Жанр: Детектив
Риск - мое призвание
...аточно. Пэтти, твой отец мертв, и он погиб уже
несколько лет назад. Возможно, человек, помочь которому я пытаюсь, и держится от
ангелов на таком расстоянии, чтобы от него не несло серой, но он жив, и это для меня коечто
значит. Не знаю, может быть, я говорю лишнее.
В этот момент до нас донесся звук шагов, гулко отдававшийся эхом в глубине
заброшенного Потсдамского вокзала. Пэтти всхлипнула:
- Они нас ищут.
- Они думают, что мы где-то в районе Потсдамер-Платц. Сиди тихо. Они вряд ли нас
найдут.
- А полиция? - шепотом спросила Пэтти. - Что, если они все-таки нас обнаружат?
Донесся гулкий стук шагов, и через некоторое время в конце перрона мигнул луч
фонарика, и послышалась немецкая речь. Шаги были слышны уже с перрона, и эхом не
отдавались. Голоса были едва различимы. Я завинтил пробку на бутылке и держал ее
наготове. Луч фонаря метнулся вниз на покрытые ржавчиной рельсы, пошарил по перрону
и снова упал на ржавые рельсы, теперь уже с другой стороны платформы. Прямо мне в
щеку часто и мелко дышала Пэтти, вцепившаяся мне в плечо нервно перебиравшими
пальцами. Луч, шаривший по усеянному обломками перрону, подбирался все ближе, шаги
уже были совсем рядом, и в моей голове возник вопрос, который задала Пэтти: "А что,
если они все-таки нас обнаружат?" Ведь они полицейские, так? Такие же, как ребята
Йоахима Ферге из службы безопасности, или дорожный патруль в Вашингтоне, или же
мальчики, что сидят, замеряя скорость, в кустах у шоссе где-нибудь в Южной Дакоте, или
Джорджии - все они предпочитают делать свое грязное дело на каких-нибудь залетных
чужаках. А лучших залетных в качестве потенциальных кандидатов в убийцы Мюллера,
чем мы с Пэтти, им было не найти, тем более, что были мы американцами, и делать нам в
Восточном Берлине было ровным счетом нечего.
Они были всего лишь в паре дюжин футов от нас. Луч фонарика шарил в нескольких
дюймах от моего лица. Его яркий желтый свет казался веселым приглашением в
путешествие на тот свет. Я уже не ощущал рядом присутствие Пэтти: она сидела, затаив
дыхание. Они вновь заговорили. Голоса, как голоса, ничего угрожающего в них не было.
Просто двое парней выполняли свою работу, и если бы им потребовалось нас прикончить,
или оболгать, или съесть на завтрак, они сделали бы это с совершенно спокойной
совестью.
Луч опустился вниз, потом поднялся вверх и снова ушел вниз, захватив рант моего
ботинка, на какое-то мгновение замер на одном месте и уполз в сторону. По перрону
застучали быстрые шаги, и вскоре до нас доносилось лишь гулкое эхо. Звук шагов утих,
замолкло и эхо.
Рука Пэтти у меня на плече начала дрожать. Едва слышно она проговорила:
- Они ушли...
- Угу, - подтвердил я.
- Пошли отсюда, - она сняла руку с моего плеча, и мы встали. - Ну, пойдем же.
- Сейчас для нас это самое безопасное место.
- Ты с ума сошел! Они все еще здесь и ищут нас. Нам нельзя здесь оставаться.
Я молчал.
- Ты слышишь? Нам нельзя здесь оставаться.
Гулко капала и плескалась вода. Голос Пэтти звучат так, будто она была готова прямо
сейчас влезть на люстру, если бы поблизости была какая-нибудь люстра, на которую
можно было бы влезть. Я крепко взял ее за запястье, и она дернулась, чтобы вырваться.
- Отпусти, - потребовала она. - Ты что, разве сам не видишь, что надо отсюда
уходить?
- Убавь немножко звук, а то нас услышат. Пэтти, рассуди сама. Они здесь уже
искали, а на вокзале полным-полно путей. Сюда они больше не вернутся.
- Мы сможем уйти, пока еще темно.
- Темнота играет им на руку, потому что они лучше знают местность.
- Сейчас же отпусти мою руку! - вдруг крикнула она.
Единственное, что я смог сделать, это развернуться и залепить ей хорошую пощечину.
Результат был абсолютно неожиданным. Она всхлипнула, потом коротко рассмеялась,
и снова всхлипнула.
- Прости, - произнес я.
Она прижалась ко мне всем телом, уткнувшись носом в мое плечо.
- Это ты меня прости, - пробормотала она.
Ее руки сомкнулись вокруг моей шеи, податливая грудь плотно вдавилась в мои
ребра, полуоткрытые губы мягко коснулись моей шеи, подбородка, щеки, пока наконец не
нашли мои губы. Ее рот приоткрылся шире, и, клонясь ко мне, она издала странный,
болезненно-счастливый, хрипловатый горловой стон. Я не знал, что мне делать:
высвободиться, упасть, или же сесть, а ее усадить к себе на колени. В конце концов, я
уселся, и она, не отрываясь от моих губ, устроилась у меня на коленях. Руки Пэтти
соскользнули с моей шеи, она взяла мою ладонь, приложила ее к мягкому холмику груди
и вновь издала свой странный стон. Наши губы разъединились.
- Пэтти, - скорее не сказал, а выдохнул я. Она рассмеялась, все ее тело трепетало.
Снова издав счастливый нервный смешок, она встала с моих колен. В почти полной
темноте я услышал легкий шорох, и совершенно беззвучно, не говоря ни слова, Пэтти
опять опустилась мне на колени. В этот раз ей не было необходимости притягивать мою
голову, потому что я сам устремился к тому, что там было, и ощутил его вкус. При этом я
мысленно ругал себя такими словами, какие годятся в тех случаях, когда вы делаете чтото
не то, но пытаетесь убедить себя, что все нормально, потому что вы этого хотите. И я
мягко отстранил Пэтти от себя.
"Старый ты пень. Драм, - подумал я. Тоже мне, спаситель попавших в беду
барышень. И, уверив, что они уже в полной безопасности, дав им, причем без
дополнительной платы, тот образ отца, который они искали всю свою жизнь, ты
становишься их совратителем".
- Что-то я сейчас не в настроении, - объяснил я. - Так что одевайся.
Я хотел произнести эти слова нежно, успокаивающе и с долей самоиронии, а вышло
нечто похожее на рычание.
Стало тихо, и Пэтти проговорила:
- Спасибо тебе.
- Это в который уже раз?
Было слышно, как она одевалась.
- Я и сама еще не решила, - добавила она.
До самого рассвета, забрезжившего под аккомпанемент падавших на рельсы капель,
мы не произнесли ни слова. Я не знал, спала ли Пэтти, но я так и не заснул.
Глава 18
Рассвет выдался сырым, серым и грязным - в такую погоду хорошо раскупаются
наборы цветных карандашей и воскресные выпуски газет. Поддерживавшие навес над
платформой опоры были ободранными и ржавыми. Когда Пэтти вставала и отряхивала
пиджак, с перрона вниз на рельсы проворно сбежала огромная серая крыса.
- Доброе утро, - произнес я.
- Доброе утро, - ответила Пэтти.
- Забудем это? - предложил я.
- Что "это"? - удивилась Пэтти, и мы улыбнулись друг другу.
У меня в желудке что-то заурчало.
- Я вас слушаю, - тут же отреагировала Пэтти.
- Есть хочется, - объяснил я.
- Мне тоже. Я бы сейчас слона проглотила.
- Ага, живьем.
- Извини, но сначала мне надо откликнуться на зов природы.
И она зашагала по перрону. С его дальнего конца на пути спускалась деревянная
лестница. Пэтти сошла по ступенькам на рельсы и в том месте, где они уходили в сторону
между двумя высокими каменными стенами, скрылась из виду. К ее возвращению я уже
успел выкурить свою обычную сигарету перед завтраком с той лишь разницей, что
завтрака пока не предвиделось. Пэтти была чем-то взволнована.
- Ни за что не угадаешь, что я нашла, - проговорила она. - Там есть такой
маленький тоннель, ну вроде аварийного выхода с путей. И он не закрыт.
- И куда он ведет?
- Я прошла по нему совсем немного. По крайней мере, футов на пятьдесят в глубину
он свободен, а дальше было темно.
- Что ж, неплохо. Если мы пойдем от вокзала, то они, скорее всего, будут ждать,
чтобы сцапать нас на Потсдамер-Платц.
- Ночью ты этого не говорил.
- Ночью я не знал, что ты раскопаешь здесь какие-то аварийные выходы. Ладно,
пойдем.
И мы пошли по платформе. Рука Пэтти коснулась моей, я ее взял, и мы весело, почти
как на прогулке, зашагали. Когда мы дошли до конца перрона, Пэтти сказала:
- Apres vous.
- Если ты всегда на голодный желудок такая игривая, - отозвался я, - то кормить
тебя - большой грех.
Пэтти спустилась вслед за мной. Мы брели по видавшим виды шпалам и скрученным
рельсам. По обеим сторонам прямо к свинцово-серому небу уходили ввысь две каменные
стены. Рельсы резко сворачивали налево. На расстоянии в четверть мили от поворота
стены кончались, и, пустое и неприглядное в своей заброшенности, под низкими тучами
раскинулось пространство, которое раньше было сортировочной горкой. Но мы до нее не
дошли.
- Взгляни-ка, - позвала Пэтти.
Слева от нас в стенке рельсового пути располагалась неглубокая ниша, в которой
были установлены электрическая розетка и ржавый проволочный колпак для лампочки.
Ниша была слишком узкой, чтобы в нее можно было протиснуться вдвоем.
- Может, попробуем пройти через сортировку? - предположила Пэтти.
- Место уж очень открытое. Слишком много шансов на то, что нас заметят, а
укрыться там негде. Ну, вперед?
Пэтти кивнула и крепко ухватилась сзади за мой брючный ремень. Мы вошли в нишу,
а потом в располагавшийся за ней тоннель. В свете, лившемся со стороны путей, можно
было кое-что разглядеть. Обломков на полу почти не было. Стены и потолок были
выложены гладко отесанным камнем и расписаны примитивными рисунками углем, вроде
тех, что украшают стены общественных уборных. Несомненным шедевром было
изображение совокуплявшейся парочки в форме свастики. Вероятно, этот тоннель служил
бомбоубежищем во время войны, когда "европейская цитадель" уже уменьшалась в своих
рушившихся стенах, в конце концов сократившись до размеров "берлинской цитадели".
Мы, наверное, были здесь первыми с тех пор, как закончилась война. Поэтому казалось,
что война была давным-давно, а я почувствовал себя совсем древним, потому что в ней
участвовал.
- Становится темно, - прошептала Пэтти.
Действительно, свет позади нас ослабевал, и я ощутил, что пальцы Пэтти на моем
ремне сжались сильнее. Когда свет пропал совсем, стало невозможно определить, шел ли
высеченный в скале тоннель прямо, спускался вниз или поднимался вверх. Я попытался
это сделать по нагрузке на мышцы ног и усилию, прилагавшемуся мной для того, чтобы
не сбиться на бег, однако сомневался, смогу ли определить прямой или обратный уклон,
если он не превышал двух-трех градусов. Мы с равным успехом могли сейчас углубляться
в недра под Берлином или подниматься прямиком в кабинет шефа восточногерманской
полиции. Прошло значительно больше времени, чем вам хотелось бы пробыть под землей
без малейшего представления о том, где же вы все-таки находитесь, прежде чем я заметил
впереди слабый отсвет. Мгновением позже его увидела и Пэтти.
- Ой, Чет, смотри! - воскликнула она.
- Успокойся, - прошептал я. - Мы можем сейчас быть и в Восточном Берлине, и в
Западном, и вообще, где угодно.
Свет усиливался. Мы двинулись быстрее, и перешли на бег. У психоаналитиков это
называется градиентом цели. И, наконец, мы увидели дневной свет.
Это было похоже на котлован. Команда плотных женщин в рабочих халатах и
косынках рыли землю с таким видом, будто и родились, и сосали материнскую грудь с
лопатами в руках. Рядом, разинув зубастый ковш, стоял экскаватор, но его кабина была
пуста. Где-то неподалеку, поднимая кирпичную пыль, ухала и лязгала невидимая мощная
машина. В стене котлована имелось узкое отверстие, в котором сейчас и находились мы с
Пэтти.
Женщина в халате, с закатанными рукавами, и коричневым, словно вырезанным из
крепкого орехового дерева, лицом посмотрела на нас в упор и смахнула с бровей пот
голой по локоть рукой. Я выбрался на дневной свет. Он был серым, но мне показался
ослепительно ярким. Взяв Пэтти за руку, я двинулся прямо на пялившуюся на нас
женщину. Сборище женщин с лопатами могло означать только Восточный Берлин, но эта
толпа вовсе не означала чертову уйму интеллекта. Я улыбнулся женщине. Пэтти тоже
изобразила вымученную улыбку. Та смотрела на нас с неприкрытой враждебностью и
явно что-то обдумывала.
Одна за другой женщины прекращали копать и оборачивались в нашу сторону. Мы
приблизились и прошли сквозь них. Женщины образовали позади нас сомкнутую
шеренгу, держа лопаты, словно оружие. Мы поднялись по настилу к тротуару.
Ограждения не было. Редкие прохожие с любопытством оглядывались то на нас, то на
женщин. Одна из них что-то крикнула, и они полезли вверх по деревянному настилу.
- Быстрее, - бросил я Пэтти одним уголком рта. - Но не беги.
И добавил:
- Пока не побегу я.
Я оглянулся. Две из них уже выбрались на тротуар. Вид у них был рассерженный. Они
продолжали держать в руках лопаты, тупо уставившись на них и словно не понимая, что
все-таки они этими лопатами делали, и зачем он нужен, этот котлован. Мы с Пэтти уже
достигли угла и сейчас были на пересечении с широкой улицей, лежавшей большей
частью в руинах. В нескольких кварталах от нас виднелось длинное, серое, богато
украшенное здание. Это была Унтер-ден-Линден.
Мы свернули за угол и пошли быстрее. Так, не замедляя шага, мы дошли до Фридрихштрассе.
Утро было холодным и пасмурным, но на лице Пэтти выступили капельки пота.
Заполнявшие Фридрихштрассе утренние прохожие глазели на нас, а, может, нам это
только казалось.
Наконец мы дошли до станции проложенной по эстакаде городской железной дороги.
Над нашими головами прогрохотал поезд. Двое мужчин взбежали по лестнице с такой
скоростью, будто от этого зависела их жизнь. Медленно и почти уже спокойно мы стали
подниматься вслед за ними. С лестничной площадки я посмотрел вниз. На улице было
несколько полных флегматичных женщин, но без лопат.
- У тебя есть местные деньги? - спросила Пэтти.
- Нет, - ответил я.
- Эта дорога соединяет две части Берлина.
- Проезд, наверное, и стоит-то несколько пфеннигов.
- Наверное, - согласилась Пэтти.
Люди выстраивались в очередь к со скрежетом пропускавшим их турникетам. Мимо
прогрохотал еще один поезд. Мы с Пэтти подошли к ближайшему турникету, я выгреб из
кармана мелочь и стал пробовать, проходят ли монеты в щель монетоприемника. Одна из
них проскочила, и я отошел в сторону. Пэтти подошла к турникету и толкнула калитку,
которая заскрипела, подалась, и Пэтти оказалась по ту сторону.
Я отыскал еще одну такую же монетку, даже не посмотрев, какого она была
достоинства. Турникет заглотил и ее. Пэтти взяла меня под руку, и мы пошли через
перрон.
Поезд подошел почти сразу, и мы сели в вагон. Свободных мест было много. Прямо
перед закрытием дверей на перрон вышли два полицейских в форме зеленого цвета. Они
подбежали к двери, но та уже закрылась. Один из полицейских нахмурился и что-то
сказал напарнику. В ответ тот пожал плечами и улыбнулся. Я подумал, что машинист,
наверное, жил в западной зоне.
Поезд тронулся, быстро набирая скорость. Мы смотрели вниз на руины, случайную
машину, толпы на тротуарах. Мимо проплыли Бранденбургские ворота. Развалин больше
не было, но появилось множество новых зданий, улицы были запружены машинами и
задыхались от их выхлопных газов. Поезд въехал на станцию "Западная зона", и угрюмые
лица вокруг нас показались неожиданно приветливыми.
Вот так просто все закончилось. Хотя, может быть, все было совсем не так просто и
зависело от того, с какой точки зрения вы на это смотрели.
О Гансе Беккерате я узнал меньше, чем через пять минут после нашего прилета в
Мюнхен. Его фотография красовалась на первых страницах всех газет в аэропорту, однако
я не знал, что это был Беккерат до того момента, пока Пэтти на минутку не отлучилась,
чтобы припудрить свой носик. Я уселся на скамье в зале ожидания компании "Люфтганза"
с оставленной кем-то мюнхенской "Тайме". Вместе со мной в зале была еще семья
бюргеров из пяти человек, все в новеньких хлопающих lederhosen и с таким количеством
багажа, что его едва ли не хватило бы, чтобы под завязку загрузить DC-3. С помещенной
на первой странице большой фотографии на меня смотрело лицо мужчины, который
неохотно, безрадостно, нерешительно и с самосожалением приближался к своему
пятидесятилетию. У него было круглое лицо с маленькими и беспокойными глазками,
копной темных, с проседью на висках волос и складками пессимизма и неудач,
обрамлявшими рот, такой неожиданно полный и чувственный, что складывалось
впечатление фотомонтажа. Заголовок, как, впрочем, и весь газетный текст, был набран
готическим шрифтом, с которым я был знаком лишь немногим лучше, чем с санскритом.
Однако имя "Ганс Беккерат" я разобрал.
Я сидел и ждал, когда вернется Пэтти, чтобы она мне прочитала, что было напечатано
в "Таймс", и обдумывал происшедшее за последние двадцать четыре часа. Я отвез ее в
гостиницу "Эм-Зу" в Западном Берлине, откуда она дала Адольфу Бронфенбреннеру
телеграмму с просьбой забрать из отеля в Бонне се вещи и отвезти их в Боннский
международный аэропорт, а заодно выслать ее книжку дорожных чеков. Вечером Пэтти,
вооружившись чеками и поздравительной телеграммой от Бронфенбреннера, обновила
свой гардероб в магазинах на Курфюрстендам, а я тем временем забронировал в
"Люфтганзе" билеты до Мюнхена. И вот сиявшие, как медные пуговицы, и ранние, я смел
надеяться, как птички из известной пословицы, мы уже были в баварской столице.
На выходе из комнаты, где пудрятся, Пэтти выглядела очень хорошенькой и очень
неуверенной в себе. След заканчивался где-то в горах Гармиш-Партенкирхена, и мы были
совсем рядом, но на этом самом конце следа стоял устрашающий для Пэтти
вопросительный знак. Она могла там что-то найти, а могла и не найти. Может быть, ее
отец погиб в бою, как об этом сообщалось в официальных сводках. В этих двух
альпийских городках-близнецах, возможно, и не было ничего, что рассказало бы ей о
случившемся с се отцом на самом деле. А что, если он погиб, пытаясь присвоить эти
деньги, тогда как Пэтти была уверена, что он погиб, пытаясь их защитить? В общем, два
шага вперед, один назад.
- Вот, - произнес я. - Прочитай-ка мне это.
Она взяла газету и уставилась на фотографию на первой странице.
- Да это же Беккерат! - воскликнула она.
- Ты его знаешь?
- Я знаю всех, кто был причастен к десанту.
- А Беккерат тоже был причастен?
- Он был в местном партизанском отряде. Дай-ка взглянуть...
Я курил и наблюдал на лице Пэтти всю гамму охвативших ее чувств от любопытства к
удивлению, потом изумлению и, наконец, гневу. Это походило на то, как девушка
проходит кинопробу, тем более, что для этого Пэтти была достаточно красива.
- Ганс Беккерат, - прочла она вслух. - Бежал из тюрьмы.
- Я и не знал, что он там сидел.
- Извини. Ему было предъявлено обвинение в убийстве, и в ожидании суда он был
заключен в тюрьму. Но он бежал, убив при этом охранника. Он сидел здесь, в Мюнхене, и
его видели направляющимся на юг.
- В сторону Альп?
- Да, - хрипло ответила Пэтти.
- И это все?
- Есть еще абзац об участии Беккерата в войне и предупреждение, что он вооружен и
опасен.
- А что по поводу человека, которого он убил?
- Ради восьмисот тысяч марок.
- Что ты сказала?
- В газете написано, что Беккерат и этот человек напали на след пропавших денег
УСС.
Человек, которого, как полагают, убил Беккерат, был найден задушенным в горах
между Гармишем и Миттснвальдом. В горах они шли в одной связке. Дело казалось
ясным, как божий день.
- Но почему?
- Для Беккерата это, наверное, было кошмаром. Они начали драться и свалились в
трещину. Человек, имя которого мне ни о чем не говорит, был задушен. Беккерат сам из
трещины выбраться не смог, потому что повредил при падении ногу. Когда его
обнаружили, он был уже при смерти от истощения.
- А с чего они взяли, что Беккерат и этот, второй парень искали восемьсот тысяч?
- Да потому что, когда его нашли, Беккерат этим бредил.
Я отложил сигарету и улыбнулся Пэтти. Она не отреагировала, насупилась и заметила:
- Что здесь смешного?
- Совпадение. Четкое совпадение по времени. Если Сиверинг знал об этом, а я в этом
нисколько не сомневаюсь, он наверняка сейчас там, где я собираюсь его найти.
- Рада за тебя, Чет. Ты, наверное, огребешь уйму денег?
- Ну ужас сколько.
- И на что тогда тебе жаловаться?
- Огреб бы, если бы меня не выгнали.
- Выгнали? Тебя? Но ведь ты прилетел сюда. Ты...
- Мне был симпатичен человек, который меня нанял. И мне не нравится человек,
который меня уволил. А в этот момент, черт побери, я был уже в Германии. Вдобавок, я
должен агентству по аренде автомобилей в Берлине за их мотороллер, если они не смогут
вытащить его из восточной зоны. Может быть, мне придется отработать его стоимость,
смазывая автомобили, или делая что-то в подобном роде. И я решил, что перед этим было
бы неплохо глотнуть немного свежего горного воздуха. Ты готова ехать в Гармиш?
- Мне пришло в голову, что хорошо бы сначала побеседовать с полицейскими здесь,
в Мюнхене.
- Зачем? Мы будем по горло сыты подробностями там, в горах. Если такие вещи
публикуются даже в газетах, в горах это будет звучать на уровне апофеоза вагнеровской
оперы - сплошные арии и потоки крови вокруг свежевырытой могилы. Черт возьми,
Пэтти! Извини.
- Ладно тебе, Чет. Я, кажется, начинаю кое-что соображать насчет той могилы.
- Что?
- Насчет могилы отца. Она не такая уж... ну, свежая. Чет, прошло много времени.
- Тогда поболтайся в Мюнхене и поглазей на достопримечательности, - предложил
я. - А я поеду в Гармиш, все там разузнаю и расскажу тебе.
- Я не могу так поступить, Чет, но все равно спасибо. Потому что всю свою жизнь
я... ну, ты знаешь. Ты думаешь, это опасно?
- Еще бы! Беккерат на свободе. Двоих он уже убил и, по-видимому, из-за денег.
Терять ему нечего. Кроме того, не забывай о Штрейхерах. Зиглинда наконец-то
обнаружила, что, кроме ее брата, на свете существуют и другие мужчины, в том числе
Отто Руст. У Зиглинды и Отто свои идеи насчет того, на что должны быть пущены эти
деньги, и это приведет Зигмунда в бешенство.
- А как с твоим Фредом Сиверингом?
- С ним? Как быть с ним, я не знаю. Я с ним даже не знаком, но у меня такое чувство,
будто я его знаю всю свою жизнь. Меня нанял старик, который был рад умереть за него.
Его жена вешалась мне на шею лишь для того, чтобы доказать, как она его любит. Ради
него она, возможно, убила человека, после чего любезно позволила мне увезти ее с места
убийства. Вильгельм Руст в качестве подарка по случаю возвращения из тюрьмы
Шпандау получил пулю от собственного сына, и все потому, что ему было известно коечто
из того, о чем, возможно, знает Фред Сиверинг. Мюллер мертв. Ты спрашиваешь, как
быть с Сиверингом? Я тебе отвечу. Он уже сидит в моей печенке, во всей моей жизни и
моих мечтах. И поэтому для него будет лучше, если он все-таки окажется одним из
ангелов. Если это будет не так, я вполне буду в состоянии придушить его собственными
руками, после чего стану размышлять о том, что самым великим человеком, которого я
когда-либо встречал, оказался одряхлевший старый дурак, и, может быть, поступлю в
Иностранный Легион, если, конечно, туда берут отставных частных сыщиков.
- Ну и речугу ты закатил!
- Иногда я говорю слишком много. Так ты едешь?
- Куда?
- Я еду в Гармиш-Партенкирхен, а тебя собирался подбросить до гостиницы.
- Я поеду с тобой, чтобы выяснить насчет этих твоих... ангелов. Может быть, майор
Киог тоже принадлежал к ним.
Ради нее я надеялся, что так оно и было. Однако в первый раз за все время она не была
столь твердо уверена в своей правоте, а это было уже кое-что. Хотел бы я знать, буду ли я
так же твердо уверен в правоте Саймона Коффина после того, как встречусь с его
протеже.
Мы ехали на такси через пригород, где, поджав одну ногу и вытянув шеи, стояли
аисты и озирали нас холодным и оценивающим взглядом. По тряске мы почувствовали,
что въехали на брусчатку, и увидели, что находимся на Мариенплатц и проезжаем мимо
нового Городского зала. Велосипедистов на Мариенплатц было больше, чем автомобилей.
Когда мы подъехали к автобусной станции, откуда автобусы отправлялись в Альпы,
там было целое людское столпотворение, и я невольно подумал, что все эти люди хотят
узнать, почему все-таки Ганс Беккерат убил двоих человек.
Большой автобус "Мерседес-Бенц" был до отказа заполнен пассажирами с
рыболовной снастью и альпинистским снаряжением. Он мчался по широкому шоссе из
Мюнхена на юг, в сторону Альп. Мимо нас проносились тенистые сосновые рощи и луга,
похожие на гигантские чаши с пологими краями, пасшиеся на них коровы с колокольцами
и придорожные часовни. Воздух был настолько прозрачен, что далекие горные пики были
видны, словно через увеличительное стекло.
Спустя некоторое время сосновые рощи закончились, луга стали менее пологими и
более каменистыми, а вместо коров на них паслись овцы. Деревья здесь были
низкорослыми и таких причудливых форм, будто они не выросли из семян, а были
выкованы рукой кузнеца, с корой цвета меди и сплюснутой от воздействия альпийских
ветров кроной. Потом, немного не доезжая Обераммергау, где автобус сделал остановку, и
все вышли, чтобы перекусить в стилизованном под альпийское шале ресторанчике,
пастбища стали крутыми, каменистыми и нечастыми, а овцы уступили место бородатым,
крепконогим и всеядным козам. Не надо было даже смотреть на каменистые уступы и
скалы, возвышавшиеся над нами в виде печных труб и минаретов, чтобы догадаться, что
находишься высоко в горах.
Некоторые из отпускников вышли в Обераммергау, однако большинство, пообедав в
шале с пивом, таким ледяным, что, когда его пьешь, начинают ныть глазные яблоки,
вернулись в автобус. За всю дорогу до Гармиш-Партенкирхена мы с Пэтти не
перебросились, наверное, и парой слов. Было приятно просто смотреть на туристов и
альпинистов-энтузиастов, всех, как один, живших ожиданием, счастливых и широко
улыбавшихся каждый раз, когда наш "Мерседес" огибал очередной скальный выступ, и
перед нами открывалась новая панорама гор с бурными потоками и нечастыми озерцами,
сверкавшими на солнце, словно самоцветы. Мы въехали в Партенкирхен с севера. При
выходе из автобуса на серо-зеленом фоне окружавших гор сразу бросались в глаза
желтоватые изгибы горнолыжных трасс, и вышки, и тросы канатных дорог с
экскурсантами. Огромный щит при выходе с автобусно
...Закладка в соц.сетях
