
сказать, что и не было слов-то, а если и были, то они больше напоминали
возгласы, восклицания, вскрики.
Едва Пафнутьев шагнул на площадку, он сразу увидел на полу жертв взрыва.
Это были окровавленные старушка и девочка, скорее всего внучка — видимо,
возвращались с прогулки. Пока он стоял возле них, его обогнали трое
оперативников и мощно, тяжело покатились по лестнице вниз вслед за Бевзлиным.
Андрей остался в разгромленной и полной дыма комнате вдвоем с Надей.
Убедившись, что амбалы, которые ворочались и матерились на полу, надежно
скованы наручниками, бросился к окну, отдернул штору и, рванув на себя раму
окна, вспрыгнул на подоконник.
— Куда?! Сумасшедший! — закричала Надя, но было уже поздно — Андрей
спрыгнул вниз.
На секунду задержавшись у окна, она, не одеваясь, прихватив лишь свою
сумочку, побежала вслед за остальными. Когда Надя выскочила из подъезда, то
увидела лишь мелькнувший белый плащ Бевзлина — обогнав всех, он успел
проскочить в арку. Следом устремились два амбала в малиновых пиджаках — они,
видимо, дежурили у подъезда. Отстав метров на двадцать, за ними пробежали трое
оперативников. Пафнутьев с ловкостью, которой никак нельзя было от него
ожидать, опередил их и нырнул в арку вслед за малиновыми пиджаками.
Приземлившись на кустарник, Андрей не удержался на ногах и завалился
набок. Наверное, это его
и спасло, потому что удар был не жестким, а кусты смягчили падение. Еще
заваливаясь на бок, он осознал, что прыгнул удачно — не напоролся глазами на
сучья, не подвернул ногу о случайный камень или пенек, не вывернул руку, когда
опирался на тонкие ветви кустарника.
Выбравшись из кустов, он увидел прямо перед собой в десяти метрах две
машины, большие черные машины, мощные, бесшумные, оснащенные всем возможным —
от космической радиосвязи до баров. С досадливым стоном Андрей бросился к
машинам, понимая, что не успевает — Бевзлин в развевающемся белом плаще на
ходу, не останавливаясь, нырнул в распахнутую дверцу
мерседеса
, и он тут же
рванул с места, за несколько секунд набрав скорость явно за сто километров в
час.
Однако мчавшиеся за Бевзлиным два амбала успевали лишь ко второй машине, и
тогда Андрей, не раздумывая, бросился им наперерез. Первого он снес сразу,
успев лишь осознать, что снес хорошо, надежно. Пройдет не менее десяти секунд,
пока тот придет в себя.
— Быстро сюда! — истошно орал водитель
джипа
, высунувшись в распахнутую
дверцу. Тогда Андрей, не обращая внимания на второго амбала, который уже тяжело
дышал ему в спину, схватил водителя за руку и выволок из-за руля. Не слишком
сильный удар ногой под дых, так уж получилось, подставил водитель свой
незащищенный живот, вырубил его не меньше, чем на минуту. Пока он будет
постанывать, покряхтывать и пытаться продохнуть, схватка покатится дальше по
улицам города, набирая скорость и ожесточение.
Нанеся удар, Андрей, не останавливаясь, перепрыгнул через водителя и лишь
после этого обернулся к настигающему его амбалу. Тут было уже проще — он
отступил в сторону, подставил ногу, и, когда амбал рухнул на капот, ему
оставалось лишь ударом ладони по загривку добавить ему ускорение.
И только сейчас, с опозданием в десяток секунд, подбежал Пафнутьев с
оперативниками.
— Всем в машину! — крикнул Андрей.
Оказавшись за рулем
джипа
, он резко рванул с места, но тут же затормозил
— на дороге, размахивая сумочкой, стояла Надя. Он притормозил, не задерживаясь,
и она впрыгнула на колени оперативникам. И лишь после этого
джип
, взвыв
мощным мотором, устремился вслед за Бевзлиным.
К вечеру дороги быстро опустевали, на улицах воцарялись всевозможные
банды, силу и влияние каждой из которых можно было определить по мощи мотора и
дороговизне машины. Конечно,
джипы
были на первом месте,
джипы
уважала вся
мелюзга и послушно уступала дорогу.
— А за нами тоже погоня,— заметил Андрей, чуть притормозив на красный свет
светофора, только чуть сбавив скорость, чтобы через секунду снова рвануть
вперед.
— Тоже
джип
? — спросил Пафнутьев.
— Только хиловатый какой-то,— заметил Андрей, всматриваясь в зеркало.— Уж
не
газик
ли... Больно на
газик
похож...
— У Бевзлина нет
газиков
,— заметила Надя.
— Тогда это Шаланда,— сделал вывод Пафнутьев.
— А он здесь откуда? Вы его подключали, Павел Николаевич? — спросил
Андрей.
— Нельзя было его подключать... Неуверенный он какой-то последнее время.
— Купленный потому что,— сказала Надя.
— Это точно? — спросил Пафнутьев.
— Да. Я сама связывала его несколько раз с Бевзлиным и не всегда соблюдала
инструкцию. Иногда невинное женское любопытство брало верх,— она улыбнулась,
щелкнув зажигалкой.
— Я позвонил ему уже из засады, из второй комнаты,— пояснил Пафнутьев.—
Вас удивил перезвон телефона... Ничего странного, я ведь из той же квартиры...
— Я так и поняла,— сказала Надя.— И сразу успокоилась. Значит, думаю,
ребята грамотные.
— Так что Шаланда? — напомнил Андрей.
— Я позвонил ему и сказал, чтобы он срочно приехал с группой захвата...
Большая, дескать, операция намечается. О Бевзлине ничего не сказал. Вот он и
примчался.
— Опоздал маленько,— сказал один из оперативников.
— Это даже хорошо,— Пафнутьев усмехнулся.— Появись он раньше, мог бы и
помешать... А сейчас пусть гонится.
— Он отстанет, надо бы его пересадить к нам,— Андрей приостановил
джип
у
перекрестка.
Через несколько секунд
газик
остановился рядом. И из него высыпали
несколько человек с автоматами и бросились к
джипу
.
Пафнутьев вышел из машины, остановился, помахал поднятыми руками. Только
тогда из
газика
выбрался и Шаланда и, не торопясь, соблюдая достоинство,
зашагал к
джипу
.
— Быстрей! — крикнул Пафнутьев и прыгнул в машину, оставляя место рядом с
Андреем для Шаланды.— Дуйте за нами! — крикнул Пафнутьев милиционерам с
автоматами и захлопнул дверцу.
Джип
мчался по пустынным улицам, навевая страх на случайные машины, на
прохожих и гаишников. Те пытались что-то просвистеть вслед, кто-то из них,
поотважнее, махал уже совершенно беспомощным жезлом, но это что-то значило лишь
для
жигулят
, для
джипа
эти символы власти теряли всякое значение. И
гаишники прекрасно это понимали — отшатнувшись от несущегося со страшной
скоростью черного
джипа
, они лишь безнадежно разводили руками и возвращались
в свои стеклянные будки, поджидать добычу более робкую и доступную.
— За кем погоня? — деловито осведомился Шаланда.
— Бевзлин,— коротко ответил Пафнутьев.
— Даже так,— вырвалось у Шаланды.— Даже так... Почему не сказал сразу?
— Чтобы не мучить тебя поисками причин, по которым не можешь выехать.
— Думаешь, я бы искал эти причины?
— Мне так кажется,— беззаботно ответил Пафнутьев.
— Ошибаешься, Паша,— негромко произнес Шаланда.— Крепко ошибаешься.
— Неужели выехал бы немедленно?
— Быстрее, чем ты думаешь.
— А на чьей бы стороне был? На чьей стороне ты сейчас?
— Ошибаешься, Паша,— повторил Шаланда, но ничего добавлять не стал.
Джип
пронесся через окраины города по прямой линии и продолжал нестись,
словно Андрей наверняка знал, по какой дороге поедет Бевзлин. Видимо, этот
вопрос мучил всех, и, наконец, один из оперативников произнес как бы про
себя...
— А едем-то правильно?
— Не переживай,— откликнулся Андрей.— Другой дороги, по которой
мерседес
прошел бы с такой скоростью, просто нет. У него нет выбора. После того, как
сошел снег, дороги превратились в полосу препятствий. Из-под снега вылезли ямы,
камни, колдобины, вывороченный асфальт... Нет, ребята, у него только одна
дорога. Слава Богу, что у нас такие дороги, иначе ушел бы Бевзлин.
— А так не уйдет? — спросил Шаланда.
— А так не уйдет,— ответил Андрей сквозь зубы.
Городские кварталы остались позади, и теперь в свете фар блестела влажная
прямая трасса на соседний город, который был в трехстах километрах. Замысел
Бевзлина был очевидным — там обеспечить себе алиби. Дескать, квартиру не
взрывал, ни на кого не покушался, был в трехстах километрах, отдыхал и
набирался сил в ресторане. Прием испытанный, надежный, хотя и достаточно
затасканный.
— А вы знаете, ребята, мы здесь сидим на целом арсенале,— неожиданно
проговорил один из оперативников.— Эти бевзлинские амбалы, похоже,
приготовились к настоящему штурму...
Андрей, не снижая скорости, включил в салоне свет, и Пафнутьев увидел на
полу в проходе между сиденьями гранатомет, а в ящике задней спинки, которую
неожиданно открыл оперативник, лежали несколько пистолетов, две гранаты. В
спинке соседнего сиденья обнаружились три заряда для гранатомета.
— Арсенал на колесах, да, Шаланда? — весело спросил Пафнутьев.
— Да, Паша, арсенал на колесах,— мрачно согласился Шаланда.— А что ты
хотел? Люди серьезные, достойные, обстановка в городе криминальная... У меня в
машине тоже целый арсенал. Гранатомета, правда, нет, но я исправлюсь. Заведу
себе парочку. Иногда очень выручают.
— Приходилось пользоваться?
— Приходилось,— коротко ответил Шаланда, но продолжать разговор не стал.
Мощные фары
джипа
сверлили темноту, но не 'нащупывали ничего, что
говорило бы о правильно выбранной дороге. Изредка навстречу проносились машины,
но с такой скоростью, что даже невозможно было узнать модель. Машины, которые
приходилось обгонять, тоже отшатывались назад, но уже не с такой, конечно,
скоростью.
— А вот и он,— негромко проговорил Андрей.
— Кто он? — спросили сразу несколько голосов.
— Бевзлин.
— Почему ты так решил? — спросил Пафнутьев.
— Вон те огоньки впереди... Они побольше прочих, поярче... Явно
иномарка... И потом, идет почти с такой же скоростью, как и мы. Это большая
скорость... Сейчас разберемся...
Некоторое время в машине была полная тишина, все напряженно смотрели
вперед. В салоне мердали сразу несколько сигарет, и Андрей приоткрыл окно.
Только теперь, когда ночной весенний воздух ворвался в машину, стало ясно, как
велика скорость — явно выше ста пятидесяти километров в час.
— А вот и он,— опять повторил Андрей.
— Кто он?
— Бевзлин.
— Сколько их у тебя? — улыбнулась Надя.
— Да все тот же, все тот же... Впереди переезд... Шлагбаум опущен... И
мерседес
стоит. Он бы не стоял, если бы Бевзлин знал, что это мы приближаемся
к нему...
— Сейчас узнает,— проговорил Пафнутьев.— Имейте в виду — они вооружены.
Подозреваю в
мерседесе
тоже небольшой арсенал.
— Конечно,— сказал Шаланда.
Андрей ошибался.
Бевзлин уже знал, кто приближался в его
джипе
. Оставшиеся на дороге
амбалы сумели связаться с ним по телефону и предупредить. Едва
джип
приблизился к
мерседесу
, из него вскочил человек. В руках у него был
короткоствольный автомат. Он принял боевую позу, которая не оставляла сомнений
в том, что произойдет дальше.
— Это Шанцев,— негромко сказала Надя.— На нас вышла вся банда, в полном
составе.
— Ложись! — скомандовал Андрей, и этот его крик оказался как нельзя более
своевременным. Едва все в
джипе
успели пригнуться, как хлесткая автоматная
очередь полоснула по стеклам, превратив в крошево все сверкающее великолепие
машины. Шанцев, видимо, не уверенный в успехе, дал еще одну очередь по
джипу
и, не теряя ни секунды, прыгнул в
мерседес
. Теперь водитель уже не стал
ждать, пока пройдет поезд. Круто объехав шлагбаумы, он помчался дальше, с
каждой секундой удаляясь от расстрелянного
джипа
.
Андрей приподнялся первым и, увидев красные огни уходящего
мерседеса
,
тут же бросился в погоню. Он тоже не стал ждать приближающейся поезд, а сразу
на скорости пронесся над рельсами. Теперь перед Андреем было уже не защитное
ветровое стекло, а весенняя холодная ночь, наполненная ветром и пространством.
То ли автоматная очередь придала ему злости, то ли водил он отчаяннее,
безрассуднее, нежели водитель
мерседеса
, но только уйти тому далеко не
удалось, и расстояние между машинами стало сокращаться. Вскоре показались
контуры
мерседеса
, в свете встречной машины можно было увидеть его
пассажиров. Их было трое. Если все прикидки оказались правильными, то в машине
были сам Бевзлин, водитель и Шанцев, который и расстрелял
джип
автоматными
очередями.
Гудящий ветер рвал волосы, обдавал холодом, толкал к поступкам отчаянным и
безрассудным. Это чувствовали все, и недавний смертельный риск, которому все
подверглись, придал им чувство правоты и жажду возмездия.
— Кто там говорил про гранатомет? — раздался в гудящем холодном воздухе
голос Шаланды.
— Ну? — сказал оперативник.
— Давай его сюда,— Шаланда, не оглядываясь, протянул руку назад.
— Не шали, Шаланда! — предупреждающе произнес Пафнугьев, но без большой
твердости в голосе, можно сказать, вообще без всякой твердости произнес он эти
трезвые слова.
— А ты помолчи, Паша,— сказал Шаланда тоже без большого нажима, но была в
его словах такая непоколебимая уверенность в правильности всего, что он делает,
что никто не осмелился возразить. Да и люди-то в
джипе
подобрались такие,
которые едва ли не каждый день рисковали жизнью, и вряд ли стоило их винить за
молчаливую поддержку безрассудного решения Шаланды.— Помолчи, Паша,— почти
шепотом повторил Шаланда, видимо, и самого себя уговаривая в том, что правильно
поступает.— Давай пушку! — заорал он вдруг с такой яростью и так резко
обернулся назад, что все, кажется, даже в темноте, увидели, каким бешеным
блеском вспыхнули его глаза.
Когда оперативник протянул ему гранатомет, Шаланда с необыкновенной
легкостью произвел над ним какие-то движения, что-то передернул, что-то нажал,
что-то отпустил, и вот уже ствол с зарядом на конце торчал вперед, сквозь дыру,
которую совсем недавно прикрывало ветровое стекло.
— Они по нам из автоматов, а мы им удовлетворение под нос?! — снова заорал
Шаланда.— Да?! — и замолчал, приникнув к прицелу.
Никто не решался нарушить молчание. Все понимали — Шаланду достали,
Шаланда принял самое важное решение в своей жизни, самое трудное, а если оно
оказалось почти безрассудным, ну что ж, пусть будет безрассудным, и
останавливать его не надо, не надо его останавливать. Потом, когда начнутся
правовые разборки, вот тогда ему понадобится помощь, а сейчас самое большее,
что могли сделать попутчики — не мешать.
— Ты, Паша, уже вошел в историю честным и порядочным! Ты, Паша, уже чист
навсегда! — снова заорал Шаланда, сверкая большими своими, чуть навыкате
глазами.— Не мешай другим!
— Да я вроде того, что ничего,— пожал плечами Пафнугьев.— Я вроде того,
что молчу.
— Вот и молчи! — рявкнул Шаланда и снова припал к прицелу.
Мерседес
шел метрах в пятидесяти, и Шаланда, на какой-то миг замерев,
нажал курок.
Это был промах. Шаланду нельзя было винить — дорога делала небольшой
поворот, и снаряд пронесся рядом с
мерседесом
, ушел куда-то вниз, в чащу
деревьев и там взорвался.
Похоже, Бевзлин не понял, что произошло, не мог он допустить, что за ним
начнут охотиться с помощью гранатомета, иначе бы скорость
мерседеса
резко
возросла, невзирая на состояние дороги. Но все осталось по-прежнему, и
мерседес
теперь шел уже метрах в сорока.
— Где вы там видели заряды? — обернулся Шаланда.— А ну, пошарьте! Да
поживее!
Оперативник откинул кресло и, вынув один заряд, протянул его Шаланде. Тот
в две-три секунды перезарядил орудие, и снова ствол гранатомета устремился в
ночную темноту. На этот раз ему повезло — дорога шла прямая, без перепадов,
мерседес
начал даже увеличивать скорость,
джип
немного отстал, но это не
имело слишком большого значения. Снаряд, выпущенный твердой шаландинской рукой,
устремился вперед, вошел в заднее стекло
мерседеса
и взорвался, вскрыв
машину, как консервную банку.
Андрей с трудом успел затормозить перед пылающими остатками
мерседеса
.
Все вышли и молча приблизились, освещенные языками пламени. Два
развороченных тела лежали тут же, вряд ли их кто-нибудь сможет опознать. Но
самое удивительное, страшноватое впечатление ожидало подошедших, когда они
приблизились к человеку в белом плаще.
Бевзлин был жив.
Он из последних сил попытался встать, оперся на руку, поднял окровавленное
лицо, искаженное страшной предсмертной мукой... Похоже, он хотел что-то
сказать, в его глазах была мольба понять...
Подошла Надя.
— Тебе плохо, Толик? — спросила она.
— Плохо, Надя... Я умираю.
— Надо же... А ты знаешь, Толик, что такое контрольный выстрел в голову?
Знаешь?
— Да... Знаю...— прохрипел Бевзлин, и в глазах его нельзя было ничего
рассмотреть, различить, кроме маски страдания. У него был разворочен живот, и
он второй рукой пытался придерживать окровавленные лохмотья белого плаща.
— Нет, Толик, ты не знаешь, что такое контрольный выстрел в голову... Ты
вот только сейчас узнаешь, что такое контрольный выстрел в голову,— проговорила
Надя негромко, но все ее услышали.
— Я умираю, Надя...
— Подожди, Толик, подожди немного, не умирай... Мне будет очень жаль, если
ты умрешь,— Надя вынула из сумочки небольшой пистолет, поднесла его к голове
Бевзлина, коснувшись коротким стволом его лба.— Ты помнишь нашу девочку, Толик,
из которой собирался делать выжимки?
— Не надо... Я прошу...
— И я помню, Толик... Пока, дорогой! Не скучай...
И Надя нажала курок.
Голова Бевзлина дернулась, и он опрокинулся навзничь, разбросав руки,
раскрыв сочащиеся раны на животе. За ее спиной было молчание.
Молчал, ссутулившись, Пафнутьев, молчал Шаланда, только сейчас, может
быть, осознав все, что произошло, молчал потрясенный Андрей, оперативники,
сгрудившиеся кучкой.
— Может быть, я говорю что-то не то, может быть, меня некоторые осудят,—
Пафнутьев помялся.— Но нам надо сматываться.
— И побыстрее,— добавил Шаланда.— Видимо, у них в машине что-то
взорвалось... Нехорошо возить взрывчатку в машинах.
Это не было просто бормотание потрясенного Шаланды. Это была уже
грамотная, профессиональная, убедительная версия, которую никто никогда не
сможет опровергнуть.
Не прошло и пятнадцати секунд, как
джип
, объехав пылающие остатки
мерседеса
, мчался, вспарывая ночь и гудя выбитыми окнами.
Андрей в зеркало заднего обзора еще некоторое время видел костер из
мерседеса
— пламя пожирало лучшую в мире обшивку, самые надежные в мире шины,
удобные, анатомически вычисленные кресла, человеческие тела, которым не помогли
все эти совершенства...
— А мне казалось, Шаланда,— проговорил медленно Пафнутьев,— что тебя с
этим хмырем что-то связывает...
— Петля на горле связывала.
— А теперь?
— Теперь? — шало спросил Шаланда.— Теперь? — переспросил он.— Я вечерами
снова с друзьями, некуда спешить мне больше... — вдруг запел он голосом тонким,
но сильным.— Счастлив я, меня пьянит свобода!
— Пьянит? — переспросил Пафнутьев.— Это хорошо. Я вот подумал сейчас...—
Пафнутьев замолчал, пережидая, пока мимо пронесется громыхающий самосвал.
— Ну? — настороженно спросил Шаланда.— Что ты там опять подумал?
— Как же мы с тобой сегодня напьемся! Я даже знаю, где...
— В моей кладовочке ты ничего не найдешь!
— Какая кладовочка... Мы поедем в такое место, где стол уже накрыт, хозяин
хлопочет, расставляя рюмки и время от времени заглядывая в холодильник —
достаточно ли остыла водка.
— Так ты что, все это знал заранее?! — возмутился Шаланда и тут же
обиделся, потому что в словах Пафнутьева уловил намек — он-то, Шаланда, ничего
не знал.
— Да нет, все проще... Мы поедем к человеку, у которого всегда в
холодильнике холодная водка и домашняя колбаса,— Пафнутьев вздохнул.— Как же я
напьюсь сегодня, Шаланда, как же я сегодня напьюсь...
— Только без нас,— сказал один оперативник.— Завтра служба.
— Мы с Надей тоже сойдем раньше,— добавил Андрей.— Она по одному человечку
соскучилась.
— Заметано! — охотно согласился Пафнутьев.— Подбросим вас к центру...
Закладка в соц.сетях
