Жанр: Детектив
Риск - мое призвание
...орого я так и не
успел отведать в Бар-Харборе. Неуклюже размахивая руками, он кинулся на меня. Поймав
его за кисть, я с хрустом начал заламывать пальцы назад, пока он не опустился на колени.
Вот таким манером я продолжал завоевывать симпатии, убеждать и сколачивать из
собравшихся над винным магазином ребят большую и дружную компанию.
Вот тут-то Мюллер и продемонстрировал, что еще не принял насчет меня
окончательного решения, или же это решение было отрицательным, а возможно, он
просто хотел со всей наглядностью показать Русту, на чьей все-таки стороне он сейчас
был. И показал это весьма убедительно, шарахнув меня в висок своим "Люгером". Я
опускался на колени, а Отто Руст поднимался на ноги, будто мы с ним качались на
перекидной доске. И не успел Мюллер среагировать, если он вообще собирался это
делать, как Руст с размаху ударил меня ногой прямо в лицо.
Свет беззвучно померк в моих глазах.
Глава 16
Казалось, что голос доносился откуда-то с обратной стороны Млечного Пути вместе с
осыпавшим меня звездным дождем:
- Только не двигайся. Надо лежать и не пытаться встать.
Что-что, а это было проще простого.
- Они не дают мне для тебя ни воды, ничего. Я просила. Просила.
Послышался чей-то жалобный стон. Так скулить могла потерявшая хозяина собака
или самый несчастный человек на свете. Стонали на полу футах в трех от моей головы.
Это был Отто Руст. Судя по запекшейся в его волосах и на лбу крови и влажно
лоснившейся щеке, он имел причину для того, чтобы так стонать. Себя я, разумеется,
лицезреть не мог, но подозревал, что вид у меня был еще более плачевным. Однако его
голова лежала на голом полу, моя же, словно на подушке, покоилась на упругом бедре
Пэтти Киог. Это обстоятельство, признаться, значительно улучшало мое самочувствие.
- Что было со мной, помню, - проговорил я. - А с ним-то что стряслось?
- Не пытайся сесть, прошу тебя.
Я попробовал изобразить на своем лице улыбку, однако было такое ощущение, будто
мой рот переполнен зубами, языком и еще какой-то дрянью. Моя голова пульсировала,
глаза болели, а челюсть, казалось, весила больше, чем Пэтти и все мое остальное тело
вместе взятые. И вместе с тем было до того приятно ощущать затылком эластичную
гладкую ткань ее юбки и смотреть снизу на ладно сидевшую на ней блузку и маленький
упрямый подбородок, что я поклялся:
- Никакая сила в мире не заставит меня даже пошевельнуться.
Упрямый подбородок вздрогнул, и коротко остриженные черные волосы взметнулись.
- Ничего смешного в этом нет, Чет. И не надо паясничать. Я, наверное, задремала. За
дверью послышался какой-то шум, и я ее открыла. Ты лежал на полу лицом вниз, а Отто
Руст бил тебя ногами. Второй мужчина крикнул, чтобы он прекратил, но Отто продолжал
тебя пинать. Тогда мужчина ударил его пистолетом, и Отто упал прямо на тебя.
Прибежали близнецы и оттащили вас обоих сюда.
Я с облегчением вздохнул. Это стоило мне чуть ли не всего, что располагалось у меня
выше шеи, но задумка сработала. Отто Руст, как и Мюллер, желал заполучить восемьсот
тысяч марок и ради этого прикончил своего папашу. Он мог бы стать союзником
Мюллера, и вот в этом случае Мюллер наверняка бы решил, что от меня пора избавляться,
причем не откладывая это дело в долгий ящик. А теперь у Мюллера оставался
единственный выход.
- Где они? - спросил я Пэтти.
- Двое внутри, и один в прихожей.
- Который?
Я быстро поднялся и сел. Комната вместе с Пэтти поплыла вокруг меня. Если бы она
меня не удерживала, я бы, наверное, оторвался и улетел в космос. Спустя некоторое время
я смог различить дверь, которая вела в прихожую. Дверь была немного приоткрыта. На
стуле в прихожей сидела Зиглинда, держа в руке точно такой же "Люгер", как у Мюллера.
- Ты как? - осведомилась Пэтти. - Впрочем, глупый вопрос.
- Было хуже.
- Стоик! - похвалила она и с гордостью посмотрела на меня. Мы оба заулыбались, и
вдруг ее глаза наполнились слезами.
- Ну не дура ли? - спросила она, и сама себе ответила. - Смешная дура! Ты
лежишь здесь весь избитый, а я... я так рада тебя видеть...
В этот момент Отто перевернулся, моргнул и открыл глаза.
- Отто, - позвала из коридора Зиглинда. Он простонал и попытался встать, но смог
подняться лишь на колени.
- Отто, - снова окликнула Зиглинда.
Он подполз к косяку и, опираясь на него, кое-как поднялся на ноги. Зиглинда махнула
рукой в сторону прихожей, и он, как побитая собачонка, побрел в указанном ему
направлении.
- Herr Мюллер, - позвала Зиглинда, и почти тотчас в коридоре возник Мюллер.
"Люгер" Зиглинда ему не отдала, так как у него был свой. Она что-то шепнула ему на ухо,
он расплылся в улыбке, и она пошла вслед за Отто. Дверь открылась и закрылась так тихо,
будто они боялись разбудить Зигмунда.
Я взглянул на Пэтти. Она уже не плакала, и я перевел взгляд на сидевшего в коридоре
Мюллера. Тот что-то буркнул, зажег сигарету и принялся внимательно рассматривать
волосы на тыльной стороне ладони. Мы с Пэтти молчали. Мюллер бросил сигарету на
заплеванный деревянный пол и наступил на нее. Откуда-то донесся скрип кровати,
который вскоре перешел в размеренное поскрипывание.
В комнату вошел Мюллер с "Люгером".
- Окно, - произнес он. - Вы как, шустрые?
- Станешь тут шустрым, черт побери, - отозвался я.
Окна выходили на улицу. Из мебели в комнате стояли две кровати, бюро, торшер и
два складных стула. К стене в сложенном виде был прислонен стол. Я подошел к двери и
закрыл ее. Замок был снят, и мне пришлось подпереть дверь стулом, поставив его углом
под литую медную ручку. Повеяло холодом. Обернувшись, я увидел, что Мюллер и Пэтти
уже открыли створки стеклянной двери, выходившей на балкон.
- Сначала я, - заявил Мюллер. "Чтобы вы не сбежали", - мог бы добавить он, но
это и так само собой подразумевалось.
Засунув "Люгер" за пояс, он перемахнул через балконную балюстраду. Улица внизу
была темной и пустынной. Тишину нарушил звук клаксона на Жандарменмаркт, и
Мюллер на мгновение замер. Потом он присел, пошарил руками по балюстраде, ухватился
за нее, спустил ноги вниз и повис на руках. Снизу послышался глухой удар, по мостовой
шаркнули кожаные подметки, и голос Мюллера тихо позвал:
- Теперь вы, фроляйн.
Пэтти вопросительно посмотрела на меня.
- Давай, - сказал я. - Делай так же, как Мюллер. Если повиснешь на руках, до
мостовой останется не более девяти-десяти футов. Когда будешь приземляться, согни
ноги в коленях, спружинь ими, и все будет в порядке.
В предрассветном небе, затягивая звезды, появились облака. Пэтти шагнула ко мне.
Она была едва различима в окружавшем нас мраке. Руки Пэтти легли мне на плечи, а губы
легко прикоснулись к моим губам.
- Это еще зачем? - спросил я .
- Затем, - ответила она и полезла через балюстраду.
- Скорее, - просипел снизу Мюллер.
Сперва что-то дважды легонько стукнуло: Пэтти скинула свои туфли на шпильках.
Потом послышался удар потяжелее - это спрыгнула она сама. И вдруг я услышал, как
она вскрикнула.
- Штрейхер! - хрипло крикнул Мюллер.
По тротуару застучали быстрые шаги, и наружная дверь открылась. Я занес ногу над
балюстрадой. Прозвучал пистолетный выстрел, и в ночном мраке ярко сверкнуло
оранжевое пламя.
- Он тащит ее в дом! - прокричал Мюллер.
Входная дверь с треском захлопнулась.
- Ладно, - проговорил я. - Оставайтесь там.
Через открытую балконную дверь я вернулся в комнату. Кто-то колотил в дверь.
- Мюллер! - услышал я голос Зиглинды. - Мюллер, что случилось?
Задергалась дверная ручка, и дверь заходила ходуном. Вдруг служивший подпоркой
стул разлетелся в щепки, дверь распахнулась, и в комнату плечом к плечу ввалились
Зиглинда и Отто Руст. То, что было на них надето, вполне уместилось бы в приличных
размеров бумажнике. Зиглинда в своих трусиках выглядела предпочтительней, чем Отто,
но все впечатление портил "Люгер", который она держала в руке. Я дотянулся до второго
стула и, как бейсбольной битой, взмахнул им над головой. Зиглинда выстрелила. Стул
разлетелся на куски, но по ним я все-таки попал. Зиглинда попятилась, а Отто упал
навзничь прямо на пороге. Перескочив через него, я бросился по прихожей к лестнице.
Зигмунд вел Пэтти вверх по лестнице. Он толкал ее вперед, заломив руки за спину.
Свободной рукой он держал за горлышко запечатанную бутылку виски. Хрипло переводя
дыхание, я остановился наверху.
Выбраться наружу через балконную дверь я уже не мог: там была Зиглинда. Стоять и
ждать, пока она заявится сюда, я тоже не мог.
Единственное, что мне оставалось делать, это действовать очень быстро. И я кинулся
по ступенькам вниз.
Зигмунд взревел, сделал какое-то движение, и Пэтти вскрикнула от боли. Когда нас
разделяло всего несколько ступеней, я прыгнул. Зигмунд толкнул Пэтти вперед, и она
упала на колени. С разбега я налетел на нее всей своей почти двухсотфунтовой массой,
она ударилась о Зигмунда, и мы втроем покатились кубарем вниз по лестнице. От
шевелящегося клубка переплетенных человеческих тел отделилась рука, державшая
бутылку виски, и с размаху шарахнула этой бутылкой о ступеньку. Брызнули во все
стороны осколки, и я ощутил резкий запах крепкого дешевого виски. Теперь Зигмунд
держал за горлышко заостренный осколок бутылки, размахивая им во все стороны, словно
кинжалом. Что-то обожгло мне руку, располосовав рукав пиджака от плеча до локтя.
- Беги! - крикнул я Пэтти. Она с тупым выражением лица стояла на коленях,
упершись руками в пол. - Да беги же ты, ради Бога!
Зигмунд опять бросился на меня, но я успел перекатиться на спину, свести ноги
вместе и выбросить их вверх. Стекло ударило мне по ботинкам, и я увидел, что
окровавленная рука Зигмунда пуста. Он с изумлением смотрел, как из поврежденной
артерии на его запястье струйкой била кровь. Продолжая разглядывать запястье, он
пережал его другой рукой и даже не шевельнулся, когда я пробежал мимо него к выходу
из магазина. Сверху бегом спускалась босая Зиглинда. "Люгер" в ее руке казался почти
таким же огромным, как противотанковая пушка.
- Одеться! - рявкнула она на выбежавшего вслед за ней Отто Руста. - Одеться,
быстро!
И выстрелила в темноту винного магазинчика. Я схватил Пэтти за руку, и мы
бросились бежать. От выстрела разлетелась бутылка, и нас обдало смесью стеклянных
осколков и капель какой-то жидкости. Ухватив с полки две бутылки, я метнул одну в
противников. Зиглинда снова выстрелила, на этот раз дважды. Стеклянная дверная панель
перед нами, словно по волшебству, рассыпалась на мелкие кусочки. Другой бутылкой я
сровнял оставшиеся по краям рамы острые осколки, и мы выскочили на улицу. Бутылка
осталась целехонькой.
Снаружи нас ждал Мюллер. Увидев нас, он выстрелил из "Люгера" через разбитую
дверь, и звук выстрела заглушил звон бьющегося стекла. Где-то неподалеку взвыла
сирена.
Мюллер и мы с Пэтти бросились бежать по улице. Сзади нас ночную тишину разорвал
звук выстрела. Стреляла Зиглинда, и Мюллер упал. Я выпустил руку Пэтти и подошел к
нему. Падал он лицом вниз, но потом перевернулся на спину. Входного отверстия от пули
я не обнаружил. Его глаза были широко раскрыты и уже подернуты смертной пеленой.
"Люгер" я нашел на мостовой примерно в ярде от того места, где лежал Мюллер. Я сунул
его в карман пиджака и побежал.
- За утлом! - крикнул я Пэтти. Пока мы добежали до мотороллера, нам вслед
выстрелили еще три раза. Я потянулся было к несуществующей дверце, выругался и
поднял тяжелую крышку мотороллера. Стук шагов по тротуару приближался. Пэтти
опустила крышку, я запустил мотор нашего маленького "Мессершмитта", и он,
качнувшись вместе с нами, тронулся с места. Мне на плечо тяжело легла рука Пэтти, и я
ощутил, как кого-то из нас била дрожь, а может быть, черт возьми, дрожали мы оба.
- Что с твоим другом? - спросила Пэтти.
- Он не был моим другом, - ответил я.
- Так что с ним?
- Я думаю, мертв.
- О, мертв... Чет?
- Да?
- Сзади нас никого нет.
Мы говорили непрерывно и не могли остановиться. Мы не могли поверить, что
остались живы. Если бы мы сейчас умолкли, Пэтти разрыдалась бы, как дитя, а Драм,
возможно, на пару минут запятнал бы свою репутацию.
Я повернул мотороллер на Люстгартен по направлению к реке. Пэтти сказала:
- За нами идет какая-то машина.
- Их машина?
- Не знаю. Скорее всего, да.
- Машина какая, маленькая?
- Ага.
Я вздохнул. На свободной от машин прямой трассе, да при хорошем попутном ветре
наш мотороллер мог дать миль шестьдесят пять в час. Но даже этого могло не хватить.
Собор мы проскочили на пятидесяти милях в час. Наша колымага, визжа шинами по
мостовой, прошла на двух колесах поворот, и под нами загромыхала брусчатка
набережной. Фридрихштрассе я едва не проскочил, пришлось резко затормозить, и Пэтти
боднула меня головой. Достав из кармана "Люгер", я произнес:
- На, держи.
Молча взяв пистолет, Пэтти, к моему удивлению, уверенным движением извлекла
магазин и сообщила, что осталось только три патрона. Потом она, выгнув шею,
обернулась и сказала:
- Они свернули на Фридрихштрассе.
С Фридрихштрассе на Унтер-ден-Линден, потом на Потсдамер-Платц и к
Брандснбургским воротам. Расстояние небольшое, но они уже были всего в двух
кварталах позади нас. Я наблюдал их в зеркало заднего вида. Они шли на большой
скорости с включенными подфарниками.
Когда мы свернули на Унтер-ден-Линден и устремились по широкому проспекту к
светившемуся в ночи желтыми окнами зданию русского посольства, их задержало
небольшое происшествие. Нас отделяло от посольства два квартала руин мертвого городапризрака,
как вдруг хлынул сильный ливень. По ступенькам посольства к ожидавшему на
стоянке большому ЗИСу спустились три темные фигуры. Лишь только они сели в
лимузин, и он тронулся с места, как мимо, громыхая по усеянной выбоинами мостовой,
пронесся наш мотороллер. Завизжала резина, сзади раздались сердитые возгласы, и я
увидел, что машину Штрейхеров занесло. Она вылетела на тротуар прямо через дорогу от
посольства, потом, выбив целый сноп искр, со скрежетом ударилась бортом о каменную
стену, но смогла выровняться.
На Потсдамер-Платц мы выскочили на шестидесяти милях в час. Мотороллер трясло и
раскачивало так, будто он отплясывал рок-н-ролл. Раздался звук, похожий на выстрел, и
мотороллер с лопнувшим задним скатом так повело в сторону, будто он обезумел. Я изо
всех сил вцепился в вырывавшийся из рук руль, пытаясь его удержать. Пэтти с
побелевшим лицом вглядывалась сквозь дождь в каменную громаду Бранденбургских
ворот, доехать до которых нам так и не пришлось. Мотороллер, вибрируя и кренясь на
сторону, словно тонущий корабль, проехал еще немного и замер на месте. Схватив
бутылку с виски, я ткнул ей в замок крышки, и мы с Пэтти выбрались наружу в дождь и
темноту. До ворот оставалось еще ярдов триста. Сейчас для нас было бы значительно
лучше, если бы это были не ярды, а мили, потому что с любопытством наблюдавшие за
всей этой сценой два восточногерманских полицейских уже спешили от пропускного
пункта в нашу сторону. Дополняя картину, с другой стороны на площадь въезжала
машина со Штрейхерами.
Я схватил Пэтти за руку, и, перепрыгивая через обломки, мы бросились бежать сквозь
дождь. Пэтти споткнулась и вскрикнула.
- Пистолет! - прошептала она. - Я обронила пистолет.
Опустившись на колени, я стал шарить руками по земле, но нащупал лишь щебенку и
кирпичную крошку. В нашу сторону, громко топая, бежал полицейский с фонариком в
руке. Пляшущий желтый луч, ощупывая пространство, метался из стороны в сторону и
вверх-вниз. Выбрав момент, когда луч отклонился в сторону, я подобрал камень и бросил
его назад в направлении мотороллера. Он упал среди обломков, послышался шорох
осыпавшихся камешков. Крикнув что-то, полицейский побежал на этот звук. Машина
Штрейхеров затормозила. Пэтти и я, пригнувшись, бежали к линии раздела между зонами,
где дежурили еще трое полицейских в поблескивавших от дождя накидках.
Вдруг один из них что-то крикнул, и мы отпрянули назад, в развалины. Прямо перед
нами высились руины большого здания. Мы бежали вдоль стены, которая когда-то была
его фасадом, пока не достигли какого-то пролома, и заскочили в него. Воздух внутри был
сырым и затхлым. Со всех сторон поблескивали чьи-то маленькие глазки, и какая-то тварь
прошмыгнула прямо рядом с нами. Я успел закрыть ладонью рот Пэтти за мгновение до
того, как она вскрикнула. Она напряглась и тут же обмякла. Я скорее не вел, а тащил ее в
глубь здания. Мы пересекли пространство, где отсутствовала крыша, и дождь попадал
внутрь. Дальше была лестница, и мы медленно поднялись по ее ступеням. Крыс было все
больше, они с неодобрением на нас посматривали и разбегались в разные стороны. У меня
возникло такое ощущение, будто я находился внутри гигантского сводчатого склепа. Мы
старались ступать как можно тише, однако звук наших шагов все равно гулко отдавался в
пространстве. Я подумал, что их, наверное, было слышно даже на польской границе. Мы
прошли еще немного по отполированному до блеска полу и, перебравшись через груду
обломков, вошли под едва заметную во мраке арку.
- Ты как, в порядке? - поинтересовался я у Пэтти.
Она кивнула и издала звук, который лишь с большой натяжкой можно было назвать
бодрым. Я повернул налево и сделал три шага. Пол обрывался в никуда. Вернувшись к
Пэтти, я попробовал пройти в противоположном направлении. И снова пустота, словно на
краю света. Я двинулся вперед: было похоже, что только так мы могли куда-то выйти. Я
зажег спичку, она разгорелась ярким пламенем, со всех сторон засветились глаза, и вокруг
нас, разбегаясь, засуетились крысы. Мы стояли на платформе между двумя
железнодорожными путями. Рельсы были погнуты и скручены, но шпалы в основном
были целы. За путями располагались другие платформы и, по-видимому, другие пути.
Если верить карте Берлина, то место, где мы находились, было старым Потсдамским
вокзалом, который русские так и не восстановили, и его облюбовали крысы.
Огонь спички обжег мне пальцы. Я бросил обгоревшую спичку, снял намокший
пиджак и расстелил его на земле рядом с опорой, поддерживавшей навес над перроном.
- Тебе надо отдохнуть, - сказал я Пэтти.
- Здесь крысы, - ответила она. - Ты их видел?
- Садись, они нас не тронут. Замерзла?
- Нет, но промокла насквозь, и есть хочу. По навесу барабанили капли дождя, вода
просачивалась сквозь него и тонкими струйками стекала на рельсы.
- Как мы выберемся отсюда? - спросила Пэтти и хихикнула. - А чем питаются
крысы?
Она хихикала без остановки, и я сначала легонько, а потом сильнее шлепнул ее по
щеке. Однако она, как ни в чем ни бывало, продолжала:
- Друг другом?
Я откупорил бутылку и понюхал. Это был дешевый крепкий картофельный виски,
наподобие плохой водки.
- Выпей-ка, - предложил я. - Сразу лучше станет.
Пэтти уже не хихикала, но и не плакала. Я дотронулся до ее руки, та была
окоченевшей и дрожала.
- Ну, давай же, - настаивал я. - На пустой желудок много не пей, только чуть-чуть.
Она взяла бутылку и продолжала неподвижно сидеть, вцепившись в нее.
Почувствовав себя одной из наших ясноглазых соседок, я, тем не менее, добавил:
- Если ты все-таки хочешь узнать, что произошло с твоим отцом.
Наступила пауза, и я услышал ритмичное бульканье.
Не промолвив ни слова, Пэтти вернула бутылку, и я от души к ней приложился.
Обжигающее картофельное пойло порядком отдавало пятновыводящей жидкостью,
которую тоже, бывало, выдавали за виски в некоторых местах, где мне пришлось бывать
во время войны.
- Ну, лучше стало? - спросил я.
- О-ой, голова закружилась...
- Ничего страшного. Может, поспишь?
Я присел на корточки и соорудил из пиджака нечто вроде подушки.
- Не хочется. Чет, я боюсь.
- Мы отсюда выберемся, - заверил я.
- Правда? А как?
- По рельсам. Когда рассветет, их будет видно, и мы пойдем по ним. Мы выберемся.
Выйдем на Фридрихштрассе, а там через границу ходит поезд.
- Я бы еще выпила, - попросила Пэтти. Я подал ей бутылку. Она отошла и со
стуком поставила се на место.
- Оч-чень забавно, - вдруг проговорила она. - Однажды мне приснился сон.
Ее голос, казалось, доносился откуда-то издалека.
- Что за сон?
- Вокзал, такой же, как этот. И очень много людей, прямо толпы. И знаешь, в чем я
была одета?
- Нет, - ответил я.
- Я сейчас покраснею. Ой, голова... В чем мать родила. Я как-то тетке рассказала, так
она мне нотацию прочитала. Чет, а что означают сны?
Она села. Я опустился на одно колено рядом с ней, подложил ей под голову пиджак и
легонько подтолкнул.
- Я все кружусь и кружусь, - проговорила она, потягиваясь в темноте, и умолкла. Я
уже было решил, что она заснула, как вдруг она тихонько сказала:
- Господи, Чет, а что будет, когда я все выясню насчет отца?
- Дело известное. Домой поедешь, к своему дружку.
- Нет, я серьезно. Для меня никогда не было ничего важнее этого. Я понимаю, что
истина где-то совсем рядом. Если мы отсюда выберемся...
- Мы выберемся.
- В Бонне мне ловить нечего. Вильгельм Руст мертв, а Отто вместе со Штрейхерами.
Если Зиглинда что-то пронюхала, они, скорее всего, рванут сразу в Гармиш. Ответ
находится там.
- И деньги тоже, - заметил я.
Пэтти тихо засмеялась.
- С этими деньгами интересно получается, - сказала она. - Мне они даром не
нужны, плевать я на них хотела. Совсем, как Зигмунд. Из-за этого мы с ним кажемся
ненормальными, правда? Все остальные, как вполне нормальные люди, гоняются за
деньгами, которые им не принадлежат. А вот эта девчонка нет. Чет, ну что все-таки будет
потом?
- Еще в Бонне мне сообщили, что Фреда Сиверинга видели в Мюнхене. Пэтти, я еду
в Баварию, если, конечно, это как-то тебе поможет. И я знаю, что пытаться уговорить тебя
не ехать бесполезно.
Пэтти снова засмеялась, но смех ее прозвучал как-то потерянно.
- Может быть, я напишу книгу, - с горечью в голосе произнесла она. - О том, что
мой отец был шпионом, и его прикончили. Или о том, что я была маньячкой. В общем,
что-то в этом роде.
И она опять засмеялась.
- Или об одной ничем не примечательной девушке.
- Вот этого я бы не сказал, - возразил я. - Когда я тебя увидел впервые, то чуть
было не присвистнул.
- Я не об этом.
- Ну, это так, для начала. Большинство женщин, которых я знал, охотно отказались
бы от алиментов со своих первых мужей ради такой внешности, как у тебя. Ты -
чертовски привлекательная девушка. Это, разумеется, в жизни далеко еще не все, но если
сравнивать с большинством других девчонок, то для начала ты имеешь несомненное
преимущество.
Я немного поерзал в темноте, устраиваясь поудобнее. Пэтти сидела рядом, и наши
плечи соприкоснулись.
- Не трогай меня, пожалуйста, - попросила она.
- А то ты опять заведешь старую пластинку и начнешь бить себя ушами по щекам? А
может, тебе глотнуть еще этой бурды, да и забыть все к чертовой матери?
И я сам отхлебнул этой бурды, ощутив примерно то же, что, наверное, чувствует
циркач-огнеглотатель, когда поглощает первое блюдо своего огненного меню. Пламя
охватило желудок, и закружилась голова.
- Чет, - прошептала Пэтти. - Как ты думаешь, они убили отца так, как я тебе
рассказывала?
- Прости, но я не могу проникнуться восторгом по поводу твоего отца.
У нее перехватило дыхание. Наверное, в темноте она повернула голову и теперь
смотрела на меня. Я ощущал на лице дуновение от ее дыхания.
- Не очень-то это любезно с твоей стороны, - заметила она.
- А чего ты ожидала? - спросил я. - С тех пор, как это случилось с твоим отцом, я
ушел из армии и получил юридическое образование, и все для того, чтобы поступить в
ФБР. Я пошел туда работать и на собственной шкуре почувствовал, что это значит, когда
тобой командуют, а тебе командовать некем. Тогда я уволился и открыл частное дело.
Честер Драм, профессионал. Мэм, если у вас проблемы, спешите с ними ко мне. С
сутенерами, растлителями и проститутками, вымогателями, мошенниками и их жертвами,
с недобросовестными должниками, готовыми на любую подлость наследниками,
беспринципными адвокатами, слетающимися, словно вороны на мертвечину, с
шантажистами, побитыми конгрессменами, разъяренными мужьями и женаминимфоманками.
Спешите ко мне с... черт, ну, в общем, ты ухватываешь идею. Я на фоне
Статуи Свободы.
- Тебя послушаешь, так все это такая грязь...
- А ты как думала? Я в частном сыске с 1952 года. Представь себе: пятьдесят дел в
год, начиная с таких, что в день щелкаешь по паре, и кончая такими, что требуют поездок
то на Западное побережье, то в Южную Америку, то сюда, в Европу, или на Ближний
Восток, да в любую дыру, куда какого-нибудь находящегося в здравом уме частного
детектива из Вашингтона собаками не загонишь, потому что там и убить могут. Добавь к
этому добрую порцию человеческой слабости и низости, которая присутствует в каждом
деле, и ты сама поймешь, что следователь, если он ищет свою выгоду, в частном сыске
работать не станет. Представь себе четыре года вот такой жизни, и что мы имеем?
- Нечто, смахивающее на заранее подготовленный спич, который ты произносишь
каждый раз перед тем, как назначить самый высокий гонорар в округе Колумбия.
Наконец ей стало смешно, и это было уже кое-что.
- Но если ты так ненавидишь свою работу, почему бы тебе ее не бросить?
- А кто говорит, что я ее ненавижу? Я сам себе начальник, никто мной не помыкает.
Никаких нравоучений, слез, да и не так уж много разочарований. Это - отличное дело
или для человеконенавистника, или же для того, кто хочет видеть мир таким, какой он
есть на самом деле, а не таким, каким его хотят нам представить ребята из Голливуда.
- Разве ты человеконенавистник?
- Только женоненавистник, - парировал я с плотоядным выражением лица, которое
в темноте она все равно не увидела. - Но это так, для начала.
- Ах, да, разумеется. Женоненавистник.
- Но мы ушли далеко от темы. Я пытался втолковать тебе, почему у меня нет причин
восторгаться твоим отцом.
- Да, конечно.
- Не принимай это в свой адрес. Сейчас я пытаюсь помочь человеку, который, может
быть, ангел, а может, и нет. Но один умирающий старик считал, что он все-таки был
ближе к ангелам, и этого для меня дост
...Закладка в соц.сетях
