Жанр: Детектив
Масть пиковая
...ет, скорее всего английский, мог доставить радость
Артуру
Александровичу, тот уж слишком внимательно относился к своему гардеробу.
- Ну, как мой презент? Вряд ли у кого в Ташкенте есть такая новомодная
штука, я думаю,
он обрадует моего друга Артура, - улыбался Крез, держа на вытянутых руках
подарок.
- Я обязательно передам, - ответил вежливо Сенатор, не желая огорчать хана
Акмаля.
Хозяин дома понял, что до прокурора не дошла ценность подарка, и он,
бережно укладывая
его обратно в пакет, сказал:
- О, это волшебный жилет, он из кевлара, а Артур человек рисковый, часто
искушает
судьбу. На Востоке жилету цены нет, вам ли не знать. Что чаще всего у нас
стреляют в спину или
бьют ножом под лопатку. А второго выстрела Японец никогда не допустит, даже без
телохранителя.
"Пуленепробиваемый жилет!" - наконец-то дошло до него, и он сконфуженно
улыбнулся.
- Да, американский, там каждому полицейскому положен, жизнь человеческая у
них в цене.
Привезли для меня, но он мне мал, не сходится на груди, да и ни к чему теперь, и
вам он тоже мал,
- предупредил он гостя, видя, как загорелись у него глаза, - а вот Артуру будет
как раз, мы тут
прикидывали с Ибрагимом на Айдына, он по комплекции как наш друг.
- Да, вы действительно щедры как Крез, спасибо и от меня, и от Артура
Александровича.
Последний тост подняли за успехи и удачу задуманного, не успели они толком
закусить, как
каминные часы отбили еще один час. По тому, как директор глянул на свой золотой
"Роллекс",
Сенатор понял, что пора уходить, хозяин ни при какой ситуации не встанет первым,
таковы уж
традиции Востока, много в них привлекательного, гость там действительно превыше
всего.
Прокурор сделал "аминь" и решительно поднялся из-за стола, и в последний
момент
почувствовал, что ему не хочется уезжать из уютного, хорошо спланированного
особняка с
красной черепичной крышей. Он увидел себя ненастным осенним вечером в этом зале
у
топившегося камина, в теплом стеганом халате, с бокалом виски в руках, и никого
в пустом доме,
ни друзей, ни женщин, а только тихие, все понимающие слуги, как Сабир-бобо.
Вдруг он подумал,
если когда-нибудь свершится задуманное и он займет кабинет на пятом этаже в
Белом доме, при
любом знамени, особняк оставит за собой и будет приезжать сюда на охоту,
устраивать балы на
открытом воздухе во внутреннем дворике, опускающемся к ущелью.
Словно уловив его мысли, хан Акмаль спросил:
- Что, не хочется уезжать из этого дома?
- Не хочется, здесь прекрасно! Как вольно дышится, - ответил прокурор с
неожиданным
волнением и грустью в голосе.
- Да, я тоже ощущаю магию его стен, я рад, что он вам доставил минуты
радости. - И хан
Акмаль, как был в "Адидасе", так и поспешил из зала, видимо, время подпирало до
предела.
Прихватив корзиночку со снедью, где легко угадывалась бутылка коньяка и
шампанского, Сенатор
вышел следом.
Хан Акмаль, видимо, по привычке занял место рядом с шофером, а прокурор
расположился
по соседству с коробкой, и вновь досье оказалось вблизи. Папку просунули между
обвязкой
упаковки, чтобы случайно не выпала где-нибудь, но он не забывал о ней ни на
минуту, какое уж
тут затерять! Как только Сабир-бобо захлопнул дверцу машины за гостем, "Волга"
мощно рванула
с места, видимо, шофер знал о цейтноте.
- Не отказывайтесь от любой командировки в Наманган, я всегда найду
возможность тайно
переправить вас в Аксай, могу и сам туда прибыть инкогнито, живая беседа, личный
контакт не
повредят нашему общему делу, мы еще таких слухов напридумаем, вашему
идеологическому
отделу наперекор, - продолжил народный депутат тему, начатую у водопада. - На
одной
хлопковой теме десяток жутких проблем можно выкатить: от экологической, где
засилье
дефолиантов и эрозия почвы от многолетнего бессменного засилья хлопчатника губят
землю, до
жилищной: бедному дехканину нет места построить дом для своего сына на родной
земле, все
занято проклятым хлопком.
Да что дом, в иных местах люди годами под кладбище места выбить не могут -
опять же
хлопок. Хлопок создает и продовольственную проблему. Народ, чья земля может
давать из-за
климатических условий три урожая в год, не может прокормить себя - абсурд какойто.
Потому
что когда-то нас заверили, вы решите хлопковую независимость страны, а мы вас
завалим
овощами, фруктами, мясом и молоком, а "завалим" не получилось, хотя мы свой долг
выполнили
до конца, честно дали не только стране, но и всем друзьям по СЭВу хлопковую
независимость, а
что имеем взамен... голодное существование и безработицу в благодатнейшем краю.
А теперь еще
находятся умники, которые уверяют, что мы сидим на шее у других, едим чужое мясо
и чужой
картофель. Ловко используя все беды и просчеты, можно повести народ за собой
куда хочешь,
государственная машина неповоротлива, и эту медлительность тоже надо учитывать,
дорогой
мой Сухроб-джан...
- Акмаль-ака, вы, конечно, говорите очевидные и бесспорные истины, мы
сейчас с вами не
в президиуме партийного собрания, объясните мне как на духу - почему вы прозрели
только с
гласностью и перестройкой? Почему вы вчера молчали? Вы человек, облеченный
доверием
народной власти, обласканный государством человек, депутат, орденоносец, Герой
Социалистического Труда. Вы имели возможность не только с трибун, но и в
доверительной
беседе со своими влиятельными московскими друзьями, приезжающими на королевскую
охоту, да
и в тиши подмосковных государственных дач, сказать о болях и страданиях
узбекского народа, вас,
наверное, выслушали бы. Разве не ваш друг Шурик довел площади монокультуры до
таких
размеров, что народу и для кладбищ места не осталось? Он что, не понимал, чем
грозит тотальный
хлопок для республики с самым плотным народонаселением в стране, где в средней
семье не
меньше пяти детей? Разве он не знал, что за хлопок мы платим здоровьем нации,
детей, что они
чуть ли не с колыбели в поле? Не знал, что школьники и студенты больше на
хлопковых полях,
чем в классах и аудиториях? Да что проку от того, что Леонид Ильич, говорят,
обожал наш край и
дружил с Шарафом Рашидовичем, народ от этого что выиграл?
Иллюзионист вдруг расхохотался, причем не деланным смехом, а настоящим,
заразительным, азартным, откинув голову на высокий подголовник сиденья.
- Ах, как эмоционально задавали вы вопросы, Сухроб-джан, жаль не было
магнитофона, не
мешало бы послушать себя со стороны. Вы пылали таким праведным гневом, и, право,
роль
обличителя вам к лицу. Вы что, всерьез считаете, что политика служит народу,
учитывает его
заботы, чаяния? Отчасти, дорогой, лишь отчасти, не забывайте это в самом начале
своей
политической карьеры. Массы нужны для реализации определенной политики, и
сегодня народу
надо задавать только мои вопросы и подсказывать мои ответы, и в той
последовательности, в какой
я их сформулировал, и ни в коем случае не ронять в толпу ваше любопытство,
адресованное лично
мне и моему другу Шарафу Рашидовичу. Вы имеете право их задавать, чтобы не
наделать впредь
ошибок Шурика, да и моих, и вам я, конечно, отвечу, но даже в эпоху тотальной
гласности, с
традиционной оговоркой советского чиновника - не для печати - исключительно для
вашего
просвещения.
И в это время в машине раздался телефонный звонок, Иллюзионист сам поднял
трубку и
молча выслушал говорившего, и лишь в конце сказал:
- Ибрагим, все идет по программе, я встречаю вас у Красного камня, не
обращайте
внимания на "Волгу" Джалила, не останавливайте ее, она спешит к поезду. Все, до
встречи.
Обернувшись к гостю, хан Акмаль с разочарованием в голосе произнес:
- Жаль, Красный камень минут через пять, там я сойду, а вам, чтобы
получить ответы,
придется приехать в Аксай еще раз, заодно я подробнее расскажу о Шурике, ведь
мало кто его понастоящему
знал, и даже в своих книгах, как писатель, он не поведал сокровенных
мыслей, очень
скрытный был человек.
Машина остановилась, прежде чем выйти, Арипов оглянулся на заднее окошко,
вдали, на
взгорке, показалась вторая "Волга". Сухроб Ахмедович тоже вышел из салона
попрощаться с
необыкновенным хозяином, вполне успешно применившим на практике марксизмленинизм
чисто
феодально-байским отношениям в условиях расцвета развитого социализма, с которым
провел
непростые сутки, они могли лечь в основу иного романа или киносюжета, так лихо
все было
закручено от первой до последней минуты пребывания на земле Аксая. По традиции
они обнялись
на прощание, и в последнюю минуту Сенатор понял, что до Акмаля-хана наконец-то
дошло, какая
петля стягивается у него на шее, и здесь, у Красного камня, один на один, всем
своим потерянным
видом нагловатый аксайский Крез не скрывал, что он очень надеется и рассчитывает
на прокурора.
И все же последним его словом все равно оказались деньги, вера в их всевластие.
- Вы денег не жалейте, деньги есть. Если не берут десять тысяч, переходите
сразу на
пятьдесят, сомневаются при пятидесяти - давайте сто! Удачи вам!
Хан Акмаль сам приветливо распахнул дверцу машины и предупредил напоследок
- Как увидите навстречу две белые "Волги", пригнитесь, вы же знаете, какой
Тулкун
хитрый, я тоже хотел бы, чтобы ваш визит остался в тайне.
Одна черная "Волга" подъехала к Красному камню, другая с таким же номером
отъехала,
страна Зазеркалья с ее причудами, непонятными тайнами, секретами вроде
оставалась за спиной.
Прокурор понимал, что догляд за ним продолжается, небрежно откинулся на спинку
сиденья и
Закрыл глаза, всем видом показывая усталость и равнодушие ко всему, а мысль его,
напряженная,
кружила вокруг досье на самого себя, до которого было рукой подать, но
нетерпение проявлять не
следовало. Человек, живущий достойной жизнью и не знающий за собой грехов, не
должен
проявлять интереса ни к каким бумагам о себе, он так и поступал, так завтра
Джалил и доложит
хану Акмалю.
От выпитого, от суеты напряженного дня его клонило ко сну, лишь четкая
работа мозга не
давала ему возможности задремать, он искал повод, причину, чтобы небрежно взять
папку и
успокоиться наконец. Что знал о нем хан Акмаль, кто у кого в большей зависимости
оказался?
- Гости появились, - предупредил вдруг равнодушно Джалил.
Прокурор открыл глаза и увидел, как навстречу с большой скоростью неслись
две белые
"Волги". Сенатору показалось, что они сами едут медленно, и потому сказал:
- Пожалуйста, прибавь скорость, и дорога, и видимость позволяют, чтобы у
них вдруг не
возникло желания остановить нас.
Шофер тут же дал газу, и стрелка спидометра сразу метнулась за отметку
"120", люди хана,
видимо, приказы не обсуждали ни при каких обстоятельствах. Когда до встречных
машин осталось
метров двести, Сухроб Ахмедович пригнулся, и через мгновение белые "Волги", с
форсированными двигателями, при матовых стеклах, скрывающих тех, кто находится в
салоне, со
свистом пронеслись рядом. Джалил и сидевший за рулем первой машины Ибрагим,
приветствуя
друг друга, одновременно нажали на клаксоны, и два звука слились в один, высокий
и резкий.
- Проскочили, - сразу сказал водитель, потому что машина ныряла в низину,
а гости
остались за бугром. - А Ибрагим несется как сумасшедший, куда спешит? - почемуто
вдруг
сказал Джалил.
При упоминании имени Ибрагима у Сенатора опять заныл бок, и он невольно
потянулся к
ушибленному сапогом месту. "Сволочь, сгною в тюрьме, как только появится
возможность", -
зло подумал прокурор, обиды он мало кому прощал. Не пришел даже извиниться, и
хан хорош,
должен был притащить его на аркане с петлей на шее, а то, ишь, расстроился, чуть
не плачет, все у
него валится из рук, распалял себя Акрамходжаев. Он рисовал в воображении одну
расправу за
другой над золотозубым человеком в шевровых сапогах, что даже упустил из виду
досье, в которое
так хотелось заглянуть, а тем временем подъехали к окраине Аксая, к тому
шлагбауму, где засекли
его появление на геликоптере. Машина вдруг остановилась, хотя все тот же
полуденный постовой
в мятой киргизской шляпе не требовал этого, не перегораживал дорогу полосатой
железной
трубой. Джалил, обернувшись, сказал:
- Я на секунду, отмечусь в журнале, у нас порядок такой. Строго когда
уехал, когда
приехал, учет... - И выскочил из машины.
Сенатор невольно потянулся к досье, достал, даже раскрыл папку, но в
последний момент
вернул на место, но так, чтобы оно при тряске вывалилось само. Только он успел
это сделать, как
вернулся водитель, и они снова тронулись в путь, Сухроб Ахмедович по-прежнему
лежал с
закрытыми глазами, откинув голову на мягкие подушки, и вроде ни к чему не
проявлял интереса.
Неожиданно ярость на Ибрагима, пинавшего его вчера сапогами, перешла на
самого
Сенатора, случались и у него вспышки беспричинной злобы. Он уже забыл и о пяти
миллионах,
лежавших в багажнике, и об атташе-кейсе, набитом фотокопиями документов на
влиятельнейших
людей республики, забыл о прослушивающей аппаратуре, подаренной ему, не вспомнил
и о том,
что хан сохранил ему жизнь, а в том, что его могли живьем зажарить в тандыре, не
было и доли
шутки, он-то знал, с кем имеет дело.
"Ишь, мулла, наставник нашелся, учить меня решил, как дестабилизировать
обстановку в
республике, - распалялся он все больше и больше, - конечно, хлопок у народа в
печенках сидит,
и не только коренного, хотя он более всего и страдает, убирают его по осени одни
горожане, а они
на девяносто процентов русскоязычное население, им тоже от монокультуры жизнь не
сахар, с
августа по декабрь сплошь каторга, никакие законы, кроме хлопковых, не
действуют! План! План
любой ценой!"
Да разве в этой стране мало обиженных, недовольных, кроме хлопка? Куда ни
ткни, везде
беда. Только за последние тридцать лет, считай, еще с хрущевских времен через
тюрьмы
пропущены почти двадцать пять миллионов людей, и, наверное, такое же количество
откупилось
или избежало возмездия по многим другим причинам, в том числе абсолютной
беспомощности,
беззубости, некомпетентности органов. Вот какой страшный, криминогенный слой в
стране
проживает, давно не верящий ни в бога, ни в царя, а тем более в светлое будущее,
которое мы
ежегодно отодвигаем все дальше и дальше. Их так много, что у них давно сложилась
своя этика,
мораль, законы, свой язык, культура, наконец, пусть в этих общечеловеческих
понятиях все
перевернуто с ног на голову, но они есть, и такой жизнью живет, плодит и
воспитывает детей
каждый седьмой или восьмой в стране человек. А мы делаем вид, что этого нет и
быть не может,
утверждаем, что все живут по моральному кодексу строителя коммунизма. А ведь эта
среда
требует немедленного изучения, ее влияние на общество опаснее СПИДа.
Вот такой слой только и ждет сигнала что-либо покрушить, свергнуть любую
власть, ибо в
ней они видят только зло и причину своих неудач, им все равно, до какому поводу
выйти на
площадь. Вот куда следует подносить горящую спичку, хан Акмаль, там давно уже
все полито
бензином. Тем более, работая в органах, он знает, что некому бороться с этим
злом,
профессионалов можно по пальцам пересчитать, партийный аппарат и тут насадил
никчемную
номенклатуру, которую за профнепригодность, развал работы гнали отовсюду, и
остались
последние прибежища для самых безнадежных коммунистов - правовые органы да
многострадальная культура.
С обиды на Ибрагима прокурор невольно перешел на анализ своей поездки в
Аксай. Тут
очевидны и плюсы и минусы. Конечно, он уезжал не с пустыми руками, взял,
кажется, все, на что
рассчитывал, но удовлетворения в душе не было. Во-первых, оттого, что поездка
стала известна
Шубарину и хочешь не хочешь придется отчасти вводить того в курс дела. Артура
Александровича
не обманешь, да и не следовало. Наживешь такого врага, что лишишься жизни, уж
он-то знает о
его деяниях куда больше, чем хан Акмаль, заведший на него досье.
А еще этот неожиданный визит Тулкуна Назаровича следом - зачем он приехал,
пронюхал
его планы, хочет отсечь его от финансов? И не войдет ли хан Акмаль за его спиной
в тесный
контакт со старым аппаратным лисом? Вот уж от кого до поры до времени ему
хотелось бы таить
свои секреты. Выходит, еще ни к чему не приступил, а уже обложили со всех сторон
и Японец, и
Тулкун Назарович, да и сам хан Акмаль не собирается отстраняться от дел, не
намерен подаваться
ни в какую эмиграцию, ни внутреннюю, ни внешнюю. В планах прокурора еще
позавчера никого
из этих людей не было, и прежде всего аксайского Креза. Вот он-то больше всего и
путал ему
карты. Вроде все верно рассчитал - заберет его деньги, его архив, а самого
отправит на чужбину,
в изгнание, где его, оказывается, давно ждет своя Пенелопа. А у того нашлись
аргументы, верит,
что при всей своей практичности, коварстве ума такие люди, как он, - неподсудны!
Гипноз какойто.
Тут прокурор дал промашку, следовало на манер хана отчаянно блефовать,
ведь он знал, что
готовятся документы о посмертном лишении всех званий и наград и самого Шурика,
главной
опоры аргументов хана Акмаля. А вслед за этим наверняка отменят и названия улиц,
площадей,
городов, столь поспешно нареченных верными соратниками, как теперь выясняется, в
чистой
заботе о своей шкуре, а стало быть, почетное место у помпезного музея Ленина
окажется не по
заслугам, грядет перезахоронение. Но на этот счет верными сведениями он не
располагал, честно
говоря, не придавал им особого значения, а выходит, Шурик и мертвый держит в
руках судьбы
многих своих друзей.
А такие разговоры, он знает точно, московские эмиссары ведут с Первым
наедине, пока все
держится в тайне, как сказал сегодня хан Акмаль - тема их бесед пока не для
печати. Но теперь
другое дело, владея уникальной подслушивающей аппаратурой, он быстро окажется в
курсе дел.
Узнав о шаткой позиции самого Шурика, мертвого, Иллюзионист наверняка по-другому
оценит
свои шансы на свободу и легче согласится на эмиграцию. А на воле хан ему мешал,
ох как мешал,
следовало всегда учитывать то, что он есть и в любую минуту готов нанести удар в
спину, он
никогда не удовлетворится ролью советника, помощника, финансового магната с
политическими
амбициями, он просто-напросто переждет с ним время, а при первой же
благоприятной ситуации
отмахнет прокурора в сторону как обузу или же угостит сигаретой из особой
табакерки.
А если еще тщательнее просматривать встречу в Аксае, то можно было
заметить, что он сам
нужен был позарез хану, и не его идеи, планы, перспективы, сегодня его свобода
зависела все-таки
от усилий прокурора, и деньги он дал прежде всего, чтоб от себя отвести удар,
хотя и не говорили
вроде об этом в лоб. Спасать хана Акмаля имелся резон только в том случае, если
тот соглашался
на жизнь по поддельному паспорту, и следовало всячески подталкивать его к этому
шагу. Первую
же секретную запись из кабинета Первого, касающуюся посмертной судьбы Шурика,
требовалось
немедленно переправить в Аксай, чтобы хан не строил иллюзий в отношении своей
неприкосновенности.
А насколько в курсе дел духовный наставник хана Акмаля, молчаливый служка
в белом
Сабир-бобо? Доверил ли ему хан секрет своих многомиллионных сокровищ, вот где
вопрос
вопросов? Все требовало тщательнейшего анализа, малейшая ошибка - и тайна сотен
миллионов
навсегда уйдет с ханом, ведь он никому не оставит адрес своей Пенелопы.
В общем, думать обо всем и не передумать, чего ни коснись, все имеет
второй план, любая
фраза имеет глубочайший подтекст. Восток весь в иносказаниях, недомолвках,
символах, и все
следовало принимать в расчет, ибо цена ошибки - жизнь.
Сухроб Ахмедович, поглощенный мыслями о двухдневном визите в Аксай, на
некоторое
время забыл о канцелярской папке, притороченной Сабиром-бобо к коробке с
аппаратурой. Но она
скоро дала о себе знать, на каком-то крутом повороте выпала и шумно плюхнулась
на резиновый
коврик у ног. Одна желтая бумажка, выпавшая из папки, отлетела к сиденью
Джалила, и он
передал ее гостю, и тут уж представилась легальная возможность заглянуть в досье
на самого себя.
Очень точными оказались биографические данные, писал кто-то хорошо знавший
его в
студенческие годы, четко обозначили круг друзей, знакомых всех по линии жены,
что ж, в этом
есть резон, на Востоке все и делается через родню. Прослежена и совместная
служба повсюду с
Миршабом, указано, что Хашимов единственный человек, досконально знающий жизнь
прокурора
Акрамходжаева. Дальнейшие сведения, на взгляд Сенатора, оказались взяты из его
личного дела,
когда он работал в Верховном суде республики, тут были какие-то детали, штрихи,
характеристики, не то чтобы секретные, но не для широкого пользования, так
сказать. Это
настораживало, и он решил предупредить Салима, что из строго охраняемых личных
дел есть
утечка информации и следовало вычислить человека, работающего на Аксай, и при
удобном
случае припереть его к стене, сделать двойным агентом, любопытно, кто еще
проявлял к нему
интерес?
Но вот машинописные страницы под грифом "Требует особого внимания" бросили
прокурора в жар. Как он оказался прав в своих суждениях и прогнозах! Да, случись
завтра какие
крутые перемены, одержи власть пантюркисты, панисламисты или религиозные
фанатикивахабисты,
или возникни любая другая мусульманская республика под зеленым
знаменем, его
повесили бы на первом фонарном столбе, нет, даже такую легкую смерть ему не
даровали бы, по
традиции как отступника забили бы камнями, как некогда забили великого Хамзу.
Акрамходжаев внимательно вчитывался в убористый текст трех машинописных
страниц и
понимал, что определенные круги уже готовы приговорить его к смерти. Выходит, не
зря он
приехал в Аксай, выяснил, что называется, отношения, доказал хану Акмалю, что он
до мозга
костей свой. А если он работает так высоко и принимает какие-то неугодные
решения, - это
делается в высших интересах, и духовные наставники движения под зеленым знаменем
должны
гордиться тем, что среди них есть он, у которого даже есть шансы занять пятый
этаж Белого дома.
А тут чего только о нем не говорилось! Что он имеет тайное звание
полковника КГБ, что он
вкупе с "русскими десантниками" пересажал весь цвет нации. Что он люто мстит
всем, кто раньше,
при Рашидове, не допускал его к власти. Полная злобы бездоказательная демагогия,
но
промелькнуло и кое-что существенное, всего одной строкой. Человек, составляющий
документ,
отметил, что защита докторской Акрамходжаевым и ряд интересных статей в печати
вызвали у
всех, знавших его лично, шок и, мол, есть сомнения в его авторстве. Там же
отмечалось, что во
всех известных источниках, где куют докторские диссертации для высшего эшелона
партийной
элиты, отказались в авторстве и не могли подсказать, кто бы мог столь
квалифицированно осветить
правовые проблемы в республике.
Последняя запись гласила о том, что он выручил от неминуемой тюрьмы
капитана ОБХСС
Кудратова, зятя известного человека, и намекалось, что акт гуманности прокурора
Акрамходжаева
обошелся уважаемому семейству в копеечку, но цифра все-таки не указывалась. Но
не сумма
волновала джентльмена без галстука, он искал сообщений о том, что щеголеватый
бабник оказал
ему и неоценимую услугу, выкрав из больницы убийцу прокурора Азларханова,
некоего Коста
Джиоева. Но к величайшей радости Сенатора такой записи не было. Вот этого-то
сообщения он и
боялся больше всего, располагая такой информацией, они могли без шума заставить
прокурора
уйти не только с арены завязавшейся политической возни, но и вообще с должности.
Тут, как
говорится, крыть было бы нечем, а то, что он попотрошил хапугу обэхаэсника и это
стало кому-то
известно, его не волновало, какой чиновник на Востоке не берет взяток?
Прокурор небрежно бросил папку рядом с собой, всем видом показывая, что
сведениям о
себе он не придает никакого значения. А придавал, ох как придавал! Боялся, что
всплывут и
Беспалый, и ростовский вор по прозвищу Кощей, боялся, что кто-то все равно
вычислит, что те
двое, убитые в ту ночь во дворе Прокуратуры, на его совести. Да мало ли можно
было о нем
собрать данных! А карты? Фантастические проигрыши и выигрыши! Одна двойная жизнь
прокурора должна была занимать сотни страниц машинописного текста!
Ни слова о том, что он уже два с лишним года в теснейшей дружбе с
Шубариным, и сколько
дел уже успели провернуть с ним. Да, можно считать, они совсем ничего не знали о
нем, и это
радовало. И все потому, что всю жизнь был темной лошадкой, стоял в тени, ни для
кого не
представлял интереса, оказывается, такая позиция имеет плюсы. Отлегло, отлегло
напряжение с
души, эта папка не давала ему дышать спокойно, ведь он знал коварство хана, тот
мог выкинуть
что угодно, и только сейчас все стало на место, аксайский Крез у него в руках,
он не даст ему себя
шантажировать. И он с удовольствием вспомнил о корзине, что вручил ему Сабирбобо
на дорогу,
благополучное окончание визита безусловно следовало обмыть.
Сухроб Ахмедович неожиданно так хорошо себя почувствовал, что стал
напевать какую-то
мелодию, чего с ним не случалось давно, со студенческих лет. Такая перемена
настроения не могла
не броситься в глаза Джалилу, и он осторожно наблюдал в верхнее зеркальце за
гостем. Прокурор
вдруг взял папку, небрежно разорвал на части, открыл боковое окошко и пустил
обрывки по ветру,
и тайны, что так мучили еще час назад, разлетелись по пыльным кюветам и
придорожным кустам.
Шоссе уже тянулось параллельно железной дороге, и по указателям на обочине
он понял,
что до нужной станции осталось не более получаса езды. Настроение продолжало
оставаться
приподнятым, он даже пожалел, что поезд прибывает в Ташкент на рассвете, было бы
здорово
прямо с поезда закатить куда-нибудь отметить успех, но его ждала работа в ЦК,
сразу два
совещания в понедельник, одно в КГБ, другое в прокуратуре. А вот вечером не
мешало бы
встретиться дома у прекрасной Наргиз, посидеть вместе с Салимом и Артуром
Александровичем, а
может, и сделать каждому из них подарок - кинуть тысяч по пятьдесят на карманные
расходы из
тех пяти миллионов, что лежали у него в чемодане. Останавливало лишь одно, ни
для кого из них
пятьдесят тысяч не доставили бы особой радости, а ему хотелось доставить им
именно радость. И
тут он понял Шубарина, который всегд
...Закладка в соц.сетях
